Элизабет Кэйтр
Безумная ведьма

ПЛЭЙ-ЛИСТ

SHERlocked – David Arnold

An Unfinished Life – Audiomachine

Убить королеву – Зимавсегда

Ближе – Элли на маковом поле

Любовь – polnalyubvi

Formidable – Stromae

Enemy – Tommee Profitt, Beacon Light, Sam Tinnesz

Люби меня так – guntor

По разбитым зеркалам – Электрофорез

Чума – Матвей Князев

Фантастический VALS – Princesse Angine

Look What You Made Me Do – Nightcore Red

The Chain – Blakwall

Believe in Me – Jason Tarver, Hugo Russo

Забыть тебя? А с кем я буду…

Печали, радости делить?

Пусть лучше все меня забудут,

Чем я смогу тебя забыть…

Сергей Есенин

ПРОЛОГ. ПРИВЫЧНЫЙ ВКУС БОЛИ

Замок Ненависти, Халльфэйр, Королевство Первой Тэрры

«Я ненавижу тебя!»

Она ненавидит его. Как же она ненавидит его! Самой сжирающей ненавистью. Демон, да пусть её лишат всей магии, снова вышвырнут в людской мир, пусть она снова пройдёт все ужасы боли и пыток, она никогда не сможет… не сможет чего? Простить?

Эсфирь упрямо качает головой, безрадостно усмехаясь. Она уже простила. Признаться, всегда прощала. Сквозь время, миллиарды попыток ненависти, крошащиеся рёбра. Долбанная святая. Мать Тереза.

Ведьма резко взмахивает руками – несколько колонн в Лазуритовой зале взрываются, разлетаются огромными кусками, падают на мраморный пол, оставляя уродливые сколы прямо как те, что он оставил в её душе.

Хаос, что с ней стало? Крушит собственный тронный зал, пугает внешним видом подданных и пытается, честно из последних сил пытается, всё вернуть. Вернуть его.

– Ненавижу тебя, слышишь? Я ненавижу тебя, Кровавый Король! – крика нет, лишь обессиленный шёпот.

На самом деле, ненависти к нему нет. Только к себе. Но ненавидеть другого легче, правда? Ненависть – самое лёгкое из чувств, всё равно, что обыденность – такая сухая, приевшаяся и в то же время – токсичная, отравляющая само существование. В ослеплении нет времени анализировать разъедающие чувства и копаться в собственных поступках, зато можно запросто направить эмоции на другого, не заботясь о нём, не усложняя жизни себе.

– Видишь, что ты со мной сотворил? Такой ты хотел меня видеть? Такой?! – изломанные звуки застревают в переплетениях ветвей его трона. – Ты доволен, Видар Гидеон Тейт Рихард?

Ответа нет, как и короля, который когда-то самодовольно и надменно восседал на троне. Леденящая ярость, обитавшая в синеве его глаз, растворилась, а трон, который он холил и лелеял, теперь принадлежал ей. Как и корона. Как и долбанная Первая Тэрра. Как и всё, что когда-то он охранял с остервенелостью коршуна. А теперь разрушал. С таким же рвением. И когда для Первой Тэрры придёт черёд склониться – никто не знал.

Все понимали – король доверяет ведьме настолько, что собственноручно вручил бразды правления. Ей – ведьме, отдавшей за него жизнь. Поданные знали: они находятся под сильной защитой, и никто не посмеет снова прибрать к рукам их землю. Даже сам Видар Гидеон Тейт Рихард. Или теперь его не существует?

Эсфирь падает на колени перед первой ступенью, ведущий к трону, безучастно смотря перед собой. Зажившие тонкие полоски шрамов под тугим корсетом снова тянут и нарывают.

– Должно быть, ты очень доволен, своей местью? – цепляется пальцами за мрамор, будто тот способен призвать жестокого короля, истерзавшего её душу в кровавое месиво. – Наверняка, ты чувствуешь мою боль. Я желаю, чтобы твоё сердце разрывалось так же, как и моя душа!

Лоб касается мрамора, пока в уголках глаз скапливается солёная горькая ненависть. Эсфирь не слышит звука открывающихся дверей, не чувствует, как рядом появляются два альва, не видит их лиц, уже привыкших ко всему происходящему.

– Снова приступ, – красивый мягкий баритон буквально бьёт наотмашь.

Долбанный Кровавый Король стал её приступом, болезнью от которой нет лечения ни здесь, ни где-либо ещё. И, демон её раздери, эта боль прекрасна в своём проявлении, напоминая о жизни, королевстве, покинувшей любви.

– Поднимайся! Ты – Королева, а не какая-то там размазня, твой удел – править и… – второй голос грубый, с напускным презрением, но Эсфирь не слышит завершения продолжения, как и причины, по которой говорящий замолкает.

– Прекрати, Фай, ты не видишь? Ей плохо! – шепчет первый, сталкиваясь с разозлённым голосом друга.

– Именно! И я пытаюсь не акцентировать на этом внимание!

Кто-то аккуратно обхватывает тонкое предплечье, но при этом с силой дёргает на себя.

– Ну-же, моя маленькая пикси, нужно подняться, – второй голос по-прежнему яростен и язвителен, но в нём проскальзывает такое сосредоточие тепла, что в пору удавиться.

Она не заслуживает такого отношения. Раз уж на то пошло, то и жизни она не заслуживает – всё произошедшее с ним только на её совести. Из-за неё он стал… демон, во всём виновата она! Только она… Всегда она.

Ароматы можжевельника и миндальной амброзии окутывают, пряча от учинённой разрухи. Только по запахам ведьма понимает, кто снова с ней возится – генерал альвийской армии Себастьян Морган и капитан Теневого отряда Файялл Лунарис. Всегда они.

Эсфирь не нужно смотреть, чтобы увидеть растерянность и сожаление, сочащееся из их глаз. И внутренняя маленькая Эффи-Лу позволяет себе принять помощь, утыкается носом в плечо огромного великана-альва, чувствует его поддержку, пока второй отдаёт приказ привести тронный зал в порядок и распоряжается накрыть ужин на маленькой кухоньке тётушки До, зная, что его королева наотрез отказывается от обеденных залов, как и от многих частей замка, которые насквозь пропитаны Видаром.

– Пойдём, Эффи, тебе нужно отдохнуть, – Себастьян пытается незаметно коснуться её плеча, но натыкается на ошалевший взгляд прислуги. – Я не ясно выразился? За работу! Не заставляйте Королеву выходить из себя.

Эсфирь глупо хмыкает в плечо Файялла. Она в себя и не приходила. Отнимает голову, фокусируя взгляд на мужчинах. Так странно – рядом с ней шли два грозных воина, способных лишить жизни кого угодно по её приказу, даже не задумываясь. Но при этом, по отношении к ней, они оказывались нежнейшими существами на планете, словно два альва, которых она ненавидела, презирала всем сердцем в далёком начале пути, обернулись братьями – заботливыми, нежными, как в детстве. Эсфирь хмурится. Мимолётное воспоминание о детстве снова причинило тупую режущую боль, оставив надрез на солнечном сплетении, но эта боль привычна, в отличие от новой – воющей, сметающей вихрями агонии всё на своём пути.

– Да что б тебя, бестолковая ты пикси!… – Фай ловко и аккуратно подхватывает королеву под локоть, когда та спотыкается о порожек.

Разноцветные глаза застывают на зеркальной отделке арки. Эсфирь кажется, что там, мимолётной вспышкой, сверкнули два ярких пятна – насыщенно-синих. Цвет, который она возненавидела всем естеством.

«Я выпотрошу все внутренности того, кто причинит тебе боль. Клянусь!»

Хриплый шёпот оглушает, да так, что Эсфирь кажется: ярче галлюцинаций никогда не было. Он клялся. Клялся ей! И что же в сухом остатке? Она осталась глотать раскалённый воздух в одиночестве.

– Ты. Ты причиняешь мне боль…– едва различимый шёпот слетает с пухлых губ.

Она старается сильнее вглядеться в зеркальную гладь, найти по другую сторону стекла его – того, кто всегда приходил за ней. Натыкается лишь на собственное изломанное отражение и двух мужчин, горечи, в глазах которых, хватило бы на то, чтобы растопить все ледники в Малварме.

Себастьян и Файялл лишь отводят глаза, едва заметно покачивая головами. Сердца обоих тянет. Но оба знают: она любит его. Как же она любит его! Самой сильной любовью. И только поэтому стерпит всё. Пойдёт за ним самым тёмным путём. Тем, который избрал он.

Замок Тьмы, Междумирье

Четвёртая Тэрра перестала существовать ровно в тот момент, когда его нога переступила границу. Каждому шагу сопутствовала кромешная промёрзлая темнота. Он вспоминал крики непокорных сильфов, мольбы покойного короля и холод, от которого трескались стеклянные листья деревьев. Каждый раз он не мог сдержать довольной улыбки. Его боялись, почитали, уважали. Всё случилось ровно так, как он обещал.

Вторая Тэрра пала вслед за Четвёртой. И вряд ли ситуация там хоть чем-то отличалась от предыдущего куска земли. Он упивался собственной властью, не боясь её потерять. О, чувство страха, потери, да и вообще любые чувства – лишь слова, не имеющие за собой никакой власти. Власть здесь он. И только.

На очереди остались две Тэрры и, положа руку на сердце, он игрался с ними, теша собственное самолюбие. Малварец Паскаль Ян Бэриморт и его совершенно очаровательная сестрица Эсфирь Лунарель Рихард так отчаянно старались защитить собственные земли от него, так яростно отстаивали каждый клочок снега и травы, что это попросту забавляло. И каждый раз он шёл на поводу, делая вид, что сил недостаточно, что им удаётся «победить», что «затишье» только потому, что его армии слишком слабы и разбиты. Единорожьи сказки. Они падут ниц, точно так же, как и все. Но сначала – Всадники.

– Ваше Величество! – голос слуги разносится по тронной зале.

Король лениво переводит взгляд с правой руки, которую сковывал тремор, на идущего сильфа. Слава Хаосу, он наконец-то добился от подданных нормального внешнего вида. Прежний правитель слишком разбаловал народ, за что поплатились все.

– Слушаю, – холодный голос короля пронзает кости слуги насквозь. В каждом звуке сквозит ледяная древность.

– Ваше Величество, Всадник Войны на пороге. Просит аудиенции, – быстро лепечет сильф, бросая аккуратные взгляды на лицо правителя.

Дикая улыбка застывает на губах, благодаря чему образовавшиеся ямочки смотрятся как глубокие трещины. Надо же, а ведь Всадники раньше не считались с ним. Так что же изменилось? Наконец, признали его Истинным Королём? Хриплый смех срывается с губ, доводя до отчаянного страха слугу.

– Раз просит, – он едва отнимает левую руку от подлокотника в приглашающем жесте.

Сильф нервно кивает и скрывается за дверьми.

В тронной зале становится холодно. Солнечное сплетение короля пронзает жгучей болью. Уголки губ изламываются, пока по ярко-чёрной кайме радужки растекается горечь. Он медленно моргает, словно питаясь тем, что травит его изо дня в день. Открыв глаза, король замечает Войну, смиренно стоящего на одном колене. Взгляд короля застывает на правом ребре всадника, вернее – на странно топорщащейся ткани, будто Всадник крайне неумело спрятал кинжал, чтобы в подходящий момент перерезать глотку королю. Как бы не так.

– Унижаетесь? – усмешка слетает с губ, пока нутро борется с фантомной болью.

– Выражаю почтение, Истинный Король, – Война даже не думает подняться.

Король закидывает ногу на ногу, задумчиво подпирая подбородок правой рукой. Плотно сжимает пальцы, чтобы дрожь в них не привлекла внимание. Судорога хватает руку аж до локтя. Война задерживает проницательный взгляд на его напряжённых пальцах.

– Ты же понимаешь, что живым отсюда не выйдешь?

В глазах Всадника сверкает хитрость, которую король сразу считывает.

– Я не собирался уходить, Ваше Величество. Я знаю, что Вы ищите. И я знаю, где это найти. Так что, можно сказать, я с подарком.

Мрак слишком внезапно падает на тронную залу. От напряжения дрожит пол.

– И что же я ищу? – заискивающий голос превращается в склизкую змею, которая завязывается в плотное кольцо вокруг шеи Всадника.

Король лениво поднимается с трона, медленно приближаясь к Войне. Тремор, наконец, отпускает.

«Тебе тоже интересно, как отреагирует наша рыжая подружка на его смерть?», – чернота внутри него скалится.

«Заткнись!» – король плотно стискивает зубы.

«Да, брось! Развлечёмся. Забыл, как тебе выгодно со мной?»

«Я сказал – завали свой демонов рот!»

Король усмехается, останавливаясь напротив Всадника:

– Я до сих пор не расслышал ответа.

Война поднимает глаза на короля с таким видом, будто только что доказал собственную теорию.

– На самом деле, Вы струсили, Ваше Величество, ведь так? – хитро скалится Всадник.

Пальцы короля обвиваются вокруг шеи старика, с нечеловеческой силой отнимая его от пола.

– Я похож на того, кто струсил? – кроваво улыбается Истинный Король.

– Не выразить словами, – хрипло усмехается Всадник. – Я знаю, кто сейчас руководит тобой. Слышу ваши препирательства. Спроси эту сущность – почему она против Метки? Спроси на досуге.

– О какой метке идёт речь? – пальцы сильнее стискивают горло Всадника.

– Замечательная работа, она не перестаёт удивлять в мастерстве, – Война не сдерживает смех. – Каково всё-таки стать марионеткой Тьмы, а?

«Ты долго собираешься его слушать?», – голос в голове снова окутывает каждый закоулок мозга, но он снова затыкает его, замуровывая в самом тёмном углу.

– Я – Тьма.

– Как бы не так. Ещё нет, Истинный Король. Она, ведь, не поддалась тебе полностью, да? И об этом знаю не только я. Мы все знаем. Но остальные Всадники, в отличие от меня, убьют тебя, чего бы они не обещали ранее.

Хватка короля на секунду становится слабее, он внимательно следит за взглядом старика, но не видит там страха или ужаса, на дне многовековых зрачков сверкает странный отеческий отблеск. Словно сам король дорог ему? Чушь какая!

– И чем ты отличаешь от остальных Всадников? – тихий голос короля ощущается на вкус, как железо.

– Имел неосторожность привязаться.

– Я помогу тебе с этим.

Шея Всадника хрустит в пальцах короля, пока он с ледяной улыбкой смотрит на то, как собственноручно выжимает последние жизненные силы, напитывая ими себя. Когда безвольное тело падает на мрамор, раздаётся глухой стук и слабый металлический звон. Король склоняется над прахом Всадника, рассматривая в горстке праха поблёскивающий красным свечением предмет. Он ловко прокручивает в пальцах левой руки находку, проходя прямо по праху – к огромной арке. Вид открывался ужасающий – чёрные облака нависли над его землёй, вечные сумерки оказались спутниками огромной страны. Краски природы поблекли и иссохли, прямо как его душа.

Он пытается перехватить тонкий предмет правой рукой, но не может удержать – тут же роняя. Раздражённо закатывает глаза, присаживаясь на корточки. Старик не солгал – он, действительно, пришёл с подарком.

«О, наша рыжая подружка будет в восторге, когда узнает! Я горжусь тобой!» – стрекочущий собственный голос снова поднялся к глотке.

– Слишком часто слышу про неё. Неужто тоже имел неосторожность привязаться к ней? – усмехается король, зная, что частица Тьмы, которая не поддалась поглощению и превратилась в назойливый собственный голос внутри, слышит.

По привычке тянется к вещи правой рукой, но, спохватившись, меняет руку.

«А разве не ты был первым?»

– Мне казалось, это ты к ней неровно дышал. Или, твоя первая владелица, дышала.

«Хватит. Ты же в курсе, что я – бестелесная сущность»

– Ты – обидчивая сущность. А твоё тело и твой хозяин – я.

«Слышал бы ты меня, если бы Ритуал поглощения прошёл качественно?»

– Заткнись! – рычит король, запуская пятерню в серебристые волосы.

– Но я же ещё ничего не сказал, Ваше Величество! – дрожащий голос сильфа оказывается за спиной.

Король резко поднимается. Усмехается, едва поворачивая голову в сторону.

– Что-то ещё?

– Нет-нет, я просто тихо хотел убрать прах…

– Так убирай! – яростный крик короля рикошетит от стеклянных стен, а сам он возвращает взгляд к «интереснейшему» наблюдению за природой.

Как только двери тронной залы закрываются, он укладывает находку на балконный выступ, а затем вынимает из-за остроконечного уха сигарету. Мгновение, и привычный вкус оседает на языке.

ГЛАВА 1

Психиатрическая клиника Зальцбурга, Австрия, наши дни

В кистях рук пульсирует боль. Кажется, металл впивается в кости с целью раздробить их. Дёрнуть руками практически невозможно – наручники накрепко пристёгнуты к столу. Да и желания особого нет. Больше нет. На протяжении нескольких недель (того времени, что не утекло из сознания в неизвестном направлении) ей добросовестно показали, как следует себя вести.

– Ваше имя – Эсфирь Лунарель Бэриморт?

Щурится. Щиколотки тоже плотно стянуты металлом. Цепь прикреплена к полу и неприятно скрежещет, когда она двигает ногой. Или так звучит голос говорящего?

Найти бы сил, чтобы во всём разобраться, но разум явно не спешит включаться, бросив тело на растерзание сидящим напротив стола. Старикашка-врач в огромных очках, стёкла которых заключены в янтарную оправу. Худощавый медбрат, который презрительным взглядом оставляет надрезы на оголённых участках кожи. Перепуганная женщина-врач, ведущая себя, как примерная стенографистка и врач, притаившийся в углу кабинета-допросной (а что это вообще?).

Эсфирь крутит головой, стараясь вспомнить помещение, но под веками жжёт одна единственная картинка: горы камня, земли, несколько разграбленных могил, полыхающий огонь и трупы. Трупы людей, замерших в неестественных изломанных позах: вывернутые руки, ноги, тела. И огонь. Всюду полыхает огонь, словно стараясь выжечь грехи, потопить их путём искупления.

– Да.

Собственный голос звучит как-то по чужому. Совершенно неправильно, инородно. Неужели она всегда говорила в такой тональности? Подождите, она вообще говорила за последние несколько месяцев?

Резко поднимает глаза встречаясь с изучающим ярко-синим взглядом. Тот проникает чуть ли не под кожу и почему-то не кажется ледяным, как глаза сидящих по другую сторону стола. Столкнувшись с её глазами, он тут же утыкается куда-то в пол.

Старикашка, услышав ответ на вопрос, уподобляется примеру стенографистки: ручка срывается в бешеное танго по паркету бумаги. Медбрат рядом удивлённо выгибает брови, а женщина, наоборот, замирает.  За их спинами, всё также небрежно подпирает собой стену тот, кто вообще вряд ли моргает и говорит. Но она знает – этот странный черноволосый врач относится к ней лучше всех вместе взятых. По крайней мере, именно его лицо она видела в моменты, когда окружающий мир разламывался пополам, а мысли захватывал кто-то чужой. Кто-то диктующий страшные вещи. Кто-то, кто ни разу не помог ей вспомнить хотя бы крупицу из блёклого существования.

– То есть… Вам удалось вспомнить хоть что-то?

Усмехается. Не сразу разбирает, кому принадлежит усмешка: ей или живой колонне в углу кабинета. Неожиданный прилив гнева стремительно обжигает кровеносную систему. Он, что, смеётся над ней? Цепь на наручниках жжёт от желания обмотать шею старикана, а затем наблюдать за тем, как жизнь медленно угасает в глазах. Ведь такой её хотят видеть белые халаты? Пропащей? Убийцей?

– Нет. Рыжий настаивал на том, что это моё имя.

– Вы имеете в виду своего брата – Паскаля?

– Я имею в виду, что видела его в первый раз.

Тишина падает на плечи присутствующих. Старикашка оборачивается на врача, который таки оторвал взгляд от носков ботинок и принялся рассматривать её.  В ярких глазах сверкает суровое отрицание, желваки напряженно заходят за скулы, мол: «Только попробуй вынести не тот вердикт. Только попробуй!».

Она видит задумчиво-покачивающийся затылок старика. И задумываться не надо, на какой беззвучный вопрос они пытаются найти ответ: действительно ли её рассудок повреждён?

Хочется заорать во всю глотку: «Нет!». Каждому атому жизненно-важно доказать – она не больна, в порядке, правда, в полном порядке. Но… почему тогда вся жизнь для неё, по иронии судьбы, началась с трупов и огня? Почему жажда насилия и убийства впивается в глотку не хуже, чем сталь наручников в запястья?

– Эсфирь, расскажите, пожалуйста, ещё раз – что Вы помните?

Она сглатывает слюну, хотя в пору плюнуть в лицо вновь повернувшегося старика. Пятьдесят два раза. Этот вопрос она слышала пятьдесят два раза и сорок девять из них сдерживала агрессию в сторону интересующихся.

Что она помнит? Запах крови, землю под ногтями, столпы пыли, адскую боль в сердце и странные цветки, размазанные в кашу из голубых и зелёных пятен. Последнее ещё со второго раза списали на зрительную галлюцинацию. Она видела два трупа: мужчины и женщины. Много позже ей расскажут про семейную пару. И про то, что она стала причиной их смерти, спалив заживо в собственном доме.

«Зверское ритуальное убийство» – будут орать газеты, посты в Интернете и ведущие программ в телевизорах; «ведьма» – так станет звать каждый в тюрьме, куда её запихнули в самом начале, не удосужившись вообще в чём-либо разобраться. А следовало. Хотя бы потому, что она понятия не имела зачем это сделала. И сделала ли. Боже, да она всего несколько недель назад смогла увидеть собственную внешность в отражении зеркала. Уяснила одно: кличка говорит сама за себя и, наверное, только в этом и скрывается правда.

– Пятьдесят три, – лениво отзывается она.

Хуже уже не сделать. Да и куда хуже? На протяжении нескольких месяцев в голове витает кромешная пустота. Ей и имя то сказали полностью лишь в зале суда. Да такое глупое, что она даже рассмеялась. И кто только мог так поиздеваться? А издевательства в её жизни были добротными: сначала неконтролируемые звери-полицейские, считающие её дьяволом во плоти; затем нескончаемые допросы, крики, наручники, её агрессия; суд и невыясненные до конца обстоятельства, что привели к пожизненному сроку в тюрьме с особо строгим режимом. Усмехается. На вопрос о том, есть ли у неё возражения, она спросила: «Это потому что я – рыжая?». Признаться, возражений было вагон, да только смысл от них? Если кто-то ставит себе цель закопать другого заживо, то имея обширный запас денег, лопата и собственные усилия не понадобятся.

Дальше заключение. Драки, карцер, шрамы и синяки от дубинок на спине, круговерть стычек и, наконец, пик душевной агонии – убийство. В этот раз она запомнила каждую деталь раздробленного черепа, кровь, размазавшуюся по стальному столу и непрекращающийся собственный смех. Тогда она подумала, что и в правду могла запросто спалить несчастных влюблённых заживо, а, может, и расколоть их головы перед этим или даже разрезать кожу, пока те корчились от боли. Слишком привычное и спокойное чувство поселилось где-то в области солнечного сплетения: будто она не раз проворачивала такое, а тело только доказывало теорию отточенными движениями. И снова разбирательства, карцер, пересмотр дела, побои и десятки коллоквиумов в разнообразных психиатрических клиниках. В этот раз – в ведущей. Хуже уже не сделать, даже если очень постараться.

– Что «пятьдесят три»? – хмурится врач, снова что-то записывая.

– Обдумываю пятьдесят три варианта смертей каждого из вас.

– Ну, разве она не чудо? – смешок из угла выводит из себя в считанные секунды.

Эсфирь дёргает руками, чувствуя, как цепь оставляет резкую боль в запястьях.

– Доктор Тейт! – женщине в халате возмущённо хватает воздух ртом.

«Доктор Тейт…», – уголок губы Эсфирь тянется вверх, но она резко подавляет в себе реакцию, превращая лицо в ничего не выражающее полотно.

– Эсфирь, – врач-старикашка прочищает горло. – Ваше положение сейчас крайне нестабильно, и я не советую бросаться резкими словами и… собой.

– Я не потерплю запугивания моей пациентки.

Уловив движение, Эсфирь поднимает глаза на черноволосого доктора, медленно сокращающего расстояние до стола.

Чёрный. Изляпаный алой кровью. Она сильно жмурится, чтобы назойливая картинка трупа испарилась из-под век.

– Она ещё не Ваша пациентка, – ухмыляется медбрат, повернув на него голову.

– Верно, но будет таковой, после того, как мистер Штайнер подпишет нужный для меня документ, – мужчина пододвигает свободный стул, усаживаясь практически рядом с ней.

Эсфирь переводит взгляд на наручники. Странно, но больше не создаётся впечатление горящей кожи на запястьях. Пришедший врач подействовал как анестезия – одним присутствием забрал тревогу, злость и все ощущения.

– Вы слишком самоуверенны, мистер Тейт, – фыркает женщина.

– Не замечал за собой такого, – беспечно пожимает плечами врач. – В любом случае, я взял на себя ответственность (услышьте, как «расходы») за проведение нейрофизиологической тест-системы¹. И-з заключения мы и узнаем: отсутствие памяти, тревожность, агрессия и галлюцинации моей пациентки являются актёрством или же действительно нашим случаем. Заметьте, я перечислил лишь верхушку от айсберга.

Эсфирь не успевает осознать, почему взгляды вдруг устремились на неё. Вышеупомянутые галлюцинации берут верх. Кажется, стены дрожат. Она резко дёргает руками, но металл оставляет на запястьях ожог. Вокруг всё рушится. Оглушительный грохот, и потолок осыпается на хрупкие плечи. Дыхание становится рваным. Почти булькающим. Яркий крик полощет по ушам, но она не может понять кто кричит. Одно единственное слово простреливает сердце и застревает в гортани: «Нет!».

Нет. Нет. Нет!

Хочется обхватить голову ладонями и раздавить к чёртовой матери, как грецкий орех. Чтобы по скорлупе поползли трещины, а потом и вовсе всё разлетелось крошками. Наручники мешают, оставляя в кистях адскую боль. Грудную клетку раздирает. На коже появляется без малого миллиард трещин, кровоточащих, гниющих. Горячо. Больно. Невыносимо. И этот крик, постоянный, непрекращающийся. Крик, от которого раскалывается глазная склера.

Что-то ледяное касается области под скулами, запуская приятную рябь охлаждения по щекам.

– Голос… Сосредоточься…

До сознания доносятся обрывки чарующих звуков. Становится непривычно… спокойно? Вой внутри головы утихает, грудь больше не борется с невидимыми иглами за право дышать, жар охлаждается… пальцами?

– Моём… слушай…

Расфокусированный взгляд блуждает по кабинету, не на шутку испугав женщину в халате. Ручка в её руке разломилась пополам ещё с первым криком осуждённой.  Врач-старикашка настороженно нащупывает внутри кармана кнопку-вызов охраны. Медбрат замер, широко распахнув глаза, как в забвении наблюдая за манипуляциями доктора Тейта. А последний уже сидит на столе, упираясь широко расставленными ногами в железный стул Эсфирь. Щиколотками он крепко фиксирует бёдра, чтобы она перестала вырываться и наносить себе увечья. Широкая спина в чёрной водолазке закрывает собой обзор для «врачебного консилиума». Он старается перехватить блуждающий взгляд, но, хотя попытки вырваться уже существенно снизились, она начинает мотать головой из стороны в сторону. Очередной вой Эсфирь словно даёт трещину на его сердце, но резкую боль в груди Гидеон объясняет себе не иначе, как отзвук межрёберной невралгии. Чего юлить, с такой профессией у него самого нервы ни к чёрту.

Он укладывает ладони под её скулы, легонько прижимая большие пальцы к щекам. Невесомые постукивания по коже заставляют девушку замолчать. Не боясь «ведьмовского взгляда», как окрестили медсёстры врождённую гетерохромию пациентки, он смотрит прямиком в глаза. Разорвать контакт не позволяет.

– Приглушите свет, – чуть ли не на распев требует Гидеон, не отрываясь от разноцветных глаз.

– А свечей, случаем, не достать? – фыркает медбрат, вернувший контроль над ситуацией.

– Да, будь так добр. И засунь их себе в…

– Гидеон! – взвизгивает женщина.

Очередной крик полощет по ушам.

– Не слушай её. Так о чём я? – нараспев протягивает врач. – Ах, да, засунь их себе в зад, – пациентка снова начинает брыкаться. – Тихо-тихо, сосредоточься на моём голосе. Только я. Слышишь, только я, – Гидеон, словно дьявол-искуситель, заманивающий невинную душу в сладкий плен, начинает покачиваться из стороны в сторону.

Свет всё же приглушают. Гидеон запоздало осознаёт, что зачем-то прикоснулся к пациентке руками. Это с огромной вероятностью могло повлечь усиление приступа вплоть до ударов или чего похуже, но… Он сидел и выводил невесомые круги большими пальцами по сухой коже. Ей явно не дают нужное количество воды, хотя, о какой воде может идти речь, когда она выглядит, как живой скелет. Гидеон чуть хмурится: как только он получит шефство, нужно будет обязательно провести терапевтическое обследование.

– Моргни, если слышишь меня.

Он не рассчитывает на ответ, но лёгкое шевеление длинных ресниц говорит об обратном. Слышит.

– Где ты находишься?

В кабинете становится так тихо, что слышно, как из коридора доносится чей-то приглушённый смех.

– Склеп. Огонь. Больно. Невыносимо. Моя любовь…

– Ты потеряла кого-то дорогого? – Гидеон дёргает плечом, будто приказывая никому не шевелиться.

– Камелии. Не знал. Не мог. Сердце. Боль.

– Никто больше не причинит тебе боли. Ты в безопасности, слышишь? Больше никто не причинит тебе боли. Ты знаешь, где находишься?

– Хал…Авс… Могила. Заживо.

– Так, Австрия. Ты в Австрии. Зальцбургская клиника. Меня зовут – Гидеон Тейт. Я твой врач. Я помогу тебе. Ты мне веришь?

Она замирает в его руках, глядя прямиком в глаза. В них бушующим приливом разливается океан. И она тонет, захлёбываясь, только потому, что никогда не умела плавать.

– Да, – едва различимый шёпот доносится до ушей.

На мгновение она затихает, дыхание выравнивается, даже прикрывает глаза. Стоит Гидеону отнять руки, как рыжая склоняет голову на бок, болезненно хмыкая:

– Всё в порядке, я потерплю, – она резко дёргается в сторону, шипит от того, как его ноги больно впиваются в бёдра. – Всё хорошо… Всё хорошо… Я потерплю! Я… Нет! Молчи! Молчимолчимолчи!

– Смотри на меня. Я – настоящее.

– Я не хочу терять тебя, слышишь?… Молчи… Молчи-молчи! Я просила, чтобы ты не приходил! Что ты наделал?

– Довольно, я вызываю охрану, – мужской голос басит где-то с краю от Гидеона.

– Что же ты наделал?!

Он резко оборачивается, одаривая старого врача взглядом ненависти, и не размыкая челюстей бросает острое: «Не сметь!».

– Я лишь хочу помочь тебе. Послушай… слушай мой голос. Только его. У тебя очень красивое имя. На аккадском оно означает «звезда». Хочешь, я расскажу о твоей тёзке? Конечно, хочешь, выбора-то у тебя нет. Я немного разбираюсь в Библии, и Эсфирь – главная героиня одноимённой книги Танаха. Она была невероятна красива, прямо как ты, – попытки причинить себе боль оканчиваются, она поднимает на него глаза, сама устанавливает зрительный контакт. – Но помимо этого она была невероятно предана своему народу, религии и земле. Её в жёны выбрал персидский царь Артаксеркс, тем самым отвергнув завистливую царицу Астинь. Об этом узнал Аман, что точил зуб на отца Эсфирь и всех иудеев. Аман добился от царя разрешения погубить Мардохея – отца Эсфирь, и его народ иудейский, тогда Эсфирь, нарушив придворный этикет, ценой собственного положения и под страхом потерять жизнь, обратилась к Артоксерксу за помощью. На виселице, приготовленной для Мардохея был повешен Аман. Так она смогла спасти не только свой народ, но и брак.

– Она… была счастлива? – хрипло спрашивает девушка.

Гидеон сдерживает судорожный облегченный выдох. Он смог выдернуть её из воспоминаний. Вопрос лишь в том: надолго ли?

– Да, она была счастлива.

– Что же, ей повезло больше, чем мне, верно? – она уже хочет усмехнуться, как тело словно выламывает, а голос срывается на шёпот: – Молчи… Молчимолчимолчи!

Гидеон распрямляет спину, оборачиваясь на коллег.

– Думаю, что вердикт у всех однозначен. Доктор Хайс, вызовите капельницу. Позже я назначу курс антипсихотиков, а пока прокапайте успокоительное, – он поворачивается обратно к замершей Эсфирь. – Не пугайся, я постараюсь стабилизировать твоё состояние и облегчить жизнь… – «насколько это возможно с шизофренией», но он не договаривает, спрыгивая со стола.

Двери открываются, приковывая внимание рыжей. Зрачки опасно расширяются, когда внутрь заходит медбрат, а второй поднимается из-за стола. Оба двигаются на неё. Затылок облизывает страх. Опасность. Она медленно переводит взгляд на черноволосого врача – тот излучает сплошное спокойствие. Его взгляд служит чем-то волшебным, иначе не объяснить. Таким уютным, кротким, доверительным.

Эсфирь задерживает дыхание, когда её кожи касаются чужие руки медбратьев. И снова это несуразное, нелепое, нервное: «Что ты наделал?». Она понятия не имеет, кто этот «он», а уж тем более, что он сотворил. Но некто в голове обращается к нему с отчаянием, слепой яростью и… надеждой.

Некто в голове буквально молится на него.

Как только её выводят из кабинета – хватка медбратьев усиливается до боли в мышцах. Эсфирь дёргается, но слышит в ответ сухое: «Не рыпайся». Персонал в коридоре сторонится и только провожает заинтересованным взглядом до очередной клетки.

Дверь с лязгом открывается, её грубо вталкивают внутрь, отчего она оступается и летит прямо в объятия холодного линолеума. Боль в области скулы начинает слепо пульсировать, посылая яркую вспышку в мозг. Сейчас начнётся. Сейчас снова начнётся.

Еле различает, что перед глазами белыми разводами вспыхивает сначала обувь медбрата, а затем колени, обтянутые тёмно-синей тканью. От чужого прикосновения к челюсти Эсфирь дёргается, но хватка на скулах усиливается. Приходится смотреть прямо в лицо осклабившегося работника. За его спиной стоит второй, скрестив руки и опираясь спиной на железную дверь.

– Не думай, что после всего, что ты сделала и наговорила – тебя здесь ждёт курорт, – грубый голос раскаленным железом затопляет ушные раковины. – Ты здесь не пациентка. Лишь эксперимент.

Второй медбрат довольно фыркает, но продолжает хранить молчание. И прекрасно, потому что в голове все звуки смешались в один едва различимый поток.

– Когда я выберусь… Я сожгу тебя, – хрипит Эсфирь, чувствуя, как мозолистые пальцы буквально таранят кости.

– Ты ещё не поняла? Ты не выйдешь отсюда. Твой пожизненный срок передадут в руки доктора Тейта и поверь, в мире нет безжалостнее никого, чем целеустремлённый врач, желающий полностью излечить шизофрению. Так что помалкивай и будь покладистой, ведьма.

Он чуть приподнимает её голову, на что Эсфирь не удерживается от плевка в лицо. Он шипит едва различимое: «Сука», а затем разжимает пальцы.

– Карл, – медбрат поднимается, переводя взгляд на напарника. – Сделай так, будто она случайно упала по дороге сюда.

– Поиграем, ведьма?

Вот чёрт. Зрачки резко расширяются. Лучше бы он молчал до конца своей жизни и не сотрясал воздух противным высоким голосом. Линчевать его внутри собственной головы не получается. Сознание гаснет после нескольких вспышек боли. Тьма проглатывает её как маленькую таблетку хлорпромазина²: быстро и незаметно.

ГЛАВА 2

Гидеон проводит ладонью по лицу, наивно полагая, что это снимет усталость. Если честно, становится только хуже. Последние силы он оставил в кабинете доктора Штайнера, когда тот вручал документы новой пациентки, как священный Грааль.

Он чиркает бензиновой зажигалкой, а затем достаёт сигарету правой рукой. Курить в собственном кабинете запрещено, но когда Гидеона волновало что-то кроме себя? Тем более, сейчас. Вишня оседает на слизистой. Грудь неприятно сдавливает. В последнее время невинная затяжка обращалась лёгким кашлем. Но, как и все врачи, этот тоже не спешил обследоваться. «Реакция на стресс» – за таким невинным предложением обычно прятался Гидеон.

Стресса действительно было много.  Последний и вовсе связан с его первым именем. Вернее, не так. С его первым именем на новой пациентке.

Гидеон выпускает дым, снова поддевая листок. В верхнем правом углу прикреплена фотография рыжеволосой на фоне полицейской стены. За ней – отпечатки пальцев. Ядрёно чёрном выведена основная информация, на которой он уже не заостряет внимания.

Взгляд останавливается на пункте: «Особые отметки/пирсинг/татуировки». Больше всего удивляло два факта, и все они связаны с чернилами на её теле. Первый: две татуировки за правым ухом – полосы: длинная и параллельно ей – короче. У Гидеона была точно такая же, на том же месте.

Как минимум, совпадение казалось странным, но на деле говорило лишь о том, что подопечная, или её тату-мастер, тоже любила теории о значении полос. К слову, именно мастер смог запудрить в своё время голову Гидеону. С тех пор человек, разбирающийся в значениях, мог предположить, что именно из огромного количества символов выбрал он: стабильность, надёжность, успех, мощь, отречение, самосовершенствование, рост, колоссальную энергию, жизненные силы или же – скорбь, утрату, нереализованные возможности. Для доктора Тейта заложенными значениями являлись: «мощь» и «успех». Теперь он всерьёз хотел узнать, что же означают татуировки Эсфирь.

Другая надпись заставила его перестать дышать, когда она прочел в первый раз. «Vidarr». На левом ребре, усыпанном множеством белёсых шрамов.

Гидеон снова затягивается, подбирая в голове варианты значения татуировки. Имя, от которого он бежал всю жизнь настигло вот так просто, на коже психически больной пациентки. Он снова смотрит на фотографию. Безумный взгляд разноцветных глаз выжигает с фотокарточки дыру во лбу. Потрескавшиеся губы растянуты в безумный оскал. Скулы обтянуты кожей. Если предположить, что «Видар» – связано не с именем реально существующего человека, а с вымышленным скандинавским богом мщения и безмолвия, то всё встаёт на свои места: Эсфирь просто считает его собственным покровителем. Что сводится к неутешительному выводу: она действительно может быть мстительной, и, вероятно, может убить во имя мести.

Другой вариант трактовки: просто полюбившийся персонаж из серии игр «Disciples»³ или из «World of Warcraft: Legion»⁴? Но тогда почему в месте, где принято набивать что-то сокровенное?

Последний вариант: её любовь.

Гидеон хмурится, зажимая сигарету меж губ. Интересно, а сколько вообще человек носят имя «Видар»? Он лично встречал одного. Правда, в зеркале. Быстро хватает ручку, записывая в раскрытый блокнот несколько дополнительных вопросов. Все их он обязательно задаст Эсфирь.

Аккуратный стук в дверь заставляет Гидеона молниеносно потушить сигарету и убрать пепельницу обратно в выдвижной шкаф.

– Я тебя сдам Штайнеру, честное слово!

Мужской глубокий баритон прокатывается по кабинету, когда на пороге появляется доктор Морган собственной персоны. Чопорный англичанишка, каждый раз грозящийся сдать Гидеона начальству и каждый раз затыкающийся, зажимая вишнёвую сигарету меж губ.

– Сделаешь одолжение, – усмехается Гидеон. – Что-то случилось?

Он поднимается с кресла, пожимая руку коллеге.

– По правде, да, – тот сверкает карими линзами в тёплом свете ламп. Его родной цвет глаз обладал сиреневым пигментом, чего он жутко стеснялся (признавшись в этом однажды Гидеону). – Твоя новенькая. Видел, как два амбала не особо с ней церемонились. В отчёте нарисуют, что упала, но разберись со своими. Или ты решил её сразу пустить в расход?

Гидеон медленно переводит взгляд на Себастьяна. Психотерапевт безмятежно провалился в кресло около стола, постукивая костяшками пальцев по подлокотнику.

– Чёрт, – Гидеон снова выдвигает ящик, вынимая оттуда пепельницу.

Он вытаскивает сигарету губами, кидая пачку в сторону коллеги. Хотя определение «коллега» не совсем подходило Себастьяну, скорее, «хороший знакомый». По крайней мере, он единственный, с кем можно было пропустить по стаканчику после работы.

– Снова хочешь убедиться «действительно ли она достойна твоих измывательств»? – фыркает Себастьян, вытягивая сигарету. – Если сейчас сюда забежит Штайнер, я скажу, что ты мне сигарету насильно в глотку запихнул.

– Он старый для забегов – во-первых. Во-вторых, это не «измывательства», а эксперименты, в которых…

– Да-да, на которые ты обрекаешь души пропащие, достойные самого Ада, лишь бы найти лекарство от шизофрении… Его нет, сюрприз.

Дым приятно напитывает воздух.

– Его нет, потому что я ещё в поисках, – фыркает Гидеон. – Что? – раздражённо кидает он, когда замечает прищур шатена.

– Ты не сказал, что «в-третьих».

– Чёрт, это безумие.

– Как и лекарство доктора Тейта от шизофрении.

Гидеон выпускает дым кольцами.

– У меня есть сомнения в её кровожадности, – он пододвигает дело Себастьяну. – Я работаю с теми, в чьих глазах пульсирует постоянная ненависть, чистое безумие. Она же… Она только делает вид, но взгляд он…

– Да, очень не безумный, – едко хмыкает Себастьян, глядя на фотографию.  – Головой не ударялся?

Гидеон переводит недовольный взгляд на скептичное лицо Себастьяна. Иногда коллегу хотелось приложить головой о дверной косяк, но то, сколько раз психотерапевт прикрывал его спину в разных передрягах тут же реабилитировало.

– Выплюнь сигарету немедленно, иначе я потушу её об тебя.

– Всё, я молчу! – приподнимает ладони Себастьян.

Он тянется ко врачебному делу, внимательно осматривая записи. Взглядом тормозит на деяниях.

– И что мы имеем? Два трупа, поджог, ещё один труп, ух ты, мамочки, изуродованный. Как здорово!

– Поджёг может быть подстроен, понимаешь?

– То есть трупы тебя не волнуют?

– А тебя волнуют? – изумлённо приподнимает брови Гидеон.

– Ну, не то, чтобы прям вот сильно, но…

– Так вот и возвращаемся к поджогу, – он не сдерживает усмешки, замечая, как Себастьян прячет за затяжкой улыбку. – Вся эта история о мщении «любимому» за то, что тот выбрал другую уж больно…

– Чистая, – хмурится Себастьян. – Если это проходило в продромальную стадию⁵, то поджег дома явно нетипичен.

– Прежние врачи ссылались на истерическую реакцию, но это полный бред. Там ещё с десяток признаков.

– И большинство из них связаны с эмоциональной холодностью, – Себастьян переворачивает страницу, задумчиво пялясь в заключение, там сигналило два слова: «полностью здорова». – Острая стадия⁶. Что тогда, что сейчас. Странно, что только в тюрьме её признали больной.

– Более того, она не похожа на ту, кто поддаётся «императивным голосам». Я видел припадок. Голоса внутри её головы пытались причинить ей боль, как и она сама.

– Да, но, если она и убила из ревности – здесь должна быть приписка: «убийство, мотивированное бредом». Но заключённый с раздробленным черепом…

– Теперь понимаешь мои сомнения? Она больна, но возможно не причастна к убийству и пожизненный срок…

– А возможно, она хорошо пудрит мозги и тогда срок полностью оправдан. В любом случае, на осмотре всё станет чуть яснее… Наверное…

– Себастьян, – Гидеон забирает досье, разворачивая его и укладывая к другой стопке таких же папок. – Мне нужно присутствовать на осмотре.

Себастьян сначала усмехается, а затем тушит сигарету.

– Она, конечно, теперь принадлежит тебе, Гион, но ты знаешь, как Штайнер относится к твоему пристальному вниманию к таким пациентам. Ты и так вечно рискуешь.

– Штайнера завтра не будет. Сваливает на какой-то форум в Нью-Йорк, так что я могу свободно заниматься своими делами.

– Ладно, долбанный злой гений, скажешь волшебное слово – и я тебя пущу в своё царство-государство.

– Больше никогда не получишь моих сигарет.

– Доктор Тейт, Вы перебарщиваете с волшебством!

Бархатный смех коллег заволакивает кабинет выдающегося врача-психиатра Гидеона Тейта.

ГЛАВА 3

Кофе беспощадно остыл под задумчивым ледяным взглядом. Часы на кухонной полке показывали половину седьмого утра. Через полтора часа Гидеон уже должен производить обход пациентов, но… он до сих пор сидит в пижамных штанах, задумчиво прокручивая в левой руке сигарету и гипнотизируя два тонких кольца-татуировки на правом безымянном пальце. Несомненно, самый странный рисунок в его жизни. В университетские годы русские одногруппники из-за этого в шутку называли – «женатик». Но думал он сейчас далеко не о том, каким дураком был, набив два кольца в пьяном угаре после выпуска со школьной скамьи.

Мысли оккупировала пациентка. Пациентка, явившаяся к нему во сне. Был ли Гидеон впечатлительным? С такой работой – явно нет. Но… Он закрывал глаза и словно видел рекламу какого-то мега-известного фильма. Невероятный зал в лазуритовых оттенках буквально утопал в обилии света и зелени. С другого конца зала, прямо к нему, двигались два старика в чёрных одеяниях. Стоило им остановиться, как за их спинами показалась хрупкая фигура пациентки. Яркие рыжие волосы красиво обрамляли лицо и спадали на плечи, путаясь в мехе соболиной накидки. Вероятно, девушке невыносимо жарко, потому что разноцветные глаза сверкают гневом и нетерпением. Но стоит ей посмотреть на него, как там блестят звёзды. Гидеон сквозь сон понял, что не дышит слишком долго. Он просто смотрел в ответ, пока неопознанное чувство отравляло организм. Свет вокруг померк, оставив его один на один с… ведьмой! По крайней мере, выглядела она прямо как с фэнтезийной картинки. А затем подошла так близко, что сердце внутри затрепыхалось, заглушая собой мир.

«Я рада, что оно теперь твоё»

Шесть непонятных слов, но голос заставил тело среагировать слишком болезненно: будто в кожу единовременно воткнулось с десяток скальпелей. Он чувствовал себя раскрошенным, подавленным… мёртвым.

«Подвалы твоей памяти слишком глубоки, но, я знаю, ты отыщешь меня. Оно не позволит не отыскать»

Гидеон до сих пор помнил каждое ощущение, испытавшее во сне. Его бросало то в жар, то в холод. То рассудком завладевал страх, то какое-то неясное, больное вожделение. Во всех случаях неизменным оказывалось лишь рваное биение сердца. Пальцы до сих пор немного потряхивало, словно по ним пропускали ток. Он буквально захлебнулся в том количестве эмоций, которых вообще за свою жизнь не испытывал. Вернее, конечно, испытывал, что за чушь? Да только… не с такой яркостью.

Видимо, работая со психами, он и сам попрощался с рассудком. Лёгкий смешок слетает с губ. Он действительно непозволительно много думал об Эсфирь за прошедшие дни – отсюда и сон. Но сегодня поток мыслей прекратится. Гидеон узнает ответ на вопрос: «Его ли это случай?». Почему-то хотелось кричать изо всех сил: «Нет!».

Но если она полностью подходит? Если действительно пройдёт по одному ужасающему параметру – «безжалостная убийца»? Гидеон едва жмурится. Если она его случай, значит, он будет улыбаться в лицо и пичкать таблетками, назначать десятки анализов, которые сродни экспериментам. Рука не дрогнет. Ему не будет жаль. Но если так, то какого чёрта долбанное имя с не менее долбанной надеждой поселилось в области ключиц? Как за несколько зрительных контактов ей удалось зародить сомнения в действиях, отлаженных не хуже швейцарских часов, а, может даже, и лучше.

Он чувствует, как губы Трикси касаются шеи, а руки практически невесомо укладываются на плечи. Мысли отступают. Гидеон спокойно выдыхает, видимо, всё, что ему нужно – отдых и любимая женщина.

– Я думала, ты уже на полпути в лучшую на всём белом свете больницу, – шепчет она, приятно обдавая кожу теплом.

– Доброе утро, маленькая, – Гидеон чуть поворачивает голову влево, целуя девушку в щёку.

Больше механически, в привычке, доведённой до автоматизма. Иногда ему становилось страшно – неужели он настолько погряз в работе и себе, что не мог разжечь маломальский огонь во взгляде, смотря на девушку. Он знал, что любит её. Но чувствовал ли? От ответа на этот вопрос уносил ноги со скоростью света. А после ночной вспышки чувств и вовсе стало стыдно. Кажется, даже кончики ушей покраснели. Или не кажется?

Трикси заботливо забирает кружку с остывшим кофе, выливая содержимое в раковину.

– Дай мне две минуты, и я заварю новый, – тёплая улыбка должна запустить ответную, но Гидеон до сих пор летает где-то далеко в собственных мыслях.

– Налей лучше стакан воды, кофе уже не успею, – запоздало отвечает он, когда слышит, как машинка начинает перемалывать зёрна.

Гидеон поднимается из-за стола.

– Ты какой-то задумчивый. Всё хорошо? – в ярких небесных глазах сверкает чрезмерная забота. – Кстати, там жуткий ливень. Может, вызовешь такси вместо мотоцикла?

Он едва заметно хмурится, стискивая зубы. Одно время ему нравилось такое внимание. Правда, было это в десятилетнем возрасте, когда в церковно-приходской школе этого самого внимания и заботы не хватало. Когда им обоим было жизненно-важно чувствовать себя нужными друг другу. А сейчас… Дьявол, ему тридцать три года! Он – врач, подающий огромные надежды в мире психиатрии. Каждый раз он принимает решения, от которых зависит жизнь пациентов. Он здоров и полон сил! И неужели он не может сам разобраться, что надеть, в какой шапке идти, что есть и как именно управлять мотоциклом? Иногда Трикси слишком сильно перегибала. А Гидеон лишь хмурился, стискивал зубы и сбегал на работу.

– Со мной ничего не случится, в конце концов, я прекрасно управляю мотоциклом и умру только, если откажут тормоза.

– Даже слышать об этом не желаю! – Трикси сильно ударяет чайной ложечкой по стакану. – С лимоном без?

– Без.

Перед носом появляется стакан с водой, а электрический чайник мерно потрескивает. Холодная кухня начинает мерцать уютом.

– А что с работой? Снова буйные пациенты? – Трикси быстро достаёт из холодильника слабосолёную рыбу и укладывает на разделочную доску.

– Сложный случай, – Гидеон устало наблюдает за действиями девушки, отходя на несколько шагов и приваливаясь к дверному косяку.

Она аккуратно проворачивает нож за стальную ручку, а ему кажется, чувство дежавю опутывает с ног до головы. Он щурится, потирая виски.

– Может, обезболивающего? Или успокоительного? Ты мне не нравишься.

– Да? Странно, как же ты тогда со мной живёшь? – усмехается Гидеон, стараясь обнять взглядом улыбку, дрогнувшую на её губах.

«Подвалы твоей памяти слишком глубоки…»

Он сильно хмурит брови, слыша внутри черепной коробки голос пациентки. В районе солнечного сплетения что-то начинает трепыхаться, и он никак не может успокоить неясное волнение в груди.

– Ваш Штайнер совсем забыл, что ты человек, а не робот? Кого он тебе снова подкинул?

Гидеон медленно облизывает губы: стоит ли говорить? У него нет тайн от Трикси, но почему-то имя «Эсфирь» хочется замуровать глубоко внутри. Ещё бы – признайся, что его всю ночь терзал сон, распаливший пожарище эмоций впечатляющих размеров, родная и любимая Трикси превратится в ледяное изваяние, решив, что его чувства навеки отданы работе – и это в лучшем случае. Он даже не сможет ответить отрицательно на провокационный вопрос: «Красива ли она?», потому что за безмерной изломанностью – пациентка похожа на дьяволицу с чертами божества.

Гидеон набирает в грудь побольше воздуха.

– Помнишь, несколько недель назад, все новости гудели о сумасшедшей поджигательнице, убившей семейную пару, а потом разделалась с заключённым в тюрьме?

Трикси медленно оборачивается на мужчину, настороженно вглядываясь в родные черты лица. На секунду Гидеону ловит себя на мысли, что такой взгляд он не знает, а перед ним и вовсе стоит чужой человек. Да, он окончательно слетел с катушек. Гидеон облизывает губы и продолжает:

– Так вот – она моя пациентка.

Имя так и не слетает с губ, словно он и вовсе забыл его, зато нож с характерным звуком ударяется о кафель.

Чудно, лезвие прямо-таки обрубает желание развивать тему работы, но ядовитый голосок снова скребётся о черепную кость:

«Я знаю, ты отыщешь меня…»

Яркая картинка мешает броситься к девушке, но всё же Гидеону удаётся добраться практически наощупь. Тихое шипение окончательно отрезвляет. По ноге Трикси течёт кровь, видимо, пока нож падал, она умудрилась пораниться.

– Вот чёрт! – шипит она, с силой прикусывая щёку.

Гидеон отрывает её от пола, словно поднимает одинокий бутон розы, случайно выпавший из букета. Усаживает на стул, внимательно оглядывая левую икру. Кровь струится впечатляющей рекой, но порез оказывается не смертельным.

– Сейчас, потерпи, маленькая, – он молниеносно подрывается к верхнему шкафчику под потолком, где хранится аптечка.

Пока Гидеон колдует с ваткой и антисептиком над травмой, Трикси, как заворожённая следит за его заботой: как он нежно касается кожи и одновременно с тем дует, лишь бы с её губ не сорвался вздох боли; как аккуратно обматывает ногу марлевым бинтом, попутно осыпая милыми словами и заверениями о том, что это лишь царапина; как в конце концов укладывает большую ладонь на икру, недовольно сверля яркими сапфировыми радужками, ругая за рассеянность. Он был её Гидеоном Тейтом. Гионом, который способен укрыть в объятиях от всего мира. Её крепостью.

– Хотя бы предупреждай, когда вываливаешь такую информацию, – напряжённо проговаривает Трикси, хотя прекрасно понимает: виновата сама.

Гидеон выбрал не самую приятную профессию и решил сделать из неё вообще чёрти что, увлекаясь абсолютно неизлечимыми случаями людей, готовыми в любую секунду зубами впиться в его глотку. И хотя помыслы Гидеона явно отличались желанием помочь огромному количеству населения, но методы пугали.

– Я думал, ты привыкла.

– Ты думал? По-моему, ты вообще редко думаешь, – фыркает девушка, но отвечает на ласку в виде поцелуя в лоб, блаженно прикрывая глаза.

– Прости, что испугал, – тихо бормочет он.

– Она же совсем неуправляемая… Я… Я смотрела в новостях и… Гион, может, она не стоит того?

– Она моя пациентка, Трикси, – Гидеон отворачивается к столешнице, быстро дорезая рыбу и собирая несколько бутербродов. – И я уже не могу отказаться от неё.

– Но… Гион…

Гидеон ставит тарелку из чёрного стекла на стол, обворожительно улыбаясь, а затем вновь поворачивается спиной, чтобы заварить девушке чай.

– Не сожжёт же она меня, в конце концов, – усмехается он, но слыша раздражённый выдох позади, добавляет: – ладно, я отберу у неё спички.

– Ты… у меня просто нет слов, Гион! – громко фыркает Трикси, ударяя ладонью по столу.

Мужчина лишь задорно хмыкает, ставя кружку с ароматным чаем перед ней.

– Приятного аппетита, маленькая. Будь аккуратнее.

Гидеон чуть хмурится, уловив запах сандала и бергамота. Ему никогда не нравились ароматные чаи, и, тем более, сандал, а потому с тех пор, как ему «позволили» пить кофе – сидел на нём, как наркоман на игле: плотно и с особым пристрастием. К слову, Трикси, наоборот, никогда не разделяла «увлечение» Гидеона, считая напиток абсолютно пустым и ненужным. Гидеон даже помнил, какие жаркие споры пришлось пережить, только чтобы купить кофемашину.

– Гион! – голос Трикси заставляет остановиться в дверном проёме, он лишь слегка поворачивает голову. – Умоляю, не забудь одеться!

– Зачем? Я же в психушке работаю, – беззлобно фыркает он, попутно закатывая глаза.

Отчаянно хочется накинуть кожанку прямо на голое тело и покорить Австрию впечатляющим нарядом: чёрными лаковыми туфлями на голую ногу, такого же цвета спортивными штанами и кожаной курткой с небольшими потёртостями в плечах. Пожалуй, тогда можно не просто работать в «психушке», но и вполне прописаться там.

Перед тем, как всё же переодеться и выйти из квартиры, он слышит очередной удар ладошки по столу, такой сильный, что фарфор дребезжит. Тихое ругательство: «Вот же демон!» теряется в звуках.

В клинику он входит с тем самым состоянием, с которым появляются в аудитории для сдачи экзамена: когда учил ночами напролёт, но в итоге забыл обо всём, стоило пальцам коснуться ручки двери.

Впервые Гидеон застывает в центральном холле, расфокусированным взглядом обводя снующих санитарок. На посту медсестры по-прежнему сидит очаровательнейшая девушка; привычная блёклость не режет глаз; врачи лениво затекают в холл, едва разлепляя глаза и расписываясь за ключи от кабинетов. И вроде всё как обычно, но… Но что-то заставило сердце затаиться в нервной дрожи. Непривычная тяжесть навалилась с такой силой, что Гидеон едва держался на ногах.

Утренний «ключный ритуал» он делает всё ещё блуждая где-то глубоко в себе. Кашель, резко разодравший глотку, наотмашь ударяет по солнечному сплетению, возвращая Гидеона в реальность. Медсестра, не забывая строить глазки всему белому свету, подскакивает к врачу, вцепившемуся в стойку, будто та единственная может удержать от падения в пропасть. Гидеон лишь отмахивается от помощи, с трудом замечая подошедшую, а затем ослабляет туго затянутый галстук чёрного цвета.

Девушка недовольно поджимает губы, не сдержавшись и участливо погладив его по плечу. Возможно, она сказала что-то из раздела: «Точно всё в порядке?», «Вам помочь, доктор Тейт?», но Гидеон даже под прицелами смерти не сможет облечь мелодию её голоса в знакомые уху слова.

Медсестра трётся рядом до тех пор, пока он не поднимает на неё раздражённый взгляд. Но стоит его перевести в сторону диванчиков для посетителей, как костяшки пальцев Гидеона и вовсе бледнеют. Он готов поклясться, что мужчина, расслабленно сидящий в кресле, буквально проклинает его или же – с особой страстью – наслаждается всем происходящим. На фоне угольно-чёрной рубашки с реверенткой, таких же брюк и туфель – особенно ярко выделяется бледная кожа, глаза цвета небесного расколотого льда и волосы: кучерявые, такие красочные, будто кто-то, не жалея сил, раздавил ягоды рябины, физалиса, облепихи и морошки, а потом нагло смешал сок, превратив цвет в насмешку для церкви. Сидящий выглядел как демон, Цербер, Принц Ада, но точно не как священник.

Он неотрывно следит за каждым действием Гидеона, кажется, даже не утруждая себя морганием. Врач, наконец, отлепляется от стойки, подарив ослепительную улыбку медсестре. Поравнявшись с пришедшем, что-то против воли заставляет затормозить. Черты лица пастора кажутся смутно знакомыми: надменно-изогнутые брови, тонкие аристократичный нос, острые скулы, чуть вздернутый уголок правой тонкой губы.

– Извините, – Гидеон не понимает: зачем вообще открыл рот? Но тут же списывает всё на любознательность. – Мы не могли видеться с Вами раньше?

Мужчина сохраняет бесстрастное выражение лица, но глаза… Гидеон готов поспорить на своё ментальное здоровье: в глазах сверкает невиданный задор.

Губы пастора практически не шевелятся, но Гидеону удаётся расслышать: «Думаю, и в этот раз не стоит». Но затем пастор поднимается с диванчика, руки занимают эстетично-возвышенное положение: чуть согнуты в локтях, а пальцы упираются друг в друга. Он смиренно улыбается, произнося:

– Если только Вы посещаете церковь по воскресеньям, сын мой.

«Он – истинная насмешка для всех церквей», – пролетает в голове Гидеона.

– Если бы там наливали, я бы был завсегдатаем, – уголок губы доктора тянется вверх.

Он хочет обескуражить священника, но тот лишь странно дёргает губами, словно подавляя улыбку. Кажется, даже выражение лица меняется на едва уловимую секунду: будто тот встретил давнего друга, с которым долгое время был разлучен километрами и милями.

– Алкоголь – зло, доктор.

– Не замечал, вероятно, мне было очень вкусно. Прошу меня простить.

Гидеон чопорно кивает, удаляясь в сторону лифта. Не обратив и малейшего внимания на последнее, едва слышимое, предложение пресвитера. А оно так стремилось догнать некогда острый слух, что поселилось на подошвах начищенных туфель Гидеона:

«Видимо, быть высокомерным придурком у тебя в крови, да, Видар?»

Но Гидеон, мысленно погружающийся в предстоящий рабочий день, не слышал даже открытия дверей лифта. Ему было важно присутствовать на осмотре Эсфирь, чтобы ничто не посмело ускользнуть от него – каждая её реакция, шрам, разговоры, накатывающие приступы – всё это нужно видеть.

– А он здесь зачем? – резкий голос девушки буквально рушит внутри черепной коробки воздушные замки размышлений.

Гидеон небрежно поправляет халат, как бы намекая, что вообще-то он вроде как врач, и вроде как – её, а затем плотно закрывает за собой дверь кабинета Себастьяна.

– Ну, вряд ли я психически болен, да и посещать тебя, наверняка, не самое приятное занятие. Так что, просто подумай, зачем я здесь, – хмыкает Гидеон, приваливаясь спиной к двери.

Себастьян ошарашенно пялится на коллегу, кажется, и вовсе растерявшись. За всё время, пока рыжеволосую сопровождали из палаты до кабинета – она не обронила ни слова, лишь смотрела безжизненными глазами чётко перед собой. Не пикнула, когда её усадили на стул в грубой форме, не поблагодарила, когда Себастьян вступился и отчитал медперсонал. Но стоило двери открыться, она даже, не обернувшись, выстрелила фразой на поражение.

«И в правду что ли ведьма?» – думает психотерапевт, но, когда Гидеон подхватывает перестрелку своей пулеметной очередью, Себастьян и вовсе теряет способность мыслить. Просто таращится на Гидеона, как на чёрное солнце среди белого дня.

Сам же Гидеон скрещивает руки на груди. Он никогда не хамил пациентам, как бы те себя не вели. Персоналу, врачам, начальству, людям – да, даже так часто, что его общество становилось невыносимым. Но пациентам… Он вообще не планировал отвечать на её вопрос. Артикуляция сработала будто бы на одной мышечной памяти.

– Доктор Тейт, присаживайтесь и ведите себя тихо. Не мешайте производить осмотр, – Себастьян отмирает, но готов замереть снова, увидев, какой эмоциональный огонь разгорелся и погас в глазах пациентки. – Эсфирь, как твои дела? Есть ли жалобы на общее физическое состояние? Приступы повторялись?

В ответ она утыкается взглядом в подоконник.

Гидеон молча усаживается на диванчик, удивляясь, почему Себастьян решил провести осмотр в кабинете, а не смотровой. Он чуть покачивает головой. Повторное освидетельствование при помощи другого врача очень волновало заведующего клиникой – доктора Валентина Штайнера. И когда последний не раскатывал по конференциям в другие страны, то с небывалым удовольствием контролировал процесс лично, не допуская закреплённых лечащих врачей к повторному осмотру. Мнение первого врача никак не должно было влиять на второго. Таким образом, Штайнер выявлял лжецов и подкупленных ими врачей с одной целью – посадить виновного за решётку, а не принять на «курорт» с диагнозом «биполярное расстройство».

Гидеону всегда удавалось проникнуть на повторные освидетельствования, зачастую нелегально, благодаря общению с Себастьяном Морганом и вишнёвым сигаретам. Правда, обычно, ему приходилось тенью существовать в смотровых и прятаться за ширмами, очень редко он смотрел на всё вот так – с первого ряда, да ещё и на мягком диване.

Когда Себастьян задумчиво хмыкает – Гидеону хочется закурить. Неужели он мог ошибиться? Да, нет же, бред! Точно знает, что бред, сам успокаивал приступ, но… даже актёр способен натурально сыграть смерть лишь понаблюдав за умирающим, с какой вероятностью…

Мысли Гидеона сбиваются, когда больничная рубашка девушки падает на пол, оставляя её практически голой. Яркие кучерявые волосы достигают поясницы, и врачу кажется, он видит Мериду⁷ из мультфильма.

Себастьян, наверняка, попросил лишь расстегнуться, чтобы послушать лёгкие и сердце. Стандартная проверка между нестандартными вопросами, которыми он осыпал девушку. Но тут замер даже Морган.

– Гидеон, подойди, пожалуйста, – ошарашенный голос психотерапевта заставляет психиатра сглотнуть.

И чего он так перепугался, как интерн на первом осмотре?

Гидеон поднимается с диванчика, чувствуя, как свинцовая тяжесть наливается в икрах. Он всего лишь врач. Бесполое существо, но в чём проблема? Что с ним не так? Почему тело реагирует так странно? Наверное, нужно зайти и проверить давление, перепады погодных условий никогда не сулили Гидеону ничего хорошего, особенно в последнее время.

Яркий взгляд тупо замирает на угольно-чёрных завитушках под грудью девушки.

Но, что ужаснее, множество шрамов разной длины изрезали грудину, будто её когда-то уронили, как фарфоровую вазу, а та в свою очередь раскололась на мириады осколков. И, видимо, тот, кто уронил – так сильно любил свой фарфор, что решился собрать воедино и склеить. И, хотя клей оказался достаточно сильным, от оставшихся сколов и трещин избавиться не удалось.

Почему-то странное желание, осевшее на подкорках мозга, напевает вырубить Себастьяна ко всем чертям, лишь бы тот не разглядывал с таким ужасом и сочувствием ту, которая принадлежит не ему.

Гидеон поднимает глаза, встречаясь с расфокусированными разноцветными радужками. Ей всё равно. До мурашек безразлично.

– Можешь не переживать, диагноз подтвердится. Это твой случай, – тихо проговаривает Себастьян. Он приседает на корточки, чтобы поднять рубашку.

Гидеон коротко кивает, выкладывает пачку сигарет на стол, а затем выходит, ни разу не обернувшись. Лишь бы не сойти с ума от накатившей головной боли и безумно ледяных разноцветных глаз.

– Он не всегда такой странный, – недовольно поджимает губы Себастьян, сжимая в пальцах её рубашку. – Нужно одеться, ты замёрзнешь.

– Кому нужно? – она вдруг поднимает на него глаза.

Себастьяна пробивает ударной волной от стоп до макушки. Странное тепло разливается в области солнечного сплетения.

– Смерть от переохлаждения – не очень приятная забава, – он шмыгает носом, не разрывая зрительный контакт.

Врач, как умалишённый, пытается найти проблеск адекватности в глазах. Очередная проверка для неё: ответит отрицательно – можно выдохнуть, а Гидеон получит хотя бы одну положительную метку в её впечатляющий диагноз.

– Смерть в целом – не слишком приятна. Может, поэтому она так притягательна.

– Ты часто думаешь о смерти?

– В данный момент.

– И что же, если не секрет?

– Что смерть от переохлаждения – действительно не приятная штука, – Эсфирь косится на больничную рубашку в руках врача.

Себастьян усмехается, а затем накидывает ткань на плечи, наблюдая за тем, как рыжая недовольно кривит губы. Она слишком быстро и резко одевается, но застегнуть рубашку не выходит – по пальцам бьёт дрожь, пуговицы не попадают в петли.

Себастьян присаживается на корточки, едва протягивая руки. Она впивается в них пустым взглядом.

– Я хочу лишь помочь тебе, – медленно проговаривает врач, замирая.

– Себе помоги, – очередная вспышка ярости из-за трясущихся пальцев, и руки безвольно падают на колени.

Беспомощная. Поломанная. Отправленная в утиль.  Неизвестно кем, неизвестно когда, непонятно даже, кто она, насколько правдива реальность её существования и всё, что говорят вокруг об убийствах и диагнозах. Но, что страшнее, задавая себе из раза в раз один и тот же вопрос: «Смогла бы я убить?» – ответ всегда оказывался положительно пугающим. Ни одна часть никогда не сомневалась в этом умении. Более того – кто-то внутри срывал связки в хриплом крике, заставлял пробудить в себе то, отчего даже страх задрожал и забился бы в оконную щель. Но разве она имела право на что-то большее, чем ненавистный взгляд на окружающих?

Эсфирь чувствует тепло рук врача. И от этого будто тело оживает. Маленькие электрические разряды дают о себе знать в разных участках кожи. Дьявол! Пальцы перестают дрожать! Тело словно почувствовало защиту и… силу. Эсфирь заворожённо смотрит на собственные руки. Она уже и не помнила, когда видела их без тремора. К чёрту, она вообще ничего не помнила.

Переводит взгляд на руки врача, старательно застёгивающего каждую пуговицу. Большие ладони, вздутые вены на кистях и пальцы, которые, боясь вспугнуть её, скользят вверх по ткани, совершенно не касаясь тела и кожи.

С ним уютно. Тепло. Дьявол, так тепло! Плевать, что будет дальше, но жизненно-важным становится сохранить это чувство, продлить его, чтобы вспоминать потом каждую секунду. Ведь врач Себастьян Морган видит её официально в первый и последний раз?

Она не успевает подумать тщательнее, да и вообще подумать, как хватает его руки в свои, прижимая к солнечному сплетению.

Внутри грудной клетки разгорается пожар, который укрывает с головой, обдаёт каждый бледный шрам. Даже если это галлюцинация – плевать! Ещё никогда они не были такими… приятными!

Она зажмуривает глаза. С тьмой привычнее, спокойнее, не нужно смотреть страхам в лицо, не нужно бояться стать отвергнутой. Тьма покрывает уродства. А с недавних пор Эсфирь – синоним этого слова.

Дыхание Себастьяна перехватывает. Темнота поглощает рассудок. Первое и единственное желание – вцепиться в в её руки, что он и делает. Словно безумная может спасти его. Словно только она имеет власть над ним. Словно… он обязан служить ей.

– Что ты… – и он хочет так много спросить, но слова обращаются в смолу, заполняя собой гортань.

Черешня. Не вишня. Аромат черешни ударяет в нос. Яркие волосы служат спасительными сигнальными огнями для самолёта, сбившегося с пути и практически растратившего в небе всё топливо.

Он чувствует собственную дрожь. Или эта дрожь идёт по полу? Себастьян не может разобрать, не когда лёгкие изнутри разрываются в клочья. Не когда он не понимает, где находится. Хочется позвать на помощь, но, вот ирония, кажется, спасти его может только сидящая напротив.

А она словно не замечает его, лицевые мышцы спокойны, нет ни единой морщинки, глаза закрыты. Спокойная. Безмятежная… Мёртвая. И он готов поспорить, что уже видел лицо таким. В тот день солнце выжигало роговицу глаза, а надежда рассыпалась мириадами уродливых осколков прямиком на крышку гроба.

Себастьян падает, распахивая глаза. Осознание заползает в каждый из лабиринтов памяти. Руки жжёт. Её и вовсе почернели, но на несколько секунд, а затем снова обрели цвет фарфора. Он глотает воздух, пытаясь надышаться, восстановиться, да только всего воздуха мира не хватит на вывернутые изнанкой лёгкие.

– Моя королева… – слетает с дрожащих губ.

Он пытается опереться на руки, но очередная дрожь – уже по земле, в этом он уверен – заставляет подбородок встретиться с полом. Практически ничего не видит: то ли от накативших слёз, то ли из-за линз, а может, ото всего сразу.

«Моё имя – Себастьян Морган. Я – генерал альвийской армии. Поверенный Кровавого Короля. Защита Королевы Истинного Гнева!» – Себастьян несколько раз пытается повторить одну и ту же мантру.

– Моё имя – Себастьян Морган. Я – генерал альвийской армии. Поверенный Кровавого Короля. Защита Королевы Истинного Гнева, – сам не замечает, как начинает говорить вслух, с каждым предложением всё убыстряя и убыстряя темп речи.

– …Генерал альвийской армии, – резкий вдох. – Поверенный Кровавого Короля! Защита моей Королевы! Я…

– Тогда какого демона ты валяешься на полу? – насмешливый голос и щелчок замка внутри кабинета заставляет Себастьяна резко подняться.

Первое, что он видит – Эсфирь, крепко прижимающую руки к груди, окончательно потерявшую связь со внешним миром. Она дрожит. Лицевые мышцы схватывает судорога. И Себастьян-врач – знает: очередной приступ не за горами. Резко переводит взгляд за её спину – Хаос всемогущий! – Себастьян чуть ли не перекрещивается по старой памяти!

Паскаль. Демон его дери, Паскаль Ян Бэриморт – король Пятой Тэрры или теперь правильнее его называть пастором без паствы? Баш не удерживает нервный смешок, особенно, когда Кас манерно поправляет двумя пальцами реверентку.

На губах малварца застывает до боли знакомая лукавая улыбка, а сам он приваливается спиной к двери, скрещивая ноги в щиколотках:

– Не хотите отпустить грехи, сын мой?

ГЛАВА 4

Когда Паскаль открыл глаза и увидел перед собой несколько рядов лавочек и крест в конце зала – сначала он не поверил сам себе, а потом и вовсе захохотал, как безумный, привлекая внимание двух старушек с другого конца помещения.

«Это ж надо было так надраться!» – первая мысль ударилась в виски, а дальше он опустил взгляд на руки. Чёрные рукава плотно стянули запястья, будто старались пережать пульс.

Паскаль усмехается, а затем быстро расстёгивает манжеты, чуть закатывая рукава. Хаос, да ему даже дышать, стало легче! И только пальцы тянутся к перетянутому вороту, как в нос ударяет запах ладана, отчего Паскаль чихает.

– Будьте здоровы, отец Кассиэль⁸, – откуда-то сбоку слышится девичий голос.

«Что за?!…»

– Прошу прощения, Вы… мне? – Кас оборачивается, замечая перед собой миловидную девушку в платке пудрового цвета.

Она ошарашенно скользит невинными глазами по его внешнему виду, вероятно, он выглядел как-то не так, раз она замерла напротив, не имея возможности сдвинуться. Кас натурально проследил, как эмоции на её лице меняются, чтобы подобрать нужную. И «нужная» не приносит ясности от слова «совсем».

– Вы видите здесь ещё одного пастора?.., – уголки губ едва приподнимаются в скромной улыбке.

«Кого?!» – Паскаль в замешательстве оглядывается. Должно быть, она перепутала его с кем-то. Только в церкви практически никого нет, исключая двух старушек с библиями в руках в конце зала и… его с этой девушкой, глаза которой светятся почти щенячьим обожанием.

Взгляд застывает на отражении в витражном стекле, где насмешкой над миром нежити, вырисовывается огромный крест. Он чуть склоняет голову к правому плечу, наконец, касаясь пальцами горловины рубашки, точнее, белой реверентки, мерцающей в отражении синего стекла.

«Какого хрена здесь происходит?…»

– …Я пришла, чтобы поблагодарить Вас. Вы действительно очень помогли мне… Отец Кассиэль? С Вами всё хорошо? Вы выглядите так, будто больны…

«Да просто охренительно! Отец Кассиэль… какого…?!»

Кас не успевает додумать. Он с такой силой сжимает спинку лавочки, что в пору признать – он в состоянии оторвать её. Девичий голос облепляет разум тягучим мёдом, а тот поддаётся, с радостью купаясь в сахарном месиве. Последнее, что чувствует – дрожь земли под ногами, а затем – темнота… Сколько Кас тогда провёл в темноте – до сих пор не мог сказать точно. Но за всё время память встала на место, наградив руки едва заметным тремором, лицо – хмурым выражением, а шею – белоснежной реверенткой на вороте пасторской рубахи.

Потеря трёх месяцев жизни (по человеческим меркам) казалась чем-то невероятным. Но, что било все рекорды «невероятности» – так это всё, произошедшее в период от разрушения его мира и до присвоения чина отца Кассиэля, да простит же Хаос!

Удивительно, но память оказалась практически идеальной. Практически. Во-первых, он помнил, как Замок Ненависти сложился, словно карточный домик, как он заслонил спиной Изекиль, как ринулся к выходу – на помощь Видару, как потом мрак затянул разум в опасную воронку. Во-вторых, он помнил неизвестно возникшую историю отца Кассиэля, отчётливо ясно – каждый день, проживший в этом образе: от «якобы рождения» до круговерти молитв, таинств и кротких улыбок.

Но, что между? Что происходило в провале меж двумя жизнями? Сколько он длился? Кому удалось похоронить Паскаля Яна Бэриморта и возродить из его праха отца Кассиэля? Кто стёр из памяти всё, что касалось родной Пятой Тэрры и мира нежити, придумав новую жизнь? И, что более важно, кому нужно пожать горло за столь тупую шутку?

Много позже Кас поймёт, что в своём открытии прежней жизни он не только одинок, но и… практически заживо погребён. Страх за сестру пробьёт сердце навылет. Он перевернёт весь Халльштатт с ног на голову, только толку от этого окажется не больше, чем от зубочистки в пасти акулы. Разрыва границ, как и самих границ между мирами, не обнаружится, а вся нежить, какую он когда-либо знал – просто растворится в людском мире. Попытки найти хоть кого-то будут обречены на провал на протяжении трёх хреновых месяцев. Трёх! Пока церковь не заговорит о вопиющем убийстве в тюрьме Зальцбурга, пока Паскаль собственными глазами не увидит по телевизору лицо сестры, пока он не наплетёт, что всю свою, да простит Хаос, жизнь мечтал служить в зальцбургской церкви, пока не добьётся встречи с сестрой в тюрьме, а далее – в клинике, пока не увидит заносчивую королевскую задницу в коридорах во, да о таком даже представить раньше было невозможно, врачебном халате!

И тогда он снова испытает тот ужас, что до сих пор жёгся под веками. «Я преклоняю колено!» – с особой отчётливостью раздастся в голове, а хрупкое тело сестры больше не обретёт жизни. Только теперь старый животный ужас видоизменится, потому что его маленькая девочка, его Льдинка, его сестра – не узнает того, кто как умалишённый верил в её воскрешение. И вот ирония – она окажется не живой, а сгнивающей в существовании, а он – практически умрёт, в момент, когда пустой взгляд безразлично мазнёт по коже.

Лучше не придумать – застрять в мире, в котором в скором времени умрёшь, с любимой сестрой, которая натурально страдает и её бывшим (настоящим, будущим? демон теперь уже разберёт!) мужем, который в упор никого, кроме себя и своей больной идеи «излечить мир» не замечает. А вишенкой на торте выступал тот факт, что Паскаль напрочь не чувствовал ауры Кровавого Короля, будто сам Видар оказался настолько пустым, что в этом мире существовало лишь тело: без чувств, эмоций и… души.

Надеждой стал Себастьян Морган. Когда Паскаль увидел его, чинно вышагивающего с тёмно-коричневым дипломатом и в демоновом врачебном халате – Королю Пятой Тэрры захотелось танцевать вполне себе людскую ламбаду вместо чопорных вальсов. Другой вопрос, вспыхнувший на кончиках волос – как заставить вспомнить? Оставалось уповать на чудо. Либо поучиться урокам манипуляции у того, кто когда-то делал это с такой виртуозностью, что в пору было гордо носить прозвище «Кукловод», а не «Кровавый».

В то утро посещение сестры прошло как обычно – никак. Но в этот раз Паскаль не обращал никакого внимания на враждебное молчание и на, разрезающий на миллионы лоскутков, взгляд. Он болтал без умолку, на ходу придумывал кучу человеческих вещей, которыми они «занимались» в далёком детстве, из всего бреда – честно рассказывал только о родителях и о… брате. Брате, который погиб, спасая её. Правда, не от злобного Генерала Узурпаторов и его приспешницы Тьмы, в итоге провозгласившей себя Королевой Пятитэррья, а из-под колёс несущейся машины. И в момент, когда их взгляды всё-таки смогли пересечься, Паскаль умудрился связать две противоречащие друг другу ауры – Эсфирь и Себастьяна, внушил им коснуться друг друга. Почему-то уверенность брала верх: касание сплетённых аур обязательно заставит Баша вспомнить. А если нет, то Кас приблизит день, когда свалится от рака.

Тем не менее, сейчас он лукаво улыбался, прокручивая бокал со скотчем в руке. По бесовским волосам бегала светомузыка, а напротив – покаяться во грехах готовился генерал альвийской армии Себастьян Морган.

– Демон, Кас, я не понимаю, чего хочу больше: обнять тебя или застрелиться, – хрипло протягивает Себастьян, оглядываясь по сторонам.

Паскаль затащил его в самый настоящий центр разврата! Конечно, Баш не имел ничего против людских развлечений, особенно за последние несколько месяцев жизни в шкуре врача психотерапевта. Но, демон подери этого рыжеволосого беса, он даже не удосужился переодеться, буквально сверкая белоснежной реверенткой на весь стриптиз-клуб! Да уж, кто бы мог подумать, что именно это место Кас подразумевал под «безопасным», когда убеждал Себастьяна, что их разговор не для больничных стен, ушей и, тем более, не для Эсфирь, нуждающейся в помощи.

– Давай лучше пообжимаемся, – Кас изящно отпивает содержимое. – Твоей смерти я не перенесу, не после того, сколько сил угрохал на возвращение.

– Кстати, об этом, мы в достаточно безопасном месте, чтобы ты, наконец, мне всё рассказал? – Себастьян недовольно щурится, когда понимает – Кас вообще его не слушает, заворожённо наблюдая за полуголой девицей, танцующей на барной стойке.

– Чудесный мир, – губы растягиваются в широкой улыбке. – Как вернёмся домой, прикажу в подвалах замка организовать нечто подобное, – он неопределённо машет ладонью, указывая на пространство вокруг себя.

Себастьян недовольно покачивает головой, замечая, как несколько посетителей искоса поглядывают на святого отца, потерявшего истинный путь. Демонов пастор!

– Понятно… – бурчит Себастьян.

Он замечает, как Кас ставит стакан на подстаканник. Кажется, генерал знает какую тактику применить, чтобы новоиспечённый Король Льда наградил его вниманием. Себастьян тянется к стакану и, как по мановению волшебной палочки, Кас реагирует, стремительно перехватывая стакан.

– Имей же совесть, сын мой! Я так долго был в одиночестве и беспамятстве, что пять минут созерцания богинь мне не помешает!

– Смею напомнить, что отец Кассиэль – христианин, а не язычник.

– Да хоть прыщ на заднице ангела, ты только погляди на эти невероятные сис…

– Кас, демон тебя раздери!

– И как только Видар выдерживает твоими почти святые замашки? – жгучая бровь иронично изгибается, когда и без того короткая юбка падает с бёдер красавицы-блондинки.

– Прекратишь ты пожирать её глазами или нет? Ты, в конце концов, с хреновой реверенткой!

– Если она ещё раз так облизнёт губы, то я буду ещё и с таким же стояком!

– О, Хаос, – Себастьян закатывает глаза, залпом осушая бокал.

Ладно, ему тоже надо расслабиться, чтобы мозги, наконец, встали на место, а вслед за ними систематизировалась и память. Может, этого и добивается несносный бесёнок напротив?

Себастьян прикрывает глаза, массируя пальцами веки. Музыка медленно вползает под кожу, словно очищая тело от напряжения и внезапно свалившегося груза на плечи. Демон его знает, сколько он просидел в таком состоянии, но открыв глаза увидел довольно ухмыляющегося Паскаля. Он невозмутимо потягивает скотч, чрезмерно дотошно изучая его.

– Расслабился? – голос Паскаля раздался особенно ясно и чётко поперёк громкой музыки.

Сначала Себастьян нахмурил брови, мол «Издеваешься что ли?», а потом… потом и вправду почувствовал, как стробоскопы насквозь просветили мозг и замшелые подвалы памяти, выскоблив оттуда самое грязное и аккуратно разложив по тёмным полочкам.

Себастьян медленно моргает, делая вдох: демон его дери, даже рефлексы обострились, делая из него не человека, вспомнившего фантастическое прошлое, а альва, наполненного силой – с острым зрением, чётким слухом и ясным сознанием.

– Я…

– Ничего не говори, – Кас болтает ладонью в воздухе, растягивая губы в понимающей улыбке. – Мне тоже нужно было время, чтобы снова «прочувствовать» себя. Может, это такой посттравматический шок для нежити?

– Клянусь, если ты сейчас не начнёшь говорить по делу – я твоим королевским лицом вытру каждый стол этого заведения, чтобы облегчить свой посттравматический шок!

– Только левой стороной, правая у меня рабочая, – фыркает Кас, складывая руки на груди.

Он вытягивает губы уточкой и слегка покачивает головой, словно взвешивая – рассказать или нет?

– Ты издеваешься что ли?! – с губ Баша слетает истерический смешок.

Обстановка всё больше напоминала работы Рене Магритта⁹.

– Имей совесть, я столько был совсем один! Дай ещё немного побыть…

– Придурком? Разбалованным мальчишкой? Человеком?

– Собой, генерал Себастьян.

И только сейчас Себастьян замечает, насколько глаза собеседника истощены. Вдруг ужасающее осознание ударяет в затылок генерала так ясно и отчётливо – Кас разбит. Похороны старшего брата и невестки, похороны сестры, обёрнутые в надежду её воскрешения, а затем – заключение в человеческом теле, обретение себя и скитание в одиночестве, не зная, выжил ли хоть кто-нибудь, выжила ли Эсфирь.

И хотя для Себастьяна она значила многое, раньше – как подруга, а с недавних пор – как Королева Истинного Гнева, которую он обязан защищать ценой собственной жизни, всё же: для Паскаля она значит куда больше. Для него она – вечный ребёнок, нуждающийся в защите. Младшая сестрёнка, которую он не смог защитить.

Хаос, а как он смотрел на Видара в коридоре! Себастьян тогда пробежал мимо, отметив лишь смешное сочетание внешности и реверентки, а также взгляд полный первородной ненависти в сторону «врача». И тогда Баш, конечно, отругал себя за предвзятое мнение. Но сейчас отчётливо понимал – как только Видар всё вспомнит – Паскаль съездит ему по лицу лишь за то, что тот не сохранил его сестру. А если он будет вести себя, как заносчивый вполне себе человеческий кретин – то и того раньше. Только вот – кто знал, что произойдёт катастрофа? И что более волновало – кто решился пойти на такой ужас?

– Я ищу того, кто это сделал, – тихо начинает Паскаль, и Себастьян резко переводит на него взгляд, слава Хаосу, что этот бес не умеет читать мысли. – Но, когда найду, клянусь Хаосом, она, а я уверен, что это Тьма, ответит у меня за всё.

– Как ты очнулся?

– Я и сам не понял до конца. Я стоял посередине церкви, шёл на встречу с прихожанкой, как услышал одно единственное восклицание от старушки: «Да в мире сейчас хаос творится!». И что-то щёлкнуло в голове, я задумался, а той ли жизнью я живу? Что я вообще хочу от жизни? – Кас усмехается, опустошая бокал. – И тогда я подумал: вот было хорошо стать королём! Действительно заботиться о жизнях подданных, оберегать их от хаоса мира, и тогда я закрыл глаза. Буквально на секунду. Меня накрыла темнота, я разозлился, безумно, даже нет, первородно. И вдруг понял, что злость эта от того, что я никого не смог уберечь от хаоса, что я – часть Хаоса, а там – вспышка – и я стою и смеюсь, как безумный, думая, сколько же я выпил, раз очутился в церкви! Представь моё удивление, когда ко мне обратились «отец Кассиэль»…

Себастьян шумно выдыхает, а затем опустошает бокал. В последнее время, он тоже часто задумывался о своём «предназначении» в жизни и каждый раз намеренно заглушал себя, всё больше и больше утопая в мнимой стабильности и комфорте. Так было спокойнее, только спокойствие это всегда зудело где-то в области солнечного сплетения, не давая нормально вздохнуть. Если бы только он прислушивался к себе, если бы только нашёл силы противостоять неизвестности – всё было бы по-другому!

– А дальше? Как ты нашёл Эффи?

От её имени, с легкостью сорвавшегося с языка, сердце гулко ухнуло, заставив нахмуриться. В последний раз такой спектр эмоций он испытал под ведьмовским шармом, неужели – опять?

– До смешного – увидел в новостях. Я искал её днями и ночами напролёт, хоть что-то! А в итоге увидел лицо с экранов… Поехал сначала в тюрьму, заявив, что родственник – пришлось не хило так повозиться с документами. Видел её поведение и добивался, чтобы её признали невменяемой. Думал, смогу стимулировать память с помощью ауры, но она словно… замуровала внутри себя всё, что делало её моей сестрой. Мне нужно было поместить её в такое место, которое хоть немного бы казалось безопасным, пока я набираю силы.

– А что Видар? – напряжённо спрашивает Баш.

– Оказался врачом, взявшимся за «тяжёлый случай» там, куда я «спрятал» Эффи-Лу, представляешь? Совершенно случайно увидел этого придурка, когда выходил из кабинета главврача. Поспрашивал про него, оказалось, он работает только с «интересными» случаями. Пришлось сделать так, чтобы «случай» встретился с его «интересом». Я наблюдал за ним издалека, сначала хотел сплести их ауры… как… тогда. Но не смог дотянуться до твоего короля. Видар… он… будто несуществующий вообще. Бездушный. Хотя к ней относится иначе, нежели к остальным пациентам, будто привязан – немудрено, если у них одно сердце на двоих. Потом тебя увидел, – Кас подзывает официанта, нажимая на кнопку вызова. – Что я терял? Если бы ты поддался магии – значит, я приблизился бы на шаг к Эффи, а нет – на «нет» и суда нет. Исход один – рак. Быстрее или медленнее – вопрос пользования магией и времени, так что – имеем, что имеем.

– Да, ты издеваешься!

Себастьян резко ударяет ладонью по столу, откидываясь на спинку диванчика. Этот недоумок переплёл его ауру с аурой Эсфирь! Вот почему сердце сорвалось на галоп, думая о рыжеволосой! Вот почему руки дрожали, а внутри солнечного сплетения происходило самое настоящее землетрясение.

– Если бы был другой путь – я бы воспользовался им, умник! Это пройдёт через несколько часов, главное, что ты всё вспомнил.

– К демону это всё! Что делать дальше? У тебя есть какой-то план или что-то в этом роде?

Паскаль дёргает носом, а затем ослепительно улыбается подошедшей официантке, повторяя заказ. И было бы весьма неплохо, постой она рядом со столиком до конца столетия – тогда ему бы не пришлось сознаваться в том, что плана нет. Но она, ответив скромной стушевавшейся улыбкой пастору, исчезает слишком быстро, а взгляд Себастьяна становится настолько тяжёлым, что Кас чувствует груз на собственных плечах.

– У меня нет плана, – после очередного взрыва, музыка затихает, Кас нервно облизывает губы, дожидаясь новой мелодии. – Вернее, нет чёткого разумного плана. Так-то понятно: нам нужно найти границы и, было бы неплохо, кого-то из нежити. Нужно вернуть память Верховной, чтобы та нейтрализовала заклятие Тьмы и…

– Ты уверен, что это сделала Тьма? – хмурится Себастьян. – В смысле, я пытаюсь понять, зачем ей это? Она так долго стремилась ко власти, подчинила Видара и вдруг – заклятие?

– В день… в день похорон моей сестры, Видар остался там один. Кто знает, может, явилась Тьма, может, она узнала, что Видар всё это время водил её за нос и хотел воскресить Эсфирь и тогда…

– Исключено. Семейный склеп Рихардов защищён сильной родовой магией. Никто без желания наследника не может проникнуть внутрь.

– Кто сказал, что Тьме нужно было проникнуть внутрь? Она могла дождаться Видара. И, вероятно, дождалась. Демон, Баш, кто ещё способен разрушить мир нежити? Придумать каждому из них новую жизнь? Сам подумай…Точно не Видар, который на каждом углу орал традиции наизусть и награждал плетьми любого, кто косо посмотрит на зелёный листик!

– К демону. Что тебе нужно, чтобы простимулировать память Эсфирь?

– Возможно, находиться с ней чаще, чем сейчас. Мне разрешают по десять минут от силы… И поговорить бы с Видаром, ну, знаешь, неформально. В последний раз я не особо сдержался.

Себастьян задумчиво кивает. Сколько времени уйдёт на это? Неизвестно, сколько вообще есть в запасе и у него, и у самого Паскаля. Судя по тому, как истощённо он выглядит – не особо-то много. Баш резко отнимает взгляд от покрытия стола, Кас в ответ хмурит брови, отбивая такт мелодии пальцами.

– У Видара сердце Эсфирь.

– Удивительное умозаключение. Как понял?

Себастьян видит, как глаза Паскаля темнеют от злости. Вряд ли брат когда-нибудь найдёт в себе силы простить сестру. Возможно, только полюбив так же сильно, как Эсфирь любила Видара, ему станет понятен самый идиотский, по его меркам, поступок. А ведь Брайтон, да хранит его Хаос, наверняка бы понял и принял решение Эсфирь. И где теперь Брайтон? Нет, Паскаль скорее примет целибат, чем признает их правоту.

– Я не про то. Эсфирь и Видар два самых могущественных существа. Если Видара начнёт съедать рак, Эффи вспыхнет следом, как спичка, облитая бензином. Мы потеряем их обоих, если выброс магии Видара произойдёт без нашего ведома.

Паскаль упрямо молчит, гипнотизируя стекло стакана. И только тогда Себастьян понимает всю соль фразы: «В последний раз я не особо сдержался». Наверняка, он бросил Видару едкую фразу; наверняка, заговори они тет-а-тет, Паскаль хотел бы проломить череп короля. Да только не мог, прекрасно зная, что теперь от альва зависит жизнь любимой сестры. Слова оказались единственным оружием. А говорить, как назло, не хотелось.

– Я не позволю убить её во второй раз. Я лично прикончу каждого, кто будет представлять опасность для неё.

Себастьян понимающе кивает, проглатывая желание выкрикнуть, что Видар вовсе не убивал Эсфирь; что он практически обезумел от горя и чувства вины; что он пошёл на самые страшные шаги, пытаясь сохранить тайну её воскрешения; что он изводил себя одновременно пытаясь держать защитный барьер над страной, ублажая желания Тьмы и желая умереть без своей инсанис, родственной души. Видит Хаос, он старался. Как умел. Любовь ослабила его только для того, чтобы он нашёл в себе силы. И он нашёл. Всё практически получилось… Даже сейчас Видар всё равно, волею богини судьбы Тихэ и её Дочерей Ночи, оказался лечащим врачом Эсфирь. Пути родственных душ пересекаются в любой из Вселенных. И даже девушка, с которой живёт эта версия Видара не способна противостоять этому. Себастьяна словно по голове ударяют. Он снова поднимает глаза на Паскаля.

– Начинаю подумывать, что тебе нравится так пялиться на меня. Баш, солнце моё, я женщин люблю, уж извини, – фыркает Паскаль. Нет, ну точно, почему нельзя было найти другого представителя нежити, а не этого альвийского дурачка? Он слишком долго приходит в себя.

– Кристайн.

– Чего? – Паскаль глупо хлопает глазами.

– Демонова Кристайн Дайана Дивуар, демон бы разожрал эту дрянь!

– У тебя перепел что ли?

– Чего? – теперь очередь Себастьяна глупо моргнуть.

– Что, нахрен, за Кристайн? – Паскаль подносит стакан к губам, но отпить содержимое не успевает, в глазах вспыхивает ледяной огонь. – Ты про ту стерву, которая всё время крутилась вокруг твоего короля? Эсфирь рассказывала много не лестного.

– Здешний Видар живёт с ней. Я точно помню её лицо. Называет – Трикси. К слову, так раньше её звал один из приспешников Узурпаторов – Теобальд Годвин. Она замешана во всей этой катавасии, клянусь. Эта сука ещё со времён Холодной войны не внушает доверия.

Паскалю кажется, что музыка разрывает барабанные перепонки. Он отводит глаза в сторону, пытаясь потопить беспокойство в уголках глаз: если король Первой Тэрры живёт на «полную катушку» со своей игрушкой, то Эсфирь не протянет и месяца от той боли, которой её постоянно награждают остатки родственной связи.

– Надо же. Хоть в каком-то мире у неё получилось прибрать вашего короля к рукам, но это не говорит о том, что она служит Тьме.

– Хочешь сказать – совпадение? Думаешь, Кристайн всё помнит?

– Первый ответ: нет, скорее – шутка Тьмы, к слову, чувства юмора у неё нет, надо бы научить. Второй ответ: возможно. Мы же вспомнили.

– Не удивлюсь, что у неё был уговор с Тьмой. Эта змея везде щель найдёт.

Паскаль недобро усмехается, всё-таки делая глоток. В голове мелькает план, почти граничащий с гениальностью. Может, Себастьян и прав, но… всё ведь нужно проверить, а для этого просто необходимо втереться в доверие новоиспечённых молодых – Гидеона и Трикси. Кас хитро щурится, смотря на Себастьяна. На лице появляется самая настоящая плутовская улыбочка.

– Кас, солнце моё, я женщин люблю, уж извини. Ты слишком поздно решил принять моё предложение, – возвращает ему Себастьян. – Хотя, если перекрасишься в розовый…

– Да хоть звезду с неба, только сначала мне нужно сблизиться с Кристайн. А ещё нам очень срочно надо разыскать твою розоволосую любовь и её брата-амбала. И мою Советницу.

Себастьян сначала открывает рот, чтобы спросить, что задумал ледяной король, но увидев сумасшедший блеск в его глазах, молча отпивает содержимое бокала.

ГЛАВА 5

Гидеон был в ярости, не найдя Себастьяна-чёртова-Моргана. Его крик слышали если не вся клиника, то отделение уж точно. Что о себе возомнил этот долбанный недотерапевт? Какое он имел право не отчитаться в осмотре? На отдать документы? Не позвать его на окончание освидетельствования? Как посмел провалиться чуть ли не сквозь землю и не отвечать на звонки? Но, что хуже – какого чёрта доверил его пациентку двум чёртовым тварям, которым теперь светит увольнение с волчьим билетом? А что теперь ждёт его за учинённую драку?

По началу Гидеон корил себя, когда трусливо сбежал с осмотра, прикрываясь накатившей головной болью. Хотя последняя вовсе не выдумка – Гидеон провёл в уборной с полчаса. Истоки своего поведения найти не мог, сколько бы не копался. Чёртовы рыжие кудри и шрамы, раскалывающие хрупкую грудину, назойливой картинкой стояли перед глазами. Ледяная вода не помогла смыть увиденное. Так же, как и не поспешила успокоить рвано стучащее сердце.

Он мало её видел, общался – и того меньше, но склизкое ощущение того, что знает её всю свою жизнь – упрямо скреблось в солнечном сплетении. Творилась какая-то чертовщина. Сердце никогда так не стучало даже при виде умопомрачительных красоток, да что там! Даже вид собственной девушки не вызывал ничего, кроме симпатии.

Любовь с первого взгляда? И Гидеон расхохотался, словно сумасшедший, поймав себя на крамольной мысли. Как воспалённый рассудок вообще додумался до такого? Скорее эффект Флоренс Найтингейл¹⁰. Убрать из уравнения пациентку – идиотство рассыплется.

А потом – он собрался с мыслями, списал всё на усталость, недосып, странный сон. Практически пришёл в себя, пока не приоткрыл дверь уборной и не услышал разговор медбратьев. А вернее – имя, вызвавшее приступ первородного гнева. Оба глумились над рукоприкладством в сторону Эсфирь. В первый раз в жизни Гидеон не сдержался. Гнев обжёг вены. Завладел рассудком. Стал им. Гидеон и драться-то не умел, как ему казалось до этого момента. Перепуганные кровавые лица двух медбратьев и угрозу жалобы доктору Штайнеру он запомнит ещё надолго. Да только его это не волновало.

Не волнует и сейчас. Куда важнее – маленький комочек с копной рыжих волос, забившийся в угол палаты. Гидеон Тейт, возомнивший себя выходцем из боевика и раскидавший двух амбалов по разным концам коридора, не мог найти в себе сил, чтобы переступить порог палаты. Шутка какая-то.

Эсфирь дрожит, судорожно глотая воздух ртом. Пальцы окровавлены. Чёрт, он врежет им ещё раз. И это вовсе не связано ни с какой симпатией! Что за выходки такие – бить пациентов? Будь она той, кем её разрисовывают – ни за что бы не дрожала в углу осенним кленовым листом. Он знает это наверняка.

Дверь громко захлопывается. Случайно. Заставив вздрогнуть Гидеона и резко поднять голову Эсфирь. Огромные разноцветные глаза отражают такой спектр эмоций, что его сердце крошится в груди: боль, гнев, злость, предсмертная агония. Она боится его даже больше медбратьев. Впору сделать шаг назад, открыть дверь и выйти, поручив её сиделкам, но он стоит, жадно вдыхая страх, униженность, мрак, исходящий от неё волнами.

«Поверь, никакая протекция не спасёт тебя от моего гнева. Когда Карателем выступает Целитель – никто и знать не знает о наказаниях»

Гидеон сильно щурится от собственного голоса внутри черепной коробки. Он потерял рассудок вместе с ней?

«Я превращу твою жизнь в сущее пекло здесь, если откажешься принимать здешние традиции», – Эсфирь не понимает, говорит ли это Гидеон в реальности или то игры разума.

Гидеон делает неуверенный шаг к ней. Господи, да из них двоих она явно выглядит адекватнее – и это с разбитой в кровь губой и носом!

Она молниеносно меняет положение, вжимаясь спиной к стене и крепко прижимая ноги к груди. Лишь бы раствориться. Пусть позвоночник захрустит и раскрошится в пыль от напряжения. В первый раз в жизни она жалеет, что её кличка здесь не чёртова правда. Отчаянно хочется щелкнуть пальцами и раствориться во времени и пространстве.

– Я не причиню тебе боли, Эсфирь, – хриплый голос прожигает дыры в коже.

Опасность. Она чувствует её всюду, в каждом миллиметре. И в нём – больше всего. Ей доходчиво объяснили, какое положение она занимает здесь – ничего нового. Но то, что он творит с пациентами, а точнее – с отбросами, как она, вселило животный ужас. И в ярких глазах, горящих безумством, она нашла ответ – устрашающие россказни персонала вовсе не сказки. Правда. Голубые глаза сияли так, словно видели священный Грааль. Она – его новый эксперимент, игрушка. И уж лучше бы гнить в тюрьме!

Эсфирь промаргивается, замечая кровь на его костяшках пальцев и рассечённый висок. А, может, здесь не было медбратьев-амбалов? Может, это доктор начал свои эксперименты? Губ девушки касается сумасшедший оскал. Если она смогла оставить засечку на чёрной брови, тогда это повод для бешеной гордости.

Гидеона сковывает озноб. Вот бы забраться прямиком в демоническую голову и прочитать мысли…

Эсфирь дёргается, больно ударяясь затылком о стену. Это галлюцинация, или его глаза поменяли цвет? Адская боль пробралась в кожу, стремясь разорвать каждое волокно.

– Умоляю Вас… не трогайте меня…

Оглушительный звон в ушах заставляет Гидеона пошатнуться и зажмуриться. Безумный вой и писк складывается в звуковую кашу: «Видар!Видар!Видар!Видар!Видар!».

Быстро совладав с собой, Гидеон старается подойти к девушке, чьё тело поглотила истерика. Правда, со стороны это выглядит так, будто он идёт по горящему канату в пасть разъяренной львицы.

– Не трогайте… Не трогайте! Прошу Вас…

Гидеон сильно закусывает щёку, опускаясь рядом с ней на корточки.

– Эй, посмотри на меня…

Он изо всех сил старается наладить контакт, но девушка сильно жмурится, боясь открыть глаза и увидеть до одури пугающий васильковый цвет, который может причинить боль.

– Прошу Вас…

– Я просто Гидеон, слышишь? Не нужно этих глупых «Вы» – я твой друг, слышишь, Эффи?

Она замирает, а вместе с ней и сердце врача. «Эффи» кажется каким-то безумно близким, родным, будто бы его. Будто бы он сказал кодовое слово, а не назвал по сокращенной версии имени.

–У меня нет друзей, – она всё еще боится открыть глаза, но голос Гидеона и едва заметные прикосновения к плечам делают своё дело. Эсфирь расслабляется, чувствуя непозволительную крупицу тепла среди ледяной пустыни.

– Никогда не поздно их завести. Давай ещё раз познакомимся. Моё имя Гидеон. Я не хочу причинять тебе боль и больше не позволю кому-либо это сделать. Я хочу помочь тебе выздороветь…

Эсфирь распахивает глаза. Где здесь реальность? Почему всё это происходит с ней? Она медленно моргает, убеждаясь, что цвет его глаз сродни морской сини. Снова становится страшно. Глаза похожи на цвет Каньона, который она мельком видела в Халльштатте. Всюду вода. Холодная, пугающая, насыщенно-синяя, а она не никогда не умела плавать. Нужно срочно увести взгляд, куда угодно, желательно на чёрное. Эсфирь поднимает глаза, чтобы уцепиться хоть за что-нибудь, удивлённо останавливаясь на волосах врача.

– В-ваши…

– Твои, – незамедлительно поправляет её Гидеон.

– Ваши волосы…

Она таращится на несколько белых прядей на фоне угольно-чёрных. Эсфирь готова поклясться кому угодно, когда он вошёл – их не было. Нет-нет-нет, только не приступ!

– Что не так? – Гидеон переходит на шёпот, боясь спугнуть расположение пациентки.

– Белые…, – она тянется пальцами к ним, но замирает, заметив, как Гидеон аккуратно поворачивается в сторону металлического борта на стене, в котором с трудом можно рассмотреть отражение.

Врач едва хмурится, явно не замечая никаких белых пятен на голове.

Её руку простреливает дрожь. Из груди вырывается хрип. Эсфирь, сама того не осознавая, ныряет в объятия врача, задыхаясь в рыданиях, раскрашивая унылую ткань белого халата яркими алыми красками.

– Тише-тише, инсанис, я вытащу тебя, – Гидеон покачивается с ней из стороны в сторону. – Я найду способ. Найду.

Он укладывает ладонь под её скулу, поглаживая щеку большим пальцем под неразборчивое мычание.

«Инсанис?», – насмешливо переспрашивает уцелевшая клетка мозга. Но Гидеону кажется – это прозвище её по праву. «Сумасшедшая» на латинском вовсе не режет слух и не кажется обзывательством, наоборот, оборачивается чем-то своим. Родным. Обласканным. И Гидеон хочет ударить себя со всей дури, осознавая, что творит что-то безрассудное, абсолютно не нужное ему. Но остановиться не может, снова и снова касаясь сухой кожи и обещая химеры.

ГЛАВА 6

«Щёлкни пальцами. Это всё, что тебе требуется. Он исчезнет, клянусь. Ты больше никогда не увидишь того, кто рушит нашу жизнь. Прислушайся к темноте внутри себя хотя бы сейчас!»

Эсфирь сильно щурится, до ярких белых пятен под веками. Она вроде бы уже несколько недель здесь или месяц? Уже не важно, если честно. В закоулках мозга, почти не замолкая, крутятся одни и те же предложения, а напротив всё чаще сидит один и тот же человек. Тот, у кого она совсем недавно рыдала на груди, вскрывая рёбра. Тот, кого тёмное желание внутри грудины требовало убить, вгрызться в яремную вену и ждать пока кровь не потечёт по подбородку.

Мужчина, который уверял, что он её «брат» – растворился на несколько недель, оставив гнить её в неизвестности; как и врач, что производил первый и последний осмотр. Медицинских братьев, избивших её, будто не стало вообще. И что-то подсказывало Эсфирь, что виновник всему человек напротив.

Опасный человек, хотя лично ей он пока что не сделал ничего плохого. Но почему тогда нутро дрожало каждый раз, когда он лишь обращал взгляд?

Доктор Тейт, по своему обычаю, сидит совершенно расслаблено, в противоположном конце новой тюрьмы. Нога закинута на ногу, а левая ладонь лениво подпирает щёку. И в этой позе весь он – доктор Гидеон Тейт: скучающий, расслабленный, не внушающий доверия.

Казалось, разговоры ни о чём стали новой фишкой. Погода, самочувствие, местная еда – каждодневные избитые темы. А большего Эсфирь и не могла выдать. Даже, если бы она помнила прежнюю себя, вряд ли бы раскрыла душу.

– А что касается мечты – ты считаешь это явление обязательным для каждого человека или же пустой тратой времени? – Гидеон не меняет положения, лишь едва заметно ёрзает на стуле.

Чёрт, он так старается не выдать своей заинтересованности разговором, её мыслями… ею. Она превратилась в душащее наваждение, в которое он нырял с разбега. Уходил на работу разительно раньше, переделывал все дела с завидной скоростью, а затем освобождал время для пациентки, заходил к ней по несколько раз на дню, сам делал процедуры, оставляя медсёстрам лишь капельницы, а затем разговаривал с ней до глубокой ночи. Он повернулся на ней, словно злой гений, свято лелеющий идею о порабощении мира.

Для всех, даже для злящейся Трикси, бросал дежурную фразу: «Она слишком тяжёлая пациентка». К слову, «тяжёлая пациентка» действительно пугала до чёртиков всех, кроме Гидеона. Его она восхищала до предательской дрожи в пальцах. Наверное, потому что зло не может испугать зло. А Гидеон считал себя именно таким – подлым злым изменщиком, что, будучи в хороших отношениях с невероятной девушкой, ослепился сумасшедшей пациенткой. Он не хотел её лечить, лишь говорить. До бесконечности. Стирая язык в мозоли.

Для своего щенячьего восторга перед рыжеволосой придумал термин – «ослепление». Будто Эсфирь служила яркой вспышкой, затмевающей собой окружающий мир. И ему казалось, позволь она коснуться себя хотя бы мизинцем – он окончательно потеряет голову, сгорит дотла в ворохе эмоций, как маленький двенадцатилетний парнишка, впервые узнавший о влюблённости.

Дьявол, он был ужасным врачом, худшим парнем, отвратным человеком и… его это устраивало. Совесть даже не думала просыпаться. Её нагло украла рыжая ведьма, ставшая самым страшным секретом. А он не раздумывая поселил этот секрет глубоко в сердце, там, где и сам бывал не часто.

Губ Эсфирь касается усмешка. Гидеон хмурится. Иногда казалось, что ведьма умеет читать мысли. Или, по крайней мере, считывать желания. По тому как иначе её поведение после его оглушающих мыслей объяснить было невозможно. Вот и сейчас она закидывает голову, прислоняясь кучерявым затылком к стене, и усаживается в позу по-турецки. Расслабленная, невероятно красивая в своём изнеможении. Гидеон, не удержавшись, сглатывает. А чертовка снова усмехается, словно услышав.

Но на деле – врач уже порядком надоел Эсфирь. Около часа их беседа идёт не по заученному «клише». Честно сказать, их последние «разговоры» скатывались в размышления, Гидеон переставал что-либо записывать, а сама девушка пыталась расслабиться. В конце концов, врач скрашивал одиночество.

– Мечтания – слишком светлые вещи для меня, – фыркает она, крепко сцепляя пальцы в замок.

– Я считаю, ты не права.

– Как хорошо, что мне плевать на то, что Вы считаете.

Усмешка Гидеона раздражает Эсфирь. Его идиотская манера впопад и невпопад усмехаться – выбешивала до чёртиков.

– «Ты», мы же договорились.

– Я с Вами ни о чём не договаривалась, – лениво отмахивается она, в упор не замечая восхищённого взгляда. – Если Вы хотите ещё что-то спросить – пожалуйста.

– Ладно, вернёмся к стационарным вопросам и, если всё пойдёт хорошо, то я устрою тебе сюрприз.

Фраза действует как по заказу, Эсфирь с живым интересом смотрит в его глаза. Сюрприз? Для неё-убийцы? Здесь точно больна она?

Гидеон с напускным равнодушием пожимает плечами. На самом деле он устал доказывать главному врачу о важности одного фактора в лечении пациентки, а именно – социализации. Не особо буйные подопечные допускались к прогулкам. Гидеон считал, что Эсфирь они пойдут только на пользу. Конечно, исключительно под его личным присмотром и присмотром нескольких медбратьев. Доктор Штайнер, хотя и мялся, всё же разрешил сделать лучшему врачу то, что хочется. Снова.

Гидеон прячет хитрую улыбку, делая вид, что увлечён бумагами.

– Так, на каком вопросе мы остановились? А… ага… На что похожа обстановка, окружающая тебя?

– На замок ненависти.

Брови Гидеона удивлённо взлетают. Где-то он уже слышал это:

– Объяснишься?

– Здесь везде сквозит ненависть, буквально с ног сбивает, – Эсфирь чуть прикрывает глаза, чтобы не видеть, как ошалело пялится врач. – Здесь есть иерархия. Свой король, свои пешки, как в замках. Все они ненавидят меня.

– Ты, действительно, считаешь, что все?

В ответ Эсфирь как-то безумно хмыкает, закатывая рукава хлопковой рубашки. В области вен, синеющими букетами, расцветают гематомы-гортензии. Гидеон сразу понимает из-за чего – медсёстры специально не попадали в вены, когда ставили капельницы.

– Почему ты не сказала мне? – на лбу появляется несколько морщин.

Глупый вопрос, он же прекрасно знает – в ней нет доверия к нему.

– Вы не король этого замка.

– Ты уверенна в этом?

Гидеон не может понять две вещи: почему он снова перестал записывать и почему сердце так больно кольнуло? Будто она странным предложением задела за живое.

– Будь Вы им, поданные вряд ли бы ослушивались приказов. Вы отгородили от меня всех, наказав тех идиотов за проступок. Но те, кто остались, продолжают игнорировать Ваши законы. Значит, король этого замка кто-то другой. Тот, кто хочет ненавидеть меня сильнее.

Гидеон делает несколько штрихов, отмечая образность мышления.

– Как ты считаешь, тебе нужна помощь?

– Нет… Да, – она резко качает головой из стороны в сторону. – Мне не нужна ничья помощь, ясно?

«Вспышка агрессии». Ручка скользит к следующему вопросу. Но, признаться, продолжать не хочется. Жизненно важно послушать про воображаемый Замок Ненависти.

– Помнишь ли ты, что происходило вокруг тебя во время первого и второго инцидентов?

– Убийств, – резко выдаёт Эсфирь.

– Инцидентов.

Эффи сильно жмурится. Пытается изо всех сил держаться за его голос и эту реальность. Только для чего? Ледяной голос изнутри скребётся, напевая жуткие вещи, рассказывая кровожадные сказки и во всех она – главная героиня.

«Прислушайся к темноте внутри себя…»

– Крики. Огонь. Чья-то сильная боль. Ломала меня. Я не хотела причинять страданий. Я всё исправила. Не думала. Он убедил. Это ошибка. Клянусь во имя… Клянусь…

«Туманные бессвязные формулировки во время начала приступов». Гидеон кладёт ручку, медленно поднимаясь с кресла. Сократить меж ними расстояние он старается аккуратно, чтобы не вспугнуть.

Эсфирь с силой сжимает ладошками несчастные прутья кровати, будто они служат границей между реальностью и приступом. Она чувствует ежевичный парфюм врача и запах ментоловой жвачки вперемешку с вишней совсем близко и не понимает, куда делось ощущения железа из ладоней. Еле поднимает взгляд, фокусируясь на яркой синеве глаз. Врач сидит перед ней на корточках, аккуратно массируя нежную кожу ладошек круговыми движениями.

– Останься со мной, и я кое-что тебе покажу, – тихо произносит он, когда понимает, что Эсфирь внимательно изучает лицо.

– Сюрпризов за зря не существует. За всё нужно платить.

– И ты заплатишь. Тем, что удержишь себя здесь, – касания служат чем-то волшебным, успокаивающим. – Представь, что твои мысли – огромное глубокое озеро. Ты находишься в самом центре, на поверхности…

– Я не умею плавать, – тихо шепчет Эсфирь.

Она вдруг понимает: его глаза – то самое озеро, в котором запросто можно захлебнуться. Зачем он смотрит с такой заботой? Она лишь – работа, эксперимент, как говорит весь персонал.

– И не нужно. Просто перевернись на спину, вытяни ноги, расслабь тело. Ты находишься в воде – да, но разум расслаблен, держит тело на тонкой грани между поверхностью и толщей, ведущей ко дну. Полюби воду, глубину, себя. Позволь себе отдохнуть на поверхности и начни держать ситуацию под контролем…

– А если не получится? Если…

– Я не дам тебе утонуть.

Как только взгляд Эсфирь становится осознанным, он убирает руки, растирая собственные ладони, словно она обожгла его.

Эффи моргает, пытаясь почувствовать страх, панику, но ничего из этого нет. Будто врач использовал какой-то гипноз и с оглушительном успехом погасил надвигающийся приступ.

– Умница, кажется, ты заслужила сюрприз, – Гидеон поднимается, отбрасывает полы медицинского халата и разглаживает брюки. – Ну, чего сидишь? Пойдём?

– Сдаёте в утиль?

– Ах, если бы! – задорно хмыкает врач, и Эсфирь совершенно не нравится его настрой.

Она покорно вытягивает руки. Наручники – неотъемлемая часть существования здесь. Но Эсфирь почему-то кажется, что она носила их всю жизнь – так привычно они обнимают кожу. Пальцы врача ласково скользят подушечками по запястью и задерживаются на коже, чтобы одарить её ожогом четвёртой степени.

Эффи заворожённо смотрит на свои руки в его руках. Красиво. Длинные аристократичные пальцы поверх серебристого металла на тонких исхудавших запястьях. Две татуировки-кольца на безымянном пальце приковывают внимание. И до вопля в грудине хочется взять руку и приложить тыльной стороной ладони ко лбу. Зачем-то.

– Идти собираемся? – Эсфирь нервно поджимает губы, пряча пальцы в кулаках.

Он усмехается, отпускает руки, а затем отходит к двери.

Выходить страшно. Ещё ничего хорошего не произошло в этих стенах. А, чёрт с ним, может, обольстительный врач и вовсе ведёт её на электрический стул! Вокруг загадочного злодея доктора Тейта столько слухов, что того и гляди – он припрятал средство казни в подвале. Но в подвал они не идут, равно как и на заходят ни в один из кабинетов. Лифт, пара коридоров, миллиард косящихся взглядов – и даже дышать страшно – они в саду. В самом настоящем саду на заднем дворе клиники.

Эсфирь настороженно озирается по сторонам. Снова приступ? Даже если так, то это лучшие галлюцинации из всех! Свежий весенний воздух облюбовал каждый закоулок лёгких, листья растений убаюкивающее покачивались, стопы, сквозь тонкую подошву больничной обуви, чувствовали гравий.

В углу, рядом с ограждением, сидит пациент на лавочке, задумчиво вглядываясь в горизонт. Чуть поодаль – медбрат. Так вот оказывается, как относятся к угодным королю пациентам? Им позволяют дышать.

Эсфирь несмело протягивает руку к веточке небольшой пихты. Надо же, настоящая! Не вымысел, не воображение! Самая настоящая веточка с изумрудными иголками.

– Какой красивый цвет… – Эсфирь переводит взгляд на небо.

Яркое. Васильковое. Чудо.

– Нравится? – тихий голос раздаётся прямо над ухом и провоцирует дрожь во всём теле.

Он имеет наглость спрашивать! Господи, конечно, нравится! Настоящее чудо: и небо над головой, и яркое солнце, и пихта, и гравий и… он.

– Да, – тихо выдыхает Эсфирь. Она не позволит звукам вспугнуть магию, зарождающуюся сейчас.

По грудной клетке разливается тепло, кончики пальцев пощипывает. Она аккуратно снимает обувь, чтобы ощутить босой стопой землю. Гравий нежно покалывает стопы и кажется, земля начинает слабо вибрировать.

Шаг. Второй. Плевать на начинающийся приступ, ей слишком хорошо. Где-то вдалеке раздаёт громкое карканье птиц – и даже оно кажется таким прекрасным, родным, будто посвящено одной лишь ей. Будто вся природа – её. И Эсфирь едина с ней – в мыслях, чувствах. Будто по жилам течёт не кровь, а подземная река, вместо сердца – тонкие и изящные веточки деревьев, а пульс – дуновение ветра.

Гидеон слабо улыбается, наблюдая за девушкой из-под полуопущенных ресниц. Желание курить кольцами сковывает глотку. Что мешает ему выкрасть её из больницы?

Он глухо усмехается, а затем быстро вытягивает губами сигарету из пачки. Щёлкает зажигалка, и в такт звуку дёргаются плечи дьяволицы, которая буквально установила связь с природой.

Делает спасительную затяжку. Привычно задыхается кашлем. И снова впускает в себя дым. Больше дыма. Нет, она точно не клинически больна. Слишком увлечена природой, открыта и уязвима сейчас. В глазах нет и капли сумасшествия – только страх, холод и беззащитность. Любое из её слов – обычная самозащита. Грош цена каждой сегодняшней записи. То, что с ней произошло – не шизофрения, близко нет. У неё есть шанс на излечение, осталось только найти причину.

Снова затяжка. А если нет? Если он потерял разум со своей «влюблённостью», свалившейся на голову? Боже, о чем он только думает! Его дома ждёт прекрасная любящая девушка, а он стоит и как пятнадцатилетний придурок мечтает о… о психически-неуравновешенной пациентке, которая имеет судимость за зверское убийство троих человек! Троих!

«Идиот! Вспомни! Просто вспомни, что ты делаешь с такими, как она! Может, именно в ней сокрыт ключ к излечению шизофрении, а ты облизываешь её с ног до головы!»

– Мне больше нравится черешня.

Четыре слова, слабый поворот головы, идеально выточенные черты лица и лохматые завитушки кудрей, как землю вышибают из-под ног, как все доводы заходятся трещинами, крошатся и низвергаются в адское пекло.

– Мне тоже.

Два слова в ответ, и слабая улыбка касается полных потрескавшихся губ. И будто тонкая нить, связывающая что-то очень важное, натягивается, призывая тысячи остальных – сделать в точности тоже самое.

– Она слаще и вкус насыщеннее. Я не помню точно, но мне кажется, я всегда была неравнодушна к ней.

– Сколько помню себя – всегда курил вишнёвые, но отчаянно искал вкуса черешни, – Гидеон выпускает дым, наслаждаясь тем, как Эсфирь поворачивается к нему.

И это какая-то вселенская аллюзия на его отношения с Трикси. Сколько он с ней? О цифре даже подумать страшно. Вернее, не так, страшно подумать о том, что всё это время он её не любил так, как нужно любить. Сердце всегда билось ровно, а переживания за её жизнь были чисто автоматическими, потому что это норма – волноваться за близкого. Он даже не помнит, когда в последний раз у них был секс, да и был ли вообще? Бред, конечно, но Гидеону всегда думал, что он только работает и пьёт кофе. И вот шуткой ли судьбы, каким-то космическим анекдотом, появляется она – та, что одним взглядом способна намертво пригвоздить к полу. Та, которая интересна сердцу. И кажется, вот он – вкус черешни – сок которой разливается по языку, затекает меж зубов, наполняет рот, до тех пор, пока косточка не застревает в горле.

– Курить вредно, – она нелепо пожимает плечами, отчего он заходится ярким смехом.

Комичность ситуации достигает пика. И если бы не наручники на её запястьях и белый халат на его плечах – он бы счёл прогулку свиданием и, конечно же, нашёл бы слойки с черешней к кофе. Костьми бы ляг, но нашёл.

– Как и жить, – он докуривает сигарету до фильтра. – Но мы продолжаем это делать.

– Не все, – она неуверенно пожимает плечами, а затем наклоняется, чтобы взять обувь в руки.

Гидеон хмурится, ожидая от девушки пояснения, но вместо этого она слегка трясёт руками, указывая на наручники.

Существование – вот её удел. Унылое, безрадостное, цвета блёклой лаванды больничных штанов. Тотальное подчинение, жизнь по расписанию, борьба со внутренними демонами, сжирающими рассудок, да вот только… он также… существовал. Его наручники – отношения с нелюбимой. Клетка – работа с кучей бюрократии и жестким таймингом. И мысли-демоны на месте. Сейчас они буквально пожирают пациентку всю и без остатка, а ночью будут мечтать о ней, представлять во всех позах и местах, которые только доступны человеческому разуму. Категории существования разные, да только суть одинаковая. Гнилая. Тёмная. И исход безрадостный. Блёклый, как пижамные больничные штаны.

– Вы счастливы?

Пронзительный взгляд разноцветных глаз и такой же вопрос служат клинком, приставленным к яремной вене. Ответ так прост, но произнести нет сил. Стыд поднимается к горлу раскалённым комом.

«Нет. Я не счастлив. Мне тридцать три года. Я не женат. Живу с не любимой женщиной. Дышу исключительно работой, но не считаю это своим призванием. И умудрился за месяц влюбиться в собственную пациентку».

– Во-первых, прошу тебя, обращайся ко мне на «ты», а во-вторых…

– Доктор Тейт, к Вам мисс Дивуар, – голос вошедшего в сад резко прерывает Гидеона.

– Дэйв, передай ей, что я буду через пятнадцать минут, – он даже не оборачивается на медбрата.

В глаза бросается резко возросшая нервозность Эсфирь. Или это его собственная?

– Дорогой, к чему так долго ждать? Я ведь уже здесь, – сладкий голос заставляет лицо замереть.

Он спокойно оборачивается, кидая Эсфирь заботливое: «Обуйся», а затем старается закрыть спиной пациентку. Благо, это не составляет особого труда.

– Трикси, у меня терапия.

– Да-да, конечно! – она невинно хлопает глазами. – Мне сказали, что ты уже закончил, наверное, ошибка. Я просто хотела увидеть тебя не под покровом ночи.

– Я проведу пациентку до палаты, и мы сможем попить кофе, идёт?

– Доктор Тейт, давайте я проведу? К чему Вам лишние движения? – медбрат услужливо кивает в сторону замершей Эсфирь за спиной Гидеона. – Тем более, это не Ваша обязанность постоянно носиться с какой-то…

Гидеон крепко сжимает скулы, заводя руки за спину.

– Она – моя пациентка. Моя. Я хорошо выражаюсь? – медленно произносит он, чувствуя, как тонкий мизинчик касается напряжённой руки невесомо, незаметно, словно во сне.

– Гион, да что ты в самом деле? Мистер Карлдон просто предлагает помощь! Тем более, у меня тоже запланирована встреча! – Трикси удовлетворённо щебечет, а затем, в порыве необъяснимого для врача счастья, подлетает к нему и целует в щёку.

Гидеон толком не успевает понять, что произошло, но Эсфирь за его спиной буквально складывается пополам, беспомощно хватаясь пальцами за гравий.

Он молниеносно отпихивает Трикси, приседая на корточки перед девушкой, с ужасом ощущая, как от поцелуя горит щека. Он даже касается её на едва заметную секунду, чтобы удостовериться, что кожа не обуглилась до кости.

Эффи глотает спасительный свежий воздух ртом, но боль только разрастается по всему солнечному сплетению, пульсирует в каждой мышце, заставляет дрожать, судорожно биться плечами о гравий. В голове всё перемешалось: ярко-голубое небо, беспокоящиеся синие океаны, серость гравия и ледяная, издевательская улыбка девушки.

Эсфирь видела её взгляд, когда та только вошла в больничный сад: наполненный ненавистью – испепеляющей, изрезающей в лоскуты, направленный прямиком в неё, будто Эффи – источник всех бед, словно эта она Лилит, убивающая младенцев, Змий, сбивающий Еву с Пути Истинного, словно она лишила её самого дорогого. А дальше – Эсфирь видела лишь размазанные цвета перед глазами, чувствовала сжирающую боль приступа и… оставшийся запах вишни вперемешку с никотином, исходящий от врача.

«Господи, с ней всё хорошо?» – Эффи ненавидит её такой участливый голос. Этот набор звуков будто взрывает нейроны в мозгу. Кажется, кто-то пытается поддеть острым когтем черепную коробку и проникнуть к самым сокровенным из воспоминаний. Губ Эффи касается безумная улыбка. Сюрприз, она ни черта не помнит.

«Успокоительное, срочно!» – голос врача слишком обеспокоен. Её ситуация настолько на грани со смертью? Чего все так переполошились? Хотя, она не чувствует ничего, кроме прикосновений его пальцев к коже. Мир заволакивает тьма. Да и к чёрту её, ведь его пальцы заставляют чувствовать себя в безопасности…

Гидеон проводит ладонью по лицу, когда девушку погружают на каталку. Одна медсестра старается пошутить, что приступ спровоцирован свежим воздухом, точнее – переизбытком эмоций, но врач награждает её таким убийственным взглядом, что та мысленно бронирует авиабилеты на другой континент.

– Дэйв, – Гидеон подходит к медбрату почти вплотную, чтобы только он слышал его. – Узнаю, что к ней относятся как-то не так – я отправлю всех на лоботомию, я не шучу. Она нужна мне невредимой, надеюсь, ты понял.

Медбрат кивает, испуганно отводя взгляд от врача. Наверное, доктор Тейт действительно что-то нашёл в психичке, раз так обхаживает.

До кабинета Гидеон и Трикси идут молча. Она поглаживает его руку, стараясь таким движением снять стресс, но, по правде, только раздражает. И хочется грубо выдернуть руку, послав девушку ко всем чертям. Стоит двери закрыться, как он вытаскивает из пачки последнюю сигарету.

Чего это он в самом деле? Чиркает зажигалкой, внимательно наблюдая за худенькой девушкой, грациозно опускающейся на бежевый диванчик. Господи, какой он отвратительный! Затягивается, а затем выпускает дым через нос.

– Ты похож на огнедышащего дракона, – не удерживается от смешка Трикси.

Гидеон, что есть силы, сдерживает очередной приступ кашля.

– Кофе? – устало спрашивает он, дёрнув уголком губы в знак уважения её смеху.

– Чай, Гион, чай. Когда ты только запомнишь? – её глаза искрят нежностью.

От этого взгляда он чувствует почти физическую боль во всём теле. Хочет ответить такими же нежными чувствами, но… Гидеон резко трясёт головой, избавляясь от паразитирующих мыслей и посылает настолько тёплый взгляд, на какой вообще только способен. Она улыбается, подкусывая губу. Вот видите, проще простого.

– А что у тебя за встреча, Трикси?

Гидеон быстро колдует над заварником, не замечая, как на долю секунды поменялся взгляд девушки. Нежность исчезла, поселив вместо себя слепую ненависть. Но стоит ему поднять взгляд из-за затянувшейся паузы, как она снова улыбается.

– По работе. Вроде как обещают командировку…

– Это же хорошо! Я рад! – он практически подскакивает на месте, из-за чего кипяток едва не проливается на стол.

– Подожди ты, я её ещё не получила! – смеётся она, аккуратно принимая кружку из его рук.

Гидеон же стискивает девушку в объятиях, наверняка считая, что вынужденной гиперэмоциональностью сможет вернуть собственную стабильность.

Стук в дверь, а следом вошедший доктор Морган, перетягивает на себя внимание. Себастьян на секунду задерживает взгляд на Трикси в объятиях своего короля, тут же сжимая и разжимая кулак.

– Ты что-то хотел, Себастьян? – Гидеон недовольно сводит брови у переносицы.

Ещё не остыла ярость на коллегу за халатное отношение к документам и к… хватит. Думать. О. Ней! Он крепче прижимает к себе девушку.

– Доктор Себастьян Морган, психотерапевт. Возможно, Вы обо мне наслышаны, – Баш обаятельно улыбается, но руку для рукопожатия не протягивает, лишь прикрывает за собой дверь. – Да, есть парочка вопросов, Вид… видишь ли.

– Я – Трикси, – вежливая улыбка касается её губ. – Гион говорил, ты всегда прикрываешь его?

– Есть такой косяк у Гиона – вечно во что-то влипать, – Баш расслабленно пожимает плечами, переводя взгляд на Видара.

– Я не буду писать на тебя докладную, если ты пришёл за этим, – фыркает тот, всё же отпуская Трикси из объятий.

Он протягивает ладонь Себастьяну. Рукопожатие выходит чересчур крепким, словно они близкие друзья, не видевшие друг друга несколько лет.

– На самом деле, я за сигареткой, у меня кончились. Вот, подумал, у тебя точно найдётся парочка.

Гидеон лишь усмехается, подходя к рабочему столу. Заветное спасение ото всех проблем в первом ящике, в огромных количествах.

– Лови, – он подкидывает пачку.

Себастьян замечает краем глаза хищный взгляд Кристайн, будто та проверяет его рефлексы, а потому он разыгрывает мини-спектакль, сначала подхватывая пачку, а потом неуклюже выпуская из пальцев и подкрепляет всё людским и крепким: «Вот чёрт!».

– Благодарен, но на объятия не надейся, – хмыкает Баш, поддевая пальцами обёртку. – Как твоя неуправляемая пациентка? Огонёк можно украсть?

Себастьян, напрочь игнорируя недовольный взгляд Кристайн и невербальные намёки Видара, усаживается рядом с ней на диван.

– Держи, Прометей¹¹, – Гидеон протягивает зажигалку, явно избегая темы, касающейся Эсфирь.

– Ну, это уж слишком громко, – фыркает Баш, поджигая фитиль. – Но вызов скоро брошу. Начальству в смысле, – он ослепительно улыбается, подмигивая Кристайн. – Ну, так что там с твоим «тяжёлым случаем»? Слышал, ты добился для неё прогулки?

– Придерживаюсь старой теории, – Гидеон коротко смотрит на Трикси, убеждаясь, что та не собирается влезать в разговор и спокойно попивает чай. – Ищу природу приступов. Один сегодня удалось погасить, но второй случился внезапно, на улице.

Большего не говорит, лишь в общих чертах, но хочет ударить Себастьяна учебником по врачебной этике.

– Это было ужасно, – подаёт голос Кристайн. – Я никогда раньше не видела, как страдают при приступах…

Себастьян шумно выпускает дым. Не видела. Как же. Из первого ряда всегда наблюдала и продолжает наблюдать.

– Трикси… – Гидеон посылает ей предупредительный взгляд.

– Прости, Гион, – она тут же строит милую рожицу и делает глоток чая.

– Думаешь, её так вдохновили пихты и облака? – насмешливо фыркает Себастьян. – Ладно, к чёрту. Возьми меня с собой в следующий раз. Есть одна теория, – он коротко стреляет глазами в сторону Кристайн, явно давая понять, что разговор окончен. – Дай-ка пепельничку, доктор Тейт.

– Я похож на твоего слугу? – закатывает глаза тот.

– Ну, хоть где-то Вас можно поэксплуатировать? Шевелись, давай, меня пациенты ждут.

– Всё ради Вас, о, гениальнейший, – Гидеон отвешивает шутливый поклон и ставит перед коллегой пепельницу.

Но стоит ему отвернуться, как он заходится в хриплом кашле.

– Гион, всё в порядке? – Трикси сразу же подрывается к нему.

Себастьян мигом тушит сигарету, внимательно наблюдая за тем, как друг с трудом отпихивает девушку в сторону, не прекращая кашлять.

– Доктор Тейт? – настороженно спрашивает Баш.

Гидеон отнимает руку ото рта, рассматривая на ладони кровь. Он быстро хватает с тумбочки у окна салфетку, стирая алые капли с кожи.

– В полном, – хрипло шепчет он, не оборачиваясь лицом к зрителям увлекательного шоу.

Левое лёгкое колет, словно кто-то специально скальпелем тыкает. Скотская ухмылка касается губ, придавая лицу черты жестокости:

– Будет вообще идеально, если подашь зажигалку.

ГЛАВА 7

Гидеон щипает себя за переносицу. Сказка какая-то, честное слово, сказка! Он так и сидит, глупо пялясь на главного врача Валентина Штайнера. Это, наверное, какой-то розыгрыш! Точно! Куда повернуться, где камера?

– Гидеон, ты долго будешь молчать? – спрашивает тучный главврач сильно насупившись. Он быстро поправляет очки на переносице и сцепляет трясущиеся руки в крепкий замок.

Долго ли он будет молчать? Долбанную вечность, если бы такая была у него в запасе!

Рука сама собой тянется к пачке сигарет, прячущейся в нагрудном кармане, но Гидеон, коснувшись кромки ткани пальцами – замирает. Чёрт, да он всю жизнь стремился к тому, чтобы стать главным врачом целой клиники! Это позволило бы окончательно развязать руки себе, работать, не боясь внезапно открывшейся двери и сурового взгляда. Но… Нью-Йорк!? Поверить сложно… Нью-Йорк! Другая страна! Страна, в которой никогда не будет самого главного пациента его жизни.

Он не знает, как реагировать, что отвечать, хотя и понимает: молчание затянулось. Должно быть, он походит на каменное изваяние, чем недурно пугает доктора Штайнера. Вряд ли кто-нибудь реагировал на повышение таким образом. Интересно, а если он откажется – он будет идиотом или для этого есть слово покрепче?

– Гидеон? – кажется, главврач начинает терять терпение.

– Я… Я просто в шоке, – Гидеон убирает пальцы от кармана, укладывая ладони на ноги.

– Я понимаю, что для тебя это как снег на голову, но и ты пойми – такие предложения раз в жизни случаются! На конференции очень заинтересовались твоим подходом к лечению шизофрении, и у них так вовремя освободилось место в клинике! Всё сошлось!

Да ни черта не сошлось! Даже близко нет!

– У меня есть время подумать? – что же, довольно сдержанно для человека, который прославился своей… темпераментностью в этих стенах.

– Гидеон, у тебя что-то со слухом? Это не предложение, это перевод…

Ссылка, если перевести на язык доктора Тейта.

– … И ты должен степ отплясывать вокруг моего стола с дикими воплями о том, что «твоя мечта исполнилась»!

Да, только плясать не хотелось, а вот исчезнуть (и в лучшем случае с Эсфирь) – ещё как. Допустив её имя в сознание, он снова тянется пальцами к карману и снова насильно убирает руку.

– Кому передадут мои дела? – напряжённо спрашивает Гидеон, ловя на себе странный взгляд доктора.

– Доктору Энре Бауэру и доктору Алисе Кренн.

Гидеон тяжело выдыхает. Чёртов Бауэр и не менее чёртова Кренн – садисты каких поискать. И первый, и вторая – изведут его пациентку раньше, чем она пискнет. Хотя, ведь и он вполне мог извести её, если бы не…

«Да, хватит же, чёрт возьми!»

– Что же, не первоклассные врачи, но тоже ничего, – небрежно роняет Гидеон. – Сегодня я могу задержаться здесь? Придётся быстро привести в порядок некоторый… хаос.

– Я думал, у тебя всегда всё идеально, – усмехается доктор Штайнер.

– Не тогда, когда меня буквально выставляют из клиники, – Гидеон резко поднимается с места.

– Упаси Господи, Гион! Не думал же ты всю жизнь сверкать своей гениальностью во второсортном кресле обычного заведующего отделением?

– Как писал руский классик: «Свежесть бывает только первая, она же и последняя. А если осетрина второй свежести, то это означает, что она тухлая»¹². Получается, «сверкать» и «второсортный» не слишком сопоставимые понятия.

– Снова слишком глубоко смотришь, – хмыкает главный врач.

– Да нет, я на поверхности.

– Мне будет не хватать тебя, Гидеон. Покажи этой Америке, что такое настоящая австрийская медицина! Удачи!

Гидеон молча пожимает протянутую руку Штайнера, слегка приподнимая уголки губ, а затем быстро покидает кабинет. В первый раз – с чувством чего-то неправильного.

Валентин же тянется к телефону, механически набирая номер, даже не проверив его на правильность. Длинные гудки вводят в какой-то лечебный транс, из-за чего взгляд коньячных старческих глаз становится расфокусированным.

– Слушаю, милый Валентин, – сладкий голос на другом конце провода, заставляет вернуться в реальность.

– Я сделал всё, как Вы просили, госпожа. Гидеон переведён в Нью-Йорк, завтра рейс, – почему-то голос начинает дрожать.

Господи спаси, дрожать! Словно он слюнявый первокурсник, которого постоянно стращают одногруппники за грушевидную фигуру и лишний вес.

– Умница, мой сладкий. Как он отреагировал?

– В шоке. Но рад. Я знаю, как он мечтал стать главным врачом, моя госпожа. Так что сегодня он доделывает свои дела и собирает вещи.

– У меня будет ещё одна просьба, Валентин, – голос всё больше напоминает ленивое урчание кошки.

– Всё, что угодно, моя госпожа.

– Конечно, – он чувствует, как её аккуратные губы растягиваются в улыбке. – Его пациентка – Эсфирь Бэриморт. Он говорил, что она особо буйная. Я почитала несколько медицинских журналов и знаю, как Вы решите эту проблему. Как насчёт древней, но проверенной лоботомии?

– Да, моя госпожа.

– Вот и славно. А теперь слушай внимательно: в первом ящике твоего стола лежит небольшой флакончик с чёрной этикеткой. Как только подпишешь предписание на «операцию», ты его выпьешь. Усвоил, милый?

– Да, моя госпожа…

Но в трубке уже давно идут гудки, так как особе на том конце провода не нужен ответ главного врача Валентина Штайнера, он и без ответа сделает абсолютно всё, что она попросит, а затем, как бы прозаично не звучало, лишится жизни. Только потому, что Она не оставляет следов.

ГЛАВА 8

Гидеон уже несколько минут к ряду гипнотизировал взглядом дверь в палату. В длинных коридорах горел слабый свет – оповещающий о приходе ночи в больницу; дежурная сестра лениво посматривала сериал на сестринском посту, а санитары, наверняка, нежились в объятиях неудобных диванов ординаторской. Очень редко ночи здесь становились бешеными, как например, в травматологическом отделении или в той же инфекционке. Здесь практически всегда чуть громче, чем в морге. И, может, от того слегка страшнее: особо буйных в сон погружали насильно, а остальные – наслушавшись страшных сказок, отрубались добровольно, иногда разнося по коридорам сдавленные стоны, обязательно пугающие новеньких.

«Ладно, соберись уже с силами, чёртов слабак, посмотри на неё в последний раз и уходи!»

Медленно выдохнув, он уже хочет открыть дверь, как на него налетает санитар.

– Глаза протри, – сурово бурчит врач, замечая, как щуплый мальчишка тушуется.

– Доктор Тейт, тут доктор Штайнер попросил документы подписать. Я за вами весь день сегодня бегаю, хорошо, что Вы ещё тут… – тараторит мальчишка, крепко сжимая в руках планшетку с бумагами и ручкой.

– Что за документы? – хмурится Гидеон, желая поскорее избавиться от подобия на санитара, да и в целом – от чёртовой больницы. Он же уже вроде как не работает здесь, да?

– По передаче пациентов, направления на лечения и эпикризы.

– Давай уже сюда.

Не дождавшись, пока санитар протянет планшетку, он сам вырывает её и не глядя ставит подписи там, где они требуются. Быстро сует планшетку обратно в руки, выжидающие смотря на парня.

– Если это всё, и ты прекратил мною любоваться, то свободен.

– Да… да… Я лишь хотел пожелать удачи, Вы – прекрасный врач и наша больница многое…

– Ага, – сухо кивает Гидеон и открывает дверь в палату, сразу же сталкиваясь с насмешливым взглядом.

Эсфирь, по неизменному обычаю, сидит, облокотившись на стену, скрестив руки на груди, а ноги – по-турецки.

– Опаздываете? – хмыкает она, внимательно следя за тем, как он закрывает дверь и проходит к своему стулу.

– Задерживаюсь, – копирует эмоцию, без зазрения совести следя за тем, как уголки её губ приподнимаются.

– Вы напряжены.

– Ты, – механически поправляет, так и не удосужившись сесть.

Он с несколько секунд смотрит на стул так, словно видит в первый раз, а затем задвигает к столу. Эсфирь дёргает бровью. Кажется, врач, действительно, не в себе, раз спустя столько времени отточенных действий нарушает последовательность.

Шаг. Ещё один. Плечи Эсфирь напрягаются, а ногти впиваются в предплечья. Врач снимает халат, оставаясь в чёрной водолазке с закатанными рукавами и такого же цвета брюках. Снова шаг, заставляющий девушку незаметно вжаться в стену всем позвонком. Он бросает халат на пол.

– Присяду? – тихо спрашивает, смотря чётко в глаза.

– Если я скажу «нет» – Вы всё равно…

– Именно, – усмехается врач, усаживаясь на кровать пациентки.

Отчётливо чувствует, что она насильно заставляет себя не отодвигаться.

– Капельниц не будет? – тихо спрашивает девушка, рассматривая вены на руках.

– А приступы были?

– Нет, – пожимает плечами она.

– Нет, – в разы тише отвечает он.

– И зачем же Вы пришли? – хмыкает Эффи, чувствуя, как тело слегка расслабляется. Странное спокойствие разлилось по солнечному сплетению, когда врач опёрся руками на колени.

Он понятия не имел, зачем пришёл. Если бы всё было так просто – давно бы ответил, но… Как много чёртовых «но» в его жизни. Буквально в каждом предложении. Десятки тысяч «но» на каждый шаг. Вот бы сжечь их все к чёртовой матери, спалить раз и навсегда.

– У меня есть впечатление, что Вы хотите попрощаться со мной, – тихий голос девушки с размаху ударяет по затылку.

Взгляд Гидеона застывает на носках ботинок, а потом он медленно поворачивается к ней. К девушке, что каким-то несомненно дьявольским способом, разгадала его намерения. Или он настолько плохой актёр, что даже не в силах обмануть фактически больного человека?

– Так и есть.

Тишина засасывает обоих в опасную воронку напряжения.

Эсфирь слегка усмехается, смотря чётко перед собой. Вот и всё. Она погибнет ещё до рассвета, как только за ним закроется дверь. Больше не будет никого, кто попытается посмотреть на неё не как на убийцу, а как на пациента, который действительно ни черта не помнит. Палата слишком быстро превратилась в склеп. И в нём она заживо погребена.

Гидеон вторит её усмешке. Вот и всё. Он подтвердил её догадку, а вместе с ней что-то тяжело ухнуло прямиком в желудок, да так сильно, что открылось внутреннее кровотечение. Он больше не увидит её и, чёрт знает, сколько она сможет продержаться здесь с такими же ублюдками, как он. Он превратил её палату в склеп. И заживо хоронит.

– Что же… Спасибо, что не давали утонуть мне всё это время. И за прогулку. Я так и не поблагодарила.

Гидеон оборачивается в пол-оборота, находя её в опасной близости от себя.

– Ты сильная. Я надеюсь, они тебя не смогут сломать.

– Тяжело сломать того, кто не помнит: возможно ли это.

– Ставлю, что невозможно, – Гидеон протягивает ей ладонь для спора.

И с удивлением понимает, она вкладывает свою ладошку в его.

– Как знать, – она чувствует, как большим пальцем он поглаживает кожу. – Меня в любой момент может перекрыть.

– В этом мы похожи, – туманно отвечает Гидеон, не в силах оторвать взгляда от девушки.

– По крайней мере, в Вашей голове не живёт табор голосов, – неловко ухмыляется девушка, заворожённо глядя в синие радужки.

Два камня. Она клянётся, что они похожи на два неземных драгоценных камня, да только… вспомнить бы название.

– По правде, с недавнего времени в моей голове поселился кое-кто. Это очень мешает жизни…

Гидеон не понимает, что именно он делает, но руки сами собой укладываются под скулы девушки, крепко притягивая к себе. Едва различимая секунда, и он касается сухих губ. И, дьявол, она отвечает ему! Отвечает! Несмело укладывает руки на торс, будто делала так всю свою жизнь и углубляет поцелуй.

Чёртов пожар разгорается в грудной клетке, опалив нервные окончания. И в этом поцелуе всё: отчаяние, страсть, ненависть, страх, нездоровое сумасшествие, но, что самое главное – ощущение правильного решения. Будто это вообще самое правильное решение за всю его жизнь: сидеть в психиатрической клинике и страстно целовать собственную безнадёжную пациентку в губы. Будто вся жизнь до этого момента оказалась чем-то искусственным, несуществующим вовсе.

Он аккуратно скользнул ладонями по её шее, плечам, крепко обхватив за талию. Такая тонкая, будто можно одной рукой переломить! Её сбитое дыхание обожгло ухо, когда он позволил сделать ей небольшой вдох, перед тем, как снова обхватить губы.

И вместо того, чтобы оттолкнуть его, послать в адское пекло, она лишь прижалась к нему. Он всё равно уйдет, оставит её умирать, так почему нельзя сделать это с песней и ощущением жара его губ на своих? И какое же это правильное решение! Признаться, Эсфирь не знала, был ли у неё вообще когда-либо парень, любила ли она кого-нибудь так сильно, что от одной мысли сердце вылетало из груди – но несмотря на полную потерю памяти – ей казалось, нет, не любила. Ровно до этого самого момента в руках лечащего врача, отказавшегося от неё. Она, ведь, даже причину не уточнила, вот идиотка! А, с другой стороны, для чего?

Девушка глупо моргает, понимая, что тепло и страсть куда-то резко исчезли, испарились. Неужели, она так громко думала?

– Эсфирь, я… Я…

Гидеон стоит напротив неё со смятым в руках халатом, словно мальчишка, которого поймали за тем, как он разбивал окна в клинике пожарным молоточком.

Она молча облизывает губы, всё ещё ощущая на них привкус никотина вперемешку с вишней. Фокусирует растерянный взгляд на сожалеющем лице. И её хватает только на усмешку в ответ. Слова пеплом обуглились на кончике языка, да и какое право она имела говорить? Всего лишь сломанная игрушка для всех в этой клинике, в том числе – для доктора Тейта.

– Прошу, прими мои извинения, – тихо произносит он, а затем пулей стремится к двери. – И… прощай.

Он не видит, как от хлопка двери дёрнулись её плечи. Не видит, как она с ненавистью растирает губы, бросаясь к умывальнику и открывая воду в желании яростно прополоскать рот. Но чувствует, что какая-то часть него осталась захороненной рядом с ней, на месте, где валялся белый халат.

Гидеон трясёт головой. Нужно срочно домой. Напиться. Лечь спать. Финита.

Кажется, он никогда в жизни так быстро не добирался до дома. Даже лифт оказался яростно проигнорирован – только пешком, чтобы выдрать из собственной памяти поцелуй. Поцелуй, который за несколько минут принёс разрушения.

Дурак, какой же дурак! А ещё врачом гордо зовётся! Какой врач? Маньяк… Помешанный.

Он останавливается на девятом этаже, чтобы перевести дыхание от бешеной гонки. Прислоняется лбом к белоснежной стене, остервенело вдыхая воздух.

«Почему? Почему так больно?!»

Вопрос застревает поперёк глотки. Стоит зажмуриться, как лицо рыжеволосой вспыхивает яркой картинкой под веками. Что он натворил?

Со злости бьёт в стену. Ещё раз. Снова. Пока жгучая боль не простреливает костяшки пальцев, а нелепые мазки не мешаются с белым цветом стен. Услышав поворот ключа на лестничной клетке – срывается вверх, да так быстро – словно в нём открылись тайные способности олимпийского чемпиона по лёгкой атлетике.

Между одиннадцатым и двенадцатым – снова замедляется. Чернота окутала лестничную клетку, но он… он клянётся, что видит даже шероховатость ступени. Жмурится. До ярких пятен перед глазами.

– Раз… Два…

Открывает глаза, понимая, что всё произошедшее – обман зрения, не больше. Свет на лестничной клетке слабо горит и вряд ли собирается отключаться до утра. Тогда какого чёрта он видит маленькую букашку, заползающую в трещинку на стене с расстояния пяти метров?

– Чёрт! – резко закрывает уши от прилива шума.

Звук работы гильотины он знал только по фильмам, но сейчас с таким звуком работал лифт. К слову о фильмах и телевизоре – где-то нещадно гудел монотонный бас ведущего новостей, а затем пожарная сирена взорвала пару нейронов собственного мозга.

Несколько этажей. Несколько этажей и он будет дома. Сердце колотится где-то в горле, пока он пытается надышаться воздухом, осознавая, что тот слишком грязный, пыльный, тяжёлый.

Заветный пятнадцатый. Знакомая ручка двери и… И что-то странно скребущее в груди, словно он совершает очередную ошибку. Хочется развернуться на пятках и со всех ног сорваться в клинику, туда, где ошибки нет и быть не может – к ней. Чёрт, она же приняла его! Приняла, а он? Что он наделал? Если он сейчас чувствует себя на грани с сознанием, то как себя чувствует…

Хриплый кашель не даёт мыслям закончить предложения. Он склоняется пополам, желая, чтобы лёгкие не выпрыгнули изо рта вместе с кровью. Жмурится, закрывая левой рукой ухо, когда входная дверь квартиры открывается. Она всегда так скрипела?

– Господи, Гион! – девичий взвизг заставляет упасть на колени. – Что с тобой?

«О, а вот она точно всегда так скрипела…», – больной смех сквозь кашель становится новым катализатором для отхаркивания крови.

Трикси исчезает буквально на несколько спасительных минут, избавляя от приторного запаха духов и жутко писклявого визга. Гидеон медленно переворачивается на спину, тяжело дыша. Тёмно-зелёный цвет врезается в сетчатку. Кто вообще делает потолки в подъездах такого цвета?

Тонкая струйка крови стекает со рта и, минуя щёку, падает на пол. Он медленно переводит взгляд на соседнюю дверь, точно зная, что старушка в этот самый момент наблюдает за ним в глазок, едва слышно причитая о его пьяном, вернее «совершенно упитом» состоянии. Гидеон ухмыляется, глядя прямо на дверь, сквозь глазок, впиваясь в радужку, ощущая, как старуха отшатнулась от двери, перекрестившись.

– Гион? Эй, я тут, видишь? – тонкие руки перекладывают его голову на колени. – Что случилось? Ты можешь говорить? Ты весь в крови!

Взгляд фокусируется на голубых глазах, а затем он внимательно оглядывает лицо и снова срывается в душащий кашель.

– Кристайн? – он вытирает ладонью рот, размазывая кровь по щекам и подбородку. – Какого демона тут происходит? И кто такой «Гион»? Где я?

Он пытается подняться, совершенно не осознавая ни где он, ни что происходит вокруг. Последнее, что помнит… Похороны. Он кого-то хоронил. Опять?

– Тихо-тихо, всё в порядке, – она крепче вжимает его в колени, чуть покачиваясь.

Он приподнимает руку, цепляясь взглядом за два круга чернильных татуировок на безымянном пальце.

– Инсанис…

Прикрывает глаза, как под веками появляется образ рыжеволосой девушки. На её лице застыл отпечаток отвращения и чего-то ещё… такого важного, жизненно-необходимого. Хаос, как она красива в своём долбанном тёмно-синем камзоле и такого же цвета брюках. Яркие кучерявые волосы гроздьями рябины рассыпались по плечам, а взгляд… её взгляд…

«– Ты похожа на карманного камергера Пандемония…»

«– А ты – на долбанного альва!»

– Кто? Гион, о чём ты? Сейчас тебе станет легче, спокойно.

– Я не…Я… Я должен найти… её…

Он безуспешно пытается вырваться и снова заходится в диком кашле.

– Вот, выпей, тебе станет лучше, – тихо произносит девушка, но вместо того, чтобы аккуратно подать стакан воды, она грубо хватает пальцами скулы, насильно вливая содержимое небольшого флакона.

Как только он хочет заорать от бешеной боли в грудине, та оперативно подносит руку ко рту, затыкая ладонью.

– Ру…ка, – два слога и снова стон, хлеще первого.

Его права рука будто обуглилась до кости, он переводит взгляд на неё, видя, как её стягивают чёрные ленты татуировки. Жмурится. Снова открывает глаза. Чернила сейчас буквально раздавят плоть и раскрошат кость. В области левого ребра вспыхивает пожар. Он, что, горит? Глухой рык срывается с губ, когда в очередной раз пытается вырваться, но кто-то держит его с нечеловеческой силой, утаскивая на самое дно. Пытается проморгаться и… спокойствие. Пусто, словно ничего и не было. Сердце медленно возвращает привычный ритм, от кашля остались лишь разодранные лёгкие и привкус крови на губах, а от агонии – капли холодного пота на лбу и тремор в правой кисти, что бьёт судорогами чуть ли не до локтя.

– Гион, слышишь меня? – хаотичные звуки, наконец, приобретают обеспокоенный голос Трикси.

– Да, – шепчет Гидеон. – Что произошло?

– Не знаю. Я услышала кашель, выбежала, а тут ты весь в крови. На тебя напали?

– Я… – он слегка приподнимается, ощущая головокружение и боль в правой кисти. Вот же ж… костяшки сбиты ко всем чертям. – Я не помню… Чёрт, как болит рука…

– Ты помнишь, где ты был?

– Да, сдал все документы в клинике, позвонил тебе, сказал, что меня переводят в Нью-Йорк. Потом хотел купить цветы и поехать домой. Это было… Я вышел из больницы в семь…

– Сейчас три часа ночи, Гион. Ты уверен, что вышел из больницы в семь?

– Да, я… Я уверен, чёрт возьми!

Он пытается сжать пальцы в кулак, но из-за усилившегося тремора – не может. Пытается подхватить кнопку на кожаной куртке – провал. С ужасом осознаёт, что мелкая моторика нарушена.

– Может, вызвать врача?

– Мне что вызывать самого себя?

– Я про скорую, они осмотрят тебя, вдруг какие-то ушибы, которые повлекли потерю памяти и… и тремор… и… Гион, Боже, послушай меня! У тебя ничего не украли? Ты не пил? Например, с Себастьяном…

– С кем? Кто это? – Гидеон медленно поднимается с пола, неловко шаря по карманам левой рукой. Всё на месте. Всё, кроме рабочего состояния правой руки. Пытается удержать в пальцах ключи, но те летят на пол, даря лестничной клетке оглушительный звон.

Кристайн довольно поджимает губы, но прячет выражение лица в волосах, быстро согнувшись и подняв ключи.

«Ну, приплыли, забыл своего закадычного друга, а, красавчик?»

Гидеон резко оборачивается в сторону.

– Ты слышала? – он смотрит прямиком в тёмный угол.

– Слышала, что? – напряжённо произносит Кристайн, поднимаясь следом.

«Главное, что слышишь ты, долбанный альв»

– Кто?!

– Гион, ты меня пугаешь, – Кристайн ошарашенно хлопает глазами, пряча в карман толстовки пузырёк и ключи.

«Пока ты пялился на меня, твоя благоверная улики прятала. М-да, мы так с тобой каши не сварим», – заливистый девичий хохот ударяет в стенки черепной коробки и забирается под гипоталамус.

– Признаться, сам себя пугаю. Видимо, головой ударился, когда падал. Сколько ты сказала времени?

– Наверное, уже пол четвёртого. Ты долго ещё будешь пялиться в тёмный угол? У нас самолёт в двенадцать…

«Да, действительно, у вас самолётик в двенадцать, Ваше Величество. А ты темноту разглядываешь. Такое себе увлечение у высокопоставленных особ…»

– Есть какая-нибудь таблетка от головы? Мозг раскалывается…

«А я всегда думала – там пусто! Вот же ж… Оказывается, там каша, которую мы не сварим…»

– Да, сейчас дам. Только пойдём домой, умоляю.

Кристайн открывает дверь пропуская его внутрь. Он опирается рукой о дверной косяк, снимая ботинки, а потом прислоняется лбом к стене. Где он, чёрт возьми, провёл семь часов своей жизни? И как успел заработать слуховые галлюцинации и нарушение работы в руке? Либо недостаток сна, либо кто-то сильно приложил его по голове… до черепно-мозговой? Бред какой-то.

«Я – не слуховая галлюцинация, умник. Сам моё имя твердил, вызывая воспоминание. Вот, получи. Тебе, правда, нужно было не меня вспоминать, а другую версию, ну, знаешь, более влюблённую в тебя. Хотя, нет, такой нет. Да, ну обернись, а!»

Гидеон медленно оборачивается, прижимаясь затылком к стене – тот буквально вибрирует от боли. Зрачки расширяются от страха. Перед ним – в точно такой же позе, как и он сам – стоит девушка, разодетая на манер… 19 века? Наглухо застёгнутый тёмно-синий камзол, такого же цвета брюки и сапожки до щиколотки. Яркие кучерявые рыжие волосы хаотично рассыпались по плечам, а некоторые локоны невероятно красиво обрамляли лицо. Один глаз гостьи был насыщенного зелёного цвета, другой – поражал голубизной. По лицу рассыпались несколько едва заметных веснушек, тёмная бровь – издевательски приподнята.

– Что за нахрен? – Гидеон жмурится, изо всех сил надавливая на глаза.

– Гион, всё в порядке? – с кухни слышится голос Трикси. – Иди, я приготовила таблетки.

Он открывает глаза, сталкиваясь с лисьей усмешкой.

«Ну, что, помогло?»

– Как ты сюда попала?

«В твою тупую голову? Я из неё и не уходила»

Гидеон делает несколько шагов, чтобы подхватить мерзавку под локоть и вытолкать из квартиры, но… она исчезает прямо перед носом.

– Кто ты?!

Он растерянно крутит головой, находя её, сидящей на комоде цвета слоновой кости и небрежно болтающей ногами.

«Ну, раз ты действительно меня не помнишь.... Получается, я – твоё проклятье. Как, впрочем, и всегда…»

ГЛАВА 9

Яркий свет бестеневых ламп стремится выжечь роговицу глаза. Эсфирь щурится, пытаясь понять, где она вообще находится. Видимо, это какая-то изощрённая шутка судьбы, если каждый раз её память проворачивает сомнительные фокусы.

Едва дергает руками, чтобы почувствовать стянутые запястья. Чертовски плохой знак. Пытается отвернуться от ламп, но и это движение уходит в папку под названием: «Околоневозможные вещи».

Щурится от резкой головной боли, пытаясь вспомнить события последних нескольких часов. Изнутри век жжётся напряжённый образ какого-то черноволосого мужчины с невообразимо красивым взглядом. Хмурится, пытаясь понять, что за образ поселился в черепной коробке – высокий рост, красивые руки, чёрные волосы, волшебный цвет глаз, но сама внешность – словно размазанная фотография.

И всё, что осталось от его присутствия – сочащийся жалостью взгляд и жар на собственных губах, от которого не в силах помочь ни растирания, ни ледяная вода. Тогда вспышка поглощающей ненависти оглушила её, заставив скрючиться над керамической раковиной, беспомощно зажимая пальцами края. Боль оказалась просто невыносимой, до крика, раздирающего барабанные перепонки. Сколько времени она провела в таком состоянии – понять не могла, но потом…

Приступ. Сильнее какого-либо вообще на её памяти. Она рухнула на пол, словно фарфоровая кукла с полки, разлетевшись на миллиарды осколков. Боль атаковала всё – виски, костяшки пальцев, правую руку, солнечное сплетение. Кажется, в приступе она не сдержалась – несколько раз ударив виском о пол, лишь бы всё прекратилось. И есть полное ощущение, что достаточно сильно, на коже виска ощущалась запёкшаяся кровь. Шаги. Много шагов, от которых удары только усилились, лишь бы перестать слышать. Чей-то бешеный визг, судя по всему, её собственный, потому что рука в латексной перчатке сразу затыкает рот. Ещё несколько вспышек раздирающей боли в боку, и она… в операционной? Да, точно, это операционная. Она что-то сломала себе? Или расшибла голову настолько, что требуется наложение швов?

В нос резко ударяет запах медикаментов и спирта, очень много спирта, будто это место законсервировано в нём. Холод тянет по стопам и только тогда она понимает, что и ноги прикованы, но страшнее всего – она полностью раздета. Медленно сглатывает, стараясь перебороть внутренний страх. Только он ударной волной сбивает с ног, стоит ей заметить перепуганный взгляд девушки в медицинской одежде у стены, а следом – ошарашенный – мужчины над ней, который тут же переглядывается со вторым.

Все они явно находились в не меньшем замешательстве, чем сама Эсфирь.

– Какого дьявола ведьма очнулась? – разгневанный голос, по всей видимости, врача обращён к анестезиологу, а тот в свою очередь беспомощно смотрит на вжавшуюся в стену анастезистку.

– Пропорции для тела верны, она должна быть в отключке ещё несколько часов, – сбивчиво объясняет анестезиолог.

Врач шумно отодвигает столик с подготовленными инструментами в сторону, недовольно заглядывая в лицо Эсфирь. Он грубо приподнимает веки девушки, удостоверяясь в том, что она находится в сознании.

– Что… происходит? – её хриплый голос служит пощёчиной неприятному врачу.

– Хрен ли ты стоишь? Готовь ампулу! – чуть ли не рычит старик. – Я не зверь, чтобы проводить незаконные операции на живую! Даже для такой… как она.

Эсфирь несколько раз моргает, снова пытаясь двинуться. Что он только что сказал?

Странный шум отвлекает всех от неё. За стеной неразборчивый, но очень громкий, гомон голосов и… ругань? Череда ударов, что определённо оказалась для кого-то болезненной, звук множества жестянок, стучащих об пол и разъярённый голос, наполнивший операционную:

– Какого демона?!

Эсфирь не понимает, что происходит, но чувствует холодную ткань, накрывающую тело. Но, если бы она всё-таки могла поднять голову, то увидела бы разъярённого Себастьяна Моргана, собственного брата со сбитыми в кровь костяшками и очаровательную девушку с блондинистыми волосами под стать сиянию звёзд.

– Доктор Морган, немедленно покиньте операционную. У нас предписание от главврача и доктора Тейта, – практически сквозь зубы произносит старик.

– Я убью его, – рычит второй голос, в котором Эффи распознает того, кто посещал её, называясь братом.

А дальше – девичий визг, очередной звук падающих вещей, разбивающихся склянок и тихая фантастическая мольба: «Ваше Величество, прекратите…»

Но, видимо, тот, кому принадлежало столь возвышенное обращение – плевать хотел на мольбы. Эсфирь ощущает движение рядом с собой: её пытаются освободить от оков. Чувство спокойствия расползается по всему телу, когда она ощущает свободу в голени, а затем и в руках. И даже оглушающий треск стекла и чей-то глухой стон не способны посеять в душе тревогу.

– Ну, привет, героиня, – перед глазами появляется лицо, которое Эффи уже видела.

Психотерапевт Себастьян Морган является одним из спасителей, озорно подмигивая ей. Зрачки Эсфирь расширяются от страха. Она помнила его цвет глаз – древесно-карий, но сейчас… Господи, только бы не приступ! Радужки оказались цвета блёклой сирени.

– Так, давай, аккуратно приподнимаемся. Тебя ввели в общий наркоз, а ты вон какая сильная – очнулась до начала операции. Не для крови нежити такие штуки, да? Спокойно, я держу, – его рука вовремя подрывается вслед за соскальзывающей простынкой, удерживая несчастную ткань на уровне груди. – Дыши, всё хорошо. Ты в безопасности…

Эсфирь неловко опирается на него, чувствуя головокружение и накатывающую тошноту. Что-то вязкое стекает из носа, попадая прямо на губы. Аккуратно облизывает верхнюю губу, растворяя на языке привкус солёного железа.

Она медленно моргает, осматривая разруху вокруг: валяющиеся медицинские приборы и люди, решившие взять с вещей дурной пример. Анастезистка и один из мужчин еле дышали, недалеко от них скрючилась медсестра. Не хватало только врача-старика. Эффи переводит взгляд на огромное разбитое окно на улицу, около которого стоит юноша с абсолютно безумным взглядом и волосами цвета геенны огненной. Вопрос о том, куда делся врач, растворился сам собой, стоило ей увидеть усмешку на лице.

Рыжий тщательно сканирует Эсфирь взглядом, а затем смотрит куда-то за её плечо. Эффи с трудом оборачивается, замечая позади себя высокую девушку в полностью чёрной одежде. В руках та сжимает клинок, лезвие которого перепачкалось в крови. Светлые, практически серебристые, длинные волосы заплетены в две тугие французские косички, черты лица острые, ледяные и… уставшие. Она не менее внимательно, чем Паскаль, пробегается взглядом по помещению, останавливаясь на разноцветных радужках. Эсфирь заворожённо смотрит на цвет расплавленной стали, понимая насколько магически красив взгляд пришедшей, как и она сама. Эффи нервно усмехается, должно быть в сравнении с её внешним видом даже таракан прекрасен.

– Что, уже не рада, что нашла нас именно сейчас, а, Рави? – хмыкает мужчина позади неё, пока врач, находящийся рядом, снимает с себя куртку и накидывает ей на плечи, желая поделиться собственным теплом.

– Имей совесть! Я искала всех вас месяца три к ряду! И что я вижу? Свою истерзанную Верховную? – голос девушки напитал пространство арктическим льдом.

– Слышу обвинения в твоём голосе, Равелия, – фыркает Паскаль.

– Сними уже демонову реверентку…

– Как же я её сниму, если она мне идёт?

– Хватит! – от голоса рядом Эсфирь вздрагивает, но Себастьян крепче прижимает её к себе, а затем и вовсе берёт на руки. – Нужно уходить. Скорее всего, через несколько часов все будут на ушах. На Эсфирь повесят очередные убийства.

Они говорят о чём-то ещё, кажется, даже спорят. Но последнее, что Эсфирь различает перед отключкой – тихое: «Прости, что не вытащил тебя раньше, Льдинка» и горячий поцелуй в лоб.

ГЛАВА 10

Полгода спустя, окраины Халльштатта, ярморочной общины в Австрии

– Зачем это всё?

Третий по счёту вопрос Эсфирь, естественно, проигнорирован. Как и большинство других вопросов, касающихся двух переездов за последние шесть месяцев, вечно-измученных мужских лиц и потока меняющихся людей.

Ко врачам её больше не водили, будто бы приступы оказались выдумкой или шуткой. Если бы не заботливые взгляды и постоянные успокаивания – Эсфирь и вовсе бы сочла всё происходящее за очередную порцию пыток. Её искренне пытались убедить в отсутствии болезни, хотя даже ежу понятно – психика девушки давно прокричала «адьос» и поскакала жить лучшей жизнью.

Что она имела в сухом остатке?

А) Бракованную память, которая с каждым разом подводила всё больше и больше. Иногда казалось, что месяца в тюрьме и нескольких в больнице – попросту не существовало. Единственным напоминанием о тех днях были непрекращающиеся бега, переезды и головная боль от ударов о злополучный кафель. Кажется, она сама усугубила своё положение. Вот чёрт.

Б) Человека, называвшегося её братом, который действительно им оказался. Паскаль или, как она привыкла называть его, Кас – внушал доверие. И что-то подсказывало: он не позволит обидеть. Хотя бы по той причине, что, когда она называла его сокращённым именем – в кристальных глазах блестели слёзы. Наверное, ему безумно больно не иметь возможности подходить к ней так же близко, как тот же Себастьян, но пока что Эсфирь устанавливала связь издалека, боясь причинить больше боли, чем сейчас.

В) Себастьяна – врача психотерапевта, который долгое время вообще слыл загадкой. Зачем помог? Почему не сдал? Позже Эсфирь узнает: он – лучший друг её, здесь внимание, мужа! У неё – поломанной, бракованной, истерзанной – был муж. Как она поняла из обрывков разговоров и переглядок странной компании – того пытались найти. Эсфирь знала только имя – и то лишь потому, что оно выбито на рёбрах. Неужели она так сильно кого-то любила? Вот ведь парадокс, если учесть, что чувства внутри вымерли. И, по ощущениям, лет так сто назад.

Г) Равелию. Или, как та просила её называть – Рави. Это для рыжеволосой вообще оказалось головоломкой. Девушка модельной внешности представилась как хорошая подруга Каса, но тот трепет, с которым она смотрела на рыжую, та забота, которой она её окружала – наталкивала Эсфирь на мысль: «Не сестра ли она мне?». Да и как вообще пресвитер обзавёлся дружбой с такой как Равелия? Очередной парадокс.

Складывая все невозможности в одну картину выходило что-то экстраординарное: пастор церкви, врач-психотерапевт и модель прыгали на задних лапках перед сумасшедшей убийцей, пряча её в разных местах и делая всё, чтобы смягчить приступы.

Прежде чем ответить на вопрос рыжеволосой, Равелия смотрит за плечо Эсфирь. Последняя усмехается. Это прямо-таки типичный ритуал: перед ответом на любой вопрос – все всегда смотрели на Каса, чтобы определить степень разрешения на дне его зрачков.

Эсфирь чуть оборачивается, внимательно разглядывая лицо брата. Он сосредоточен, под глазами залегли тени, но злость отсутствует. Яркие ледяные радужки скользнули по заострённым чертам лица сестры с долей неприкрытого разочарования. Ему приходилось всегда стоять где-то позади, справляясь со своими эмоциями, предоставляя ей время и пространство. Эсфирь чуть подкусывает губу, виня в этом себя. Наверняка, брату хотелось быть ближе, чем на расстоянии десяти метров; окружить любовью и заботой; но она не могла так быстро научиться любить его, не могла распахнуть объятия для того, кого не помнила, но, видят Небеса, она очень старалась!

– Потому что тебя нужно показать… врачу, – Рави возвращает лицо Эсфирь к себе.

Эффи хмурится, как блондинка только поняла по унылому выражению, что может рассказать? У Каса даже взгляд не изменился!

– Разве Себастьян не врач?

В этот раз Равелия не покосилась в сторону Паскаля. Раздался тихий хлопок дверью. Кас ушёл? Эсфирь снова хмурится. Если она что и поняла, так это то, что брат всегда молча уходил, когда запрещал отвечать на её вопросы. Или… давал шанс рассказать.

Эсфирь много думала, почему вообще терпит странное отношение. Всё сводилось к одному – она больна. А Кас – защита. Он лишь пытается оградить мозг (вернее то, что от него осталось) от боли. Разве можно за это злиться? Хотя, в первые несколько недель она швыряла в него абсолютно всё, что находилось под рукой – в перерывах между приступами, разумеется.

– Врач, – уголки губ Рави дёргаются в нежной улыбке. Она тянется руками к маленькой баночке. – Но он не сможет помочь тебе… потому что… ты не больна. Во всяком случае – ты не больна шизофренией… Но нам нужна бумажка, что… больна.

– Занимательно.

Может, им уже стоит разобраться: что с ней? То утверждают, что она сумасшедшая, то ничего не говорят, а то составляют гениальнейшие формулировки: «больна, но не больна»! Ярость снова облизывает пятки, как морской прилив, но тут же успокаивается, когда Рави понимающе улыбается.

– Нам нужно покинуть эту страну, чтобы найти Ви… найти одного…нам нужно…

– Моего… мужа, да?

Тревожная тишина окутала обеих девушек. Равелия прокручивает в руках баночку от линз, а затем ставит на столик, занимая соседнее кресло. Она внимательно оглядывает свою Верховную, мысленно прикидывая, в какой та будет ярости, когда узнает, что преданная ведьма отрезала её гордость – яркие кучерявые волосы, а затем перекрасила их в шоколадный цвет и выпрямила. Если вспомнит, если не умрёт…

– Всё очень сложно, моя Вер… дорогая, – Рави поджимает губы, прикусывая язык.

– Вряд ли моя жизнь хоть когда-либо отличалась лёгкостью.

Рави слегка кивает, пряча изломанную улыбку в уголках губ, а затем резко поднимается с кресла, снова подходя к некогда могущественной Верховной ведьме.

Эсфирь сдаётся, доверяя лицо рукам Равелии. К чёрту. Пусть эта модель делает с ней, что заблагорассудится.

Блондинка что-то отвечает, но Эсфирь уже не слушает. Гори всё в адском пламени! Она больше не задаст ни единого вопроса. Надоело! Проблем и так достаточно. Как ответы на вопросы настоящего могли помочь, если ответы на вопросы прошлого оставались за гранью сознания?

Она – поломанная, разбитая, дефектная и, если эта святая троица хочет доказать обратное, то они явно лишились рассудка ещё виртуознее Эсфирь. Оставалось только благодарить их за хорошее отношение к себе, а всё остальное – не её воспалённого рассудка дело.

Снова сменить место жительства? Да хоть сотню раз. Наблюдать за странными взглядами и разговорами? Можете разорвать себе голосовые связки – всё равно. Пичкать историями о когда-то существовавшей жизни с мужем? Только не подавитесь этими ничего не значащими сказками.

Ей до одури безразлично. Внутри пусто. Даже сердце еле бьётся, словно его и вовсе нет. Миллионы вопросов ничего не значат. Её больше не бьют, не оскорбляют, не угрожают, о ней заботятся – это главное.

Паскаль, едва щурясь от ярких солнечных лучей, всматривался в гладь озера Хальштаттер Зее. Всё же – название Альвийский каньон подходило больше. В первое время Кас постоянно сравнивал людской мир с миром нежити, повсеместно упрекая Хаос в отсутствии воображения и практически слепом копировании, но потом понял – лучше места, чем родной мир, попросту не придумать. Люди слишком суетливы, странны в желаниях строить «человейники», слишком устремлены загрязнять природу чем ни попадя, да и вообще – слишком. Он искренне страдал от отсутствия магии в каждом кусочке земли. Молодой король без королевства отчаянно мечтал вернуться домой. Мечтания оказались несбыточными.

Он хмурится, вспоминая, как сначала они бежали из Зальцбурга, ведомые двумя целями: спрятаться от розыска Эсфирь и следовать по пятам за Видаром. Почему несносный король оказался в Халльштатте, спустя неделю после неудавшейся лоботомии «пациентки» – загадка. Себастьян смог выяснить немного: доктор Гидеон Тейт исчез на следующее утро. Куда делся и почему так быстро – неизвестно. Штайнер упрямо молчал, а потом и вовсе удумал умереть. В стенах клиники поговаривали, что Гидеон Тейт перевёлся в другое место. Но в какое, куда именно? Этих вопросов не существовало ровно также, как и ответов них.

Откуда начинать поиски – они не знали до тех пор, пока Себастьян не почувствовал слабый всплеск энергии и навязчивую мысль: вернуться в Халльштатт. Он тут же собрал компанию, и они бросились вслед за Видаром, как считал сам Баш. Перерыв весь Халльштатт на наличие Видара (а вместе с тем и на наличие границы в Первую Тэрру) – успеха не вышло. Поиски продолжались до тех пор, пока Эсфирь в одном из приступов не выдала скомканное: «Нью-Йорк».

Верить случайностям – совершенно не в духе Паскаля и Себастьяна, но Равелия настолько воодушевилась подсказкой (пускай таковой она и являлась с огромной натяжкой), что надоумила всех продолжить поиски там. Себастьян заразился желанием ведьмы, а потому поддержал в намерении использовать поисковую магию. Результат впервые оказался успешным. Паскаль тут же задался целью сначала набить морду Видару, а только потом решать насущные проблемы.

– Как она? – тихий голос Себастьяна заставляет Каса врасплох, но последний не ведёт и бровью.

Надо же, он бы никогда не подумал, что будет работать рука об руку с приближённым Кровавого Короля. Но вот ирония: генерал альвийской армии оказался единственным, кого Эсфирь действительно слушала и слушалась. То ли Кас переборщил с магией аур, то ли она действительно видела в псевдо-враче спасение.

– Так же безразлична, как и всегда. С ней сейчас Рави, делает из неё другого человека, – Паскаль отвечает в тон генералу. Он скрещивает руки на груди и прикрывает глаза.

– Ей нужно время, Паскаль…

– У неё нет времени. Мы в демоновой ловушке! И никто не знает, как выбраться из неё, – Кас тяжело выдыхает, а затем медленно открывает глаза.

Выхода нет. Если начать использовать магию в полную силу – они рискуют истлеть от немагии или быть обнаруженными Тьмой. Ни первое, ни второе совсем не радовало. Не использовать магию – оказалось верным решением: так они вполне себе протянут пару-тройку десятилетий, прежде чем немагия уложит их в гробы, если, конечно, местные органы безопасности не найдут их раньше и не запрут в тюрьму за сокрытие опасной преступницы.

– Придётся договориться со временем, – фыркает Себастьян.

Паскаль нервно дёргает плечом: оптимизм генерала нещадно играется с нервами.

– Ты, нахрен, издеваешься? Она – наша надежда, и она ничего не помнит. Шесть долбанных месяцев мы пытаемся аккуратно воздействовать на её мозги. Шесть! Рави скоро разозлится, начнёт активнее пользоваться магией и тогда… Хрен его знает, что тогда! Мы почти девять месяцев здесь. Почти что десять наших лет утекло в неизвестность… – на несколько минут Паскаль замолкает, сжимая пальцами переносицу. – Если бы здесь был Брайтон… Он бы смог… Если бы…

«Если бы он только был жив…», но у Каса нет сил озвучить последнюю мысль. Брайтон был тем, кто действительно обладал уникальной способностью вытаскивать Эсфирь отовсюду. Он знал, как воздействовать на разум, не навредив при этом. И, если быть откровенно честными, он явно был лучшим правителем, чем Паскаль. По крайней мере, при нём родная Пятая Тэрра жила и процветала, а при Касе? Погрязла в скорби, страхе, крови, темноте… Паскаль сильно втягивает щёки, закусывая их. Он демонов слабак. Не смог удержать ни семью, ни страну, ни себя удержать не может.

– Она вспомнит, Кас. Это Эсфирь. Она вспомнит и уничтожит того, кто сделал это с нами, а мы ей поможем.

– Я тут подумал… – Паскаль поворачивается в сторону Себастьяна, внимательно оглядывая его: глаза горят, волосы неприлично отросли, щетина служит дополнительной бронёй, а выражение лица насквозь пропитано надеждой, аж бесит. – Это ведь два разных заклятия.

Себастьян хмурится, не понимая, куда ведёт мысль Паскаль.

– О чём ты?

Паскаль делает неопределённые движение правой рукой, словно пытается подобрать слова в воздухе.

– Наша потеря памяти и потеря памяти Эсфирь – это разные заклятия. Она поплатилась за проведённый Ритуал, отдала сердце, запечатала его и… расплатилась памятью. Но мы…

– Мы не проходили Ритуал, – заканчивает за Каса Себастьян.

– Именно. Нас прокляли. На наше пробуждение влияет сильное или насильственное потрясение: я почувствовал, что живу не своей жизнью – и для меня это было, как льдиной по голове; Равелия ударилась виском о бортик ванной, когда поскользнулась; а тебя я вернул, когда насильно сплёл ауры, подвергнув стрессу. С Эсфирь это не получится до тех пор, пока Видар не вспомнит и не вернёт её связью родственных душ.

– То есть, не она вернёт его, как мы думали… А он её…И нам снова нужно время.

– Ну, я могу устроить это побыстрее, – уголки губ Паскаля дёргаются в хитро усмешке.

– Посвятишь в злой план? – закатывает глаза Себастьян.

Он часто ловил себя на мысли, что Паскаль и Видар имели что-то общее в линии поведения. Только генерал был уверен: король Первой Тэрры способен вытворить, что угодно. Мог ли король Пятой Тэрры посоревноваться с ним в безрассудствах?

– Ну-у-у, для начала мы найдём его. А потом, клянусь, научусь управлять этими железными драндулетами на колёсах и пару раз прокачусь по костям твоего короля, – Паскаль сейчас больше походил на безумца.

– С такими заявлениями Рай Вам точно не светит, святой отец, – фыркает Себастьян. – А вот подземелья Замка Ненависти – очень даже.

– Да ты мне спасибо скажешь, честное маржанское!

– Это меня и пугает.

Себастьян молча достаёт сигарету из пачки, протягивая Паскалю. Тот, недовольно сморщив нос, отрицательно покачивает головой. Видар бы, на его месте, уже вытащил две. Глупо судить по сигаретам, но ведь дьявол, зачастую, кроется в деталях?

– Ладно, надо пойти посмотреть, что там удалось сделать Равелии. А, и кстати, я нашёл человека, который сделает Эффс поддельные документы.

ГЛАВА 11

Тоже время, Стоуни-Брук, посёлок муниципального района Брукхейвен в округе Саффолк, штат Нью-Йорк, США

Первое, что делает Гидеон, выйдя из клиники – задыхается кашлем. Второе – впитывает в лёгкие вишнёвый сигаретный дым. Круговерть людей и машин сливается в одно размытое пятно, равно как и неутешительный диагноз, высеченный на белом листке.

«Плоскоклеточный рак лёгкого¹³».

Вторая стадия. Утешительно? Едва ли. А самое страшное – он не почувствовал абсолютно ничего, кроме острого желания затянуться посильнее.

Эти полгода оказались для него сложнее, чем он ожидал. Сначала переезд, адаптация, а затем Трикси захотелось вернуться в Халльштатт. Правильнее даже сказать – «невыразимо остро» захотелось. Объяснила она это скомкано, странным желанием в последний раз посмотреть на родину. Гидеон поддался, договорился о срочном недельном отпуске и увёз девушку в старую жизнь.

Признаться, он всем сердцем ненавидел Халльштатт – всё там напоминало о том, что он сирота, одинокий, никому не нужный мальчишка. Теперь, правда, уже не одинокий. В голове прописалась яркая галлюцинация в виде молодой рыжеволосой дьяволицы (иначе он её не мог назвать). Именно она и устроила ему мероприятие под названием: «Добей Гидеона Тейта под плакучей ивой, чтобы он вообще потерял связь с реальностью».

Такой яркой и живой картинки, явившейся ему в голову, он не видел никогда и, чёрт возьми, Гидеону нравилось то, что он видел. А видел он многое: пленительные сады, блещущие яркой зеленью; невероятные плакучие ивы, в ветвях которых парили зажжённые свечи; гладь лазурного каньона с деревянным помостом и огромный замок на месте церквушки Maria am Berg. Он смотрел на него и думал о том, что не отказался бы от такого дома: с острыми шпилями, красивейшей архитектурой, воздушной лепниной, огромными балконами и навесами из живой зелени.

Что было дальше – Гидеон не помнил. Потерял сознание, как позже рассказала Трикси. А его больная галлюцинация решила нагло сбежать. И вроде надо радоваться – но злость брала верх. Ходил сам не свой, будто опять потерял что-то важное, без чего жизнь казалась ненужной и пресной. И вот, по возвращению, Гидеон исполнил своё обещание, данное девушке – прошёл обследование. Только обнародовать результаты в их уговор не входило, а потому он рвёт бумажку в клочья, отправляя в мусорное ведро.

Если ему осталось порядка восьми месяцев, значит, никому не обязательно знать о маленьких погрешностях идеального врача. Он сделает как можно больше всего на работе, окружит любовью Трикси и… с чистой совестью уйдёт на покой.

«Губу закатай!»

Гидеон резко поворачивает голову в сторону скамейки, замечая на ней рыжеволосую захватчицу мозга.

– Ух, ты, какие люди! Или кто ты там? Эльф? Пришла жалеть меня? – фыркает Гидеон, присаживаясь рядом.

Рыжеволосая кривит губы в ухмылке, закатывая глаза.

Благо, в Нью-Йорке разговаривать с самим с собой на лавочке у клиники – не считается особо странным явлением. Гидеон за всю врачебную практику не видел столько сумасшедших на улицах, сколько здесь. И, вот ведь шутка судьбы, оказался одним из них.

«Мне что, делать больше нечего, кроме как жалеть тебя?»

Она внимательно наблюдает за тем, как машины играют в догонялки друг с другом, провожая взглядом то одну, то другую «колесницу». Гидеон усмехается – именно так она называла автомобили.

Признаться, в первое время он даже хотел обратиться к психотерапевту, лишь бы избавиться от глюка собственной головы. Потом, не без её помощи, понял, что такими темпами о врачебной практике можно забыть раз и навсегда. Пришлось мириться с новоиспечённой «соседкой», которая местами оказывалась не просто невыносимой, до скрежета зубовного невозможной. А затем он поймал себя на мысли, что начал считаться с её мнением, спрашивать совета, чаще разговаривать. Рыжеволосая ведьма, которая упорно отказывалась называть своё имя (потому что он сам должен был его вспомнить, странная она, ну правда) и которой он придумал кличку «инсанис» из-за этого, оказалась ближе, чем Трикси. Глюк его собственной головы понимал все проблемы и ситуации куда лучше, чем вполне реально существующая девушка.

– Ну, ты же вечно шляешься за мной, – хмыкает Гидеон в ответ на вопрос.

Иногда казалось, её способ существования – вечные препирательства, сарказм и ирония.

«По-моему, ты даже скучал по мне», – рыжеволосая отзеркаливает эмоцию, а затем поворачивает голову, изучая измученное лицо.

По началу Гидеону становилось жутко дискомфортно, мало того, что он видит галлюцинации, так они ещё и так реально рассматривают его. Сейчас же – привык.

– Мы договаривались, что ты не копаешься в моих мозгах, – недовольно щурится он, доставая ещё одну сигарету из пачки.

«Правильно, умри как можно скорее. И тогда ты меня вообще никогда не найдёшь!» – она сверкает раздражением в глазах и недовольно отворачивается обратно к дороге.

– Ты – глюк внутри моей головы, не забывай, – Гидеон поднимает голос, сминая сигарету в кулаке.

Мимо них проходят несколько человек, удивлённым взглядом окидывая Гидеона. Сразу видно – туристы, не привыкшие к закидонам здешних людей. Рыжеволосая хмыкает, пряча руки в карманы камзола, она явно хочет что-то сказать, но упёрто смотрит на дорогу, абсолютно не замечая разозлившегося мужчину.

– Что, даже не начнёшь мне снова доказывать, что ты не глюк, а воспоминание о могущественной Верховной ведьме, которая часто надирала мне зад? – не удерживается Гидеон.

Почему-то её молчание он не переносил. Стоило этой девушке замолкнуть, как казалось, что-то тяжёлое опускалось на плечи, и Гидеон боялся, что больше никогда не услышит голоса, пропитанного ненавистью к нему.

«Что значит «часто»?» – она поворачивает на него голову, разрезав воздух кудряшками. – «Я всегда надирала тебе зад!»

Гидеон довольно дёргает уголками губ. Даже если это и так в какой-то из других Вселенных, то его участь, наверное, заключалась в том, чтобы знать, как вывести инсанис из себя.

– Почему ты исчезла из моей головы на несколько недель?

Вопрос действительно волновал его. А ответ – пугал. Гидеон, как бы это странно не звучало для полностью здорового человека, не хотел отпускать образ из собственной головы.

«Спроси лучше, чем тебя опаивает твоя подружка», – зло фыркает рыжая. – «Всегда терпеть её не могла. Будь мы в нашем мире – я бы придумала сотни вариантов изощрённой мести».

– Мы с тобой уже говорили об этом. Никаких миров, демонов, ангелов, эльфов и волшебных зверюшек не существует. И моя, как ты выразилась, «подружка» ничем, кроме чая с сандалом, не поит. Она даже кофе ненавидит.

Рыжая в ответ лишь выразительно смотрит на собеседника, наверняка оценивая психическое состояние. Гидеон едва сдерживает смешок, пожимая плечами. Что же, оценка «ниже среднего», сюрприз.

Он всегда, как зачарованный, смотрел в глаза своего глюка. Такие чудные и в то же время – невыразимо родные. Когда он увидел их в первый раз – перепугался до чёртиков, но чем больше смотрел – тем глубже тонул. Зелёно-голубой взгляд никогда не жалел, никогда не шёл на уступки, но вместе с тем было на дне зрачков что-то такое, заметное лишь под определённым градусом, поворотом головы, солнечным проблеском, отдалённо похожее на безмерную, необъятную любовь. И сейчас чёртова инсанис словно позволяла разглядеть её, будто увидев, прочувствовав, убедившись – с ним обязательно что-то произойдёт.

На перекрёстке пронзительно сигналит машина, а вторая, с особым гневом, отвечает, но Гидеон не слышит. Гул вечно-опаздывающего города исчез, оставив его один на один с девушкой-галлюцинацией, воспоминанием (раз ей так угодно).

«Если бы в твоей жизни всё было хорошо, ты бы не общался со мной, умник», – медленно произносит она, а Гидеон всё ещё пытается ухватиться за то, что она позволила увидеть. И даже дрянная фраза кажется с потайным смыслом, словно есть двойное (да что там! тройное!) дно.

– Да ладно, ты вон сколько красок вносишь, – отшучивается, снова доставая сигарету.

Рыжая опять недовольно косится, но удерживается от едких фраз о вреде курения. Спустя несколько минут рассматривания города, она всё же произносит тихое, едва уловимое признание, которое каждой буквой растворяется в шуме колёс:

«Ты раньше тоже курил. Тоже человеческие сигареты, но редко. Наверное, так ты снимал стресс. Кажется, об этом знал только твой лучший друг и круг приближённых. Правда, они никогда не пахли вишней».

Гидеон прокручивает сигарету в пальцах. Так странно, инсанис всегда в совершенно неожиданный момент разговора вспоминала «прошлое», рассказывая о нём с такой тоской, что и вправду создавалось впечатление: он забыл огромный пласт жизни, а не ловит галлюцинации на каждом шагу и умирает от рака. Он ведь вполне мог курить обычные сигареты, у него действительно могли быть друзья и близкий круг, но… король могущественного королевства? Волшебное существо (он постоянно называл их «эльфами», а рыжая не на шутку злилась)? Жестокий и авторитарный? Всё это точно не про него.

«Вишней пахла только я. Вернее, черешней. В Малварме, в моей стране, черешню выращивали на ледяных плантациях. Её окружали тепловым и противоветровым барьером, из преломления льдин создавали имитацию солнечного света. Да, согласна, мороки слишком много, а звучит вообще нереально – вырастить черешню во льдах, но… моя мать слишком любила ягоду, а отец любил мать. Такой вот подарок-признание в любви. Я всё детство провела в садах. А когда от моего дома ничего не осталось, когда… от меня ничего не осталось – я смогла сохранить только чёрный цвет и… запах черешни в духах. А вот вишню я не любила, она…»

– Не такая насыщенная на вкус, – хмыкает Гидеон, зажимая сигарету меж губ. – Никогда не любил вишню. Но это, – он приподнимает сигарету, внимательно осматривая фильтр, – напоминает вкус того, что нравится.

Рыжая удивлённо оборачивается, словно он сказал какие-то кодовые слова. Гидеон чиркает зажигалкой, но к сигарете не подносит, смотрит на огонь, воюющий с ветром. Он не помнил, курил ли когда-нибудь другие сигареты. Если покопаться в памяти, то он вообще ни черта не помнил, лишь события последних девяти месяцев, три из которых тоже оказались какими-то чересчур мутными.

«Ты вспомнишь меня…»

– Тебя не существует, забыла? – фыркает Гидеон, снова чиркает огнём, снова гасит, а затем убирает в карман куртки. – Ты лишь глюк внутри моей черепной коробки.

Он аккуратно берёт левой рукой сигарету и укладывает за ухо.

«А ты – долбанный альв, вечно мешающий мне жить своим нудным жужжанием!»

– В данный момент – это ты мешаешь жить мне.

«Да? А я думала, что в данный момент мы играем в игру, кто кого сильнее достанет!»

– Я констатирую факт, – Гидеон резко подрывается со скамейки.

«А я, по-твоему, что делаю?» – она тоже подскакивает с места, встречая раззадоренный голубой взгляд с небывалой готовностью.

– Ответ всё тот же: мешаешь жить. И вообще, я не собираюсь спорить и ссориться сам с собой, – он существенно понижает тон, а затем проходит сквозь неё, направляясь к парковке.

Ну, почему? Почему её то хотелось слушать часами, то ударить чем-нибудь тяжёлым? Почему именно ей удавалось будить в нём вихрь эмоций, который был не подвластен Трикси? О, небо, он настолько сошёл с ума, что действительно начинал питать чувства к собственной галлюцинации! Это уже даже не клиника… Это чертовщина какая-то.

«Тогда – удачи! Встретимся, когда мы оба сдохнем! Только до этого – помни, что где-то есть настоящая я! Надеюсь, ей не приходится терпеть такие же «глюки», как тебе. Потому что, если да – я бы посоветовала ей перерезать вены!»

На несколько секунд Гидеон останавливается посреди дороги, прокручивая в голове каждое слово галлюцинации. А если она права? Если где-то действительно существует эта самая девушка и их действительно что-то связывало? Не королевства и какие-то войны, конечно, но просто… отношения и, может даже, любовь… В конце концов, те три месяца, а затем резкий переезд и «повышение»… Неужели он мог любить кого-то, кроме Трикси?

– Чёрт возьми, какой же бред, – усмехается Гидеон.

Но прежде, чем пойти дальше – оборачивается назад, туда, где ещё недавно стояла девушка. Никого. Зато пустота в грудине снова опасно разрасталась. И отчаянно захотелось заорать на всю улицу: «Пожалуйста, вернись и продолжи нести весь свой бред! Я буду слушать!», но он плотно стискивает зубы и быстро движется к парковке.

ГЛАВА 12

Пять месяцев назад, Халльфэйр, королевство Первой Тэрры

Она медленно идёт, прислушиваясь к каждому звуку, а следом плывёт чернота и холод. Единственный проход между мирами всё больше и больше укрывается тёмными ветвями плакучих ив.

Тёмно-коричневые волосы стремительно белеют, а черты лица заостряются, придавая внешнему виду былую стать и могущество. Кристайн наконец-то уступает место Тьме. Хотя, на самом деле, Тьма никогда не отдавала бразды правления верной подданной.

Первая Тэрра оказалась весьма стойкой, настолько, что создавалось впечатление будто ничего и не произошло. То же яркое небо над головой; солнечный свет, нещадно выжигающий сетчатку глаза; неприлично много зелени и ветра, ютящегося в нежных листках плакучих ив; такой же величественный и неприступный замок, сверкающий заострёнными шпилями, разноцветными витражными стёклами и невероятной альвийской архитектурой.

Тьма усмехается, проходя ещё несколько шагов, и думая, что пора бы снова населить эти земли подданными, правда, уже своими. Её идеальный мир, её возмездие оказалось так близко и так рядом, что она больше никому не позволит прикоснуться к нему. Особенно – полуумриющей Верховной Ведьме. Эй, Великий Хаос, твоя зверушка не оправдала надежд? Зато Тьма оправдает их с лихвой.

Она резко останавливается. Переводит голову на склеп Рихардов – тот сияет былым величием и славой. Тьма прекрасно помнит своё удивление, когда увидела лицо некогда Верховной Ведьмы по человеческому телевизору; её живая шкурка сначала напрягла, но потом, поняв, что она совершенно не несёт опасности, насторожило другое – слишком красиво сложилась её история. Всё бы ничего, но автором выступила не Тьма. Кровавый Король, которому каким-то странным способом удалось оживить её. С этим Тьма разберётся позже. А потом разрушит жизнь Видара Гидеона Тейта Рихарда в мелкую крошку, также, как разрушила его замок.

Замок.

Тьма лихорадочно оборачивается в сторону величественного места, от витражей которого самодовольно отражалось солнце. Она лично разрушила Замок Ненависти. Только сейчас он самозабвенно бросал ей вызов. Настороженно прислушивается – вокруг тишина, даже птицы не щебечут.

– Какого демона тут творится? – тихо произносит она сквозь зубы, двигаясь в сторону замка.

На едва заметную секунду уверенность в собственных действиях исчезает. Что, если Верховная Ведьма – вовсе не жертва людского стечения обстоятельств? Что если она всё помнит? Могла ли она восстановить разруху Первой Тэрры?

– Ты меня не переиграешь. Нет. Я сделаю так, что ты сдохнешь, а только потом вернусь сюда. Ты не сможешь мешать мне вечно!

Тьма резко разворачивается, несясь в сторону портала, не замечая, несколько зрителей наблюдающих за ней: тринадцать чёрных воронов затаились в переплетениях ветвей плакучей ивы у склепа, а фигура в тёмном капюшоне внимательно следит из-за живой изгороди у королевского сада.

Прежде чем вернуться в мир людей, волосы снова обретают привычный древесный цвет, принадлежавший герцогине Кристайн Дайане Дивуар.

Тьма разворачивается к двум витиеватым колоннам, на которых рунами высечено название Первой Тэрры, а между – тянутся нити магии, переливаясь всеми оттенками зелёного. Она прикладывает ладони к лепнине, чувствуя, как та изнутри заходится трещинами. Несколько секунд, и нити окрашиваются в чёрный цвет, колонны трещат изнутри, пока камни не разлетаются в разные стороны.

– Твой ход следующий, – хмыкает Тьма, рассматривая остатки от портала в Тэрру. – Надеюсь, пошагаешь ты в сторону могилы. Хоть раз умри, как полагается, Эсфирь Лунарель Рихард.

Она проводит руками по лицу, впуская сознание Кристайн к своему. Герцогиня с сомнением осматривает руины, оставшиеся от «двери» домой.

– Как мы попадём обратно, моя госпожа? – тихо спрашивает Кристайн.

«Есть ещё четыре «двери», моя милая Трикси. Четыре. А эту мы оставим, как подарок, для Верховной», – отзывается внутри Тьма.

– Я видела её, моя госпожа. Как она оказалась жива? Хотя то, что от неё осталось – нельзя называть «живым»…

«Хороший вопрос, на которой у меня пока нет ответа. Наверное, твой Видар нашёл лазейку, чтобы воскресить её, хотя я и не понимаю, как именно он это провернул, интересует меня другое – как ей удалось выбраться из могилы? Кто ей помог?»

– Это всё пустое, моя госпожа. Без Видара она загнётся в считанные месяцы. А он её больше не увидит, поверьте мне. К нашему возвращению он станет Вашим идеальным подданным, моя госпожа.

ГЛАВА 13

Четыре с половиной года спустя, Стоуни-Брук, посёлок муниципального района Брукхейвен в округе Саффолк, штат Нью-Йорк, США

Всё, что происходило с Гидеоном, а именно – его жизнь, считалось событиями, наполненными чудом. Иначе он не мог объяснить, по какой причине всё ещё дышит, передвигается, работает, да даже курит, в конце концов!

Полтора года назад стадия болезни проскочила на ступень с пометкой – «третья». И всё бы ничего, если бы по всем человеческим показателям он не должен был отойти в мир иной спустя семь-восемь месяцев после подтверждения диагноза.

Гидеон стал нервным, озлобленным, что-то постоянно зудело в грудной клетке, делая его раздражительным и вечно-уставшим. Перед Кристайн ссылался то на усталость из-за работы, то на головные боли, то на плохое настроение. Он сменил несколько клиник в Нью-Йорке, заимев славу главного врача с дурным и взрывным характером, но при этом – его результативность поражала. Уволившись с очередной клиники – сразу же раздавались звонки на приём в другую. Так он и получил должность главного врача в клинике при Стоуни-Брукском университете. Конечно, это имело свои подводные камни: вместе с престижем он вляпался в несколько курсов студентов, чтобы обучить их врачебной виртуозности.

Последний месяц Гидеон усердно готовился принять должность и даже успел провести пару лекций по психиатрии. Хотя «провести пару лекций» нужно понимать, как «отчитать студентов даже за незаинтересованный кивок головой».

Заработная плата, вечная занятость, статусная должность – всё это интересовало и подпитывало эго Гидеона, но не нравилось одному единственному человеку – Трикси. Прежние его клиники она принимала радушно и даже радостно, но, узнав об этой, словно с катушек слетела, не переставая вбивать в голову идеи об увольнении. Гидеон отмахивался.

Он давно закрыл глаза на Трикси. По началу, может, и мучился, что не является идеальным парнем, что рушит их отношения, а потом… осознал: отношениями их взаимодействия не назвать, вряд ли сон в одной кровати, отвернувшись друг от друга подходит под громкое определение. Сожительство – да. Про сексуальную жизнь Гидеон и вовсе не мог вспомнить: была ли она вообще? Казалось, он только работал и целовал её в щеку перед уходом.

Единственной, кому удавалось будить в нём вихрь эмоций – была его галлюцинация, следовавшая за ним по пятам на протяжении долгих лет. Когда Гидеон с холодной головой осознал, что болен по всем параметрам, стало легче в отношении собственного глюка. А переводя на более понятный нам язык, он влюбился в несуществующую девушку, имени которой не знал до сих пор. Ему нравилось в ней всё: несносный характер, острый язык, невероятные разноцветные глаза, яркие кучерявые волосы, вся она.

Трикси замечала, как часто он разговаривает сам с собой, но как не старалась обратить внимание на себя – не выходило. Вскоре она смирилась с новыми «странностями» мужчины. В конце концов, он сходил с ума рядом с ней – большего девушка не просила.

А вот Гидеон по поводу и без советовался с галлюцинацией, ссорился с ней, рассуждал о многих вещах, внимательно слушал о сказках, касающихся его «прошлом». Слушал и иногда хотел проснуться в том мире, о котором она рассказывала с таким упоением.

– Гион? – голос Трикси выводит из состояния созерцания рыжеволосой бестии на противоположном кресле.

Эта терраса стала их негласным королевством. Отсюда открывался потрясающий вид на Нью-Йорк, но для Гидеона под такое определение подходил только один вид – девушки с кучерявой копной волос, от которой пожаром отражалось солнце.

«Твоя любовь», – насмешливый голос ударяет в виски.

Гидеон нехотя переводит взгляд, пряча улыбку в дрожащую ладонь.

– Да?

Трикси подходит к нему со спины, крепко обнимая и укладывая подбородок на макушку.

– Просто хотела пожелать тебе хорошего дня на новом месте.

– Спасибо… маленькая, – тихо откликается он, чувствуя себя неуютно.

А ведь несколько лет назад на этой самой террасе он читал ей стихи Есенина и думал, что любит её. Сейчас же – мечтал провалиться сквозь землю, боясь почувствовать на себе взгляд рыжеволосой. Только она никогда не смотрела в сторону Гидеона, если рядом с ним находилась Трикси. И хотя инсанис утверждала, что его больному мозгу нужно вспомнить версию более любящую, нежели она, но Гидеон открыто считывал ревность в крепко сжатых пальцах. Чудно, конечно. Но и он болен на всю голову.

– Во сколько будешь дома? – мурлычет Трикси в ухо.

– К вечеру, – уклончиво отвечает Гидеон. – Нужно со многим разобраться. В конце концов – новый персонал – всегда пытка.

– Пытка для них – это ты со своим несносным характером, – посмеивается девушка, а затем проводит носом по его виску. – Чай на столе, не засиживайся, а то остынет. Я ушла на работу.

– Встретимся вечером, – бросает Гидеон, но выходит небрежнее, чем ожидал.

Ещё раз натянуто улыбнувшись, Трикси выходит с террасы. Гидеон, наконец, поднимает глаза на рыжеволосую бестию. А она, словно почувствовав, переводит взгляд с города, залитого солнцем, на эпицентр тепла в ярких глазах. И Гидеон уже готовится слушать очередную тираду о том, что Трикси – не та, за кого выдаёт себя, что она – источник всех бед. Но мужчина слышит совершенно не то, к чему привык за столько лет:

«К демону чай. Выпьем кофе?»

Наверное, будь она из плоти и крови, он бы женился на ней.

– А как же твоё фирменное: «Она не нравится мне?», «Она всегда была скользкой»? И всё в таком роде… – Гидеон прикусывает язык, коря себя за бескостность.

В одном Трикси права – характер совершенно несносен.

«Она не нравится мне. Она всегда была скользкой. И всё в таком роде. Всё? Я выполнила план?» – девушка раздражённо дёргает бровью.

Уголок губы Гидеона тянется вверх. Хуже его характера был разве что её. Хотя, если считать, что она – глюк в воспалённом участке мозга, и он всегда разговаривал сам с собой, то вывод напрашивается не утешительный. Наверное, по этой причине он действительно хотел считать её – воспоминанием.

Она чуть хмурится, меж бровей появляется морщинка, и Гидеон с трудом подавляет желание подойти и разгладить её. Сердце в груди гулко бьётся. Нет ничего, что могло бы вернуть его в реальность, осознанность. Будь его воля, он бы умер на этой террасе, созерцая перед собой прекрасную лучистую звезду.

«Всё в порядке?» – обеспокоенный голос – мёд для ушей.

Нет. С ним уже давно всё не в порядке. В частности, из-за неё. Как бы он желал видеть её настоящую в ласковых рассветных лучах, убедиться в нежности бледной кожи, почувствовать спутанные кучерявые волосы меж пальцев, узнать действительно ли она пахнет черешней.

– Постой так, – два невинных слова срываются с губ раньше, чем он успевает осознать.

Брови рыжеволосой удивлённо взмывают вверх.

«Но я хочу кофе»

– Это я хочу кофе. А ты…

«Да-да, лишь глюк в твоей голове. Мы продолжаем идти по сценарию?»

Гидеон усмехается, а затем поднимается с кресла, скрываясь за стеклянными дверьми террасы, зная, что самая очаровательная девушка в его жизни уже сидит в позе по-турецки на кухонной тумбе.

ГЛАВА 14

Окраина Стоуни-Брука, посёлок муниципального района Брукхейвен в округе Саффолк, Нью-Йорк

У него получилось. Демон его раздери! Получилось! Он практически разуверился в собственной идее поиграть в Видара Гидеона Тейта Рихарда и стать очередным кукловодом.

Паскаль от счастья закусывает губу, чтобы не издать восторженный возглас. Хотелось не то, чтобы ворваться в их захудалую квартирку на окраине Стоуни-Брука, влететь в неё с двух ног, сорвав двери с петель. Казалось, никто не верил, что у них получится спрятаться от погони людей – но спустя два года пряток, они смогли сбежать в другую страну. Найти человека по имени Гидеон Тейт? Да, без магии это заняло порядка еще двух лет, но и это они сделали!

Последняя задача плана была сложна в исполнении: Равелия готовилась использовать столько магии, сколько хватило бы на перекрой личного дела Эсфирь, забвение целой клиники, «внезапного» увольнения Видара и назначения на новую работу. И, конечно, во всей этой истории нужно умудриться сохранить собственную жизнь.

И хотя Кас очень бережно относился к Равелии, щадить её не спешил только по одной причине – «Эсфирь».

Она по-прежнему ничего не помнила, но находясь в атмосфере заботы и любви смогла немного раскрыться. Теперь Паскаль мог шутливо щёлкать её по носу, обнимать со спины, даже пару раз удавалось успокоить приступы. Последнее старался делать крайне редко, каждый раз, заглядывая в кристальные глаза, отдающие морозной пустыней, она звала Видара. А Паскалю приходилось делать вид, что он – это её король. Собственно, по этой причине он старался в такие минуты звать Себастьяна или Равелию.

Зайдя в квартиру, Паскаль обнаруживает Себастьяна спящим на небольшом диване, что с его высоким ростом казалось странной картиной. А Эсфирь, которую генерал «чутко» охранял, сидела, скрестив ноги по-турецки, на широком подоконнике и внимательно вглядывалась в даль.

За последние годы её прекрасные кучерявые волосы отросли до поясницы, больше никто не смел покушаться на цвет и длину. Она оставалась такой же неестественно худой, мало ела и так же мало спала. Приступы, в которых она скомкано и неясно видела собственную жизнь, окончательно превратили некогда могущественный мозг в кашу.

Заметив брата, ведьма тепло улыбается, а у Паскаля от этого зрелища так сильно щемит в груди, что кажется рёбра раскрошатся и не удержат сердце, сорвавшееся в галоп.

– Там солнце, – она едва кивает в сторону окна.

«Солнце здесь», – кометой пролетает в голове Паскаля.

– А ещё жутко пахнет весной, – улыбается ей в ответ Кас, убирает ключи от машины в карман, а затем скидывает с плеч чёрную кожанку на кресло.

Эсфирь прижимает указательный палец к губам, призывая брата вёл себя тише и не мешал Себастьяну.

– Не ругай его. Он, правда, старался не уснуть, но выглядел таким уставшим, что пришлось пообещать отсутствие приступов. Но их и правда не было! И…

– Иди сюда, – улыбается Паскаль, заключая сестру в объятия. – Эффи-Лу, ты доверяешь мне?

– А у меня есть выход? – нервный смешок срывается с губ в унылой попытке на шутку.

За последние годы Кас, Баш и Рави стали её семьёй. Неужели, она могла не доверять людям, которые окружили её – сумасшедшую, сгнивающую психичку – любовью, заботой, теплом и смехом? Пускай они так же, как и раньше, практически не рассказывали о своих «секретах», вечных переглядках, причин, по которым часто спорили и ссорились, но они были рядом. А всё остальное для больного мозга оказалось мелочью.

К слову, о больном мозге – он-то и приносил адские страдания, раскалывая черепную коробку. Свои припадки и провалы из реальности здесь условились называть «приступы», и как заверяла Рави – ей просто нужно «открыть для них сознание», да только, как именно это сделать Эсфирь не понимала. Но, если быть ещё честнее, она боялась. То, что являлось размазанными картинками – всегда причиняло неописуемую боль, фантомно ломая грудную клетку изнутри, кроша все органы жизнедеятельности. Во время приступов с ней происходило слишком много – столько событий невозможно пережить простому человеку.

Самыми приятными были видения, где маленькую рыжеволосую девочку обучали этикету, языкам, где она с разбега падала в объятия двух рыжеволосых юношей, где рыжеволосый мужчина часто гладил девчушку по голове, а черноволосая женщина нежно целовала в лоб. Со временем, взамен этих картинок пришли другие – огонь, взрывы, лошадиные взвизги, крики, паника и юноша с невероятным цветом глаз. Образ последнего так крепко засел на подкорках мозга, что маячил даже в тех видениях, где её терзали подвешенной на цепях в каком-то странном огненном подземелье. Боль буквально текла за ней каждую секунду жалкого существования, а потому в проблемы друзей она не лезла, здорово утопая в своих.

– По правде сказать, нет, выхода у тебя нет, – Паскаль целует её в макушку, с радостью понимая: она не сжимается от страха, как несколько лет назад.

– И никогда не было, – раздаётся веселое щебетание Равелии. – Всем привет! О, а этот шкаф чего спит? – она кивает головой в сторону заворочавшегося Себастьяна.

– Не надо, Рави, пусть отдохнёт, – тихо просит Эсфирь, аккуратно выскальзывая из братских объятий. Она прислоняется затылком ко стеклу, чувствуя, как солнечные лучи слабо ласкают каждую кучеряшку.

Равелия не успевает ничего ответить, потому что грохот, а следом яркий смех Верховной Ведьмы – заставляют остановить время в небольшой квартирке. Себастьян, свалившийся с дивана, позабыл о тупой боли, вспыхнувшей в плече; Равелия в замешательстве открыла рот, прижав руки к груди, а Паскаль зачарованно смотрел на сестру, не в силах сдвинуться с места. Трое быстро переглянулись, чтобы убедиться – они действительно слышат её смех или это массовое помешательство? Губы Равелии задрожали, а глаза начало покалывать от слезной пелены, которая так и норовила превратиться в град из слезинок.

Следующим засмеялся Себастьян – и его мягкий, даже немного истеричный, смех переплёлся с искренним Эсфирь. А потом настроение подхватили и Паскаль с Равелией. Почти долгих пять лет никто из них не слышал от ведьмы чего-то подобного. И Себастьян готов был падать каждую минуту, только чтобы она смеялась так счастливо и беззаботно, только, чтобы она оживала.

– С тобой всё в порядке? – наконец спрашивает Эсфирь.

Вообще-то, в пору было ко всем применить вопрос, но она знала, что именно повергло всех в шок. Признаться, собственный смех стал открытием, будто она раньше вовсе не умела издавать таких звуков. Но когда Эффи увидела этого гиганта, сонно летящего с маленького диванчика в объятия пола, она уже не могла сдержаться. Всегда сосредоточенный и серьёзный доктор Себастьян, ходячая почти что двухметровая мускулатура, так нелепо грохнулась на пол, породив сначала приступ искреннего смеха, а потом – точно такой же жалости. И почему она не смеялась раньше? Разве к тому не было предпосылок? Разве Кас, Рави и Баш не шутили, не пытались её смешить? Разве за все эти годы не было ни одной курьёзной ситуации? Она честно не могла вспомнить. Но сегодняшним днём – даже душа вела себя по-другому, словно внутри неё росло солнце, согревающее изнутри. Этим теплом хотелось делиться, окутать каждого из присутствующих. Может, поэтому у неё получилось то, что раньше казалось невозможным?

– Так, – наконец успокоившись, выдыхает Паскаль. – У меня есть новости. И это очень хорошие новости.

– Он теперь в клинике? – Себастьян ловко поднимается на ноги, подхватывая заодно и плед с пола. Едва хмурится, а затем, улыбаясь уголками губ, кивает Эсфирь. В ответ она только подкусывает губу, переводя взгляд на брата.

Но, если бы ей пришлось быть откровенно честной: братьев у неё теперь было два. И даже сестра. Эсфирь нравилось думать, что они – семья, а не способ сбежать от одиночества, так отчаянно нагоняющего её.

– О, да, – кивает король Пятой Тэрры.

Эффи чувствует, как собственное дыхание замедляется. Он нашёл того, чьё имя жило у неё на рёбрах. Того, кого она так и не смогла вспомнить. Что она должна чувствовать к нему? Должна ли испытывать радость или облегчение? Эсфирь не знала ответов.

– Что-то не так, Эффи-Лу? – настороженно спрашивает Баш, заметив мгновенную смену эмоций на лице девушки.

– Хочу кофе, – тут же выдаёт она, наткнувшись на удивлённый взгляд блондинки.

– Кофе? – переспрашивает та, смотря на Верховную Ведьму так, будто у неё вырос хвост. – Ты же…

– Да, пью чай. Но я подумала, что… хочу попробовать кофе. И, быть может, мы все сядем с вами за ужин и… и тогда Кас всё расскажет. Потому что вы все выглядите так, будто это последняя ночь в квартире, я знаю эти выражения лиц и… Я хочу… То есть, мне бы хотелось… устроить последний ужин. Ну, в смысле, в этой квартире, конечно, а не вообще, – небеса, если бы можно было себя чувствовать ещё более неуютно и разломать пальцы в собственной хватке, она бы обязательно всё это сделала. – Мне нравилась эта квартира, – уже тише добавляет Эффи.

– Конечно, это даже не оговаривается! Кофе и ужин? Значит, кофе и ужин! – Равелия обводит всех присутствующих счастливым взглядом, чувствуя, как щёчки окрашиваются в цвет волос подмигнувшего ей Паскаля.

Она виртуозно избавляет свою Верховную от накатившей неловкости, хватая её за запястья и утаскивая вслед за собой на кухню, щебеча по дороге о том, что им следует заказать доставку и устроить самый настоящий праздник.

Кас чуть посмеивается, глядя на то, как солнечные лучи ложатся на гладь пролива Лонг-Айленд. И только Себастьян стоит, громом поражённый, пытаясь хоть как-то взять себя в руки. Последние предательски дрожат, а в голове попеременно сменяют друг друга три сигнальных слова: «кофе», «последний», «ужин». Он медленно выдыхает, стараясь нормализовать сбившееся дыхание. Слишком много потрясений за один день.

– Не можешь поверить в то, что всё получилось? – Паскаль не сдерживает усмешки, замечая едва ли не побледневшего генерала. – Не распыляйся на благодарности.

– Она вспоминает его, – медленно произносит Баш.

От осознания слетают все предохранители внутри. Хаос, она вспоминает! Видара, его любимые вещи, традиции. Их традиции.

– Она лишь улыбнулась и захотела кофе. Сам знаешь, её видения остановились на службе в Пандемониуме, а дальше она боится их чувствовать, – Кас плотно сжимает губы. И ведь, в какой-то степени, сестра права – кто захочет в здравом уме вспоминать такую боль?

– Кофе. Это тайная страсть Видара ещё с юности, когда мы служили в мире людей. Она знала это.

Паскаль закатывает глаза, а потом недоумённо таращится на генерала, который уже вполне мог величаться его другом:

– Баш, не придумывай.

– Хорошо, а «Последний ужин»?

– Что «последний ужин»? Слушай, ты, нахрен, меня реально пугаешь. Всё нормально? Немагия не проявлялась? – усмешка из голоса пропала, а приподнятое настроение заметно поубавилось.

– «Последний ужин» – это традиция Поверенных Видара. Перед каждым наступлением, поездкой, короче, перед тем, что могло крупно изменить наши жизни – мы устраивали ужин, что-то вроде последнего вечера в тепле и уюте родного дома, где не затрагивали государственных тем, где не было ругани и споров. Мы были самими собой, без масок и регалий. Услышь же меня, её подсознание вспоминает!

Паскаль глупо хлопает глазами, переваривая всё услышанное.

– Получается, он вспоминает? – король поворачивает голову в сторону кухни. – И она тоже.

Предательское сердце снова затрепыхалось. Наверное, ещё одного такого трепыхания Паскаль попросту не переживёт.

– Если это действительно так, значит, Видар скоро вернётся к нам. И вернёт мою королеву, – уголки губ Себастьяна тянутся вверх, пока в глазах блестят огни надежды.

– Да, только, чтобы её вернуть – нужно здорово побороться. Причем с ней же.

Спустя несколько часов в небольшой квартирке на окраине Стоуни-Брука, их маленьком королевстве среди людских каменных джунглей, царила атмосфера спокойствия, любви и скорых перемен. Паскаль рассказывал о том, какие странные люди и их запросы – уж он-то, будучи таксистом, мог похвастаться приличным багажом рассказов. Себастьян, как врач-психотерапевт, ставил пассажирам Каса диагнозы, а Равелия лишь закатывала глаза: в отличие от них она не могла похвастаться «весёлой» работой. Рави ухаживала за людскими цветами в ботаническом саду днём и, как бы метафорично это не звучало для неё, пыталась выходить хрупкую ледяную бентамидию ночью.

– Ты сказал, что он в клинике, – наконец, удаётся вставить Равелии, когда тема работы начала иссякать.

Паскаль делает глоток из стеклянной бутылки пива, аккуратно переводя взгляд на сестру. Она всё так же легко улыбается, держа обеими руками бумажный стаканчик с капучино.

– Не просто в клинике. Нам удалось сделать его крутым дядькой. И мне удалось добавить документы Эсфирь и даже выбить ей временный «люкс», правда он похож на изолятор, но кто знал, что их палаты для таких историй «болезни» верх изобилия?

Эсфирь впивается пальцами в стакан. Её готовили к тому, что рано или поздно придётся лечь в больницу и сыграть шизофрению (здесь заключалась лёгкая часть плана, потому что играть было нечего, она больна), но часть её по-прежнему боялась, что от неё хотят избавиться. Наверное, потому что второй части плана не существовало так чётко, как первой. Паскаль лишь обещал вытащить её в любом исходе событий. Только – как? Загадка. Себастьян всегда приходил на помощь и шутил о том, что они – аферисты.

– Всё будет хорошо, Эффи-Лу, – Себастьян успокаивающе подмигивает. – Нужно только придерживаться легенды. Мы – аферисты, помнишь?

– К слову, о легенде, – Равелия быстро прожёвывает кусок пиццы. – Я бы не отказалась повторить всё ещё раз.

– Раз дама просит, – Кас очаровательно улыбается, а затем поднимается из-за стола, следуя к холодильнику за второй бутылкой.

– Отец Кассиэль, Вас не пустят на небеса, – усмехается вдогонку Себастьян, а Эффи пытается сдержать улыбку.

Путь брата от священника до таксиста порождает новый приступ к смеху, который Эффи прячет в новом глотке.

– Мне уютнее в Аду, – Кас лукаво улыбается, захлопывая дверцу холодильника. – Значит, Эффи-Лу, твоя история не поменялась: ты больна, тебя нашли под обломками особняка семейной пары в Халльштатте. Повторяю, в сотый раз: то, что ты спалила заживо семью – не правда. Но по легенде – это так. Потом какое-то время ты сидела в тюрьме.

– Тот, кого я убила там – это всё же правда, – медленно произносит Эсфирь.

– Эффи… – Равелия пытается предупредить появление приступа, но Верховная спокойна. Просто констатирует факт. Её сознание сегодня удивительно чисто.

Прежде чем продолжить, Паскаль делает глоток:

– Тот, кого ты там убила – не имеет никакого значения только потому, что ты сама не помнишь по какой причине это произошло, – голос брата на мгновение становится ледяным, но дальше смягчается: – Какое-то время ты лежала в Зальцбурге, около пяти лет назад перевели в эту клинику по моему запросу. Я разрисовал тебя в медицинской карте, как самого настоящего монстра только для того, чтобы вызвать дикий интерес в лечащем враче и ужас у персонала. Меньше будут приставать к тебе. Кстати, в деле написано, что я – пастор здешней церкви. Если спросят название: молчи или говори, что тебе всё равно. Вообще больше молчи, всё остальное сделаю я.

Эсфирь облизывает губы, поочерёдно смотря на семью. Они не причинят ей боли, им можно доверять. И от этих мыслей, солнечный свет облизывает лучами внутренности. Она в первые чувствует абсолютное счастье вперемешку с ужасом.

Интересно, какой он – её муж? Всё, что Эффи знала – он тоже потерял память, и с ним тоже оказался человек, который помог восстановлению. Если, конечно, жизнь с огромным провалом в памяти можно считать восстановлением. Ещё он был врачом-психиатром в различных клиниках. Однако, судьба та ещё шутка – Эсфирь чокнутая на всю голову, а он, по идее, именно эту голову и будет лечить. Если заинтересуется.

Она делает ещё один глоток, пропуская щебетание друзей мимо ушей. Если она вышла за него замуж, значит, он любил её? И она его? Конечно, Эффи может ошибаться, но ей кажется, что ни при каких обстоятельствах она бы не вышла за человека без любви, даже бы не посмотрела в сторону замужества, если бы отсутствовали чувства.

А когда увидит его – поймёт, что это он? Почувствует ли, что это тот самый человек, чьё имя выбито на рёбрах? Эффи опускает правую руку на ребро, аккуратно поглаживая татуировку через одежду.

– Хорошо, а как ты сделаешь так, что Видар вспомнит? – голос Себастьяна доносится до Эсфирь, словно через толщу ненавистной воды. Наверное, не произнеси мужчина имени, слух бы пропустил и это предложение.

– Есть у меня одна идейка, – Паскаль заговорщически ему подмигивает. – Не парьтесь, у меня всё на чеку.

– Никто и не «парится», – раздражённо отвечает Равелия, сдувая с глаз белые пряди чёлки. – Но не хотелось бы потом ещё пять лет бегать по городам и странам.

– Дальше мы побежим только домой, моя снежинка, – усмехается он. – И тебе придётся терпеть меня ещё лет так… вечность.

Эсфирь подкусывает губу. Кас всегда отличался дурашливостью, но в последнее время, а особенно разговаривая с Равелией, он вообще превращался в редкостного придурка. На протяжении месяца он подбирал ей прозвища, выбирая самое раздражительное для Рави. С оглушительным отрывом победило: «Моя снежинка». И хотя Равелия злилась, но Эффи думала, что она действительно похожа на снежинку: бледная кожа, холодные паутинки волос, светлые ресницы и брови, и глаза, напоминающие лёд, застывший на озёрах, прямо как у брата.

А вот почему Кас называл её саму «Льдинкой» – это было почвой для размышлений, хотя саму Эффи прозвище не раздражало, особенно когда Паскаль рассказал, что так её всегда называли дома.

Интересно, как её звал Видар? И как она называла его? Или они считали всё это глупостью? Эффи задумчиво хмыкает. Чёрт его знает, как раньше, а сейчас она слабо представляла, что может звать своего партнёра какими-нибудь: «котиками», «зайчиками», «солнышками». Да чего вообще думать, «вторая половинка» тоже слабо представлялась. Вернее, вообще не представлялась.

– Кас…

Эсфирь даже не осознала, что произнесла его имя, пока он не ответил со вселенской нежностью в голосе:

– Да, Льдинка?

Конечно, будет величайшей глупостью спрашивать, как выглядит тот, кого она любила. Пыталась уже – к слову, безуспешно. Может, встретиться в слепую – лучший вариант, так будет чувствовать душа. Хотелось верить в то, что именно она выбирает, кого полюбить. И в то, что, хотя бы она не сломалась. Ладно, этот вопрос отпадает. Может тогда спросить что-то из их отношений? Были ли у них какие-то личные знаки, чем они любили заниматься? Тоже глупо. Вряд ли бы Эсфирь рассказала о чём-то подобном брату. Сейчас бы точно не рассказала.

Поняв, что молчание слишком затянулось и все настороженно на неё смотрят, Эффи аккуратно ставит стакан, опираясь локтями на стол.

– Как понять выражение «жутко пахнет весной»? Чем пахнет весна?

– Наверное, у каждого свой запах, – неуверенно протягивает Паскаль. – Для меня она всегда пахла морозным солнцем, пресным льдом и сыростью, – он поворачивает голову в сторону советницы, чтобы та пришла на помощь.

– Для меня, наверное, так же, – пожимает плечами Рави. – Но только потому, что я долгое время провела на Севере. А для тебя, Баш?

Губ Себастьяна касается нежная улыбка:

– Наверное, запах мокрого асфальта, утренней прохлады и сандала. Что насчёт тебя, Эффи-Лу?

– Я не знаю точно, – пожимает она плечами. – Если у каждого свой запах, значит, он с чем-то связан… Я вряд ли с чем-то или кем-то связана, но мне кажется, что весна пахнет свежескошенной травой и морозным ментолом. И, возможно, ежевикой. Опережая вас, я знаю, что она цветёт только летом.

– Всё хорошо, запах весны – это же набор ассоциаций, – ободряюще кивает Себастьян, странно ухмыляясь. – Необычно, но всё же – прекрасно.

Эсфирь нервно улыбается, а затем касается правой рукой левой мочки уха, осторожно растирая её.

ГЛАВА 15

Несколько дней спустя, психиатрическая клиника при Стоуни-Брукском университете, Стоуни-Брук, посёлок муниципального района Брукхейвен в округе Саффолк, штат Нью-Йорк, США

Всё утро дождь лил стеной. Гидеон честно ждал момента, когда погода успокоится, и он сможет прыгнуть на мотоцикл, чтобы спокойно добраться до клиники. Как назло, сегодня против него сговорились сразу две девушки: реальная и облюбовавшая мозг. Обе твердили о том, что до работы нужно добираться своим ходом. И всё бы ничего – если бы он не опаздывал!

– Молю, хватит фонить внутри моей черепной коробки! – раздражённо рычит Гидеон.

Он быстро шёл от метро, едва удерживая в руках зонт, так и норовивший извернуться в обратную сторону от ветра.

«Ты чувствуешь? Дождь! Это же прекрасно, почти как в Долине Слёз! Это, между прочим, в твоём королевстве!» – рыжая бежала рядом, но в отличие от него, радовалась ливню, счастливо шлёпая по лужам. – «Хватит быть таким снобом! Почувствуй момент!»

– Я чувствую, что страшно опаздываю, а ты меня жутко раздражаешь! А ещё я чувствую, что от такой погоды – пациенты устроят сегодня весёлый денек, да к тому же – у меня знакомство с новенькой. Так что, извини, но дождь – последнее, что меня сегодня волнует!

В глазах рыжей сверкает огонёк самой настоящей ненависти и, если бы Гидеон не был так занят созерцанием светофора и рассматриванием арочных ворот клиники через дорогу, то обязательно бы это заметил.

Рыжеволосая выскакивает прямиком на проезжую часть, умудрившись выхватить из рук мужчины зонт.

«Ой!», – она улыбается с напускным чувством вины, а затем отпускает зонт.

– Совсем с катушек слетела?! – и будь вокруг Гидеона люди – они бы сочли его за сумасшедшего, да только в такую погоду все либо прятались в машинах, либо в домах.

Он оглядывается по сторонам, убеждаясь, что никакой лихач не вырулит из-за угла, а затем делает разъярённый шаг в сторону обольстительно улыбающейся ведьмы. Она раскрывает руки в стороны, словно пропуская дождь прямиком в сердце и делает глубокий вдох.

«И что ты сделаешь мне, Видар?» – Гидеон клянётся, её голос ещё никогда не звучал с такими нотками.

И в правду, что он может сделать ей? Физически девушку не тронуть, морально – не заткнуть. Если он когда-нибудь решится на это, то застрелится в следующую секунду, не выдержав жизни без её колючего взгляда.

– Не знаю, – шёпот Гидеона теряется в сигнале машины, пролетающей в опасной близости от него.

Только он не в состоянии понять, что уже находится на грани с жизнью и смертью. Рыжая резко оборачивается в сторону и, словно заметив кого-то, счастливо улыбается. Гидеон уже хочет повернуться туда же, но чувствует нежное прикосновение к щеке.

Он ошарашенно хлопает глазами, окончательно теряя связь с реальностью. Он чувствует её прикосновение к своей щеке или это дождь пытается вернуть его в жизнь, нещадно отмораживая кожу?

«Ты тогда не дал ей сказать. А я скажу. Я люблю тебя, Видар. Моё имя – Эсфирь»

Гидеон не успевает что-либо сознать, как яркая вспышка света застилает зрение.

Мокрая от проливного дождя одежда неприятно липнет к телу, очерчивая рельеф мышц. От неожиданного удара о землю тянет в рёбрах и кружится голова. Чёрные, как смоль, волосы спадают на лоб. Убрать их он не пытается, вовсе не замечая дискомфорта. Так же, как и не замечает тянущей боли в левом виске, стекающую струйкой кровь по скуле, и уж тем более – приступ удушающего кашля.

Перед яркими голубыми сапфирами слабо мерцает единственная цель – кованые арочные ворота психиатрической       клиники.

Ужасающая молния за широкой спиной раскалывает тёмное небо на миллиарды рваных отблесков. Поднявшийся ветер грозится повалить деревья. Но бушующая природа не волнует. Куда важнее совсем другое – память вернулась. Вернулся каждый фрагмент, который до этой секунды считался лишь ночными кошмарами.

Он вспомнил Её глаза перед тем, как провалиться в пустоту. Она была настоящей на протяжении каждого из тысячи восемьсот двадцати пяти снов.

Всё вдруг стало неважно. Он не верил в людских богов, но молился каждому из них лишь бы она оказалась жива. Боги, как и всегда, оказались глухи.

Яростный огонь разгорается в солнечном сплетении. Угольные брови принимают традиционное положение – сильно нахмурившись, до образования глубокой галочки на переносице. Если бы была возможность умереть от одного взгляда, то медсестра в приёмном покое не успела бы вздохнуть.

– Доктор Тейт?

Взволнованная женщина поднимается с места, во все глаза оглядывая вошедшего новенького главврача.

Мужчина медленно переводит взгляд на светловолосую подчинённую, чьи не маленькие габариты едва умещались в поношенный халат.

«Доктор Тейт», надо же!» – ухмыляется он, презрительно фыркая. – «Доктор!»

Осанка становится по истине королевской, а в ярко-синих радужках, напоминающих собой два огромных сапфира, сверкает раздражение и ярость, которые главврач сразу берет под контроль.

– Доктор Тейт, у Вас кровь…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Нейрофизиологическая тест – система позволяет на генном уровне выявить у пациента психические патологии. Интерпретированные данные помогают специалисту-нейрофизиологу получить наиболее полное представление об индивидуальных особенностях психического состояния пациента.

Вернуться

2

Хлорпромазин (CPZ), продаваемый, в частности, под торговыми марками Торазин и Ларгактил, является антипсихотическим препаратом. Он в основном используется для лечения психотических расстройств, таких как шизофрения.

Вернуться

3

Disciples – серия компьютерных игр в жанре пошаговой стратегии с элементами RPG. Действие игр серии происходит в вымышленном мире Невендааре.

Вернуться

4

Шестое дополнение к компьютерной игре World of Warcraft. Массовая многопользовательская ролевая онлайн-игра, разработанная и издаваемая компанией Blizzard Entertainment. Действие World of Warcraft происходит в фэнтезийной вселенной Warcraft.

Вернуться

5

Продромальный период (период предвестников) – отрезок времени от первых признаков болезни до полного проявления ее симптомов. Обычно (но не всегда) не имеет характерных признаков развивающейся ИБ. Его симптомы (недомогание, головная боль, разбитость, расстройства сна, снижение аппетита, иногда небольшое повышение температуры тела) свойственны многим инфекционным заболеваниям, в связи с чем установление диагноза в этом периоде вызывает большие трудности.

Вернуться

6

Острая стадия – следующая стадия заболевания. Обычно в это время человек впервые оказывается в психиатрической больнице, а родственники осознают, что у него есть какое-то психическое заболевание. При этой степени шизофрении больной имеет явные признаки психоза: галлюцинации, бред, возбуждение. Ему требуется медикаментозная терапия для купирования острого приступа, а также круглосуточно находиться под наблюдением врача.

Вернуться

7

Мерида – Главная героиня полнометражного анимационного компьютерного фильма 2012 года студий Disney/Pixar «Храбрая сердцем».

Вернуться

8

Кассиэль (Cassiel) – Ангел слез и воздержания, упоминается в церемониальной магии.

Вернуться

9

Рене́ Франсуа́ Гисле́н Магри́тт – бельгийский художник-сюрреалист. Известен как автор остроумных и вместе с тем поэтически загадочных картин.

Вернуться

10

Эффект Флоренс Найтингейл – психологический эффект, проявляющийся, когда врач или медсестра, ухаживающие за больным, начинают к нему испытывать романтические чувства, перерастающие в любовь или сексуальное влечение.

Вернуться

11

Прометей – в древнегреческой мифологии. Прометей наиболее известен тем, что бросил вызов богам, украл у них огонь и дал его человечеству в виде технологий, знаний и, в более общем плане, цивилизации.

Вернуться

12

«Мастер и Маргарита», М. Булгаков.

Вернуться

13

Плоскоклеточный рак легкого – гистологический тип бронхопульмонального рака, возникающий в результате плоскоклеточной метаплазии бронхиального эпителия. Клинические проявления зависят от локализации опухоли (центральный или периферический рак легкого). Заболевание может протекать с кашлем, кровохарканьем, болью в груди, одышкой, пневмонией, плевритом, общей слабостью, метастазированием. Рак легкого диагностируется по данным рентгена, томографии, бронхоскопии; морфологическая диагностика основывается на результатах цитологического и гистологического анализа бронхоальвеолярных смывов, биоптатов. Лечение плоскоклеточного рака легкого – хирургическое и/или химиолучевое.

Вернуться