Люба Макаревская
Март, октябрь, Мальва

В книге использованы фотографии из личного архива автора

© Любовь Макаревская, 2024

© Любовь Макаревская, фотографии, 2024

© «Издательство Лайвбук», оформление, 2024

* * *

ЛЮБОВНИКИ ПОГИБНУТ,

НО НЕ САМА ЛЮБОВЬ.

ДИЛАН ТОМАС

Мальва

Пролог

БЫЛ АВГУСТ, я сидела за столиком и пила ванильный молочный коктейль, пара, сидящая напротив меня, была со щенком золотистого ретривера, его держала в руках белокурая молодая девушка, и я заплакала: у меня отходили антидепрессанты, я смотрела на щенка и плакала, думая о том, что он не знает, чтó одно человеческое существо может сделать с другим. Но он оказался в нашем мире.

Это было лето 2009-го, то лето, когда я перестала контролировать свою сексуальность и она вышла наружу и затопила меня, как черная океаническая вода. Никогда не забуду, что было с моим телом тогда. Казалось, что каждый миллиметр моего влагалища зудит изнутри, как место укуса. Помню секс под амфетаминами на последнем этаже дома, где я выросла и жила тогда.

И как мне казалось, когда он взял меня за волосы, облокотил на подоконник и ласкал мой клитор, что я вижу космос, звезды и как они распадаются, взрываются, и наступает и остается только чернота. Сначала она пульсирует, а потом становиться глухой.

Я открываю глаза и вижу человека, который изнасиловал меня месяц назад. Я вижу своего первого любовника. Я ненавижу его и хочу умереть, космоса больше нет. А через несколько минут я снова хочу секса.

Теперь август; прошло почти три недели с тех пор, как я пыталась убить себя, и я пью молочный коктейль и смотрю на щенка, я плачу и не могу остановиться, а он смотрит на мир вокруг, как младенец.

Февраль

ДО ЭТОГО все месяцы я была в коконе пустоты, иногда, будучи на таблетках, я спала по шестнадцать-восемнадцать часов в сутки. Помню бесконечные розово-тошнотворные сны и как у меня немели руки и ноги, но я все равно продолжала спать, я бежала от себя самой в эту дурную сонливость – в убежище, которое она мне давала.

Снег сыплется, ложится на черные полудлинные, как у Лайма Галлахера, волосы на щеках: у него трехдневная небритость. Я успеваю подумать, что именно таким представляла себе в детстве Онегина.

Я смотрю в карманное зеркало и вижу в нем голубые глаза, ярко накрашенные ресницы, длинную прямую челку, глупо, по-детски приоткрытый рот. Внешность странно контрастирует с моим сознанием и психическим состоянием, со всей той темнотой, что бурлит во мне и мучает меня, и от этого мне кажется, что я все время всем вру. Вру всем, кто меня видит и даже просто смотрит на меня.

В тот период мне постоянно хотелось снова стать ребенком, превратиться в девочку, смотрящую с бабушкой «Титаник», в ожидании большой любви. Мне хотелось обнулить, стереть весь свой предыдущий опыт. Тогда он виделся мне «грязным», и до одури пугало то неуправляемое, что было во мне. Больше, чем мужчин, больше внешнего мира я боялась себя саму и того, что может вырваться из меня и привести к новым волнам разрушения.

Вокруг Чистые пруды, в громкоговоритель читает текст участник движения «Архнадзор». Я подхожу к нему и говорю:

– Я со школы столько не слушала.

Он опускает голову и через несколько секунд улыбается. От снега он кажется мне невозможно красивым. Его зовут Демьян.

Он известный журналист, мне двадцать один год, вокруг зимняя Москва, февраль 2010 года.

Потом целый месяц я пишу ему всякие глупости в комментариях в «Фейсбуке»[1], флиртую с ним. Помню те февральские дни, когда все статусы я писала, только чтобы он их заметил, и снег и весь город под ним были для меня жемчужно-серыми, сказочными. Маросейка тогда была похожа на кусок сахара, обглоданный паром, а Покровка была желтой, как пряник, и вечным сизым надвигалась Солянка.

«Старбакс» между Маросейкой и Покровкой, одна чашка кофе там на голодный желудок и тупая детская вера в чудо.

В оттепель мне казалось, что каждая лужа светится и искрится только для меня и что вот-вот какое-то невероятное, немыслимое чудо прорастет сквозь все, что произошло со мной раньше. Город смотрел в мои глаза, а я в его, и это был взгляд, полный нежности и надежды, каждая улица была обещанием. И я сама была обещанием.

Март

В НАЧАЛЕ марта в три часа ночи я прислала ему запятую в личных сообщениях, а утром он ответил мне:

– Обмен знаками препинания?

Я ответила:

– Да.

И больше ничего не писала, а через два дня он написал в своем «Фейсбуке»[2], что на помойке рядом с его домом живут щенки и что он хочет найти им дом, и я снова написала ему. Написала, что хочу взять щенка. Я сама не знала, правда ли я думаю взять щенка или просто хочу, чтобы между нами что-то произошло. Все детство я мечтала о собаке, но у меня ее никогда не было. Я решила рискнуть.

– Можно я себе возьму одного щенка?

Он ответил мне, что это было бы круто.

Я хорошо помню длинный-длинный коридор от кухни, где мы пили чай, до спальни и угол незаправленной постели, на который я смотрела, и все во мне тихо выло от стеснения и желания, чтобы он преодолел это стеснение и свою странную, почти детскую нерешительность, как я болтала о всяких глупостях, вроде Бродского и архитектурного облика города, и совсем не знала, куда девать руки и ноги, а он вдруг посмотрел на меня серьезно и сказал, что видит бога во всем с девятнадцати лет: «Я просто вижу его во всем».

А потом он разрезал грейпфрут пополам и протянул мне ложку, и мы ели грейпфрут ложкой; я смотрела на него, и мне хотелось, чтобы он преодолел мое стеснение, возможно сломал меня, как сломал первый партнер, – сама я тогда не могла преодолеть себя, потому что очень боялась себя саму и за этим страхом видела реальность только частично: видела его вытянутый серый свитер и все те одиночество и неустроенность, которые потом будут снова и снова привлекать меня уже в других мужчинах.

После чая мы зашли в комнату, где жил его уехавший друг-анархист, и я смотрела на него, и хотела протянуть руки к нему, и, конечно, так и не решилась, а он смеялся и смотрел на меня.

Потом мне часто снился этот день: яркое весеннее солнце, и как он помахал мне рукой у метро, и эта кухня и стены цвета лосося, и зеркало в ванной, в которое я посмотрела только один раз, когда мыла руки, и комната, где жил его друг-анархист.

Потом мы вышли из квартиры, на нем было черное пальто, и я шла за ним, как привязанная на веревочке, до помойки, где жили щенки с мамой. Это была среднего размера совсем исхудавшая черная дворняжка, у нее был какой-то по-деревенски обреченный взгляд, и она смотрела вдаль, пока щенки пили ее молоко, и отреагировала только на сосиску, которую он протянул ей поесть. Щенки испугались нас и спрятались в большую расщелину льда. И из расщелины торчал только один маленький, как крысиный, рыжий хвостик.

Демьян наклонился и вытянул из расщелины круглого щенка. Я немного опешила, но боялась показать свою нерешительность. Он посмотрел между задних лап щенка и сказал:

– Это девочка.

Он поцеловал ее в лоб и положил мне на руки. От страха она вся тряслась, была мокрой и тяжелой и отворачивалась, как большой заяц.

И стала рассматривать меня только в его машине. Демьян сказал, что довезет нас до моего дома.

Тогда в машине я заметила, какой у нее умный смышленый взгляд, мы с ней впервые стали рассматривать друг друга. Она смотрела на меня серьезно и опасливо всю дорогу, пока не задремала и не стала теплой.

Мы поехали в ветеринарный магазин рядом с моим домом, мимо клиники, где я посещала психотерапевта. Я отчетливо вспомнила свой первый приступ самоповреждения, и мне стало страшно, что Демьян может увидеть мои руки выше запястий; я снова стала уходить в себя, в свою боль и темноту, отключаться от реальности.

Когда тебя все время, с двенадцати лет, спрашивают: «Неужели так трудно вписаться в норму?» – ты мучительно не знаешь, что ответить, каждый раз, потому что тебе правда трудно, до боли в лопатках и желудке. Трудно до потери контроля над собой. Сначала тебе жаль, а потом ты ненавидишь всех тех, кто задает тебе этот вопрос. Потому что да, тебе трудно. Мне слишком часто задавали этот вопрос – мама, врачи, учителя и первый любовник. Люди, любившие меня, и люди, мучившие меня вольно и невольно. И я привыкла бояться всех одинаково, а сквозь чувство вины больше всех, конечно, саму себя.

Всегда, погружаясь в теплую воду в ванне, я видела перед своими глазами стволы деревьев, и призраков, и лес, и чудовищ. И колдунью в черном, с белым лицом, которая должна была меня наказать за все, что я есть. Когда я подолгу лежала в ванне, смытая оргазмом и измученная фантазиями о насилии и унижении, его вызвавшими, мне казалось, что даже мои лицевые мышцы и зубные нервы потрясены, разорваны и стерты этой волной темноты, прошедшей по всему моему телу.

Я чувствовала стыд и тоску, и тогда возникали бритвы или стекло, и стыд и угроза прихода несуществующей колдуньи отступали. Оставалась только я сама, и мое тело, и моя кожа, и мое одиночество. Мне стало нехорошо от этих воспоминаний, я опустила глаза и посмотрела на щенка: она спала, уткнувшись носом в мой локтевой сгиб, от ее запаха, почти молочного, мне было одновременно тепло и страшно. Она была новым, незнакомым существом, удивительно беззащитным. Внезапно она проснулась, снова задрожала, приподняла свои мультяшные, торчащие в разные стороны уши и посмотрела на меня как-то почти требовательно и вопросительно.

В этот момент я почему-то поняла, что ее будут звать Мальва.

Демьян засмеялся, когда я ему сказала, и я тоже засмеялась и сказала:

– Это потому, что она похожа на деревенскую козу и цветок одновременно.

Он ответил:

– А ты похожа на Алису с большим кроликом в руках.

Он ушел в ветеринарный магазин за всем необходимым для Мальвы. И мы остались с ней в машине вдвоем, и тогда я стала с ней разговаривать, а она стала меня слушать и снова засыпать. Я говорила ей, какое удивительное приданое ей сейчас купят.

Потом он вернулся с приданым: поводком-роллером и всем остальным. Мы доехали до улицы напротив моего дома и пешком дошли до подъезда, я прижимала Мальву к себе, а она уже обнимала меня круглыми и грязными лапами, и я рассказывала Демьяну, как сейчас буду ее мыть; он засмеялся и сказал:

– Уже вижу ее с бантом.

Мы шли с ним по мартовской улице, и небо было как на картине Саврасова «Грачи прилетели», – щемяще легкое и голубое, с крыш сбрасывали снег, пахло мокрой собачьей шерстью, и он указал мне на одну из рекламный вывесок. На ней граффити-баллончиком была выведена буква А, и он сказал мне:

– Смотри: «А» как начало Анархии.

На прощанье он показал мне знак «пис». И ринулся перебегать Тверскую против всех правил дорожного движения.

А я зашла с Мальвой в подъезд.

Мальва в доме

КОГДА МАМА открыла дверь, Мальва сразу же с любопытством посмотрела на новое пространство, а мама сказала чуть растерянно:

– Какой крупный хитрый щенок.

Я говорила, что, наверно, возьму собаку, но в жизни Мальва оказалась чуть крупнее и круглее, чем на фото. Помню, как она дрожала в ванной, когда я ее мыла, и потом, мокрая, завернутая в полотенце, снова уснула у меня на руках. И как после глистогонного средства она перестала быть такой круглой. Первые три дня она спала в гостиной под столом, она ложилась набок, вытянув лапы, и становилась похожей на теленка. Она не подходила ночью ни ко мне, ни к маме. А через три дня все изменилось: она стала садиться у кровати – то моей, то маминой – и жалобно скулить, тогда мы начали брать ее спать в постель по очереди.

На руках я выносила Мальву во двор, она рассматривала весенний мир, и я вместе с ней. Пока она была совсем маленькой, когда я заходила с ней в магазин, она всегда обнимала меня своими круглыми лапами. И все вокруг сразу улыбались и говорили мне:

– Она у вас настоящая звезда.

А три недели спустя я с Мальвой ходила на первую прививку, в тот день был ужасный дождь, помню, как она прижималась ко мне во время укола и как гордо потом бежала по улице рядом со мной. И от внезапного счастья мы с ней перепрыгивали через лужи.

Дома она часто смешно валилась у ножек старого пианино и грызла свои игрушки, и ее уши, которые росли быстрее тела, напоминали два хвостика первоклассницы.

Когда Мальва слушала что-либо внимательно, она часто ложилась, подгибая одну переднюю лапу под себя, и потом обязательно смешно поднимала одно ухо и становилась похожей на собаку из советских мультиков. На собаку, о которой я мечтала в детстве.

Уже в середине апреля, после второй прививки, мы стали с ней активно гулять, и когда Мальва видела других взрослых собак, сначала она садилась, потрясенная их существованием, и поднимала одно ухо, а потом тянула меня к ним со скоростью ветра, не видя преград, и мне то и дело казалось, что я переломаю себе руки и ноги, – такой стремительной она была в те моменты.

Почти на всех снимках того времени я с Мальвой, у нее строгий и предприимчивый взгляд, почти серьезный, и шерсть цвета медового коржа.

Часто, когда я просыпалась, Мальва заходила в мою комнату и подолгу смотрела на меня с вопрошающим любопытством, чтобы мы пошли гулять. А я часто смотрела на нее с раздражением. Я лежала целыми днями в апатии и мечтала, что позвонит Демьян.

Я поняла, что аутична. Когда сформировались мой аутизм и моя замкнутость? Возможно, в одиннадцать лет, когда я приходила из школы, мама была на работе, и я наслаждалась одиночеством – его бесконечностью, в которой было столько аттракционов и развлечений: мерить кружевное белье, крутиться перед зеркалом под клипы (кажется, тогда еще было «Бис ТВ»), впервые трогать себя саму, изображать Бланш из «Трамвая желания», представляя, что какао – это виски. Тогда же я впервые начала писать и почему-то раз в неделю обязательно сжигала написанное или большую его часть. В детстве меня совершенно потрясала история о том, что Гоголь сжег второй том «Мертвых душ», и вот мне казалось, что огонь оправдывает творчество. Я свято в это верила, к тому же мне почти никогда не нравилось написанное. И именно тогда я привыкла писать и быть одна.

Теперь же Мальва полностью уничтожала мой аутизм и мою замкнутость. Когда у вас появляется собака, вы сталкиваетесь с огромным количеством людей, которых раньше и не замечали во дворе. Вы узнаете соседей вольно и совсем невольно. Вы учитесь замечать землю, почву, асфальт и все звуки вокруг вместе с ней. Только когда появилась Мальва, я поняла, до какой степени прежде я была замкнута.

Иногда мне казалось, что я ее совсем не люблю. Я раздражалась на нее и срывалась криком оттого, что Мальва, как любой щенок, требовала внимания. А я часто остро чувствовала, что не могу никому отдавать свою нежность и тепло. Я ощущала, что внутри меня живут только холод и темнота после событий прошлого года. Я чувствовала, как эта темнота расползается во мне, что бы я ни делала, и я чувствовала, как эта темнота становится моей сутью, заменяет собой всю меня прежнюю и рвется наружу. И тогда я начинала ненавидеть весь внешний мир, не защитивший меня от нее.

Я часто ненавидела тогда все, что требовало моей заботы, потому что мне казалось, что право на заботу имею только я сама.

И я срывалась криком на окружающих, на маму и Мальву. Часто мне казалось, что мама любит только Мальву, а меня нет. Я постоянно ощущала, что меня нельзя любить и что я сама никого больше никогда не буду любить, что я неспособна на это чувство. Мне хотелось сочувствия.

Но при этом я чувствовала себя грязной и недостойной любви. Иногда я мылась по три-четыре раза в день, как в первые дни самых тяжелых срывов. Только вода притупляла мои чувства и отодвигала от собственной боли и ярости внутри.

И при этом мне хотелось, чтобы приехал Демьян погулять со мной и Мальвой. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь или он забрал меня у жизни, вырвал из нее. Обезвредил меня саму, сделал своей. Тогда мне было важно принадлежать кому-нибудь, и именно это было моим главным страхом. Я умела быть только чрезмерно навязчивой или отстраненной. Так называемая золотая середина мне тогда была недоступна.

Апрель

В АПРЕЛЕ я все время пересматривала фильм «Перед рассветом». В ожидании прогулки с Демьяном, потому что он был в командировке в Вене. И когда он впервые приехал погулять со мной и Мальвой, я ждала его на лестничной клетке, он вышел из лифта, и мы заулыбались друг другу. И все пространство вокруг внезапно стало волшебным.

Перед прогулкой он долго рассматривал мою комнату и картины в ней. Я тогда рисовала. Бесконечных мрачных девочек, похожих на героинь Мунка. Вся моя комната была увешана ими. Мне было приятно и страшно, что он их рассматривает, я сидела на краю постели и болтала ногами. Мальва спокойно лежала на полу, тогда у нее еще не было привычки лаять на гостей.

Он посмотрел мне в глаза и спросил:

– Ты не думала продать что-нибудь из этого?

Его синие глаза искрились.

Я тоже посмотрела в его глаза и отрицательно покачала головой. Я была совсем не уверена в том, чтó рисовала и делала, любое прямое действие тогда вызывало во мне страх и сомнение в собственных силах. И я могла гордо написать в соответствующих графах: «не работаю» и «не учусь». Нигде.

Потом мы пошли гулять. Листвы еще не было, и по-апрельски серый полупустой город застыл в ее ожидании, она едва намечалась, а улицы были влажными от недавнего дождя.

Мы шли по улице, и воскресный центр еще лужковской Москвы был удивительно безлюдным. Рядом бежала Мальва. Она то бежала рядом и по-щенячьи старалась делать это верно, то тянула вперед со свойственным ей упорством. Мы дошли до Маяковской, во дворе театра Моссовета Демьян долго рассказывал мне, как брал интервью у одного телепродюсера. На одно мгновение он взял меня за плечо, в этом была какая-то странная растерянная нежность. На которую я не знала, как реагировать, она мне казалась слишком деликатной после моих первых отношений, состоявших целиком из грубого секса, и я хотела этой нежности, и чувствовала себя недостойной ее, и не знала, как отвечать на нее. Внутренне я одновременно тянулась к нему и отвергала его от страха, я хотела помощи от него как от старшего, хотела, чтобы этой помощью была любовь, или только так думала.

У памятника Маяковскому он пытался разыграть Мальву, и она смешно прыгала на него прямо среди розовых и красных свежевысаженных тюльпанов.

А во дворе моего дома он вдруг заглянул в глазок вентиляционной шахты метро, – я часто играла возле нее с подружкой в прошлой детской жизни, а теперь стояла и болтала с ним.

– Смотри: это очень страшно.

И я заглянула в этот глазок вслед за ним и увидела густую темноту, которую так часто видела внутри себя самой.

Он спросил меня:

– Ну что, страшно?

Я ответила:

– Нет, просто очень темно.

И в этот момент мы снова посмотрели в глаза друг другу, как зачарованные.

И тогда пришли лесные звери и та самая страшная колдунья, что преследовала меня, просто чтобы увидеть, как мы с ним смотрим друг на друга посреди апрельской пустоты.

Потом мы пошли к дому, он проводил меня с Мальвой до лифта и уехал, а я осталась одна.

Оказавшись в своей комнате, я легла на кровать и почему-то заплакала. Мальва, как всегда, лежала в дверях на входе в комнату, это было ее любимое место, чтобы видеть все, что происходит. Она удивленно смотрела на меня. А я отчего-то плакала и не могла остановиться; мне казалось, что я чувствую только боль, потребность в его внимании, в том, чтобы оно стало абсолютным. Я думала, что влюблена, но в этом чувстве было нечто другое, я ощущала, что меня нет, а есть только мое сиротство, моя ненужность даже себе самой. Тогда я еще не писала и не верила в себя – во все, что я делаю. Мне постоянно нужен был внешний раздражитель, чтобы направлять на него свои эмоции. Иначе они уничтожали меня.

Уже в начале мая в зеркальной витрине я увидела очень худую девушку в розовом платье в цветочек с острыми плечами и каштановыми волосами до плеч, с длинной прямой челкой. Я долго разглядывала ее, пока не поняла, что это я сама. И тогда я внезапно перехватила свое собственное выражение лица, оно было таким странным, словно меня достали с самого темного дна или меня переехал бульдозер.

Этим бульдозером всегда было мое собственное сознание, моя психика с ее потребностью в разрушении, и я опознавала себя сама именно сквозь эту поврежденность, это крайнее нездоровье во взгляде.

Я дошла до Патриарших прудов, спустилась к воде, села на траву и долго смотрела на воду, затем легла на траву и посмотрела на парочку влюбленных: они сидели недалеко от меня, и он что-то говорил ей на ухо, она смеялась, они держались за руки и переплетали пальцы, как в игре, самой простой и нежной.

Отчего-то я заплакала, глядя на них, и через мгновение почувствовала себя счастливой. Я подумала, что влюблена в Демьяна, и что он снова приедет гулять со мной и Мальвой, и счастье станет абсолютным, таким, которое нужно мне. Солнечный свет гладил мое лицо и голые колени. Я умела тогда только или быть очень счастливой, или находиться на дне, темном и страшном. Промежуточных, средних состояний я тогда почти не знала.

Я была как маятник, только на самом эмоциональном верху или в самом низу.

Демьян приехал еще раз в начале июня, недолго погулял со мной и Мальвой, попрощался со мной у подъезда нервно и коротко. Уходя, он сказал мне:

– Девушка с собакой в городе – это так хрупко.

Так началось лето моих внутренних страстей.

Where Is My Mind (лето/осень 2010-го)

В ИЮЛЕ, когда я пила коньяк в глубине и жаре летнего двора с незнакомым парнем и с останавливающимся от волнения сердцем восьмой раз за два часа позвонила Демьяну, на этот раз с телефона незнакомого парня, он сказал мне коротко и ясно, что мое поведение отдает шизофренией. Не могу сказать, что он был не прав, но я не могла это осознать в те минуты. Я поблагодарила незнакомого парня за коньяк и ушла от него, когда он попытался занять у меня двести рублей, потому что у меня их не было. Вечер перешел в летнюю ночь, и от алкоголя и томления мне казалось, что мозг взрывается. Я зашла в лифт, поднялась на последний этаж и подошла к окну, где год назад занималась сексом с человеком, уничтожившим мою психику. В голове у меня отчего звучала идиотская песня «Гостей из будущего»:

Я люблю тебя…
«Я больше не люблю тебя», –
Твои слезы мне вслед прокричали.
От тебя уйти без «прости».

Мне было больно оттого, что никто не может мне протянуть руку и я никому тоже не могу ее протянуть, а только порчу все. Демьян бросил трубку – и мой мир рухнул.

Повзрослев, люди часто смеются над потребностью любви в юности, над степенью ее важности. Но мне кажется, что в этой незащищенности и наивности есть какая-то первобытная беззащитность и что она истинная. Да, потом личность меняется под грузом взрослых проблем и ответственности, закаляется страданиями, но когда человек плачет оттого, что кто-то не смотрит на него или он не увидит объект любви два-три дня, он настоящий. Он оплакивает свое сиротство в мире, и нет еще этого металлического взрослого каркаса, скрывающего личность, как железная маска скрывает лицо.

Я спустилась на лифте на пятый этаж и позвонила в дверь, ее открыла мама, и Мальва встретила меня оглушительным приветственным лаем.

Каждое утро город застилал молочно-серый ядовитый туман, невыносимый запах гари надвигался отовсюду, и я просыпалась уже в коконе тошноты.

И все же каждый день я шла гулять с Мальвой, к концу июля она уже совсем превратилась в подростка, и все собачники района знали нас, и я часто слышала:

– О, это Мальва, она сумасшедшая.

Как и полагается молодой собаке, она правда была немного безумной в своей игривости, и когда ей очень нравилась какая-то другая собака (чаще всего собаки-мальчики), конечно, Мальва делала приветственный круг и так призывала играть объект своей симпатии. У нее был лучший друг – бигль, и вот вокруг него она пробегала бесконечное количество раз и в этом беге становилась похожей на гончую; набегавшись, она падала перед ним на спину и, отдышавшись, вскакивала, ударяла его лапой, возбужденно взвизгивала и снова убегала от него по кругу, он пытался ее догнать и никогда не успевал.

* * *

Мальва боялась громких звуков и потому несколько раз вытаскивала то меня, то маму на красный свет прямо на машины, и мы чудом оставались живы. В редкие же спокойные минуты это была самая милая собака на свете, она лежала у моих ног во дворе, пока я курила, грустила или думала, звонить или не звонить Демьяну. Тогда выходил наш пожилой сосед, смотрел на Мальву и говорил:

– О, это гениальная собака, она похожа на кенгуру.

Она и правда была похожа на кенгуру со своим желто-рыжим телом и длиннющими лапами.

А дома она топотала этими лапами, как гусь, когда бежала из комнаты на кухню за едой. И еще она была похожа на нескладного жирафа без пятен, так как шея у нее тоже вытянулась быстро и непропорционально, но больше всего она и правда была похожа на кенгуру и настоящего собачьего подростка, каким и была в те месяцы.

Конец июля был совсем огненным, я снова увидела Демьяна на митинге. Красно-оранжевый свет, дым от гари, между нами толпа молодых людей в черных масках, они кричат:

– Остановим вырубку леса! Это наш лес!

Мы с ним смотрим друг на друга. Я подхожу к нему и говорю что-то глупое от стеснения, затем произношу:

– Ну ладно, пока.

И он отвечает мне иронично:

– Пока.

Он позвонил мне через неделю, когда гарь уже начала уходить из города, его голос был спокойным и почти ласковым, он рассказывал о предстоящей поездке в Грузию.

Я слушала его и смотрела в окно на остывающий город. Мне было одновременно тревожно и хорошо.

Он говорил, что мы еще погуляем, когда он приедет из Грузии.

Ночью я написала ему глупое, почти любовное эсэмэс, и после этого он больше ни разу не взял трубку.

Наступила сухая пустота выжженного города. Каждый день Мальва бесилась в песке на собачьей площадке. А я корила себя за свою прямоту и избыточность.

Наступила осень, и я бродила все по тем же Чистым прудам с пустым желудком и болью в грудной клетке. Я отдавалась бесконечной тоске с упоением, в котором не решалась себе признаться. Я растворялась в чувстве голода и в поиске любви, в собственной пустоте. В дни, когда у меня было немного денег, я покупала чизбургер в «Макдоналдсе» на Маросейке или творожный сырок в «Дикси» на Покровке.

Я доходила до Лялиного переулка, где тогда жил Демьян, и тут же со стеснением и страхом быть замеченной возвращалась назад к прудам смотреть на зацветающую воду и уток.

Один раз вечером я видела его идущим откуда-то, и моя печаль и мой аффект как будто совсем не были связаны с ним. Это состояние было связано только со мной. С моим предельным одиночеством в мире тогда. В последующие годы мы будем видеться с ним на разных акциях протеста.

Иногда я напивалась, и большая пустая комната в сталинском доме на Тверской, где я выросла, начинала светиться всеми цветами радуги, и Мальва нависала над мной, как динозавр, когда я, пьяная, лежала и плакала под самую разную музыку, от Баха до Максим и Земфиры, оттого что Демьян, конечно, не берет трубку.

Часто мне снился сон: он стоит у стены в моей комнате, я подхожу к нему, обнимаю и пытаюсь поцеловать, и он растворяется.

В конце года из-за бесконечных финансовых проблем мы переехали с Тверской. Но этот сон еще несколько лет был со мной. Так растаял 2010 год. Остались я и Мальва.

2011–2012

Я СТОЮ на прудах, и постепенно робкий крик становится громким, общим, я вижу лицо молодого парня, стоящего рядом со мной, и восторг охватывает нас сквозь стеснение, и мы начинаем кричать вместе с ним уже громко, наравне со всеми. И в течение нескольких минут крик становится всеобщим. Уже совсем поздно вечером я вернулась с этого митинга домой страшно замерзшая, окоченевшая до самых костей и радостная. Я залезла в горячую ванну, и Мальва ломилась ко мне в дверь, как обычно: она любила лежать на полу, пока я принимала ванну, и дремать. Я открыла дверь, и она, как всегда, улеглась на пол в ванной комнате. Из-под крана лилась горячая вода, почти кипяток, и я вдруг почувствовала себя невероятно счастливой, мне казалось, что впереди только удивительные перемены, увлекательная борьба и целая бесконечно счастливая жизнь – необъятная.

И всегда после всех криков, протестов и белых лент дома меня встречала радостным лаем Мальва. И постепенно за два года у меня сформировалось стойкое чувство, что, где бы и с кем я ни была, в холод, в жару, когда я в депрессии или в любовной ломке, с любой вечеринки меня всегда ждет дома Мальва. Ее внимательный взгляд, мокрый нос, теплый живот и большие лапы, которыми она бьет по мне от радости просто видеть меня, разрывая колготки или царапая сумку, и я уклоняюсь от потока ее хаотичной, всегда по-детски страстной любви. Теплой, шерстистой и бескрайней. Но я всегда знаю, что она есть.

Письмо

ТО, ЧТО письмо – это персональный билет в другой мир, я знала хорошо с одиннадцати лет. И весной 2012 года я возвращала этот мир себе.

Помню, как в пасхальную ночь я валялась на полу одного бара на Патриарших с совершенно незнакомым парнем. И он спросил меня, чего бы я хотела от жизни, а поскольку я была уже очень пьяная, то честно ответила ему, что хотела бы быть гениальным писателем. Он сказал мне, что это процесс, а не результат, и спросил, чего я бы хотела в результате, я ответила, что это будет процесс и результат вместе. Теперь я, конечно, понимаю, что он был прав, письмо – это всегда только процесс и никогда результат.

Но в ту апрельскую ночь я лежала на полу бара и думала, что же такое есть письмо и что оно значит для меня?

И звезды от диско-шаров на потолке плясали и распадались на чистый свет, на целые вселенные.

Итак, звездное небо, черно-белое фото Плат и заляпанные грязью ботинки Ди Каприо в фильме «Полное затмение», фото Набокова, где на его лице видны все морщинки, и впервые прочитанные строчки Гинзберга: «Я видел лучшие умы своего поколения, разрушенные безумием» – или просто постоянный и страшный огонь внутри. Кошмарные сны, когда снится, что находишься в пространстве, где нет бумаги и ручки. Нет телефона или ноутбука, нет ни одного способа зафиксировать мысли. И ты мечешься во сне в этом замкнутом помещении, как наркоман, как человек, отключенный от своего главного топлива. Так я видела не письмо даже, а образ литературы в девятнадцать лет, и этот образ меня поражал.

И тогда я ужасно хотела ему соответствовать, и мои первые попытки этого соответствия кончились аутоагрессией и нервным срывом, внутри которого я начала слышать звук, мне наконец стали нравиться собственные тексты, но в двадцать я еще не до конца верила в свой голос, и потом была живопись, новые срывы – и вот теперь письмо возвращалось ко мне, и я его возвращала себе. Я фиксировала себя саму и мир вокруг с новой страстью. И кружение диско-шаров, и запах весенней листвы, и свой вечный разлом.

И письмо становилось для меня возвращением к себе живой и настоящей, попыткой наконец перестать бояться себя.

Так вначале бегут от своего отражения, а затем вынужденно снова и снова к нему возвращаются.

Когда утром мы с Мальвой гуляли во дворе, я смотрела на деревья, голый асфальт и первую траву, и буквы складывались в слова, предложения и смыслы – во все то, что было у меня внутри.

В мае мне удалили нижнюю восьмерку, и это стало каким-то переломным моментом: удаление было тяжелым, несколько дней я провела в кровати с распухшим лицом, и именно тогда я окончательно погрузилась в текст, я редактировала свою первую повесть, она целиком состояла для меня из солнечных лучей и песни Леонарда Коэна Suzanne.

Я проваливалась в язык, и все другое было мне неинтересно.

Именно из-за распухшего лица я не смогла пойти на Болотную площадь, а события там так драматично закончились для многих моих знакомых, и не знаю, было ли это совпадение счастливым или просто временно уберегающим.

И когда уже несколько дней спустя Мальва тянула меня на улице во время прогулки вперед или в сторону, каждое мое резкое движение отдавало в нижнюю челюсть.

Неделю спустя я встретила на концерте СПБЧ старую знакомую.

Живи там хорошо
Живи там хорошо
Живи там хорошо
Не возвращайся никогда

Я ору ей в уши, перекрикивая музыку:

– Я не была на Болотной из-за челюсти: она распухла, у меня было очень страшное лицо.

Она смеется и, тоже перекрикивая, –

Здесь жизни нет и не будет
Жизни нет и не будет
Жизни нет и не будет
Не возвращайся никогда

отвечает:

– Уродов там тоже хватало.

Упоительно и сладко обезболивающее кетанов мешается с алкоголем, она традиционно рассказывает мне про беспредел «космонавтов», и я не чувствую опасности, только какую-то почти преступную легкость оттого, что накануне ночью почти закончила свой текст.

Я снова слышу настойчивое и отчаянное:

Жизни нет и не будет
Не возвращайся никогда

Умом я знаю, что это так, но еще совсем не могу в это поверить. После концерта я, пьяная, иду по майскому городу и вижу пару: они занимаются сексом прямо у стены на выходе из Столешникова переулка, у нее лицо, как у кореянки, она исступленно обнимает его, нижняя часть одежды спущена у обоих, его лица я не вижу; несколько секунд я смотрю на них как зачарованная, а потом иду дальше, и город кажется мне свободным, и майский ветер ласкает мои голые ноги, и мне видится, что весь мир лежит перед мной и мерцает, просто потому что я могу писать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Facebook принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность ее сервисов на территории РФ запрещена.

Вернуться

2

Facebook принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность ее сервисов на территории РФ запрещена.

Вернуться