# Герой «Махабхараты» Арджуна. Образцовый витязь индийского эпоса

А. Р. Ибрагимов

Книга посвящена Арджуне – главному витязю "Махабхараты", героического эпоса Древней Индии. В каждом эпическом памятникe или циклe памятников нетрудно выделить главного героя: это Геракл греческих мифов, Илья Муромец русских былин, Сигурд германских песней, Кухулин ирландских саг. Главный герой выделяется силой, доблестью, благородством. Он готов жертвовать жизнью, защищая свое племя (Беовульф), страну (Ростем) или прекрасную даму (Ланселот), взамен домогаясь славы. Кроме того, главный герой всегда сражается на стороне добра, являя по совокупности черт образ идеального витязя. Раз поместив персонаж в нишу главного, то есть образцового героя, сказание снисходительно относится к его проступкам: убийства Гераклом собственных детей и племянников находчиво оправдываются насланным Герой безумием, а насилие Дигениса Акрита над спасенной девицей – сиюминутной слабостью. Но образ главного героя «Махабхараты» не укладывается в привычные рамки: у Арджуны есть соперник, не уступающий ему в силе и доблести, и превосходящий его благородством. Кроме того, царевич Арджуна оказывается способен на откровенно скверные поступки, в том числе на поле боя. Почему древний поэт приписал прекрасному и могучему царевичу вопиющие нарушения правил поведения благородного героя и при этом сохранил за ним пьедестал первого витязя? Как аномалии поведения Арджуны связаны с чрезвычайной даже для героя древнего эпоса мифологизацией его образа? Объясняются ли они побратимством с богом-героем Кришной? Для ответа на эти вопросы автор вычленяет общие правила конструирования образа главного героя эпическими памятниками от Древнего Востока до европейского средневековья, а затем налагает на эти правила проповедуемые индийским сказанием религиозно-этические максимы. Книга предназначена читателям, интересующимся мифами и эпосом Древней Индии.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

> «Попробуй-ка сам написать на бумаге, что за час только перед тем с величайшим успехом болтал, и увидишь, что половина мыслей твоих или пошлость, или бессмыслица»

> Алексей Писемский

> «Мещане»

> «Исследователь часто не больше воспринимает само произведение и духовный мир, выраженный в нём, чем червь, точащий пергамент, в котором оно представлено»

> Михаил Стеблин-Каменский

> «Мир саги»


© А. Р. Ибрагимов, 2024

## Введение

> «…Всё равно, где бы ни воевать, только бы воевать, потому что неприлично благородному человеку быть без битвы»

> Николай Гоголь

> «Тарас Бульба»

Великий эпос Древней Индии «Махабхарата» в своей основе относится к классической героической поэзии, при этом содержит элементы и стадиально более ранних архаических песней, и позднего дидактического эпоса. В соответствии с преобладанием в памятнике «слоя» героической классики, основу сюжета составляет династическая борьба двух групп принцев-кузенов, Пандавов и Кауравов, а центральное место в эпопее занимают четыре батальные книги, обстоятельно, поединок за поединком, живописующие кровавую восемнадцатидневную битву армий Пандавов и Кауравов на Курукшетре – поле их общего предка Куру. Кроме того, батальным книгам VI–IX, носящим имена полководцев армии Кауравов («Бхишма-», «Дрона-», «Карна-» и «Шальяпарва»), предшествует книга V о вполне безнадёжных усилиях разрешить конфликт методами дипломатии и замечательно плодотворной подготовке к боевым действиям («Удьйогапарва» или Книга о старании). За батальными следуют книга X об истреблении остатков уцелевшего воинства победителей («Сауптикапарва» или Книга о нападении на спящих) и книга XI об оплакивании павших героев и заупокойных ритуалах («Стрипарва» или Книга о жёнах). В результате в общей сложности с сюжетообразующей битвой непосредственно связаны книги V–XI.

И помимо центрального события – столкновения двух огромных армий – в эпопее, в соответствии с каноном героической поэзии, нет недостатка в воинских свершениях героев, от изолированных поединков до массовых сражений, и от подвигов героического детства до богатырского сватовства, похищения красавиц и борьбы со сверхъестественными существами. Подобными событиями насыщены I–IV, XIV и XVI книги.

Следует упомянуть и другую составляющую сказания. Дидактический эпос также занимает важное место в «Махабхарате», будучи представлен обильными назидательными отступлениями, рассеянными по большинству книг и особенно многочисленными в III книге («Араньякапарва» или Книга лесная), а также двумя полностью посвящёнными наставлениям и весьма объёмными XII и XIII книгами («Шантипарва» или Книга об умиротворении и «Анушасанапарва» или Книга о предписании). Всё же, несмотря на отменно важную роль дидактики (эта роль будет нами рассматриваема по мере надобности), героическая поэзия, как указано выше, доминирует в «Махабхарате», формируя её событийную канву. Как и следует ожидать от героического эпоса, и протагонистами, и антагонистами древнеиндийского сказания оказываются персонажи, смысл своего существования усматривающие в совершении ратных подвигов. Поэтому и самооценка героев, и их оценка другими персонажами и самим сказанием (вот где нам пригодятся дидактические отступления), в значительной мере основаны на их воинской доблести и чести, то есть следовании правилам сословной этики индийского воина – дхарме кшатрия. А на оценках ратных свершений во всех эпических традициях зиждется худая или добрая слава каждого героя: «…Он отрубил головы, пролил кровь, получил награду, достиг славы» («Песнь о том, как сын Казан-бека Уруз-бек был взят в плен». «Книга моего деда Коркута». М.-Л. 1962) (курсив наш – А. И.).

Все без исключения эпические герои заботятся о своей славе, как прижизненной, так и посмертной. Более того, обретение славы является главной целью их жизни. Но индийская эпическая традиция, в отличие от большинства других, помимо воинской доблести, уделяет сугубое внимание этическим проблемам (e.g., позволительно ли в сражении использовать трансгендера в качестве живого щита? греховно ли убийство почтенных наставников и близких родичей?). Освещению и толкованию этических норм, в том числе, в непосредственной связи с действиями героев, служат адресованные древней аудитории дидактические компоненты сказания. А перед современным читателем индийского эпоса встаёт вопрос: вносит ли исключительное значение, придаваемое этике, коррективы в интегральную оценку героев «Махабхараты»?

Следует признать, что в героической поэзии проблема этики персонажей традиционно мало занимает поэта и аудиторию, а при необходимости решается весьма просто и бывает представлена наглядно: лагерю благородных героев противопоставлены во всех отношениях отталкивающие враги (Иран – Туран «Шахнаме»; Русь – всевозможные «поганые» Киевских былин; защитники «милой Франции» – басурмане французских жест о Роланде или Гильоме Оранжском; киргизы – калмыки «Манаса», армянские герои – арабы «Давида Сасунского»). «Махабхарата» от этой схемы отклоняется. Разумеется, нам известны и другие героические сказания, лишённые простой и явной оппозиции «лагерь правых – лагерь дурных». Самым известным примером такого рода является «Илиада»: определить, на чьей стороне находятся симпатии Гомера, представляется затруднительным. При этом беспристрастность Гомера всеобъемлюща и распространяется не только на стороны конфликта в целом (данаи – тевкры), но и на индивидуальных героев обоих лагерей: их благородство за исключением единичных карикатурных фигур или безымянных «подлых» ратников сомнению не подвергается.

Представленная в «Махабхарате» картина явственно сложнее. На первый взгляд, сказание не оставляет сомнений в злокозненности агрессивных интриганов-Кауравов как фратрии и в благородстве невинных жертв их козней, Пандавов, а следовательно, и в правоте всего лагеря сторонников Пандавов: «Величественный мудрец» (биологический дед Пандавов и Кауравов Вьяса, которому приписывается авторство «Махабхараты» – А. И.) «рассказал… о честности Пандавов и о злых кознях сыновей Дхритараштры», – спешит сообщить поэт в первой же главе эпопеи. [Возможно, на взгляд современной аудитории с благородством протагонистов дело обстоит не совсем благополучно. Когда пятеро Пандавов с матерью хотят тайно спастись из дома, имеющего быть подожжённым коварными Кауравами – сыновьями царя Дхритараштры, – они ничтоже сумняшеся оставляют в пламени заснувшую семью из пяти юношей и их матери, чтобы обнаруженные на пепелище обугленные останки убедили врагов в их (Пандавов) гибели. В оправдании находчивые герои не нуждаются: сгоревшие сами зашли к ним за подаянием, да ещё напились пьяными, и к тому же происходят из лесного племени нишадов, одним словом – жалкие варвары. Таким образом, с точки зрения сказания и его целевой безупречно арийской аудитории ничего предосудительного благородные Пандавы и их праведная мать в данном случае не совершили. Для полноты картины заметим, что и поджог учинили сами Пандавы, не дождавшись исполнения плана коварными оппонентами].

Но, помимо основной оппозиции Пандавы – Кауравы, в составе каждого из двух враждебных станов можно обнаружить смесь героев, одни из которых на взгляд читателя (отвлечёмся пока от мнения сказания) привержены благородству, другие – низости. Более того, по ходу действия образ героя может претерпевать превращения, так что в результате удивительной чересполосицы деяний витязи, утвердившиеся было в амплуа благородных, в чрезвычайных обстоятельствах оказываются способны на предосудительные поступки, а аттестованные сказанием как злодеи порой способны на морализаторские сентенции и благородные порывы. Правда, в этом случае сказание демонстрирует известную асимметрию: если среди персонажей, которым в качестве modus operandi предписано злодейство, из своего амплуа выпадают очень немногие и только изредка, то герои, имеющие характерные задатки и приметы благородных, отличаются известной лёгкостью в соблюдении как этических норм своей варны, так и общечеловеческих.

Здесь необходимо сделать краткое отступление, чтобы напомнить: говоря о благородстве, мы не имеем в виду воинскую доблесть per se. так как проявлять доблесть в схватке могут и вполне отрицательные персонажи. Для дальнейших рассуждений чёткое различение качеств благородства и доблести эпического героя представляет первостепенную важность. Для пояснения обратимся к двум широко известным примерам.

Хаген «Песни о Нибелунгах» доблестно сражается и героически гибнет в составе делегации бургундов, которых коварно заманили в королевство гуннов и атаковали превосходящими силами. При этом тот же Хаген злодейски убил Зигфрида: спрятал меч и лук доверявшего ему героя и поразил его копьем в спину (!), когда тот наклонился над ручьем:

«Отнёс подальше Хаген меч Зигфрида и лук,
Схватил копьё героя…
Как только Зигфрид воду рукою зачерпнул,
Бургунд, нацелясь в крестик, копьё в него метнул»

(«Песнь о Нибелунгах» XVI, 980–981. Л. 1972).

Во французском эпосе граф Ганелон – доблестный воин и самоотверженный посол императора франков Карла Великого, рискующий жизнью на поле боя и на переговорах в столице сарацин Сарагосе:

«Пока тобой, мой меч, я препоясан,
Наш император про меня не скажет,
Что смерть один я принял в чуждом крае:
Со мной погибнут лучшие из мавров»

(«Песнь о Роланде» XXXIV, 446–449. Л. 1964).

Но ради мести ненавистному пасынку графу Роланду Ганелон оказывается способен на предательский сговор с королём мавров, приведший, как и планировал предатель, к гибели Роланда со всем его отрядом:

«Во Францию пусть возвратится Карл,
А позади оставит арьергард,
Отдаст его Роланду под начал.
…Они погибнут, в том ручаюсь вам»

(там же XLIII, 573–577).

Итак, коварные интриги (Хаген выведывает у доверчивой Кримхильды уязвимое место Зигфрида и планирует убийство), предательство (Ганелон вступает в тайный сговор с маврами), в общем, очевидно неприглядные поступки эпических героев, способных на доблесть на поле боя, не являются чем-то исключительным. Иными словами, отрицательные персонажи не обязательно предстают карикатурными завистниками, как Унферт «Беовульфа», жалкими болтунами, подобными Терситу «Илиады», трусами и пьяницами, вроде Тибо и Эстурми «Песни о Гильоме Оранжском»; они могут быть отважными и лихими бойцами. Здесь необходима очередная оговорка: мы относим героев к разряду отрицательных, если они находятся в оппозиции протагонистам, что проявляется в коварных действиях или, по терминологии Владимира Проппа, в актах вредительства. При этом героический эпос, за исключением «Махабхараты», по преимуществу воздерживается от прямой оценки поведения героев; данная тема будет подробно рассмотрена в своё время.

Несмотря на указанную сдержанность сказаний, их аудитория не заблуждается в том, что ни Хаген, ни Ганелон, ни другие подобные им персонажи, несмотря на их воинскую доблесть, к благородным витязям сказаниями не относятся. С другой стороны, для героев, помещённых традицией в разряд благородных (Роланд, Зигфрид, Ахилл, Кухулин, Добрыня, Алпамыш), скверные поступки совершенно невообразимы; важно, что жестокость, даже чрезмерная [e.g., «зверский героизм» Ахилла (воспользуемся терминологией А. Ф. Лосева)], героической поэзией к предосудительным формам поведения не относится. Кроме того, извинительное исключение могут составлять мелкие хитрости, невинные с точки зрения сугубо воинской этики: великий испанский герой Сид жульнически подсовывает бургосцам Рахилю и Иуде два сундука с песком под видом золота и под этот «залог» берёт у доверившихся его честному слову ростовщиков ссуду для содержания своего отряда («Изгнание Сида» 9. «Песнь о Сиде» М.-Л. 1959). Важно, что в затее героя нет корысти, а аудитория знает: хитрость вынужденная, и после успешного похода ссуда заимодавцам будет выплачена.

«Махабхарата» необычна не только в «распределении» доблести и праведности между протагонистами и антагонистами, но и в изображении благородного героя: на откровенно скверные поступки оказывается способен Арджуна – основной претендент на звание первого, то есть во многих отношениях образцового витязя сказания. Но, может быть, современный читатель относит к предосудительным поступки, которые для исполнителей и слушателей эпоса таковыми не являлись? Или ускользающие от нашего внимания обстоятельства способны внести коррективы в оценку поведения персонажей? Или слушателей и составителей героических песней, включая древнеиндийские, занимала вовсе не этика героев (рассмотрение которой могло быть привнесено брахманами-поздними редакторами эпоса), но сверхчеловеческий размах, то есть неслыханность их деяний – неважно, прекрасных или ужасающих? В любом случае, кажущаяся амбивалентность «Махабхараты» в освещении этики главного героя выглядит весьма необычно именно для щекотливой в вопросах морали индийской традиции и потому заслуживает внимательного рассмотрения и добросовестной попытки объяснения.

С целью разобрать и объяснить особенности отношения древнеиндийского эпоса к главному герою мы подробно исследуем образ Арджуны, среднего из пяти братьев Пандавов и, по ряду признаков, первого витязя сказания. Для выявления общих черт и закономерностей поведения благородного эпического героя мы не ограничимся Арджуной, но по мере надобности будем привлекать для рассматрения образы других воителей «Махабхараты», а также сопоставлять Арджуну с эпическими героями вне анализируемого памятника. Для перехода к обобщениям потребуется предварительное изложение фактов биографии героя, на которые мы предполагаем опираться в своих рассуждениях. В связи с этим основой предлагаемой книги послужит жизнеописание Арджуны, сопровождаемое анализом его образа. Жизнеописание героя будет в значительной мере следовать основному сюжету сказания – лишь изредка нарушая его хронологию, – так как Арджуна является центральным участником большинства его важнейших событий. Кроме того, в ряде случаев мы будем отклоняться от дедуктивного способа (т. е. формулирования выводов на основе приведённых фактов): чтобы облегчить задачу читателю, мы можем заранее предлагать некоторые обобщения, которые затем постараемся обосновать.

Здесь уместным будет ещё одно предуведомление. Излагая речи и события жизни героев, мы планируем преимущественно прибегать к цитатам, а не к собственному пересказу, по двум причинам. Во-первых, перефразируя Гальфрида Монмутского, не «довольствуясь деревенским слогом и собственным пером», автор предпочитает, где возможно, использовать яркий и отточенный текст академического русского перевода памятника, выполненного блестящей плеядой советских/российских санскритологов. Во-вторых, постоянные обращения к тексту памятника предназначены убедить читателя, что автор не слишком вольно толкует образы и мотивы поведения персонажей.

При цитировании «Махабхараты» римскими цифрами обозначены номера книг, арабскими – номера глав; где возможно, указаны номера шлок, набранные арабскими цифрами курсивом. Книга снабжена составленными автором генеалогическими схемами представителей нескольких поколений Лунной династии и некоторых сюжетно связанных с ними семейств, а также списком использованной литературы. Заботясь об удобстве читателя, автор не стал исключать некоторое перекрывание с материалом других своих книг о «Махабхарате», так как читатель данной книги не обязан иметь перед собой предыдущие.

Источником текста «Махабхараты» нам послужил её академический русский перевод, основанный на критическом издании санскритского текста (г. Пуна, Индия, 1927–1966 гг.). Из-за отсутствия как русского, так и современного английского академических переводов XII и XIII книг «Махабхараты» (за исключением доступных в сети первых семи глав первой части XII книги в переводе С. Л. Невелевой и третьей части XII книги в переводе Б. Л. Смирнова на русский, а также всей первой части – в переводе Дж. Фитцджеральда на английский языки) автор был вынужден прибегать к устаревшему английскому переводу Гангули 1883-96 гг.; следует отметить возможность расхождений санскритского текста в основе переводов Гангули и Смирнова с текстом критического издания. Аналогично, из-за отсутствия авторитетного русского перевода «Хариванши» («Родословие Хари», то есть Кришны), которую принято считать XIX (дополнительной) книгой Махабхараты, автор использовал её английской перевод. Кроме того, русский перевод другого великого древнеиндийского эпоса, «Рамаяны», ограничен I–III изданными книгами, так что в качестве источника IV–VII книг автор использовал академический английский перевод.

Необходимо дать некоторые пояснения терминологического характера. И Пандавы, и Кауравы относятся к Лунной династии и происходят от общего предка – древнего героя Куру. Поэтому сказание иногда называет Кауравами не только сыновей царя Дхритараштры, но весь род, включая Пандавов, а порой распространяет это имя на лагерь сторонников сыновей Дхритараштры. Далее, русский академический перевод критического издания «Махабхараты» осуществляется на протяжении десятилетий рядом отечественных индологов: В. И. Кальяновым, С. Л. Невелевой, Я. В. Васильковым,

В. Г. Эрманом. В результате в книгах, подготовленных разными переводчиками, написание некоторых имён собственных и прозвищ различается. Так, одни авторы перевода пишут семейные имена главных героев Пандавов и Кауравов, а также матроним пятерых братьев Пандавов – Партхи – с заглавной буквы, тогда как другие – со строчной. Кроме того, титулование старшего из братьев Пандавов Юдхиштхиры одни переводчики передают как Царь справедливости, используя заглавную букву, другие – строчную. Для удобства читателей автор взял на себя смелость писать эти имена и титул с заглавной буквы не только в основном тексте, но и во всех цитатах. Зал Собрания царя Дхритараштры, где произойдёт завязка второго хода сказания, мы будем писать с заглавной буквы, следуя переводчикам С. Л. Невелевой и Я. В. Василькову, так же, как и прозвище одного из центральных героев, Карны – «Сын суты». Также с заглавной буквы мы будем писать название главного небесного оружия первого витязя сказания – лука Гандивы. Аналогично, мы будем придерживаться единообразия в русской транскрипции имени главного витязя Кауравов – Дурьйодханы, – следуя за переводчиком первых книг эпопеи В. И. Кальяновым.

Бостон-Фалмут 2022-24

## Часть I. Предвещание

В этом разделе, помимо введения в предысторию центрального конфликта «Махабхараты», мы постараемся обосновать предположение о том, что именно Арджуне предназначена роль первого и образцового витязя сказания. Для этого будут подробно рассмотрены стандартные для героической поэзии эпические мотивы, предвещающие персонажу эту исключительную роль.

### 1. Происхождение героя

> «Ведать о том, кто отец наш, наверное нам невозможно»

> «Одиссея» I

Предваряя жизнеописание Арджуны, необходимо хотя бы кратко рассмотреть его родословную, обратившись вспять на 3–4 поколения (подспорьем читателю при этом послужат предлагаемые генеалогические схемы): «лучше начать издалека, чем оставить вопрос в некотором тумане» (А. П. Лебедев об истоках церковного конфликта). Сходным образом, династические конфликты, которым суждено определить судьбу нашего героя, закладывались задолго до его рождения и нуждаются в объяснении. Кроме того, в этой вводной главе читателю будет представлен ряд важных действующих лиц старшего поколения.

Наследником царя Кауравов Шантану был его сын от богини Гаити, могучий, доблестный, мудрый и благородный царевич Бхишма. Оставленный Гангой, Шантану полюбил юную дочь рыбака красавицу Сатьявати, и с этим оказались связаны два важнейших для династии обстоятельства. Во-первых, у Сатьавати уже был тайно зачатый с отшельником Парашарой и росший на острове внебрачный сын – будущий божественный мудрец, редактор Вед и составитель «Махабхараты» (в дальнейшем – Мбх) Вьяса. Во-вторых, отец Сатьявати соглашался на её брак с царём Шантану только при условии, что именно потомство Сатьявати наследует царство. В результате благородный Бхишма, чтобы не препятствовать счастью отца, отрёкся от престола в пользу будущих сводных братьев и для пущей надёжности обрёк себя на безбрачие.

Задержим ненадолго наше внимание на внебрачном приключении будущей царицы Сатьявати. По словам поэта, юная паромщица с милой готовностью отдалась мудрецу, соблазнённая вошебными дарами: «…Избрав дар, она обрадовалась и украшенная (всеми) достоинствами женственности вступила в связь с риши…» (Мбх I, 57, 66). Позже воцарившаяся Сатьявати оправдывает себя перед Бхишмой, рисуя отличную картину: «Когда мы переправлялись через Ямуну, лучший из отшельников, охваченный страстью, приблизился ко мне и стал говорить очень приветливо и сладостно…Опасаясь его проклятия…я…не смела ему отказать. Покорив своим величием меня, юную, в лодке, он подчинил затем своей воле, окутав мраком окружающий мир, о Бхарата!» (Мбх I, 99, 8-10). Этот эпизод важен как редчайший пример прямой словесной лжи персонажей основного сюжета сказания (мы насчитали всего четыре случая); остальные три примера относятся к правнукам царицы и будут рассмотрены в своё время.

Сатьявати родила царю двух принцев. Из них могучий воин Читрангада пал в поединке, а Вичитравирья наследовал трон по смерти Шантану. Регентом при юном Вичитравирье стал его единокровный брат Бхишма; он же похитил двух царевен из царства Каши в качестве жён для сводного брата. Точнее, похищены были три сестры: Амба, Амбика и Амбалика. Но Амба заявила, что у неё есть суженый, была отпущена Бхишмой, при этом и женихом была отвергнута, как скомпрометированная похищением. Запомним это обстоятельство: через много лет безбрачная и опозоренная Амба уже в облике мужчины, то есть в качестве трансгендера (и при непосредствнном участии Арджуны) отомстит Бхишме за искалеченную жизнь.

Амбика и Амбалика благополучно сочетались с Вичитравирьей, но тот умер молодым, не оставив потомства. Здесь на сцену вновь выступает Сатьявати, предлагая Бхишме подарить сыновей вдовым снохам по обычаю нийога. Речь идёт о распространённом в патриархальных обществах обычае, известном в европейской традиции как левират (от лат. levir – деверь), у евреев как йибум, а у казахов как амангерство: деверь берёт в жёны бездетную вдову покойного брата, как это принуждён был сделать ветхозаветный Онан, чтобы «восстановить ему семя» (Быт 38:8), то есть не дать угаснуть его роду. Праведный Бхишма, приверженный обету целибата, от предложения Сатьявати отказывается, и смущённая царица-мать признаётся в существовании другого деверя – своего незаконнорождённого сына Вьясы. Вьяса согласен выполнить просьбу матери, но взамен требует от Амбики и Амбалики искуса: во время близости нежным царевнам предстоит безропотно вынести отвратительные внешность и запах лесного аскета. Свидания не обошлись без осложнений: Амбика при виде Вьясы от ужаса закрыла глаза, а Амбалика побледнела. Гневный отшельник разразился пророчествами. Вот что было сказано о будущем царевиче-сыне Амбики: «Он будет по силе равен десяти тысячам слонов, будет мудрым и знаменитым, лучшим среди царственных мудрецов, одарённым великой доблестью и разумом… У него… будет сто могучих сыновей. Но из-за оплошности матери сам он будет слепой» (Мбх I, 100, 3-10). Амбалике мудрец объявил: «Так как при виде меня, безобразного, у тебя появилась бледность, то и этот сын твой будет также бледным. И имя ему будет дано такое же!..»» (Панду – «бледный» – А. И.).

В словах мудреца можно усмотреть предвещание достижения слепым принцем царской власти, славы и, возможно, долгой жизни. Ничего подобного его бледному брату пророчество не обещает. Так в пророчествах (явственно напоминающих проклятия) божественного мудреца Вьясы закладывается судьба царственных отцов Кауравов и Пандавов, а именно слепого, но могущественного царя Дхритараштры и могучего, но недолговечного Панду. Подводя итог введению в родословную главных действующих лиц сказания, следует отметить, что stricto sensu на Бхишме древний род Кауравов пресёкся, а правящая династия царства была продолжена матрилинейно Сатьявати, её внебрачным сыном Вьясой и далее его сыновьями Дхритараштрой и Панду.

### 2. Родители героев

> «Вообще во всей его фигуре было что-то джентльменское, как бы говорившее вам, что он всю жизнь честно думал и хорошо ел»

> Алексей Писемский

> «Тысяча душ»

Существует известный набор универсальных для эпической традиции признаков, характеризующих великого героя или предвещающих его появление. Можно заметить, что Арджуне и, в определённой мере, его братьям сказание отводит настолько значительную роль, что подобные «возвеличивающие» признаки распространяются и на их родителей. В интригующем противоречии с пророчеством Вьясы сказание превозносит Дхритараштру и Панду: «Так родились от жён Вичитравирьи и от Двайпаяны» (Островитянин, прозвище Вьясы – А. И.) «продолжатели рода Куру, подобные божественным отпрыскам» (Мбх I, 101, 30) (курсив наш-А. И.). Обычно сказания относятся подобным образом к героям, которым уготована великая доля:

«Встал пред народом Эней: божественным светом сияли
Плечи его и лицо…»

(Вергилий «Энеида» I, 588–589. М. 1979)

(курсив наш – А. И.).

Напомним, что богами было предопределено герою Энею – сыну Афродиты – с остатками поверженных троянцев переселиться в Италию и основать царство-предшественник великого Рима.

Греческий эпос также возводит величественную внешность благородных героев непосредственно к их небесной родословной; вот что говорит царь Спарты Менелай Телемаку (сыну «богоравного» Одиссея) и Пизистрату (сыну великого Нестора):

«В вас не увяла, я вижу, порода родителей ваших;
Оба, конечно, вы дети царей, порождённых Зевесом,
Скиптродержавных, подобные вам не от низких родятся»

(«Одиссея», IV, 62–64).

Это распространённый приём сказаний: правитель, впервые увидев странствующих принцев, восхищается их божественной внешностью. По стандартным лекалам скроена сцена встречи царя Сумати с царевичами Рамой и Лакшманой; при их виде царь осведомляется:

«…Кто эти юноши,
Похожие на богов величием,
На царственных слонов походкой,
На могучих тигров силой?
Их глаза – лепестки лотосов.
Наделённые красотой юности,
С мечом, луком и стрелами,
Они подобны двум Ашвинам.
Они – словно бессмертные боги,
Случайно сошедшие на землю»

(«Рамаяна» I, 48, 2–4.М. 2006).

Можно полагать, что и Менелай, и Сумати имеют в виду не конкретное родословие юных героев, а общий принцип небесной родословной царей: если Зевс действительно является небесным отцом Одиссея, то Нестор – внук Посейдона, а в индийских царевичах частично воплотился Вишну. Ссылка на небесное происхождение может выглядеть фигурой речи, как видим на примере Бхараты, дальнего предка Пандавов и Кауравов: «…С телом, как у льва, с руками… и с высоким челом прелестный тот мальчик, отличавшийся большой силой, стал быстро расти, подобно отпрыску богов» (Мбх I, 68, 4) (курсив наш – А. И.). Эта традиция настолько сильна, что в стадиально более поздних и значительно «демифологизированных» памятниках средневековой Европы и Азии героический эпос не может удержаться от возведения величественной внешности если не к божественной, то к знатной родословной (понятно, что исходно эти две тенденции были генетически связаны: там, где сохранилась индоевропейская традиция сакральности власти, происходила и мифологизация происхождения правителя). Вот как аттестует датский дозорный Беовульфа:

«И я ни в жизни
не видел витязя
сильней и выше,
чем ваш соратник —
не простолюдин
в нарядной сбруе. —
кровь благородная
видна по выправке!»

(«Беовульф» 248–250. М. 1975).

Сходным образом наблюдатель отзывается о живущем инкогнито в изгнании иранском царевиче:

«Вглядевшись в Гоштаспа, воскликнул Мирин:
«Второй не рождался такой исполин!
Он, верно, из рода владык – не сыскать
Такую осанку и силу, и стать»»

(«Лохрасп», б. 677–680. «Шахнаме», т. IV, М. 1969).

В результате связь богатырской внешности с благородным происхождением для многих сказаний становится эпическим клише: «Рослый же ты мальчик, сильный, и сложен, как никто другой; не видывал я княжеского сына, который мог бы равняться с тобой…», – восхищается юным исландским героем старший родич («Сага о Финнбоги Сильном», VI. М. 2002). Разумеется, исходно образцом прекрасной, величественной и богатырской внешности персонажей героического эпоса служил материал мифа, как можно видеть из описания вавилонского бога-воителя Мардука:

«Грудью богини был он вскормлен…
Его лик был прекрасен, сверкали взгляды!
Изначально властна, царственна поступь!
…Он ростом велик, среди всех превосходен…
Средь богов высочайший, прекраснейший станом,
Мышцами мощен, ростом всех выше»

(«Энума элиш» 85, 87–88, 93, 99-100.

«Когда Ану сотворил небо». Литература древней Месопотамии. М. 2000).

Итак, сходство или льстивое сравнение с божеством или царственным предком маркирует героя великой судьбы. Хотя великая доля принцев Дхритараштры и Панду, как нам предстоит убедиться, в основном связана не с их собственными подвигами, но с грядущими деяниями их сыновей, знаки расположения неба появляются сразу по их рождении и даже распространяются на все сферы жизни царства Куру: «Земля стала высоко плодородной, а урожаи – обильными. Параджанья проливал дождь соответственно временам года… Рабочий скот был весел… Города были полны купцов и ремесленников. (Все) были храбры и сведущи, добры и счастливы…Во всех частях страны наступил золотой век…Полные любви друг к другу люди преуспевали тогда…И покатилось по стране колесо святого закона…» (Мбх I, 102,1-12).

Когда настало время женить царевичей, роль свата вновь была доверена опытному Бхишме. Для Дхритараштры он высватал царевну Гандхари, получившую божественный дар родить сто сыновей. Панду достались две жены. Старшая, царевна Кунти, сама выбрала богатыря Панду на сваямваре (форма кшатрийского брака, при которой невеста выбирает жениха из многих претендентов). Младшая, царевна Мадри, «по красоте не имеющая равных на земле», была куплена «за огромное богатство». Сказние впервые намекает на великуш судьбу и предназначенность Пандавов. Оказывается, в этом случае в земные события загодя вмешались потусторонние силы: «… Те две богини, которые были Сиддхи» (супруга Дхармы – А. И.) «и Дхрити» (супруга Шивы – А. И.), «родились (на земле) матерями пятерых (Пандавов) – как Кунти и Мадри» (Мбх 1,61,98).

Вернёмся к земной подоплёке происходящего. У Кунти, как и у Сатьявати, была тайная и постыдная предыстория, которая окажется фатальной для династии. Дочь правителя ядавов Шуры, Притха была по обету отдана для удочерения царю Кунтибходже и в его дворце однажды в награду за благочестие и услужливость получила от аскета Дурвасаса в дар мантру, то есть заклинание. Этой мантрой барышня могла вызвать любого бога для обретения потомства, что она и проделала, вызвав бога солнца Сурью. В результате на свет появился Карна, будущий великий воитель и вечный соперник Арджуны. К Карне мы ещё не раз обратимся. Пока же достаточно сообщить, что внебрачный младенец в соответствии с расхожим образом фольклорного подкидыша был пущен в корзине по реке, спасён и усыновлён сутой (колесничим), то есть не удостоился посвящения в кшатрии, не говоря уже о положении царевича. Подобное понижение социального статуса, а также факт спасения и воспитания подкидыша предвещают ему великую долю [см. например, усыновление бедняками будущего героя Финнбоги («Сага о Финнбоги Сильном». М. 2002); предельный вариант понижения статуса – полное лишение человеческого сообщества и вскармливание подкидыша животным, как в случае Рема и Ромула].

Кунти, как в своё время Сатьявати, чудесным образом вновь обрела девственность. Сказание отмечает, что подвижник даровал Притхе мантру «в силу своего предвидения случаев несчастий» (Мбх I, 104) – ещё одно до поры неясное пророчество. Но скоро аудитория узнает, какое несчастье предвидел мудрец. Царь Панду с двумя юными жёнами отправился на жительство в лес. Там этот заядлый охотник случайно подстрелил аскета, который перед смертью успел проклясть незадачливого стрелка: отныне соитие с женой грозит царю смертью. Проклятие приводит Панду в отчаяние: «для бездетного нет дверей на небо», так как, не обретя потомства, он не исполнит долга перед предками (после его смерти некому будет проводить заупокойные обряды).

С этого момента начинается полоса чрезвычайно обильных даже по меркам древнего эпоса предсказаний и предзнаменований. Для начала лесные отшельники в утешение Панду разражаются соблазнительным, но туманным пророчеством: «…Есть и для тебя потомство, счастливое, безупречное, подобное богам; мы это видим, о царь, своим дивным оком» (Мбх I, 111,18) (курсив наш – А. И.). В данном пророчестве сравнение будущих отпрысков с богами – отнюдь не фигура речи. Оказывается, царский род можно продолжить с помощью магии, ведь именно это несчастье предсказал Дурвасас. Кунти открывает мужу свою тайну: она обладает мантрой для обретения потомства от любого бога по своему выбору (но умалчивает о первом опыте и внебрачном сыне).

### 3. Пророчества и знамения

> «Вам, о рождённые встарь, в блаженное время былое, Вам, герои, привет, матерей золотое потомство!»

> Катулл «Книга стихотворений» 64

Теперь можно перейти к биографии нашего героя; прежде всего рассмотрим, как закладывались качества идеального витязя сказания. Панду, размышляя о выборе божества, от которого может «родиться превосходный сын, наилучший в мире», делает вполне обоснованный выбор: «Нам известно, что Индра – главный царь богов. Он доблестен и одарён неизмеримою силой, могуществом и величием…И сын тот, которого он даст мне, будет превосходнейшим из всех» (Мбх I, 114, 16–18). (Отметим мимоходом некоторую странность: почему «программирование» сына действительно выдающихся качеств происходит только для третьей беременности царицы? Ведь третьему по старшинству принцу, несмотря на свойства великого героя, полученные от царя богов, не суждено унаследовать царство. Остаётся заключить, что сказание готовит материал для витязя par excellence, которому суждено быть вечным дружинником на службе царственного старшего брата. Кроме того, это следование универсальному фольклорному мотиву о младшем – часто именно третьем – брате, как самом благородном и доблестном, а Арджуна как раз третий законный и последний из родных сыновей Кунти).

Панду предался суровому покаянию, «желая снискать благосклонность этого бога». В результате «Васава» (Индра – А. И.) «обратился к нему со словами: «Я дам тебе сына, славного в трёх мирах, и он будет способствовать благополучию богов, брахманов и друзей. Я дам тебе наилучшего сына, сокрушителя всех врагов»» (Мбх I, 114, 21–23). Как видим, это уже не просто пожелания отца будущего героя, но обетование главы индуистского пантеона. После слов самого Индры у аудитории не должно оставаться сомнений в замечательных качествах имеющего появиться на свет (ещё не зачатого!) Арджуны. Более того, Индра намекает и на выдающиеся подвиги героя, которые неясным пока образом обеспечат благополучие небожителей.

Указанные обстоятельства, предвещающие появление великого героя, не случайны. Сходным образом в другом древнеиндийском сказании праведный царь Дашаратха собирается обрести сыновей, для чего великий риши Ришьяшринга устраивает специальный ритуал жертвоприношения коня – ашвамедху. Руководящий ритуалом мудрец отдает распоряжения:

«Пусть приготовят все для жертвы,
Пусть будет отпущен на волю конь,
Пусть на северном берегу Сараю
Обустроят место для жертвы!», —

а затем и пророчествует:
«Ты, чей разум просветлен
Мыслью о рождении сына,
Обретешь четырех сыновей
Несравненного величия»

(«Рамаяна», I, 12, 12–13).

В процедуре появления на свет сыновей-героев царя и, в особенности, величайшего героя Рамы, как и в случае Арджуны, специально отмечено участие неба:

«Призвав богов песнопениями,
Восхвалив их прекрасными гимнами,
Жрецы предложили каждому богу
Положенную в жертве долю»

(там же, 14, 9).

Аналогом соития Кунти с Индрой является ритуальное «соитие» царицы Каусальи с жертвенным конем:

«Подле убитого коня
Твердая духом Каусалья,
Стремясь соблюсти свой долг,
Провела, бодрствуя, одну ночь»

(там же, 14, 34).

Вернемся к истории куру. Вдохновлённый обетованием божества, теперь уже Панду, обращаясь к супруге, пророчествует о достоинствах великого героя: «О прекраснобёдрая, роди благородного сына, искушённого в политике, одарённого величием, равным солнцу, неприступного (в бою), деятельного и весьма прекрасного видом, и да будет он вместилищем величия кшатриев» (Мбх I, 114, 25–26).

Позже аудитория узнаёт о новом пророчестве, на этот раз с обстоятельной каталогизацией грядущих великих свершений третьего сына Панду: «…Как только ребёнок родился, невидимый голос, своим глубоким звуком оглашая небо, сказал: «Этот (сын)…о Кунти, одарённый могуществом, равным Шиве и непобедимый как Шакра»» (Индра – А. И.), ««распространит твою славу…Подчинив своей власти мадров, Кауравов вместе с кекаями, а также народы Чеди, Каши и Каруша, он возвеличит славу рода Куру. Благодаря могуществу его рук Агни придёт в полное удовлетворение от жира всех существ, (сожженных в лесу) Кхандаве. Покорив вождей и царей, сей могучий герой вместе с братьями совершит три жертвоприношения коня. Подобный Джамадагнье»» (великий знаток оружия и истребитель кшатриев брахман-воин Парашурама, шестая аватара Вишну – А. И.), ««…по доблести равный Вишну, и наилучший из храбрых, он станет непобедимым. Этот бык среди мужей добудет также всё божественное оружие и вернёт потерянное счастье»» (Мбх I, 114, 28–35). Каждое из этих утверждений является отсылкой к определённым событиям, а каждое сравнение несёт особый смысл. Забегая на десятилетия вперёд, можно дать следующее толкование пророчества. Шива и Индра дадут Арджуне небесное оружие (см. главу 19), и Шива будет споборствовать герою в важнейшех схватках (см. главу 44). Сравнение с Рамой Джамадагньей также неслучайно: Арджуне предоставлена богами роль быть истребителем мириад кшатриев. Сравнение с Вишну намекает, что будущий герой явится воплощением древнего божественного мудреца Нары, который, в свою очередь, является частичным воплощением Вишну. При сожжении леса Кхандавы вместе с его обитателями впервые будет явлена потусторонняя природа героя и боевое братство с Кришной (см. главу 15). А под возвращением «потерянного счастья» подразумевается обретение царства, имеющего быть утраченным в результате козней Кауравов (см. главу 18).

И при наличии пока тёмных для аудитории мест (непременная принадлежность истинного пророчества) здесь можно усмотреть подробный перечень важнейших событий и свершений всей жизни витязя. Сама обстоятельность предсказания напоминает пророчество, сделанное юному кельтскому герою Кухулину потусторонней дамой Скатах [ «Тогда предсказала Скатах всё, что случится с ним в жизни, спев песнь провидицы» («Сватовство к Эмер». «Саги об уладах» М. 2004)], а также пророчество, сделанное юному германскому герою Сигурду его дядей. Приведём краткую выдержку последнего:

«Грипир сказал:
«Будешь велик,
как никто под солнцем,
станешь превыше
конунгов прочих,
щедр на золото,
скуп на бегство,
обличьем прекрасен
и мудр в речах»»

(«Пророчество Грипира», 7.

«Старшая Эдда» Л. 1963).

Обращает на себя внимание сходство перечня достоинств Арджуны и Сигурда от самых общих («величием, равным солнцу» – «велик, как никто под солнцем») до специфичных для сословия («вместилище величия кшатриев» – «превыше конунгов прочих») и, наконец, вполне конкретных: «неприступен в бою» – «скуп на бегство», «весьма прекрасен видом» – «обличьем прекрасен», «искушён в политике – «мудр в речах». Позволительно предположить, что мы имеем дело с расхожим набором качеств великого героя. Кроме того, и в случае Кухулина, и в случае Сигурда речь идёт не просто о доблестных и благородных витязях (а эти категории, как показано во Введении, совпадают не всегда), но о главных и, в некотором роде, образцовых героях ирландского и германского эпоса, соответственно. [Отметим мимоходом, что и великие герои не всегда удостаиваются пространных предсказаний. Вот как звучит основанное на небесных знамениях пророчество Мерлина, адресованное имеющему стать королём Британии Утерпендрагону, о его будущем сыне короле Артуре: «Луч, протянувшийся к галльскому побережью, возвещает, что у тебя будет наделённый величайшим могуществом сын, господству коего подчинятся все королевства, которые он возьмет под свою руку» (Гальфрид Монмутский «История бриттов», 133. М. 1984]. Дело в том, что в хронике Гальфрида великий Артур – только один в обширном каталоге мифических правителей Британии, тогда как перечисленные выше герои являются центральными персонажами соответствующих национальных сказаний или циклов песен или саг.

Учитывая сходство пророчеств, сделанных Арджуне, с пророчествами, полученными Кухулином и Сигурдом, можно предположить, что и Арджуне уготована роль первого в иерархии – то есть во всех отношениях лучшего – витязя сказания. Действительно, на его выдающуюся доблесть и воинское искусство указывает и рассмотрение пророчества по существу: Арджуне суждено покорить окрестные царства, в два приёма овладеть божественным оружием (во втором случае проведя ради этого пять лет на небесах, см. главу 19), в битве на Курукшетре вернуть утраченное царство Пандавам (именно в качестве их первого витязя), совершить победоносный поход-обход окрестных царств для царского жертвоприношения коня.

Но последующие знамения показали, что дело не (только) в земных подвигах героя: «И когда услышали эти слова, произнесённые громко, у отшельников….а также у божественных риши вместе с Индрой и небожителями явилась величайшая радость. И в небе раздался гулкий гром барабанов. Поднялся великий шум, сопровождаемый ливнем цветов. Сына Притхи почтили собравшиеся сонмы богов… гандхарвы и апсары и семь великих риши» (мудрецов – А. И.). «Там апсары в дивных венках и одеждах, украшенные всеми убранствами, воспевали Бибхатсу» (Арджуну – А. И.) «и плясали. И стояли там в воздухе Дхатри и Арьяман, Митра и Варуна, Анша и Бхага, Индра, Вивасван и Пушан, Тваштри и Савитар, а также Парджанья и Вишну – все лучезарные Адитьи, вознося величие Пандавы…Там были и оба Ашвина и все восемь Васу, и могучие Маруты…» (Мбх I, 114, 35–62). Итак, появление будущего героя приветствует индуистский пантеон едва не в полном составе, позволяя предположить некую космическую подоплёку его свершений; данное предположение косвенно подтверждается пророчеством Индры, что его сын «будет способствовать благополучию богов». [Ср. с небесными знамениями, сопровождающими рождение сыновей Дашаратхи:

«При их рождении на небе
Пели гандхарвы, плясали апсары,
Гремели барабаны богов,
На землю сыпался дождь цветов»

(«Рамаяна» I, 18, 77)].

Но, может быть, наши выводы слишком поспешны, и индийскому эпосу вообще свойственна известная экзальтированность предуведомлений аудитории о великой доле благородных витязей? Для адекватной оценки перечисленных пророчеств и знамений рассмотрим обстоятельства появления на свет двух старших братьев Арджуны – Юдхиштхиры и Бхимасены. Их родителями является та же царственная чета, да и зачатие произошло всё тем же чудесным способом. Более того, Юдхиштхире суждено возглавить великую державу (подчинив окрестные царства), а Бхимасене – стать непревзойдённым по мощи фольклорным силачём (будет сражаться вырванными с корнем деревьями, голыми руками расправляться с чудовищными ракшасами, в опасности нести на плечах всё семейство, включая богатырей-братьев и т. п.). По пожеланию Панду «Кунти вызвала вечного Дхарму» (бог закона и справедливости – А. И.) «ради зачатия». Ни о необходимых аскетических подвигах родителей, ни о речах призванного божества сказание в этом случае не сообщает. Вот что известно о доле первенца Панду: «…Кунти родила в срок сына, одарённого великой славой. И как только родился этот сын, невидимый голос сказал: «Этот перворождённый сын Панду, несомненно, будет лучшим из блюстителей закона, по имени Юдхиштхира. Он будет известным царём, прославленным в трёх мирах, обладающим величием, могуществом и добродетелями»» (Мбх I, 114,1–7). Можно видеть, что при обетованной выдающейся земной карьере старшего Пандавы, ни о какой «космической» роли для него речи не идёт. Появление второго сына Панду обставлено ещё скромнее. Панду призывает супругу: «…Выбери же сына, который превосходил бы (всех) своею силою!». «И Кунти… вызвала бога Ваю» (бог Ветра – А. И.). «И от него родился могучерукий Бхима, обладающий страшной силой. И опять… возвестил голос: «Этот новорождённый (будет) первейшим среди могучих»» (Мбх I, 114). Вот и всё; ни для Юдхиштхиры, ни для Бхимасены никакого перечня деяний сказание не припасло, не говоря уж о небесных знамениях. Правда, новорождённый Бхима, упав с колен матери, вдребезги разбил скалу, но к небесным знамениям это событие не относится. Здесь мы имеем дело с обычным для фольклорного героя, образ которого, очевидно, заимствован из архаических песней, свойством, когда сила ещё отождествлялась с тяжестью (вспомним каменно-тяжёлого младенца Нюргуна Боотура якутского олонхо; Святогора, которого земля не носит; новорождённого Джарасандху «Махабхараты», которого едва может нести ракшаси; Улликумми, каменного великана хурритов).

Необходимо хотя бы кратко упомянуть о появлении двух младших Пандавов. Кунти по просьбе мужа поделилась волшебной мантрой с младшей женой Панду красавицей Мадри, та вызвала сразу двух близнечных богов Ашвинов и родила «сыновей-близнецов: Накулу и Сахадеву, красотою своей несравненных на земле. И об этих близнецах также сказал невидимый голос: «Одарённые красотою, доблестью и добродетелями, они будут сиять, превосходя других людей своим блеском и совершенством красоты и силы»» (Мбх I, 115, 17–18). Предоставление Кунти младшей жене Панду своей мантры находит параллель в истории жён царя Солнечной династии Дашаратхи, которые должны обрести потомство в результате ритуала жертвоприношения коня:

«Хотар, адхварью и удгатар[1]
Разрешили затем присоединиться
К возлежащей подле коня царице
Второй и третьей царским женам»

(«Рамаяна» I, 14, 35).

В результате, как и семействе Панду, на свет появятся братья великого героя, во всём уступающие ему. Далее, для сыновей Дашаратхи, как и для сыновей Панду, постулируется двойная генеалогия: в первых воплотится Вишну (но в разных долях, так что первым витязем сказания суждено стать сыну Каусальи Раме).

Подведём предварительный итог. Набор потусторонних явлений, обрамляющих появление двух старших и двух младших Пандавов, не идёт ни в какое сравнение с вниманием, которое небо, а вслед за ним и сказание, уделило среднему сыну Панду (младшему сыну Кунти). Можно предположить, что перед Арджуной, помимо предречённых замечательных земных свершений (возможно, совместно с братьями, но в качестве их военного предводителя), стоит некая космическая по масштабу задача в соответствии с пока неясным для аудитории небесным замыслом. Этот замысел так важен, что сказание неоднократно проговаривается, не в силах удержаться от намёков, начиная с Введения: «Обе их» (Пандавов – А. И.) «матери» (Кунти и Мадри – А. И.) «во (исполнение) тайных предписаний закона (получили) зачатие от богов» (Мбх I, 1) (курсив наш – А. И.). Далее, при кратком изложении основных событий, сказание оповещает аудиторию, что в грядущей распре глава фратрии Кауравов Дурьйодхана «различными средствами, тайными и открытыми, не смог уничтожить их» (Пандавов – А. И.), «хранимых судьбою для грядущего» (Мбх I, 55, 75) (курсив наш – А. И.).

Вскоре после обретения потомства Панду не устоял против чар прекрасной Мадри и умер в момент соития во исполнение проклятия отшельника. Мадри взошла на погребальный костёр мужа, а Кунти с пятью сиротами вернулась в столицу Кауравов. Отныне Арджуна вместе с братьями попадает в обширную категорию фольклорных героев-безотцовщины с особой ролью матери (вспомим Добрыню русских былин, Лемминкяйнена финского эпоса) и взрослением при дворе/в семье владетельного дяди (Кухулин ирландских саг, Беовульф англосаксонской поэмы, Вивьен и Бертран французских жест о Гильоме, Мордред бриттской и Тристан бриттской и бретонской традиций). В результате Кунти суждено стать водительницей юных героев, и именно в этом качестве вдовая царица по пророчеству будет прославлена подвигами Арджуны (vide supra).

### 4. Воспитание. Первые богатырские свершения

> «С пятилетнего возраста отдан я был на руки стремянному Савельичу, за трезвое поведение пожалованному мне в дядьки. Под его надзором на двенадцатом году выучился я русской грамоте и мог очень здраво судить о свойствах борзого кобеля»

> Александр Пушкин

> «Капитанская дочка»

Те персонажи героической поэзии, чью жизнь сказание считает нужным излагать с раннего детства (а это не всегда так – вспомним Роланда, Илью Муромца или Ахилла «Илиады» с жизнеописаниями in medias res), имеют быть явлены аудитории в соответствии с известным каноном, представляющим собой набор универсальных эпических мотивов, составляющих комплекс героического детства героя. В этот набор могут входить сюжеты воспитания, обретения оружия, первого подвига. Указанный канон настолько важен, что соответствующие сюжетные звенья или независимые поэмы могут присочиняться к песням о подвигах зрелого и ставшего популярным героя задним числом (e.g., поздняя в цикле жест о Гильоме Оранжском поэма «Отрочество Гильома»). Часть подобных мотивов мы уже упомянули и некоторые иллюстрировали – это различные пророчества и знамения, предсказывающие появление героя и, с различной степенью детализации, его грядущие подвиги и судьбу. Далее следуют мотивы сверхъестественно быстрого взросления [«…Минуло ему шесть лет, и был он тогда не менее тех, которым было двенадцать зим, и не слабее их» («Сага о Финнбоги Сильном», IV. М. 2002)] и/или превосходства над сверстниками. Возможно и противоположное отклонение от нормы, то есть задержка в развитии, пример – презираемый соплеменниками увалень Беовульф или Греттир, о котором сага прямо сообщает: «Греттир сын Асмунда был пригож собою… Ребёнком он отставал в развитии» («Сага о Греттире», XIV. Н. 1976). Затем следуют мотивы проявления особых способностей, обретения оружия, первых подвигов и наречения «взрослым» именем. Каждый из этих эпических мотивов, взятый в отдельности, факультативен, но какой-то их набор, составляющий картину героического детства, как правило, присутствует в повествовании о младенчестве или юности героя. Один из указанных мотивов может конструировать ситуацию, порождающую зависть или соперничество юных героев (e.g., первый подвиг, первое состязание, проба оружия). В таких случаях так же рано закладывается и будущий центральный конфликт, который определит судьбу героя и послужит основой сюжета сказания.

Раннее проявление задатков эпического героя может принять форму и благородных свершений (спасения/защиты попавшего в беду), и нейтральных по окраске богатырских подвигов в форме атлетических достижений, и, нередко, бесчинств, предстающих в виде детских забав. Пример последних находим в развлечениях юного Василия Буслаева со сверстниками:

«Которова возьмёт он за руку —
Из плеча тому руку выдернет;
Которова заденет за ногу —
То из гузна ногу выломит;
Которова хватит поперёк хребта —
Тот кричит-ревёт, окарачь ползёт…»

(«Про Василья Буслаева» #1, 32–37. «Новгородские былины» М. 1978).

Под нейтральными понимаем свершения, не приносящие окружающим ни пользы, ни существенного вреда, но демонстрирующие богатырскую силу, сноровку или мастерское владение оружием дитяти. Примерами может быть также преимущество в играх, но без сугубого членовредительства [пятилетний Кухулин одолевает сто пятьдесят юношей в игре с мячом, в упражнениях с палицами и копьями, хотя без ушибов и тут не обошлось («Похищение быка из Куальнге». М. 1985)]. К этому же ряду отнесём выбор оружия «по руке» [Кухулин семи лет сломал четырнадцать наборов оружия, чтобы выбрать подходящий (там же)] или охоту на диких животных [среднегреческий герой двенадцати лет голыми руками убивает медведей («Дигенис Акрит», IV, 125–138. М. 1960); иранский принц Кей-Хосров десяти лет охотится с луком на льва («Сиавуш». «Шахнаме», т. II. М. 1960); юный Кир на первой охоте убивает оленя и вепря (Ксенофонт «Киропедия» I, 4, 5–8. М. 1976)]. Существует и «гибридный» вариант: игры не со сверстниками, а с дикими животными [предок Пандавов и Кауравов сын Шакунталы «шестилетним мальчиком, могучий…привязывал к деревьям… тигров, львов и вепрей, слонов и буйволов. Он гонял их, то сидя верхом, то укрощая, то играя с ними» (Мбх I, 68)]. Для полноты перечня отметим спортивные достижения – стрельбу из (богатырского) лука по мишени [узбекский герой семи лет из великанского бронзового лука своего деда сбил макушку горы («Алпамыш» Л. 1982)].

Помощь соплеменникам/соратникам или спасение попавших в беду (т. е. важнейшая функция взрослого витязя) является, пожалуй, относительно редким вариантом эпического мотива детских подвигов, но несколько примеров нам известны: Парис в юные годы отражает набеги разбойников и защищает стада воспитавших его пастухов; семилетний племянник шаха Гоштаспа Нестур участвует в сражении иранских витязей с вражеским войском и мстит врагу за гибель отца («Гоштасп». «Шахнаме», т. IV. М. 1969); племянник графа Гильома пятнадцатилетний Ги сражается и побеждает сарацин в битве при Ларшане («Песнь о Гильоме». «Песни о Гильоме Оранжском» М. 1985); Фёдор Тырянин одноимённой былины восьми лет защищает православное Константинопольское царство от «силы жидовской»; исландский герой Урдаркотт двенадцати лет защитил служанок от свирепого быка, свернув ему шею («Сага о Финнбоги Сильном», VII. М. 2002).

Наконец, богатырство в детстве может проявляться и в своенравном, упрямом или решительном характере, конфликтах с родителями (Греттир, демонстрируя отвращение к хозяйственным работам, доходит до вредительства, уничтожая скот отца) и нежелании следовать общепринятым правилам (Василий Буслаев):

«…А и мать-та стала ево журить-бранить,
Журить-бранить, ево на ум учить.
Журьба Ваське не взлюбилася…»

(«Про Василья Буслаева» 44–46.

Древние российские стихотворения, собранные Киршёю Даниловым». М.-Л. 1958) (курсив наш – А. И.).

После этого по необходимости краткого обзора мы готовы рассмотреть применение сказанием перечисленных мотивов в конструировании образа Арджуны, а в своё время и по мере надобности – его братьев и кузенов. В отличие от эпоса многих других народов, где юный герой проявляет недюжинные качества самостоятельно или даже вопреки ожиданиям и обстоятельствам, древнеиндийская культурная традиция отводит особую роль воспитанию юнца и личности воспитателя: «Из темноты в темноту идёт тот, кого посвящает невежественный. Поэтому пусть стремится иметь посвящающего, который происходит из хорошего рода, учёного и обуздавшего свои чувства» («Апастамба-дхарма-сутра» I, 1, 11–13). И индийский героический эпос следует этой традиции. Отметим мимоходом, что мотив воспитания составляет важную часть героического детства и в якутских олонхо, где в качестве воспитателя юного героя выступает дух-хозяйка местности, и это очевидно иномирное существо «рассказывает герою о его происхождении, нарекает богатырским именем, указывает ему верное направление, снабжает божественной влагой илгэ или кормит своим молоком» (Л. Н. Семенова. «Эпический мир олонхо», с. 97–98. СПб. 2006).

Когда отшельники привели юных Пандавов из леса в столицу, многие выражали сомнение, что это сыновья Панду и наследные принцы. В это время «раздался громкий глас невидимых существ, потрясший все страны света. Полился ливень цветов, издающих приятный запах. Раздались звуки раковин и барабанов. Такое произошло чудо при вступлении Партхов» (метроним Пандавов – А. И.) «(в город)» (Мбх I, 1, 76–77). Так царское происхождение явившихся из леса отроков и, следовательно, право старшего Пандавы на трон были подтверждены небом.

«…Пандавы прошли очиститительные обряды» (очевидно, после поминок по Панду – А. И.), «предусмотренные в Ведах, и росли в доме отца» (возможно, имеется в виду Дхритараштра, заменивший сиротам отца и относящийся для Пандавов к «поколению отцов» – А. И.), «вкушая удовольствия. Забавляясь вместе с сыновьями Дхритараштры в отцовском дворце, Пандавы отличались во всех детских играх. В быстроте, в попадании в цель, в еде, в поднимании пыли Бхимасена побивал всех сыновей Дхритараштры» (Мбх I, 119). Далее сказание чрезвычайно подробно описывает все атлетические достижения Бхимы, ни словом не упоминая Арджуну. Это не должно нас удивлять, так как время детских триумфов Арджуны пока не пришло; они будут связаны не с грубой и сверхъестественной силой дитяти, но с обретением и применением отроком воинского искусства. Пока же именно успехи фольклорного силача Бхимасены породили конфликтную ситуацию и провоцировали начало распри двух фратрий: «Видя ту необычайную силу Бхимасены, могучий сын Дхритараштры» (старший из ста братьев-Кауравов принц Дурьйодхана; очевидно, конкурент Бхимы за звание силача – А. И.) «стал тогда выказывать к нему враждебность…У него от заблуждения и жадности к господству зародилось преступное намерение: «Этот Врикодара»» (Волчебрюхий, прозвище Бхимы – А. И.), ««сын Кунти, лучший из могучих… должен быть уничтожен посредством обмана. Затем, насильно заключив в тюрьму младшего из них (Арджуну) и старшего Юдхиштхиру, я буду править землёю»» (Мбх I, 119). Так намечается сюжетообразующий конфликт.

Бхишма в заботе о юных Пандавах и Кауравах как о своих внуках, нанял царевичам в качестве наставника в воинском искусстве воина-брахмана Дрону – это обстоятельство послужит сюжетной основой мотивов воспитания и обретения оружия. У Дроны, как и у царевны Кунти, есть скрытая от Пандавов предыстория: он лелеет план мести обидевшему его царю панчалов Друпаде. Вот почему, приняв Пандавов и Кауравов в ученики, брахман первым делом объявил, что у него есть заветное желание, и попросил у учеников обещания исполнить его, когда они постигнут «искусство владеть оружием». Все ученики «погрузились в молчание… но Арджуна… обещал тогда (исполнить) всё. И Дрона, нежно обняв Арджуну и целуя его в голову всё снова и снова, зарыдал от радости» (Мбх I, 122, 43–44). Так Арджуна выделяется из группы юных принцев, демонстрируя отменную преданность наставнику (возможно, это «детский» мотив, специфичный для индийской фольклорной традиции с её особым вниманием к ученичеству героя) и становясь любимым и преданным воспитанником Дроны. В будущем, когда Пандавам придётся противостоять Дроне на поле битвы, искренняя привязанность к почтенному учителю вызовет эмоциональный срыв Арджуны, тогда как Бхимасена никакого пиетета к престарелому Дроне не проявит, но весьма непочтительно опрокинет его колесницу.

В связи с ученичеством героя отметим два обстоятельства. Во-первых, Арджуна почти самый младший из учеников Дроны, если не считать близнецов: вся сотня Кауравов – погодки Бхимасены, то есть старше Арджуны на год. Во-вторых, Арджуне предстоит выделяться на фоне отнюдь не заурядных юнцов; и Кауравы, как Пандавы, имеют сверхъестественное происхождение и обо всех царевичах сказание говорит, что они растут необыкновенно быстро: «И пятеро их, а также сотня (сыновей Дхритараштры), приумножившие род Куру, выросли все за короткое время, точно в воде лотосы» (Мбх I, 116, 28).

Сказание подводит краткий итог постижения царевичами воинского искусства, а заодно и объясняет источник превосходства Арджуны. «Среди Кауравов два ученика Дроны, Дурьйодхана и Бхима, предавались особенно упражнениям на палицах. Ашваттхаман» (сын Дроны – А. И.) «превосходил во всех тайнах (применения оружия), а оба близнеца превзошли других мужей умением владеть мечом. Юдхиштхира же был наилучшим из бойцов на колеснице, но во всех отношениях отличался Дхананджая» (Арджуна – А. И.). «Благодаря уму, усердию, силе и настойчивости в упражнениях во всех видах оружия Пандава прославился (по всей земле) до самых границ океана как вожак вожаков колесниц. В военной (науке) и в преданности учителю Арджуна превосходил всех. Хотя наставления (учителя) по части оружия были (для всех) одинаковы, могучий Арджуна, благодаря одарённости, один среди всех царевичей сделался воином-атиратхом» (непревзойдённый колесничный воин – А. И.). «А коварные сыновья Дхритараштры не выносили Бхимасену, превосходящего (всех) силою, и Дхананджаю, овладевшего военным искусством…» (Мбх I, 123, 40–44) (курсив наш – А. И.). Здесь сказание впервые отмечает специализацию и уровень воинского мастерства будущего великого героя; но реализация его в этом качестве ещё впереди. [Ср. с превосходством Рамы над его братьями:

«Но лучшим из них был Рама,
Воплощение величия и мужества.
Любимый всеми людьми,
Он казался месяцем, лишённым пятен,
Был искусен в конных скачках,
В езде на слонах и колесницах,
В совершенстве знал виды оружия
И во всем был послушен отцу»

(«Рамаяна» I, 18, 26–28].

Первая демонстрация выдающейся сноровки и дарований Арджуны происходит, когда Дрона устраивает для учеников стрельбу по мишени – искусственному ястребу, помещённому не вершину дерева. Только Арджуне (а к Дроне, помимо Пандавов и Кауравов, стеклись «царевичи из различных стран») удалось поразить мишень; добился успеха юнец путём необыкновенного сосредоточения. Это важное обстоятельство: взрослый герой не раз проявит свои йогические способности.

Первый детский подвиг Арджуны не заставил себя ждать, когда Дрона «с учениками отправился к Ганге совершить омовение… И когда Дрона погрузился в воду, его схватил за ногу могучий крокодил… И хотя сам он был в состоянии освободиться от него, он вызвал на это всех своих учеников… И, по его повелению, Бибхатсу пятью острыми, неотвратимыми стрелами убил крокодила, погружённого в воду. Другие же в это время смутились и остались каждый на своём месте» (Мбх I, 123, 68–71). Можно видеть, что воинское искусство у Арджуны сочетается с достойной взрослого воина решительностью; кроме того, юный герой подтвердил, что предан наставнику не только на словах.

Мотив детского подвига Арджуны получает продолжение: в этой же сцене реализуется мотив обретения оружия. «Убедившись, что Пандава тот вполне подготовлен действовать, Дрона подумал о нём как о выдающемся среди всех учеников… Тогда сын Бхарадваджи» (Дрона – А. И.) «сказал благородному и могучему воину, сражающемуся на колеснице: «Возьми, о могучерукий, это необыкновенное и совершенно неотразимое оружие, именуемое «брахмаширас», вместе с правилами его метания и возвращения. Но оно никогда не должно применяться тобою против людей, ибо, брошенное в малосильного, оно может сжечь весь мир…Если какой-нибудь нечеловеческий враг нападёт на тебя, о герой, то для поражения его применяй в сражении это оружие». И Бибхатсу с почтительно сложенными ладонями дал ему обещание» (Мбх I, 123, 72–78). Обретением оружия не исчерпывается судьбоносная для героя сцена, в заключение восхищённый учитель пророчествует: «Ни один муж в мире, владеющий луком, не будет равным тебе!» (Мбх I, 123, 78). Пророчество приобретает особый смысл, если обратить внимание на инструкцию по применению дарованного герою оружия: эта инструкция и очевидная магическая природа оружия («может сжечь весь мир») предвещают схватки витязя со сверхъестественными существами.

Стоит заметить, что возможно «наложение» некоторых из перечисленных мотивов. Так, обретение оружия юным героем может быть обставлено, как полноценный воинский подвиг. Подобный пример находим в древнегреческой традиции: «…В Эпидаврской земле ему» (Тесею – А. И.) «довелось столкнуться с Перифетом, оружием коему служила палица (он так и звался «Палиценосным»); Перифет задержал Тесея и пытался не пустить его дальше, но был убит. Палица полюбилась Тесею, он взял ее с собой и с тех пор постоянно пользовался ею в боях…» (Плутарх. «Тесей», VIII. «Сравнительные жизнеописания», М. 1961). Аналогично, юный исландский герой, совершив подвиг спасения тонущих мореплавателей, получает от одного из них взрослое имя и оружие («Сага о Финнбоги Сильном», IX. М. 2002).

Кроме того, обретение оружия может служить цели испытания юнца, хотя и не всегда явно формулированной. Так происходит отбор среди трёх сыновей Геракла от женщины-змеи: только один из них способен натянуть лук, оставленный героем, и надеть его пояс, и в результате становится царём Скифии (Геродот. История IV, 10. Л. 1972). Примечательно, что в «Махабхарате» есть пример «отрицательного отбора», когда недостойный кандидат не выдерживает испытания оружием. Вот как Кришна рассказывает Юдхиштхире о попытке «злодушного» Ашваттхамана, сына Дроны, завладеть небесным оружием Кришны, его знаменитым диском: «Стремглав он бросился к чакре, схватил ее левой рукой, но не смог даже сдвинуть с места, о неколебимый! Тогда он попытался взять ее правой, но, несмотря на все усилия, не удалось ему завладеть ею. Злоумнейший Драуни» (патроним Ашваттхамана – А. И.), «прилагая все свои силы, не смог ни поднять, ни подвинуть (чакру); истратив все силы, о бхарата, он утомился и отступил» (Мбх X, 12, 21–23).

Повествование о свершениях героического детства персонажа не в виде единичного мотива или механически нанизываемых составителем разрозненных эпизодов из числа указанных выше, но в виде сюжетно обоснованного комплекса таких мотивов, как мы видели на примере Тесея и, особенно, Арджуны (детский подвиг – спасение наставника – обретение оружия – пророчество), встречается нечасто, но тем больше интереса представляют подобные примеры. В ирландском эпосе друид Катбад предсказывает, «что доблесть и слава станут уделом того юноши, что примет сегодня оружие, но скоротечны и кратки будут его дни на земле» («Похищение быка из Куальнге» М. 1985). Подслушав предсказание, юный Кухулин «отбросил свои игрушки» и поспешил к своему дяде королю Конхобару с требованием получить оружие, солгав для убедительности, что делает это по совету друида. Далее следует ещё один упомянутый выше характерный мотив испытания/ выбора оружия богатырём: один за другим четырнадцать наборов боевого оружия – два копья и меч – «вдребезги разлетелись в руках Кухулина», пока могучий король не вынес «свой собственный меч, щит и копья»; за оружием последовали семнадцать колесниц, «и ни одна не устояла перед ним», пока герой не получил королевскую колесницу и упряжку. В сюжете с Кухулином присутствует инверсия: обретение оружия оказывается следствием пророчества, а не наоборот, как в случае Арджуны. И если Кухулину пророчество явно говорит не только о свершениях, но и о судьбе героя, то о судьбе Арджуны до поры говорят только тёмные намёки. Сходство же состоит в том, что и к обретению оружия, и к пророчеству для обоих юных героев непосредственное отношение имеют их мудрецы-воспитатели, будучи, соответственно, друидом и брахманом и, очевидно, имея доступ к потусторонним сведениям.

Далее Кухулин получает новую порцию пожеланий-пророчеств (напоминающих акт воинской магии) в связи с обретённым оружием: «…Пусть дарует оно торжество и победу, да первым омоется кровью в бою!..». Затем неуёмный семилетний мальчишка, не слезая с колесницы и не выпуская оружия из рук, отправился на границу королевства, где в сражении отомстил троим могучим воителям за гибель своих соплеменников. Итак, полностью блок мотивов детского богатырства для Кухулина выглядит следующим образом: пророчество – обретение оружия – испытание оружия – пророчество – защита соплеменников. Комплекс эпических мотивов такой полноты, втиснутый в короткий рассказ, и ограниченный одним днём жизни юного героя, следует признать уникальным. Объяснение состоит в том, что уникален и сам герой, и сага использует нагромождение эпических мотивов, чтобы стандартными художественными средствами, находящимися в распоряжении сказителя, показать эту уникальность. Поясним, что под уникальностью мы понимаем выдающуюся доблесть повзрослевшего Кухулина, способного семнадцати лет в одиночку сдерживать атаку трёх вражеских армий, где, кстати, тоже присутствуют выдающиеся герои. Сходным образом иранский эпос готовит аудиторию к появлению первого витязя сказания: рождению Ростема предшествует пророчество вошебной птицы Симорг о его силе и доблести; за день младенец вырос как годовалый; девяти лет убил палицей бешеного слона, затем захватил вражескую крепость, отомстив за гибель своего прадеда Неримана; позже последовало обретение героем оружия и богатырского коня («Менучехр», «Гершасп». «Шахнаме» т. I, М, 1957). Щедрые предзнаменования и предсказания, сделанные Ростему, реализуются, и в его послужном списке окажутся не только бесчисленные витязи и целые армии, но и сверхъестественные существа: дракон, ведьма, дивы (могучие демоны иранской мифологии). В соответствии со сходным блоком мотивов великий герой древнеиндийского сказания «Рамаяна» совершает первый подвиг, по требованию риши Вишвамитры убив могучую и вредоносную якшини Тараку («Рамаяна» I, 26), после чего получает посредством Вишвамитры огромный арсенал божественного оружия (от Ямы, Дхармы, Индры, Вишну, Калы, Шивы, Брахмы, Нараяны, Варуны, Агни, Сомы и других небожителей) (там же, 27) и с помощью новообретённых средств избавляет лесных аскетов от страшных ракшасов (там же, 30). Не менее впечатляющие подвиги предстоят Арджуне, и сказание, очевидно, готовит аудиторию к тому, что младший сын Кунти займёт пьедестал первого витязя.

Важнейшей принадлежностью эпического героя является его прозвище, отражающее или предвещающее его свершения и нередко замещающее его «детское» имя. Так Парис становится Александром, отразив набег разбойников, Сетанта – Кухулином, расправившись с чудовищным псом, а могучий и воинственный Деваврата – «Наводящим ужас» – Бхишмой. Младенца Алкея, задушившего двух подосланных мстительной Герой змей, аргосцы назвали Гераклом («прославленный Герой»). Арджуна («яркий», тот же индо-европейский корень, что в древнегреческом арги – «сверкающий», хеттском харки – «светлый» и в лат. argentum – «серебро») необычайно богат прозвищами, отражающими блестящую карьеру первого витязя. В своё время Арджуна, не страдая излишней скромностью (что типично для эпических героев, за примечательным исключением русских богатырей), сам с удовольствием перечислит и объяснит своему временному вознице царевичу Уттаре свои прозвища: «Так как я, покорив все страны и захватив всё имущество, жил в богатстве, то поэтому меня называют Дхананджая (Завоеватель богатств). Так как я выступаю в сражении против (царей), несокрушимых в битве, и никогда не возвращаюсь (с поля битвы), не победив их, поэтому меня знают как Виджаю (Всепобеждающий). Так как в мою колесницу, когда я сражаюсь в бою, впряжены белые кони в золотых доспехах, поэтому я (зовусь) Шветавахана (Разъезжающий на белых конях). Так как я родился… в день, когда созвездия Уттара-и Пурвапхальгуни пришли в соприкосновение, поэтому меня знают как Пхальгуну (Родившийся под созвездием Пхальгуни)» (Льва – А. И.). «Так как некогда, когда я сражался с могучими демонами, Шакрой была мне возложена на голову диадема, поэтому меня называют Киритином (Увенчанный диадемой). Так как я, сражаясь, никогда не совершал отваратительного поступка, поэтому меня знают среди богов и людей как Бибхатсу (Испытывающий отвращение). Так как обе мои руки способны нарягивать лук Гандиву, поэтому меня называют среди богов и людей Савьясачином (Одинаково ловкий и на левую руку). Так как моя яркая внешность редко встречается на земле в четырёх её пределах и я совершаю дела безупречные, поэтому меня знают как Арджуну (Яркий во всём). Так как я неприступен и неодолим…так как я сын Пакашасаны» (Индра – А. И.), «поэтому я известен среди богов и людей под именем Джишну (Победоносный). И десятое имя – Кришна (Тёмный) дал мне мой отец из-за привлекательности смуглого мальчика очаровательной, сияющей внешности» (Мбх IV, 39,11–22). Отметим два обстоятельства. Прежде всего, несмотря на похвальбу собственной красотой, всё же большинство имён Арджуны непосредственно связано с его воинской доблестью, и их число беспрецедентно. Кроме того, прозвище Кришна объединяет его со знаменитым кузеном; когда они будут споборствовать, сказание нередко будет относиться к побратимам как к «двум Кришнам», подчёркивая их трансцендентную связь.

### 5. Вражда с Кауравами и соперничество с Карной

> «Горе тому, кто себе на земле
> позволяет неправду!
> Должно в смиренье, напротив,
> дары от богов принимать нам»

> «Одиссея» XVIII

Теперь обратимся к внебрачному сыну Кунти. Вот как описан младенец Карна: «…В положенный срок прекраснейшая из женщин, оставшись девою благодаря милости бога, родила мальчика, похожего на бессмертного. Он был облачён в доспехи, (в ушах его) сверкали золотые серьги, глаза у него были львиные, а плечи – как у быка. Словом, (сын Сурьи был) вылитый отец» (Мбх III, 292, 5) (курсив наш – А. И.).

Итак, Карна не менее Арджуны отмечен счастливыми признаками и вдобавок родился в золотом панцире и с золотыми серьгами, приросшими к ушам; эти магические предметы – дар Сурьи – делают его неуязвимым; происходят они из амриты (небесного напитка бессмертия), добытой богами и асурами в мифологическое время при пахтании океана. [Ср. описание рождённого от бога Ра младенца, которому суждено стать фараоном: «…Его члены – в золоте, его головной платок – из настоящего лазурита» («Царь Хеопс и волшебники» «Сказки и повести Древнего Египта» Л. 1979). «Врождённые» драгоценности указывают и на божественное происхождение, и на великую долю]. По аналогии с Арджуной, сказание не даёт ускользнуть от внимания аудитории неясной пока «предназначенности» Карны: «Волны Ганги принесли корзину с младенцем в город Чампа, в ту его часть, где жили суты. (Корзина) уберегла того младенца с чудесным панцирем и серьгами, что вышли из амриты, с его провидением назначенной (необыкновенной) судьбой» (Мбх III, 292, 26–27) (курсив наш – А. И.). Далее, наречённое при рождении имя Васушена позже будет заменено взрослым – Карна; детское имя связано с пророчеством, а взрослое – с подвигом, что будет объяснено в своё время (подробнее об эпических мотивах в отношении Карны см. А. Ибрагимов. Образ Карны в «Махабхарате». Разыскания о трагическом герое индийского эпоса. М. 2009). Карна – приёмыш в семье суты, но божественное происхождение даёт себя знать: «…Вырастая, он становился могучим и искусным во всех видах оружия» (Мбх I, 104,16). Источник искусства Карны во владении оружием, кстати, тот же, что и у Арджуны: «…Царевичи пришли тогда к Дроне, лучшему из дваждырождённых, чтобы обучаться военному искусству…Также пришёл к Дроне и (Карна), приёмный сын Радхи из касты сутов» (Мбх I, 122, 47).

Важнейшей деталью биографии Карны, отличающей его от Арджуны, является его доля подкидыша. Примеры брошенных и чудесно спасённых младенцев в сказаниях самых разных народов бесчисленны, приведем, как наиболее яркий, пример «предельного» сиротства, предвещающего великую судьбу: легендарный основатель династии датских конунгов и дед вполне исторического короля Дании Горма Старого (ок. 936–958/959) Кнут Найденыш был, как можно полагать, благородного, но совершенно таинственного происхождения: «…Они увидели младенца…Голова его была повязана шелковой лентой, на лбу был большой узел, а в нем золотое кольцо весом в один эртуг» (9 гр. – А. И.). «Младенец был завернут в драгоценную ткань» («Сага о йомсвикингах» 1. М.-СПб. 2018). По аналогии можно заключить, что Карне, с его драгоценными серьгами и панцирем, также уготована великая судьба. Не обойдён подкидыш и пророчествами. Небесный отец Карны говорит, что на земле не будет «равных ему по силе», и ещё раз подтверждает, обращаясь к Кунти: «Я всё исполню, о прекраснобёдрая! Ты родишь сына, первого среди воинов, а сама останешься девой» (Мбх III, 291, 25) (курсив наш – А. И.).

По характерным признакам мы заключили было, что именно Арджуне отведена ниша первого витязя сказания. Но и Карне сказание предназначает настолько важную роль, что на протяжении эпопеи четыре раза (!) обращается к его происхождению и юным годам (Мбх I, 104, 7; III, 290–291; V, 139; XV, 38, 2-18). При этом аудитория каждый раз узнаёт новые детали биографии героя, включая его роль в сюжетообразующем конфликте и соперничество с главным витязем сказания: «Смелый (юноша), чтобы овладеть искусством стрельбы из лука, стал учеником Дроны и там подружился с Дуръйодханой. От Дроны, Крипы и Рамы он получил четыре вида оружия и стал известен в мире как прекрасный стрелок из лука. Сблизившись с сыном Дхритараштры, он проникся неприязнью к Партхам» (матроним Пандавов; их мать – Притха – А. И.), «и его заветной мечтой стало вызвать на бой могучего Пхальгуну. С тех пор как Карна и Арджуна увидели друг друга, они навеки стали врагами» (Мбх III, 293,19).

Итак, для Карны, как и для Арджуны излагается мотив обретения оружия, причём ни о ком, кроме Арджуны и Карны, сказание так не печётся. Более того, в случае Карны оказываются упомянуты не только придворные воспитатели Дрона и Крипа, но и великий знаток оружия Парашу-рама (примечательный факт – vide infra); Парашурама за выдающиеся способности наградил Карну небесным луком Виджая, полученным от самого Индры, и изрёк важное пророчество: «…Не будет такого кшатрия на земле, который сравнился бы с тобой в битве» (Мбх XII, 3, 32). Кроме того, не следует забывать о дарованных Карне его небесным отцом золотых серьгах и панцире, приросших к телу: божественный дар неуязвимости обеспечивает Карне преимущество над Пандавой,

Подведём предварительный итог. Старший и младший сыновья Кунти пользуются исключительным вниманием сказания, характерным для первого витязя; по отцовской линии оба происходят от богов; обоим юнцам небом предсказано некое исключительно важное предназначение (возможно, выходящее за пределы земных богатырских подвигов) и, самое парадоксальное, каждому из них обещано стать первым/ непобедимым/ не имеющим равных воином, то есть занять нишу первого витязя. Более того, всеведущий наставник Карны Рама, проклиная его за обман, прямо скажет о его равенстве Арджуне: «Оттого что, глупец, прибег ты к обману, желая [познать] оружие Брахмы, откроется тебе это оружие, но не тогда, когда сойдешься ты в смертном бою с тем, кто равен тебе»

# Примечания

1

Жрецы, вершащие ритуал – А. И.