Олег Богомолов
Потусторонние доказательства

Глава 1

Октябрь 200…

Утро я встречал на спортивной площадке, расположившейся прямо под окнами моего дома. Несколько простых упражнений тайцзи, и я вновь становился оптимистом. За это меня прозвали чокнутым китайцем. Впрочем, это меня не слишком волновало.

По дороге промчался легковой автомобиль – первый за те несколько минут, что я находился на улице. Вскоре после этого я совершенно отчетливо уловил звук, похожий на спуск затвора фотоаппарата. Стараясь не выдать своего беспокойства, я повернулся в сторону, откуда за мной наблюдали.

Я увидел перед собой ангела, завернутого в яркую оранжево-бирюзовую обертку. В руках у ангела был фотоаппарат, его объектив был направлен в мою сторону.

Ангел вовсе не был смущен, а наоборот – приветливо мне улыбался, словно не видел ничего плохого в своем вероломстве. Так мы и стояли, наблюдая друг за другом.

Я покрутил пальцем у виска, давая понять, что о нём думаю, и пошёл домой. За спиной послышались звуки торопливых шагов.

"Странно, – подумалось мне, – а я то считал, что ангелы передвигаются по воздуху с помощью крыльев."

"Стойте! Да постойте же вы!"

Я резко остановился и повернулся назад – ангел, неловко споткнувшись, падал прямо на меня. Руки инстинктивно взметнулись навстречу падающему телу.

«Прошу прощения. Я, кажется, подвернула ногу», – донесся хрипловатый голос из-под темной россыпи волос. Легкий, незнакомый аромат пробрался через ноздри в голову и слегка опьянил. Теперь, по воле случая, держа в своих объятиях ангела, я совершенно точно и с полной ответственностью могу утверждать, что этот экземпляр был бескрылый.

Она отпрянула назад и виновато посмотрела на меня.

– Извините. Все по-дурацки как-то вышло. – Сказала она.

– Абсолютно по-дурацки, – согласился я, и в моих словах уже не слышалось того раздражения, которыми я был охвачен минут десять назад.

– Виктория. Можно просто Вика. – Представилась она и протянула мне для приветствия свою замерзшую ладонь.

Я проигнорировал этот жест перемирия.

– Вика, так Вика – мне то что? – сказал я.

– Куда же вы, черт возьми! Да постойте же, выслушайте меня. Поймите – это очень важно. Ну что мне сделать, что бы вы перестали сердиться?

«Где же мне встречалось это лицо?» – этот вопрос задействовал программу поиска, которая лихорадочно начала перебирать все файлы, хранящиеся в моей памяти. Когда же я наконец вспомнил, то почувствовал себя еще неуютнее, чем прежде.

Переполненный зал суда. Идет слушание по делу об убийстве молодой девушки. Обвиняемый – известный в городе бизнесмен. Суд проходит с участием присяжных заседателей. Я – один из них. Такой процесс для города нечто новое и поэтому интерес к нему необычайно высок. До этого уже было рассмотрено несколько уголовных дел с участием присяжных, но все они были слишком скучными, предсказуемыми и лишенными всяческой интриги. В этом же деле все было довольно запутанно, и никто с полной уверенностью не мог ответить на вопрос: чем все закончится?

Происходящее в зале я отслеживаю как бы с двух позиций. Во-первых, я должен объективно разобраться во всем этом деле как лицо, от решения которого и от умения убедить в правильности своего решения других, зависит судьба человека. Во-вторых, у меня есть и чисто профессиональный интерес. Ведь я – сочинитель историй, тех, что продаются на каждом шагу в мягких обложках с золочеными буквами по двадцать-тридцать рублей за штуку. Именно так предпочитаю я называть свою профессию: сочинитель историй.

Да, именно там, на процессе, я уже встречал эти глаза. Глаза, в которых пляшут огоньки Святого Эльма. Эти брови, начертанные природой по странной дуге, придававшей лицу неизменную строгость. Тонкий, с небольшой горбинкой нос. Эту жесткую полоску губ, в которых застыло природное упрямство и решительность.

Крайнее место слева в третьем ряду. Почти всегда она была там. Почти всегда со своим фотоаппаратом. В ходе заседания изредка делала снимки участников процесса. Она, наверняка, была репортером какой-нибудь местной газеты. Освещала ход процесса. Только проглядывалось в ней какое-то странное беспокойство, словно происходящее касалось ее лично. По крайней мере, мне так казалось.

Я остановился у входа в свой подъезд. Всю дорогу от спортплощадки меня сопровождал звук ее шагов, иногда перемежавшийся с шуршанием опавшей листвы. Она настойчиво, по-кошачьи осторожно, продолжала свое преследование по какой-то одной ей известной причине. Обладай я способностью слышать ее мысли, то может быть, я смог бы без лишних раздумий принять решение: захлопнуть перед ней тяжелую металлическую дверь подъезда или впустить в запутанный лабиринт своей жизни. Но этой способностью я не обладал, поэтому, порывшись в кармане джинсов, отыскал в нем рублевую монетку и подбросил ее в воздух. Монета упала где-то у ног ангела, зарывшись под багряное покрывало кленового листа. Виктория присела на корточки, приподняла лист и посмотрела в мою сторону.

– Выпала решка. Я выиграла? – спросила она.

– Неужели и вправду решка?

– Не веришь? Посмотри сам – я не вру.

– Тогда ты проиграла.

– Это не правда. Ты стараешься обмануть сам себя. Решка – это да!

Я на секунду задумался.

– Ты права. Решка – это да. Но ты все равно проиграла…

Я отметил, как с ее подачи мы перешли в разговоре на «ты». Опасный ход – это «ты», неуверенно балансирующее на нескольких минутах полузнакомства. Все равно, что сделать шаг навстречу друг другу по зыбкому, веревочному мосту, в середине которого зияет непреодолимая пустота.

__________________________________

Зачем я делаю это? Зачем пытаюсь вломиться в чужую жизнь, когда меня об этом совсем не просят? Зачем я обманула этого странного человека, сказала, что выпала «решка»? Ведь на самом деле выпал «орел». А этот человек, кидая монетку, наверняка просто хотел отвязаться от меня. Решка или орел – в любом случае результат был бы не в мою пользу. Но потом он почему то передумал. Теперь мы поднимаемся в его квартиру по замусоренному серпантину лестницы. Лифт, к сожалению, не работает. А может быть и к счастью. Кто его знает – какие сюрпризы можно ожидать в этом лифте. Нет уж, лестницей надежней.

Наверное, вот за такие поступки меня многие и считают сумасшедшей. Вгрызаться в жизнь, вцепляться в людей, интересующих меня, не обращая внимания на опасность или какие-то там придуманные занудами правила приличия. Вот стукнуло мне в башку раскрутить этого странного типа на разговор – так я уж готова для этого прикинуться кем угодно. Посмотрим, что из всего этого выйдет.

Он встал рядом с открытой дверью. Коридор квартиры был темен и казался опасным, как пасть крокодила.

– Проходи, – сказал он, с интересом наблюдая за моей реакцией.

Путь назад был все еще свободен. Меня никто не держал. Я еще вполне могла остановить эту странную игру. Здесь, на лестничной площадке. Но тогда зачем я все это затевала? Не хотелось выглядеть дурой в собственных глазах. И я шагнула через порог.

Он зашел за мной и закрыл дверь. Темнота сдавила меня со всех сторон. Я схватилась за объектив своего фотоаппарата, уже готовая использовать этот килограмм высокотехнологичного механизма из стекла, металла и пластмассы для защиты, как сбоку от меня вспыхнул мягкий свет.

Этот странный человек разувался, не обращая на меня никакого внимания. Я последовала его примеру – сняла кроссовки. Он прошел вперед и открыл дверь в одну из комнат. Судя по планировке, комнат всего должно было быть две.

– Располагайся. Я сейчас приготовлю кофе. – Сказал он и направился в сторону кухни.

– Извини за назойливость, – сказала я, – может я тебя задерживаю? Ты никуда не спешишь? Тогда я пойду. Договоримся встретиться в следующий раз.

– Нет. Сегодня воскресенье. Я никуда не спешу. А у тебя есть ко мне важный вопрос. И я хочу его услышать. Проходи в комнату, не стесняйся.

– Да я и не стесняюсь.

– Ну и отлично. За беспорядок не извиняюсь, я сегодня гостей не ждал.

Я прошла в комнату и оказалась… в библиотеке. Вдоль двух стен, параллельно друг другу, упираясь в самый потолок, стояли стеллажи с книгами. Кроме них в интерьере комнаты присутствовали еще: компьютер, приютившийся на небольшом столе; телевизор и проигрыватель музыкальных дисков, расположившиеся на передвижной тумбе. У одного из стеллажей стояло кресло-качалка, рядом с которым возвышался пальмообразный торшер.

Берлога одиночки, которая не предусмотрена для приема гостей. Правда, несколько странная для нашего времени, когда читательские потребности все чаще стараются не выходить за рамки объявлений в рекламных газетках типа «Из рук в руки».

Пока хозяин готовил кофе, я воспользовалась моментом и бегло осмотрела содержимое стеллажей. Признаться честно, оно меня несколько удивило. Возникло такое ощущение, что я нахожусь между двумя центрами притяжения.

Так, полки вдоль одной из стен были заняты книгами, журналами и брошюрами на темы психологии, религиоведения и эзотерики. Здесь книги стояли свободно, не тесня друг друга. Так обычно бывает, когда хозяин часто обращается к ним за советом. Напротив находились книги совсем иного рода. Это была развлекательная литература разных направлений детективно-авантюрного жанра. Книги на этих полках стояли плотно друг к другу, словно разноцветные кирпичи в стенной кладке. В основном, здесь присутствовали известные, зарекомендовавшие себя во всем мире имена. Большинство из которых носило почетный титул «классиков». И только содержимое целой секции, примыкающей к столу с компьютером, несколько смутило меня. Полки этой секции были забиты малоформатными пакет – буками, этой грубой поденщиной, выпускаемой для быстрого потребления не особо привередливой читательской публикой.

Странная коллекция. Все равно, что в стенах нашей городской картинной галереи среди полотен Тропинина, Коровина и Крамского вывесить на обозрение грубые поделки современных ремесленников, продающиеся по пятьсот рублей за штуку у городского фонтана. Нелепое соседство. Непонятное.

– Ты чем-то удивлена? – он стоял в дверях, скрестив руки на груди. – Кофе уже готов. Но так как здесь нам присесть особенно негде, предлагаю пройти на кухню.

– Отлично. Скажи – зачем тебе столько «криминальной макулатуры»?

– Это моя работа.

– То есть?

– Я пишу детективы. Фамилия Сажин тебе о чем-нибудь говорит?

– Нет, не слышала. Это твой псевдоним?

– Да.

– Ничего себе! Вот это класс! Я – в квартире настоящего писателя!

– Ты в квартире поденщика от литературы. Это точнее. Так как насчет кофе?

– О кей! Только можно еще один вопрос?

– Еще один вопрос, который будет звучать примерно так: «Ты уже вспомнил меня»? Ответ: «Я вспомнил тебя».

– Я так и думала. Тогда ты наверное догадываешься, о чем я хочу тебя спросить?

– Думаю, что да.

Глава 2

Сентябрь 200…

Теперь это может случиться с каждым: когда вы пьете на кухне чай (варианты – кофе, пиво, водку), смотрите телевизор (вариант – не смотрите телевизор), в общем в любой момент вашей счастливой (или не очень счастливой) жизни к вам может постучаться в дверь незнакомец (или незнакомка), который (которая) бесстрастно вручит вам извещение с требованием прибыть в распоряжение суда для участия в уголовном процессе в качестве присяжного заседателя.

Я получил такое извещение примерно месяц назад. Его мне принесла молодая девушка с маской сердитого кролика на лице. Она оторвала меня от работы в самый неподходящий момент – после мучительного творческого затыка я наконец то уцепился за подол платья ускользающей музы и остервенело барабанил по изношенным клавишам компьютерной клавиатуры. Вначале я готов был сделать из этого зайчонка хорошее жаркое себе на обед. Но что-то меня остановило. Наверное, эти излишне лохматые брови, смешно сдвинутые к переносице, словно два крыла парящей в небе чайки. Видно в тот день уже кто-то успел обидеть это забавное существо. Я не хотел усугублять ситуацию, взял извещение и вежливо попрощался.

Извещение представляло из себя небольших размеров бланк, изготовленный на печатной машинке. В бланк был впечатан текст, из которого совершенно очевидно следовали две вещи. Первая – печатной машинке было пора на пенсию, так как она не пропечатывала как минимум две буквы алфавита, и вторая – мне предписывалось явиться через десять дней в Октябрьский районный суд для участия в уголовном судебном процессе в качестве присяжного заседателя. Принятие решения об отправке печатной машинки на пенсию в мою компетенцию не входило, а что касается путешествия в суд, то решение этого вопроса я решил временно отложить, благо время позволяло. Я отправил бланк на одну из книжных полок и благополучно забыл о нем.

В суд мне назначено было явиться девятого сентября ровно в четырнадцать часов. Вспомнил я об этом в тринадцать десять за очередной (пятой с утра) чашкой кофе. Пять чашек кофе до полудня – это значит, что я снова застрял в сюжетном лабиринте и отчаянно пытался подстегнуть свое воображение все новой дозой кофеина. Хорошего продолжения сюжета я так и не придумал, зато в моей памяти неожиданно всплыла информация об извещении из суда. Готовить представительский прикид было уже некогда, поэтому пришлось использовать свой повседневный гардероб: потертые в коленях джинсы, рубашку цвета топленого молока и любимый трикотажный джемпер. Посмотрев на себя в зеркало, я подумал, что может быть, моя небритая физиономия внушит прокурору или адвокату (все равно кому) неприязнь и они отсеют меня, воспользовавшись правом немотивированного отвода. Тогда мне удастся избежать выполнения своего общественного долга. Подгоняемый этой оптимистической мыслью я отправился в суд.

Судя по содержанию извещения, меня очень ждали в комнате № 27. Туда я и проследовал по узкому коридору, мимо двух шеренг прижавшихся к стенам людей, на лицах которых застыла усталость ожидания. На двери нужного мне кабинета висела табличка «Секретари».

Меня встретила грузная женщина неопределенного возраста в очках с роговой оправой. Эти очки упрямо сползали с ее переносицы, отчего обращенный ко мне взгляд уходил куда-то поверх меня. Еще она запомнилась мне своей огненно-рыжей шевелюрой, напоминающий по форме чалму. Когда я зашел в кабинет, она посмотрела на меня осуждающим взглядом, взглянула на часы, потом снова на меня, потом снова на часы, тяжело вздохнула и принялась что-то записывать. Я тоже посмотрел на свои часы: 13.58. – я не опоздал.

От нее я узнал, что оказался двадцатым кандидатом в присяжные, который пришел выполнить свой общественный долг. Всего же извещения вручили двадцати пяти. Но видно пятеро оказались менее сознательными. Так что для судьи я стал палочкой-выручалочкой. Двадцать кандидатов в присяжные – именно столько требовалось, чтобы начать процедуру отбора.

Секретарь ввела всех нас в зал судебного заседания: не очень большой, но и не маленький – мест на семьдесят-восемьдесят. Там нас уже дожидались судья, помощник прокурора и адвокат.

Судья – неказистый мужичек невысокого роста, с пивным животиком, слегка выпирающем нам навстречу, попросил нас не распыляться по залу, а занимать места в первом и втором ряду. Все последовали его совету. Пока кандидаты в присяжные рассаживались, в моем воображении совершенно стихийно возник забавный метафоричный образ. Мне представилось, что все мы, волею случая оказавшиеся сегодня здесь, были похожи на большую охапку совершенно разных, непохожих друг на друга цветов, собранных в самых невероятных местах и принесенных сюда для того, чтобы опытные специалисты по экибане составили из нас гармоничный букет. Лично мне эта задача показалась трудновыполнимой. Вряд ли получится гармоничный букет из запыленной ромашки с придорожной обочины и ухоженной астры, из унылого полевого колокольчика и яркого, напыщенного георгина.

После того, как кандидаты в присяжные немного утихомирились, судья представился. Он был обладателем мягкой и душистой, как домашний каравай фамилии – Федюшкин и довольно необычных (вопреки сложившемуся мнению) имени-отчества: Иван Иванович. Затем он представил нам помощника прокурора, который выступал стороной обвинения; и адвоката подсудимого. После чего вкратце ознакомил нас с сутью подлежащего рассмотрению в суде уголовного дела. На все это у него ушло минут пятнадцать.

Затем в зале наступила некоторая заминка, словно возник некий барьер, препятствующий продолжению процесса. Я расслышал, как судья нетерпеливо спросил у адвоката: «Ну, где же он? Десять минут уже давно прошли». Адвокат лишь пожал плечами.

Наконец он появился. В дорогом костюме из твида. В шелковой сорочке от Армани. В галстуке стоимостью равной прожиточному минимуму российского гражданина. В ботинках, купленных в самом модном бутике города. Вошел уверенно, словно к себе в офис. С еле скрываемой брезгливостью занял специально предусмотренное для лиц в его положении место. Молоденький судебный пристав, сопровождавший его, стал рядом.

В чертах вошедшего человека мне показалось что-то знакомое. Слишком знакомое, чтобы я тратил на воспоминание много времени. Несмотря на прошедшие десять с небольшим лет, этот человек не очень изменился. Слегка пополнел? Может быть. Стало больше во взгляде самоуверенности? Как не стать, ведь тогда он был простым прапорщиком, а сейчас крупный бизнесмен, который может оградить себя от тюремной клетки залогом в два миллиона рублей.

Как странно все получалось, мы уже несколько лет жили в одном городе и даже не подозревали об этом. Словно существовали в параллельных мирах. А параллельные миры, как известно, не пересекаются.

Мы встретились взглядами. На пару секунд, не больше. Его взгляд, обращенный ко мне, был безразличен и пуст. В нем ничего не читалось. Никаких намеков на былое знакомство. И я понял, что память этого человека давно уже стерла меня из своего архива как ненужный элемент.

Конечно, я в отличие от него сильно изменился за это время. В какой-то мере я стал вообще другим человеком. И все же…я ожидал, что он вспомнит.

Апрель 1990

Прошло уже более трех лет с того дня, как я стал офицером. Ностальгические воспоминания о годах, проведенных в военном училище, постепенно теряли свою яркую эмоциональную окраску. Эти воспоминания погружались в глубины прошлого под давлением повседневной, однообразной рутины воинской службы.

Спустя три года я все еще был холост и проживал в общежитии на территории части. Хотя на моих погонах прибавилась одна звездочка – это не привнесло в мою жизнь существенных изменений. Так, небольшая прибавка к жалованью, не более того.

Армия, в которой я служил, все еще была советской. Но в разных укромных уголках казармы уже шли разговоры о скорой ее кончине. В моем взводе было двадцать человек литовцев. Хорошие солдаты. Но очень скрытные люди. Не знаю, чего от них можно ожидать, когда по телевизору изо дня в день говорят о массовых побегах прибалтов из советских воинских частей, а власти Литвы только подливают масла в огонь, поддерживая дезертиров. Единственная надежда на благоразумие своих подчиненных, ведь из Читинской области до Литвы не пять минут ходу.

Эти три года моя жизнь была сконцентрирована на небольшом участке, огороженном высоким деревянным забором. Казарма – плац – стрельбище, примерно в таком заколдованном треугольнике проходила моя жизнь. Свободного времени было немного, но даже его некуда было деть. Поэтому свободные вечера обычно сжигались за бутылкой водки в кругу друзей – офицеров. Неужели я хотел именно этого? Слишком часто я стал задавать себе в последнее время этот вопрос. Ответ был очевиден, и я знал его. Но как трудно мне было признаться в этом самому себе. Как трудно было хоть что-то изменить.

На дворе был апрель 1990 года, когда в нашей части появился прапорщик Зюзин. Он занял какую-то должность при автохозяйственном взводе. Несколько раз мы оказывались в компании за одним столом – вот и все, что нас объединяло. Его интересы с моими не пересекались. Из офицерской трепни до меня дошло, что этот человек появился здесь благодаря майору Шагирову, который отвечал за хозяйственное обеспечение нашей части. Ничего не скажешь – надежное крылышко.

Сентябрь 200…

Теперь у этого человека была другая фамилия – Галицын. Аристократичная и солидная, как алмаз в тридцать каратов. Я почти уверен, что в гостиной его дома на самом видном месте весит под стеклом грамота с сургучной печатью, которой ему дарован пожизненно графский титул. А в самом дальнем углу банковского сейфа, подальше от людских глаз, спрятана квитанция об оплате этого самого титула. А ведь кем был этот человек всего несколько лет назад – прапорщиком Зюзиным из автохозяйственного взвода в воинской части, затерявшейся среди голых сопок на границе с Китаем. Вот уж воистину, чудны твои дела Господи! Или не твои?

Май 1990

Этот майский день был ласковый, как сытая кошка. Теплый, солнечный и к тому же праздничный – 9 мая. Весь батальон отдыхал и только несколько человек собирались в караулы. Шестеро во внутренний, задачей которого была охрана части, и пятеро в караул № 2 на охрану складов со взрывчаткой. Начальником караула №2 был назначен прапорщик Зюзин. С ним отправлялись сержант Великанов и рядовые Аликнавичус, Рудокас и Сонин. Все солдаты были из моего взвода.

Я находился в казарме, в небольшом, бедно обустроенном кабинете замполита, когда дверь приоткрылась, и я увидел в ее проеме лысую голову рядового Рудокаса.

– Разрешите войти, товарищ старший лейтенант? – произнес он с характерным прибалтийским акцентом.

– Заходи Рудокас, что у тебя? – в моей интонации слышны были нотки неудовольствия. Я словно почуял, что этот визит несет в себе неприятность. В первую очередь я подумал о том, что солдат сейчас начнет жаловаться мне на старослужащих. Литовцы совсем не брезговали таким методом урегулирования отношений. Сказывался другой менталитет.

– Разрешите обратиться, товарищ старший лейтенант?

– Ну, выкладывай, Рудокас, что там у тебя?

Я оторвался от газеты и пристально посмотрел на солдата.

То, что я увидел, немного напугало меня. Лицо солдата было крайне бледным, почти белым. Его обескровленные губы торопливо шептали: «Не отправляйте меня в караул, товарищ старший лейтенант. Там что-то сегодня должно случиться. Я точно знаю. Что-то нехорошее. Я видел сегодня во сне, что убивают какого-то солдата. Ножом в сердце. И было много, много крови. Я боюсь, товарищ старший лейтенант. Со мной такое уже случалось, я видел во сне смерть – и она приходила, совсем скоро кто-то из знакомых мне людей погибал. Но такого страха, как сегодня, еще не было. Не отправляйте меня в караул, товарищ старший лейтенант, пожалуйста!»

Это был тихий, пронзительный, молитвенно-проникновенный крик о помощи. И я услышал его. Этот крик пробрался ко мне в сердце и заставил его биться в сумасшедшем ритме. От этого крика мой лоб покрылся испариной, а по спине пробежала волна страха. Несколько секунд я смотрел в глаза этому солдату и верил, верил во все то, что он мне говорит. Но потом…потом пришло осознание нелепости происходящего. Пришло из головы, как твердая, не подлежащая сомнению аксиома – этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. И я сдался, отступил, спрятался за надежную броню избитых реплик, подходящих для данного случая.

– Успокойся, Рудокас, не стоит придавать снам столько много значения. В них лишь наши подсознательные страхи, не более того. Вот увидишь – все будет нормально. Все это ерунда. Снять тебя с караула я уже не могу. Через полчаса развод, сам понимаешь. Так что иди, успокойся, а я постараюсь разыскать для тебя что-нибудь успокоительное. А то совсем плохо выглядишь.

Он опустил голову. Постоял так несколько секунд и каким-то медленным, обреченным шагом вышел из кабинета. Секунды, в течение которых еще сохранялась надежда на понимание, неспешно растворились.

Примерно через час «Урал» увез очередную смену в караул № 2.

Для большинства солдат кульминацией этого дня стал вечерний просмотр в клубе киноленты «Греческая смоковница». Как такой фильм попал к нам в часть – лучше спросить у киномеханика, хитрого и изворотливого узбека Касимова, который подбирал репертуар по своему вкусу. Яркий мир Голливуда только еще входил в нашу жизнь – поэтому все солдаты, независимо от призыва, смотрели на экран обалдевшими глазами, не вполне еще веря, что теперь и у нас вот так запросто можно посмотреть на экране на красивых голых баб. Все мы были заложниками своего времени, все мы выросли в стране, где цензура очень ревниво заботилась о том, что нам можно, а что нельзя, пресекая на корню легальное распространение фильмов такого рода. Но теперь шлюзы были открыты. И мир Голливуда нахально врывался в наши сердца, удивляя, завораживая, заставляя совсем по другому смотреть на мир.

– Товарищ старший лейтенант, вас срочно вызывает дежурный по части. – совершенно отчетливо услышал я справа от себя голос рядового Гулькина. Не повезло парню, попал сегодня во внутренний караул и лишился возможности посмотреть фильм.

– Хорошо, иду. – Недовольно сказал я. – Что случилось то, не знаешь?

Гулькин пожал плечами. В это время на экране шла очередная эротическая сцена. Солдат с интересом уставился на экран, не в силах оторваться.

– Пойдем, Гулькин. Служба есть служба, никуда не денешься. Еще успеешь насмотреться. Теперь этого у тебя никто не отнимет.

И мы вместе поспешили в дежурку.

В тесном помещении дежурки стоял тяжелый гул голосов – собравшиеся офицеры обсуждали какое-то важное происшествие.

– Машина с двумя тоннами взрывчатки куда-то запропа

стилась. – Ввел меня в курс событий дежурный по части, капитан Синичкин. – Со склада выехала, а на объекты не прибыла. По всем раскладам два часа назад должна была прибыть на шахту № 15, а ее там в глаза не видели. Бригадир смены на шахте позвонил своему начальству, то связалось с карьером, но и туда машина не заезжала. Самое странное, что и наш парень из сопровождения не отзывается по рации. Чёрте знает, что происходит!

– А где вторая машина?

– Какая вторая машина?

– Взрывчатку всегда возит две машины. Так положено. В каждую садится по караульному. Кстати, кто от нас был в сопровождении? – Спросил я.

– Рядовой Рудокас.

– А второй?

– Да не было никакого второго, и второй машины тоже не было.

– Как не было?!

– Да так, не было – и все тут. Прапорщик Зюзин доложил, что за взрывчаткой приехал только один грузовик. Он проверил документы, проследил за отгрузкой взрывчатки. Дал в сопровождение рядового Рудокаса, а второму солдату просто места в кабине не нашлось. А в кузове со взрывчаткой запрещено находиться. Вот и все.

«Вот и все» – эти три слова прозвучали как приговор. Еще ничего не было известно точно, но я уже чувствовал беду. Передо мной ясно стояло пепельно-бледное лицо рядового Рудокаса. В моем мозгу, как заезженная пластинка крутились его последние слова: «Не отправляйте меня в караул, товарищ старший лейтенант…»

– Что с тобой, Григорий? – раздался рядом со мной голос капитана Синицына. – Поплохело что ль? Иди вон, нашатырю нюхни – эта гадость быстренько в себя приведет.

– Да нет, все нормально. – Ответил я.

Хотя какое к черту нормально! Никогда я еще не чувствовал себя так хреново, как сейчас.

Хаотичную, тревожную вязь голосов разорвал телефонный звонок. Синицын стремительно подбежал к телефону.

– Дежурный по части, капитан Синицын слушает! – четко и отрывисто выпалил он. – Да, товарищ полковник, никаких новых данных не поступало. Машина на объект так и не прибыла. Да, ждем вас, товарищ полковник! Да, я все понял…да, немедленно.

Когда он положил трубку, в его взгляде сквозили злость и раздражение, и я его прекрасно понимал. Никому не хотелось бы быть сейчас на его месте – горячем, как раскаленная сковорода.

Произнес же он следующее:

«Командир части приказал объявить тревогу. Тревога, господа офицеры! Тревога!»

Тело рядового Рудокаса нашли на утро следующего дня. Недалеко от дороги, по которой пролегал маршрут сопровождаемого им грузовика. Глубокая, колотая рана в область сердца не позволяла сомневаться, что смерть настигла его мгновенно. Как и следовало ожидать, его АК-74 рядом не оказалось.

Грузовик обнаружили через два дня. Вернее то, что от него осталось – груду искореженного, покрытого копотью металла, покоящуюся на дне заброшенного карьера. Было очевидно, что прежде, чем сбросить машину в карьер, ее разгрузили, а потом запалили внутренности. Сработано чисто – никаких следов. Никаких улик для следствия.

Я был военным, я сам выбирал себе эту профессию, значит, внутренне я был готов к тому, чтобы часто встречаться со смертью, чтобы воспринимать ее, как нечто обыденное и неизбежное, как сигнал тревоги в праздничный день. И эту трагедию, как это ни цинично звучит, я как-нибудь бы пережил, заспиртовал бы ее несколькими бутылками водки, распитыми в компании сослуживцев, если бы не этот крик о помощи, адресованный лично мне, а не кому-то еще. Я отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Я посчитал, что ничем не могу помочь, словно речь шла о том, чтобы достать с неба звезду. Уже теперь я прекрасно понимал, что мне ничего не стоило придумать какую-либо причину, чтобы оставить солдата в части. Но я даже не попытался этого сделать.

Я никому не рассказал о том разговоре, который произошел в кабинете замполита перед отправкой караула. Поэтому многие сослуживцы воспринимали мое подавленное состояние, как слабость, которая не к лицу офицеру. Да если бы и рассказал, вряд ли бы что-то изменилось. Большинство окружающих меня людей смотрели на жизнь гораздо проще, чем я, словно были покрыты жестким, непробиваемым психологическим панцирем. Я по-хорошему завидовал им, потому что мой панцирь оказался хрупким и ненадежным. И осознание этого пугало в первую очередь тем, что я все сильнее начинал ощущать себя инородным элементом среди окружающих меня людей. Пока это лишь происходило в моем сознании, но рано или поздно должно было вырваться наружу.

Глава 3

Сентябрь 200…

Когда несколько сумбурная процедура отбора в присяжные завершилась, я оказался одним из двенадцати «счастливчиков», которым предстояло непосредственно принять участие в процессе. Еще двое человек оказались в числе запасных.

Если бы адвокат и государственный обвинитель действовали в традициях героев Джона Гришема, то этот процесс длился бы вечно, они попросту бы никогда не выбрали четырнадцать из двадцати. Но видно судья перед этим провел с ними соответствующую работу, потому что невооруженным глазом было заметно, что это трио было объединено единой задачей – набрать нужное количество присяжных, не смотря ни на что. И это было по-человечески понятно. Ведь и молоденькой, только со студенческой скамьи прокурорше, и лоснящемуся от собственной важности адвокату еще не раз предстояло выступать в суде, где председательствовать будет Федюшкин Иван Иванович. И в большинстве случаев не присяжные заседатели, а он, материализованное воплощение судебной власти, будет единолично решать – кого карать, а кого миловать. Поэтому и представитель обвинения, и адвокат были крайне заинтересованы в сохранении с судьей нормальных, деловых отношений.

Так, просьбу о самоотводе удовлетворили только одну из восьми. Никто не смог устоять перед слезами женщины, работающей продавцом на рынке, которая сказала, что ее завтра же уволят с работы, если она не появиться на рабочем месте. И плевать ее хозяину на всякие там законы и на то, что она с маленькой дочерью останется без средств к существованию. И никакой суд ему не указ.

Один из кандидатов в присяжные, крупный, розовощекий мужчина лет сорока, оказался знаком с обвиняемым. Как-то раз ему доводилось иметь с ним дело. С его слов, когда он занимался оптовыми поставками продовольственных товаров, он заключил с Галицыным договор, согласно которому тот должен был поставить ему по предоплате вагон сливочного масла. Масло то прибыло, только пахло оно месячной плесенью, и ни один продавец даже за бесценок не брался взять такой товар на реализацию. Поэтому этот гражданин выразил горячее желание принять участие в процессе, чтобы помочь подсудимому поскорее отправиться на нары. Оставить такого человека в составе присяжных мог только сумасшедший.

Одна женщина (ухоженная астра) заявила, что была клиенткой адвоката, участвующего в процессе, и крайне благодарна ему за то, что тот помог ей отсудить у бывшего мужа квартиру. Поэтому она честно призналась, что вряд ли сможет сохранять объективность в ходе предстоящего процесса. Ее тоже вычеркнули из списка.

Еще трое человек были отведены без всяких мотивировок. Двое – адвокатом, и один – помощником прокурора. Что стояло за их решением – мне неизвестно. Вероятно, на это у них были свои веские причины.

Что же касается меня, то я скрыл факт своего знакомства с Галицыным – Зюзиным. Я решил так – раз он не вспомнил меня, то и я не буду помогать ему в этом. И признаюсь честно – мне ни капельки не было стыдно за обман правосудия. Начинавшийся процесс заинтересовал меня, и я изменил свое решение относительно участия в нем. Я хотел быть в числе двенадцати основных присяжных заседателей, я хотел разобраться в этом деле, и, кажется, никто не имел ничего против этого.

От моего дома до здания суда было минут двадцать пешего хода. Я вышел, имея в запасе немного лишнего времени. Я почти всегда поступал так, чтобы иметь возможность неторопливо пройтись по центральным улочкам и аллеям, чтобы еще раз почувствовать себя частицей этого существа, имя которому – город.

Здание суда было детищем второй половины двадцатого века и представляло из себя огромный параллелепипед, собранный из железо-бетонных конструкций. Мрачное и угрюмое снаружи еще более мрачным и угрюмым оно было внутри. Длинные темные коридоры со стенами, наполовину выкрашенными в ядовито- зеленый цвет, наполовину выбеленными в грязно- белый наводили на ассоциацию со словом «беспросветность».

Я поднялся на второй этаж и проследовал к той двери, за которой вчера происходило предварительно слушание. Небольшой зал не вмещал в себя всех желающих. Здесь ко мне подошла секретарь с огненно- рыжей чалмой на голове и увела меня в другой кабинет, где собирались присяжные.

______________________________________

Вчера, работая над статьёй о предстоящем процессе, я надеялась – этот зал суда будет сегодня переполнен. И я не ошиблась. Сегодня здесь не протолкнешься. Жаждущих посмаковать чужое горе – хоть отбавляй. Все шепчутся, пережевывают по десятому разу прочитанное в газетах. Жужжат, как мухи, слетевшиеся на мёд. Скорей бы началось заседание, а то я уже начинаю нервничать, еще немного и я не выдержу, врежу этой толстой тетке, сидящей справа от меня, по ее глупой физиономии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.