# Часы смерти

Джон Карр

Золотой век детектива подарил нам множество звездных имен. Произведения таких писателей, как Агата Кристи, Гилберт Честертон, Эрл Стэнли Гарднер, Рекс Стаут, развивали и совершенствовали детективный жанр, их романы, безоговорочно признанные классикой, по сей день любимы читателями и являются эталоном качества для последующих поколений авторов детективных историй. Почетное место в этой плеяде по праву принадлежит Джону Диксону Карру (1906–1977) – виртуозному мастеру идеально построенных «невозможных преступлений в запертой комнате».
Роман «Часы смерти» продолжает серию книг о сыщике-любителе докторе Гидеоне Фелле. Внешность героя, предположительно, была списана с другого корифея детективного жанра – Гилберта Честертона, а его заслуги в истории детективного жанра, по мнению большинства почитателей творчества Карра, поистине вызывают уважение. Так, писатель Кингсли Эмис в своем эссе «Мои любимые сыщики» назвал доктора Фелла «одним из трех великих преемников Шерлока Холмса».

DEATH-WATCH

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1935

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© Е. А. Куприн, перевод, 1992

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

## Глава первая. Открытая дверь на Линкольнз-Инн-Филдз

– Странные преступления? – переспросил доктор Фелл, когда разговор зашел о том случае со шляпами и арбалетами и вслед за ним о еще более любопытной загадке перевернутой комнаты в Уотерфол-Манор. – Вовсе нет. Они кажутся странными лишь потому, что какой-нибудь факт изложен вне его правильного контекста. Например, – негромко продолжал он, увлеченно посапывая носом, – поразмыслите вот над этим. Вор забирается в мастерскую часовщика и крадет стрелки с циферблата больших часов. Больше он ничего не трогает, ни к чему даже не прикасается – только эти стрелки, не имеющие никакой особой ценности… Ну? Что бы вы сказали на это, будь вы полицейским, получившим такое известие? И раз уж об этом у нас речь, к какому роду преступлений вы бы его отнесли?

Я подумал, что у доктора просто разыгралось воображение, как это обычно бывает, когда он сидит в удобном кресле и рядом стоит кружка пива с пеной до краев. Поэтому я пролепетал в ответ, что, скорее всего, решил бы, будто этот человек убивает время, и замолчал, ожидая услышать презрительное фырканье. Но не услышал. Доктор Фелл сосредоточенно рассматривал кончик сигары; выражение его широкого красного лица и многочисленных подбородков из довольного стало задумчивым, насколько задумчивым вообще может стать подбородок, не испытывая при этом особых неудобств, а маленькие глазки прищурились за стеклами пенсне на широкой черной ленте. Некоторое время он сидел в молчании, натужно, с присвистом, дыша и поглаживая свои бандитские усики. Затем он неожиданно кивнул.

– Точно! – объявил он. – Кхэр-р-румпф-да. Вы попали в самую точку. – Он ткнул в воздух сигарой. – Именно поэтому убийство выглядело таким жутким, когда оно произошло, – там, знаете ли, было убийство. Мысль о намерении Боскомба нажать тогда на курок с единственной целью – убить время!..

– Боскомба? Убийцы?

– Всего лишь человека, признавшегося в намерении совершить таковое. Что же касается настоящего убийцы… Дело было весьма жуткое, как я уже говорил. На нервы я никогда не жаловался, – заметил доктор, с шумом втягивая воздух, тут же заплутавшийся в лабиринте его носоглотки. – Кхе. Нет, не жаловался. Такую броню, – он ткнул себя в бок, – сразу не прошибешь. Но я даю вам честное слово, тот проклятый случай напугал меня, а насколько я помню, такое со мной произошло лишь однажды. Напомните мне как-нибудь, я расскажу вам о нем.

Я так никогда и не услышал этого рассказа из уст самого доктора, поскольку тот вечер супруги Фелл и я провели в театре, а на другой день у меня уже все было готово к отъезду: я покидал Лондон. Сомнительно, однако, чтобы доктор стал подробно излагать то, как он любопытнейшим образом помог Департаменту уголовного розыска сохранить свое лицо. Тем не менее всякого, кто хорошо знает доктора Фелла, не могут не заинтересовать обстоятельства дела, которое заставило его испытать чувство страха. В конце концов я узнал обо всем от профессора Мельсона, сопровождавшего доктора Фелла в том расследовании от начала до конца. Произошло это осенью, за год до того, как доктор Фелл переехал в Лондон в качестве советника Скотленд-Ярда (причины этого переезда как раз и станут понятными в конце повествования). Это дело было последним из тех, расследование которых официально возглавлял главный инспектор Дэвид Хэдли перед самым своим выходом на пенсию. На пенсию он, однако, не вышел. Сейчас он суперинтендент Хэдли, и это также станет понятным. В силу того что некое лицо, игравшее в деле значительную роль, скончалось не далее как четыре месяца назад, исчезли последние препятствия к преданию гласности некоторых его важных деталей. Поэтому я излагаю здесь все факты. Когда Мельсон закончил свой рассказ, мне стало понятно, почему этот человек, обычно столь хладнокровный, навсегда сохранит предубеждение против застекленных крыш и золотой краски, почему мотив убийства был столь дьявольски тонок, а орудие – уникально, почему Хэдли считает, что дело это может быть названо «Делом Летающей перчатки» и почему, наконец, некоторые из нас навсегда запомнят загадку часового циферблата как величайшее дело доктора Фелла.


Это случилось вечером 4 сентября. Мельсон хорошо запомнил дату, поскольку ровно через неделю он должен был отплыть домой, чтобы успеть к началу осеннего семестра, открывавшегося 15 числа. Он чувствовал себя усталым. Судите сами, что получится за отпуск, если все лето уходит у вас на то, чтобы как-то поддержать свой академический престиж, выполняя такую весьма условную и трудоемкую повинность, как «публикование своих трудов». Работа над «Сокращенным изложением „Истории моего времени“ епископа Бернета, изданным и аннотированным доктором философии Уолтером С. Мельсоном» тянулась так долго и профессор так яростно не соглашался со старым сплетником чуть ли не по каждому пункту, что даже удовольствие уличить того во лжи – весьма, кстати, частое – не подогревало больше его энтузиазма. В тот вечер, однако, Мельсон постоянно ловил себя на том, что улыбается. Он чувствовал присутствие старого друга, тяжело шагающего рядом: силуэт его внушительной фигуры в невероятных размеров черном плаще и неизменной шляпе с загнутыми полями, какие носят английские священники, отчетливо выделялся в свете уличных фонарей, две его трости, по обыкновению сердито споря друг с другом, громко постукивали по пустынной мостовой.

Они возвращались пешком вдоль Холборна. Время шло к полуночи. Вечер выдался холодный и ветреный. Блумсбери[1] в это лето неожиданно оказался переполненным, поэтому лучшим, что Мельсону удалось подыскать для жилья, была неуютная квартирка из двух комнат – спальни и гостиной – на Линкольнз-Инн-Филдз; к тому же ему каждый раз приходилось преодолевать четыре лестничных пролета, чтобы до нее добраться. Они просидели в кинематографе гораздо дольше, чем предполагали: доктор Фелл, раболепный поклонник таланта мисс Мириам Хопкинс, настоял на том, чтобы просмотреть картину дважды. Но Мельсон днем сделал поистине редкое приобретение, натолкнувшись у Фойла на словарь средневекового латинского шрифта, и доктор наотрез отказался идти домой, не ознакомившись с этой замечательной находкой.

– Кроме этого, – пророкотал он, – не станете же вы уверять меня, что ложитесь спать в столь ранний час? Что, в самом деле? Дружище, вы меня разочаровываете. Будь у меня ваша молодость, задор…

– Мне сорок два, – заметил Мельсон.

– Человек, – яростно набросился на него доктор Фелл, – человек, который упоминает о своем возрасте, едва ему минуло тридцать, уже обрастает мхом. Я постоянно наблюдаю за вами, – он моргнул из-под очков, – и что же я вижу? Вы напоминаете мне нелюбопытного Шерлока Холмса. Где ваша жажда приключений, здоровая человеческая любознательность, в конце концов?

– «Большой турникет», – заметил Мельсон, увидев знакомый знак. – Здесь нам направо. Я намеревался, – продолжал он, вынимая изо рта трубку и выбивая ее себе на ладонь, – спросить вас о вашем чувстве здорового любопытства. Есть у вас на примете какое-нибудь новое преступление?

Доктор Фелл хмыкнул:

– Возможно. Точно еще не знаю. Может быть, у них что-то и получится с убийством дежурного администратора в том универмаге, но я лично сомневаюсь.

– А что там произошло?

– Хм, вчера вечером я обедал с Хэдли, но он, кажется, и сам не знает всех подробностей. Мне он сказал, что еще не ознакомился с рапортом; этим делом занимается один из лучших его сотрудников. Если не ошибаюсь, все началось с эпидемии магазинных краж в больших универмагах; их совершала женщина, личность которой полиция никак не может установить.

– Магазинные кражи представляются мне довольно-таки…

– Да-да, знаю. Но в этих кражах прослеживается нечто дьявольски странное. И продолжение у них вышло скверное. Черт возьми! Мельсон, меня это тревожит! – Некоторое время Фелл дышал хрипло и с присвистом, очки на носу съехали набок. – Продолжение последовало с неделю назад в универмаге Геймбриджа. Вы что, совсем не читаете газет? В ювелирном отделе была организована специальная распродажа или что-то в этом роде. Народ там буквально кишмя кишел. Через эту толпу двигался дежурный администратор, безобидный субъект в традиционной визитке и с прилизанными волосами. Вдруг администратор хватает кого-то за руку; переполох, возня, крики, рассыпанный по полу поднос стеклянной бижутерии, затем, посреди этого бедлама и прежде чем кто-либо успевает сообразить, что произошло, администратор бесформенной грудой оседает на пол. Пронзительные вопли. Кто-то замечает под ним лужу крови. Его переворачивают и видят, что у него чем-то острым, видимо ножом, вспорот живот. Вскоре после этого бедняга скончался.

В узком проходе, известном под названием «Большой турникет», было как-то промозгло и неуютно. Эхо их шагов катилось по плитам мостовой меж рядами запертых и зарешеченных на ночь магазинов. Вывески беспокойно покачивались, поскрипывая; то тут, то там неверный свет газового фонаря выхватывал одну-две позолоченные буквы. То ли в бесхитростном пересказе доктора было что-то такое, то ли какие-то странные шумы возникли на фоне бормотания ночного Лондона, но Мельсон вдруг оглянулся через плечо.

– Боже милостивый! – воскликнул он. – Вы хотите сказать, что кто-то совершил убийство только потому, что попался на магазинной краже?

– Да. И не забывайте,каким образом, мой мальчик. Кхумпф! Говорил же я вам, что дело скверное. Никаких ключей к разгадке, ни описания преступника, решительно ничего, кроме того, что это была женщина. Ее видели, должно быть, человек пятьдесят, не меньше, и каждый дает свое описание. Она исчезла, испарилась, и все. Это самое худшее, что могло произойти, вы понимаете? Начинать не с чего.

– Пропало что-нибудь ценное?

– Часы. Карманные часы. Они лежали на подносе вместе с другими диковинками, образуя небольшую экспозицию. Их не продавали. Эта выставка как бы отражала все вехи в развитии часового дела – от Питера Хили до наших дней. – В голосе доктора Фелла появились необычные нотки. – Кстати, Мельсон, в каком номере вы живете на Линкольнз-Инн-Филдз?

Как-то словно помимо своей воли Мельсон вдруг остановился – отчасти чтобы закурить трубку, отчасти же потому, что смутное воспоминание шевельнулось в нем, заставив вздрогнуть, будто кто-то тронул его сзади за плечо. Спичка громко чиркнула по шероховатой поверхности коробка. Возможно, воспоминание было вызвано выражением маленьких блестящих глаз доктора Фелла, неподвижно устремленных на него, пока разгоралось крошечное пламя, возможно, его причиной явились часы, глухо отбивавшие полночь где-то невдалеке, в направлении Линкольнз-Инн. Мельсон обладал богатым воображением, и в огромной фигуре доктора, разглядывающего его в узком проходе, в его черном плаще, в ленточке очков, трепещущей на ветру, ему чудилось что-то бесовское. Бой часов – суеверие… Он помахал рукой, загасив спичку. Эхо их шагов возобновилось в полумраке.

– В номере пятнадцатом, – ответил он. – А почему вы спрашиваете?

– Тогда слушайте меня. Получается, что вы сосед одного человека, который меня очень интересует. Это крайне занятный старик, если судить по тому, что я о нем слышал. Его имя Карвер. Он часовщик, и к тому же весьма знаменитый. Кха-р-румпф, н-да. Вы, кстати, смыслите что-нибудь в часовом деле? Предмет поистине удивительный. Карвер предоставил универмагу несколько менее ценных образчиков своей коллекции – украденные часы как раз ему и принадлежали, – и, кажется, организаторам удалось даже выпросить несколько штук у музея Гилдхолла[2]. Меня только удивило…

– Ах вы, чертов шарлатан! – взорвался Мельсон. Затем он беззлобно ухмыльнулся, и эта улыбка широким лучом легла на круглое, как полная луна, лицо доктора Фелла. – Я подозреваю, что вам с самого начала не было никакого дела до моего словаря? Но я… – Он остановился в нерешительности. – У меня совершенно вылетело из головы, но дело в том, что там сегодня произошла одна странная вещь.

– Что за странная вещь?

Мельсон посмотрел вперед, туда, где уличные фонари высвечивали меж темных стен бледную зелень деревьев Линкольнз-Инн-Филдз.

– Шутка, – медленно проговорил он. – Какая-то нелепая шутка. Я лично ее до конца не понял. Случилось это сегодня утром. Я вышел на улицу выкурить трубку после завтрака и прогуляться, не было еще и девяти часов. Все дома на площади имеют высокое крыльцо – небольшой пятачок перед дверью, над ним навес, опирающийся на пару белых колонн, по бокам скамейки. Площадь была почти пуста, но по нашей стороне шагал полицейский. Я сидел, лениво покуривая, чувствуя умиротворение… да, так вот, взгляд мой был направлен на соседний дом. Он привлек мое внимание, потому что ваш часовщик вывесил в окне табличку, на которой было написано: «Йоганнус Карвер». Мне стало любопытно, что за человек решился в наше время переделать свое имя в «Йоганнус».

– Ну и?..

– Да… тут как раз и начинается эта неразбериха, – поморщившись, продолжал Мельсон. – Ни с того ни с сего дверь дома распахнулась, и из нее вылетела женщина, уже в возрасте, с решительным выражением лица. Она ринулась вниз по ступеням крыльца и бросилась к констеблю. Сначала она, как я понял, хотела заявить об ограблении, потом стала настаивать на отсылке нескольких детей из соседних домов в исправительную школу. Она буквально кипела от возмущения и кричала на всю улицу. Затем, следом за ней, из дома вышла еще одна женщина, молоденькая, совсем еще девушка, симпатичная блондинка…

(Очень симпатичная, вспомнил он; солнце золотило ее волосы, и она была не слишком тщательно одета.)

– Естественно, меня не прельщало сидеть там у всех на виду, разинув рот на эту сцену, но я притворился, что не слушаю, и остался. Насколько я мог понять, женщина с решительным выражением лица была экономкой Йоганнуса Карвера. Йоганнус Карвер несколько недель трудился над большими часами, которые должны были украсить башню сельского поместья сэра такого-то, а он, вообще-то, не берет подобные заказы, и только нежелание отказывать сэру такому-то, его близкому другу, заставило мистера Карвера заняться ими… – так она говорила. Часы были закончены только накануне вечером, и Йоганнус покрасил их и оставил сохнуть в чулане. И надо же, кто-то забрался туда, изуродовал часы и украл стрелки с циферблата. Шутка?

– Мне это не нравится, – изрек доктор Фелл после недолгой паузы. – Мне этоне нравится. –Он помахал одной тростью. – Что сделал представитель закона?

– Мне показалось, он просто растерялся. Исписал много листов в блокноте, но ничего значительного не произошло. Юная блондинка все пыталась успокоить ту, другую женщину. Говорила, что это, вероятно, всего лишь шутка – довольно неудачная, конечно, поскольку часы оказались сломанными. Потом они вернулись в дом. Йоганнуса я так и не увидел.

– Хм. Эта девушка из семьи Йоганнуса?

– Следует полагать, да.

– Черт возьми, Мельсон, – проворчал доктор Фелл. – Надо мне было поподробнее расспросить вчера Хэдли. В этом доме живет еще кто-нибудь или вы не обращали внимания?

– Особого, пожалуй, не обращал. Но дом большой, и, кажется, там живет несколько постояльцев. К тому же на двери я заметил еще и табличку с именем адвоката. Послушайте. Вы считаете, что это каким-то образом связано с…

Они вышли на Линкольнз-Инн-Филдз с северной стороны. Ночью площадь казалась гораздо большей, чем при дневном свете. Фасады домов стояли чистые, прибранные и отрешенные, редкие полоски света кое-где пробивались сквозь задернутые занавеси. Даже деревья напоминали парковый лес, где все выметено, подстрижено, приведено в порядок. Площадь освещала водянистая луна, такая же бледная, как и уличные фонари.

– Здесь нам направо, – сказал Мельсон. – Вон там находится Музей Соуна[3]. Двумя домами дальше… – Он провел рукой по влажной поверхности металлических поручней и поднял глаза на плоскогрудые дома. – Там я и живу. Следующий дом – Йоганнуса. Только я не вполне представляю, что нам пользы стоять там и разглядывать его…

– Не знаю. Возможно, какая-то польза и есть, – заметил доктор Фелл. – Входная дверь открыта.

Они оба остановились. Мельсон явственно вздрогнул: последние слова его друга прозвучали совершенно неожиданно, тем более что номер шестнадцатый был погружен в темноту. Свет луны и уличного фонаря окутывал его, словно туман, размывая очертания, как на акварели. Дом был тяжелый, высокий, с узким фасадом. Он был сложен из красного кирпича, казавшегося почти черным. На этом фоне ярко белели оконные рамы. Каменные ступени поднимались к круглым каменным колоннам, которые поддерживали крышу крыльца, почти такую же маленькую, как козырек часов. Большая дверь была широко распахнута. Мельсону показалось, что она поскрипывает.

– Как вы полагаете… – начал он, чувствуя, что его шепот становится громче.

Он замолчал, заметив в тени дерева перед домом еще более густую тень, – там кто-то стоял и, как и они, наблюдал за дверью. Однако безмолвие дома уже было нарушено. Внутри раздались чьи-то стоны и вскрикивания; на улицу стали долетать бессмысленные обрывки слов, – казалось, кто-то кого-то в чем-то страстно обвиняет. В этот момент таинственная тень отделилась от дерева. Мельсон двинулся через тротуар к дому и облегченно вздохнул, различив в полумраке контуры полицейского шлема. До его слуха донеслись тяжелые шаги, и он увидел, как впереди вспыхнул свет карманного фонаря: полицейский поднимался по ступеням крыльца номера шестнадцатого.

## Глава вторая. Смерть на часах

Доктору Феллу стоило немалых трудов перенести свое грузное тело через мостовую, и он порядком запыхался, когда подошел к крыльцу. Он поднял одну трость и коснулся ею руки полицейского. Луч фонаря метнулся вниз.

– Что-нибудь случилось? – спросил доктор Фелл. – И если можно, не светите мне в глаза!

– Так-так! – проворчал полисмен настороженно и слегка раздраженно. – Так-так, сэр!..

– Ну тогда посветите еще секундочку. В чем дело, Пирс? Неужели вы меня не узнаете? Я вас прекрасно помню. Вас все время оставляют дежурным по участку. Кхе. Кхум. Вы стояли за дверью кабинета Хэдли…

Полицейский ошибочно предположил, что присутствие здесь доктора Фелла не было случайным.

– Я не знаю, что случилось, сэр, но пойдемте.

Махнув рукой Мельсону, не испытывавшему большого желания впутываться в это дело, доктор Фелл поднялся вслед за Пирсом по ступеням крыльца.

Стоило только войти внутрь, как оказалось, что в длинном коридоре совсем не так уж темно. В дальнем его конце виднелась лестница, с верхнего этажа на ступени лился мягкий свет. Жуткий голос умолк, словно кто-то теперь ждал и прислушивался. Откуда-то слева, сквозь одну из закрытых дверей, доносился странный шум, который Мельсон поначалу принял за нервный, настойчивый шепот, и лишь потом он понял, что этот звук издавали многочисленные, вразнобой тикающие часы. В тот же миг женский голос прокричал сверху:

– Кто там? – Шум, шорох, шелест платья, затем тот же голос в отчаянии крикнул им: – Я не могу пройти мимо него! Говорю же вам, я не могу пройти! Здесь кругом кровь. – Голос задрожал.

Эти слова исторгли хриплый звук из уст Пирса, и он бросился вперед. Желтый круг фонаря запрыгал по ступеням, два его спутника поспешно поднимались следом. Лестница была основательная, с тяжелыми перилами, ковром в тусклый цветочек и латунными прутьями, прижимавшими его к ступеням. Она являлась символом добропорядочного английского дома, где нет места жестокости и насилию, и ни разу не скрипнула под их ногами. Поднявшись наверх, они увидели прямо напротив, через холл, открытую двойную дверь. Тусклый свет проникал через нее на лестничную площадку. Он шел из комнаты, в которой два человека застыли на пороге, а третий сидел в кресле, обхватив голову руками.

Через порог вытянулось тело мужчины. Оно лежало вполоборота: частью на спине, а частью на правом боку. В желтом свете лампы его хорошо было видно: тени играли на искаженном судорогой лице и между пальцами, которые еще шевелились. Веки тоже еще подрагивали, открывая белки закатившихся глаз. Рот был открыт. Спина как будто немного выгнулась, словно от боли, и Мельсон мог бы поклясться, что ногти еще скребли по ковру. Но это, очевидно, были лишь конвульсивные подергивания трупа, потому что кровь изо рта уже перестала течь. Пятки, стукнув по полу, дернулись в последний раз, глаза открылись и замерли.

Мельсон почувствовал легкую дурноту. Он неожиданно отступил на шаг и едва не угодил ногой мимо ступеньки. В добавление к зрелищу умирающего человека этот пустяк – кому не случалось оступаться? – едва не довел его до обморока.

Один из двух людей, стоявших у порога, оказался женщиной – той самой, что кричала. Мельсон мог видеть только контуры ее фигуры и отсвет лампы в золотистых волосах. Неожиданно она бросилась к ним. Обогнув мертвеца и потеряв при этом ночную туфельку, которая гротескно закувыркалась по полу, она схватила констебля за руку.

– Он мертв, – выпалила она. – Посмотрите на него. – Ее голос дрожал, она была на грани истерики. – Ну?.. Ну же? Вы что, не собираетесь его арестовывать? – Она указала на человека в дверном проеме, тупо глядящего себе под ноги. – Он застрелил его. Посмотрите, у него в руке пистолет.

Человек в дверях пришел в себя. Он вдруг осознал, что держит в правой руке – палец на спусковом крючке – автоматический пистолет с необычайно длинным и толстым стволом. Увидев, что констебль шагнул к нему, он сунул пистолет в карман, едва не уронив его при этом. Затем он отступил назад, встав к ним боком, и они заметили, что голова у него трясется мелкой жуткой дрожью, как у паралитика. В неярком свете его можно было рассмотреть более отчетливо. Это оказался аккуратного вида, ухоженный человечек с гладко выбритым лицом, на котором поблескивали стекла пенсне, золотая цепочка, протянувшаяся за ухо, покачивалась в такт его дрожи. Заостренная челюсть и резко очерченный рот должны были в обычной жизни придавать ему решительный вид. У него были темные кустистые брови, длинный нос и какого-то неопределенного, мышиного цвета волосы, высоко зачесанные ото лба назад. Но сейчас лицо покрывали морщины, и оно все как-то расползлось – то ли от ужаса, то ли от трусости, то ли от полного замешательства. Человечек попытался придать себе вид величавого достоинства (адвокат богатого семейства?), подняв руку в протестующем жесте и даже добившись подобия улыбки, отчего лицо сделалось совсем уродливым.

– Моя дорогая Элеонора… – произнес он, судорожно сглотнув.

– Не подпускайте его ко мне, – заметалась девушка. – Почему вы его не арестуете? Он же застрелил этого человека. Вы что, не видите – у него пистолет!

Рокочущий, рассудительный, почти добродушный голос покрыл ее истеричные выкрики. Доктор Фелл, держа шляпу в руке, с копной взъерошенных волос, в беспорядке упавших на лоб, вырос перед девушкой, благожелательно ее разглядывая.

– Кхэ-р-румпф, – сказал доктор Фелл, почесывая нос. – Так-так. А вы в этом уверены? Как же тогда быть с выстрелом? Вот мы, все трое, находились рядом с домом снаружи и не слышали никакого выстрела.

– Так неужели вы не заметилиэтой штуки? Там, когда он держал его в руке? У него на конце был такой… глушитель – кажется, так их называют.

Увидев, что полицейский склонился над телом, она быстро отвернулась. Тот флегматично выпрямился и подошел к ошеломленному человечку в проходе.

– Итак, сэр, – произнес он совершенно бесстрастно. – Этот пистолет. Давайте-ка его сюда.

Человечек бессильно уронил руки.

– Вы не можете этого сделать, констебль, – торопливо заговорил он. – Вы не должны. Господи, помоги и укрепи… я не имею к этому ни малейшего отношения. – Руки начали подергиваться.

– Успокойтесь, сэр. Теперь – пистолет. Минутку, а то вы рукой… если вас не затруднит, протяните мне его рукояткой вперед. Вот так. А теперь ваше имя?

– Это пор-разительно нелепая ошибка. Кальвин Боскомб. Я…

– А как зовут умершего?

– Я не знаю.

– Ну-ну, полно! – сказал Пирс, устало шлепнув ладонью по записной книжке.

– Говорю же вам, я не знаю. – Боскомб напрягся.

Он сложил руки на груди и прислонился спиной к створке двери, словно заняв оборонительную позицию. На нем был опрятный халат из темно-серой шерсти, пояс халата был завязан аккуратным бантом.

Пирс тяжело повернулся к девушке:

– Кто это, мисс?

– Я… я тоже не знаю. Я никогда не видела его раньше.

Мельсон взглянул на нее. Сейчас она стояла лицом к свету, и он сравнил образ, запечатлевшийся у него сегодня утром, когда она выбежала на улицу, с этой Элеонорой (Карвер?), которую теперь видел совсем близко. Лет, пожалуй, двадцать семь или восемь. Определенно красива – в обычном понимании этого слова, которое, да простит нас кинематограф, все-таки является самым лучшим его пониманием. Среднего роста, тонкая, но с цветущей чувственной фигурой; чувственность проявлялась также и в ее глазах, крыльях носа и слегка вздернутой верхней губе. Кое-что в ее внешности поразило Мельсона как настолько загадочное и одновременно с этим настолько очевидное, что в первое мгновение он никак не мог сообразить, что же это было. Судя по всему, она выскочила сюда прямо из постели: ее длинные, ровно подрезанные волосы спутались, потерянная туфелька лежала рядом с мертвецом, она была в черно-красной пижамной паре, поверх которой набросила довольно пыльный кожаный плащ синего цвета с поднятым воротником. Но румяна и губная помада на лице были свежие, что было особенно заметно из-за ее бледности. Голубые глаза, устремленные на Пирса, смотрели со все возрастающей тревогой. Она плотнее запахнула полы плаща.

– Я вам говорю, я никогда не видела его раньше! – повторила она. – И не смотрите на меня так! – Быстрый взгляд на труп, сменившийся озадаченным выражением. – Он… он похож на вора как будто? И я не представляю, как он проник в дом, если только он, – кивок в сторону Боскомба, – его не впустил. Дверь каждый вечер запирают на замок и на цепочку.

Пирс хмыкнул и что-то записал в свою книжку.

– Хм. Вон оно что. А как ваше имя, мисс?

– Элеонора. – Она замолчала в нерешительности, потом добавила: – То есть Элеонора Карвер.

– Ну полно, мисс, перестаньте! Уж как вас-то зовут – вы должны знать?

– Ну… что же. А почему вы, собственно, так кипятитесь? – спросила она с неубедительной суровостью, но тут же сменила тон: – Простите, пожалуйста, но я сейчас сама не своя. На самом деле мое имя Элеонора Смит. Только мистер Карвер мой опекун – ну, что-то вроде опекуна, – и он хочет, чтобы я носила его имя.

– И вы утверждаете, что этот джентльмен застрелил…

– О, я уже не знаю, что я утверждала!

– Спасибо, Элеонора, – неожиданно и несколько просяще заговорил Боскомб. Его тощая грудь ходила ходуном. – Может быть, вы – вы все – пройдете ко мне в комнату и присядете, и мы закроем дверь, чтобы не видеть этого ужасного зрелища.

– Пока нельзя, сэр. Итак, мисс, – терпеливо продолжал констебль, скрывая свое раздражение, – выскажете нам, наконец, что тут произошло?

– Но я не знаю!.. Я спала, вот и все. Моя спальня помещается на первом этаже в задней части дома. Как раз рядом с мастерской моего опекуна. Ну и вот… дверь спальни вдруг стала хлопать от сквозняка. Я удивилась про себя, откуда он мог взяться, и встала, чтобы прикрыть ее поплотнее. Потом я выглянула в коридор и увидела, что входная дверь открыта настежь. Мне стало немного не по себе. Я прошла несколько шагов по коридору, а затем увидела свет наверху и услышала голоса. Я услышала, как он… – опять кивок в сторону Боскомба. В ее взгляде, направленном на него, читались следы пережитого потрясения, отступающий понемногу страх и скрытая злость. Причем страха казалось гораздо больше, чем можно было ожидать в подобной ситуации. – Я услышала, как он сказал: «Боже мой, он мертв…»

– Если вы позволите, я объясню… – отчаянно вставил Боскомб.

Доктор Фелл, моргая, смотрел на Элеонору со слегка озадаченным видом. Он уже приготовился заговорить, но она продолжила:

– Я ужасно перепугалась. Тихонько поднявшись по лестнице – из-за ковра шагов вообще не слышно, – я заглянула сюда. Я увиделаего, он стоял в дверях, нагнувшись над ним, а тот, другой, стоял, отвернувшись, в глубине комнаты.

После ее кивка они в первый раз обратили внимание на третьего человека, бдевшего в эту ночь над мертвым телом. Этот человек сидел в комнате Боскомба за столом, на котором горела лампа под абажуром. Одна рука локтем опиралась на стол, ее пальцы пощипывали лоб. Словно обретя наконец полнейшее спокойствие и вернув себе самообладание, он деревянно поднялся на ноги и подошел к ним, засунув руки в карманы, – крупный мужчина с торчащими ушами, чье лицо пока оставалось в тени. Он кивнул несколько раз, не поворачиваясь ни к кому в отдельности. На тело он не смотрел.

– И это абсолютно все, что мне известно, – заявила Элеонора Карвер. – Я только не понимаю, чего он, – она посмотрела на мертвеца, – хотел, забравшись сюда и… перепугав… Послушайте, он и в самом деле похож на вора, разве нет? Или, знаете, мне сейчас показалось, что, если его помыть и одеть во что-нибудь приличное, он будет немного похож на…

Ее взгляд перекочевал с тела на Боскомба. Но она одернула себя, пока другие рассматривали то, что лежало на полу. «Даже при жизни этот субъект не мог вызывать особой симпатии», – заметил про себя Мельсон, когда индивидуальные черты стали отчетливее проглядывать сквозь общую гипнотическую картину убийства. Его порванный костюм, вытершийся до неопределенного цвета, весь лоснился, словно облитый холодным супом. Рукава и штанины подворачивались с помощью булавок до тех пор, пока руки и ноги не стали торчать из них, как у пугала. Неизвестный был человеком лет пятидесяти, одновременно костлявым и обрюзгшим. Медная заколка для воротничка выпирала на шее, красной и морщинистой, как у индюка. Зубы широко раскрытого рта белели в трехдневной щетине там, где их не залила кровь. И все же (по крайней мере, в смерти) этот человек не казался законченным грабителем. Почувствовав это и попытавшись разобраться в своих впечатлениях, Мельсон вдруг заметил одну крайне несообразную деталь – человек был обут в белые тапочки для тенниса, почти новые.

Пирс неожиданно обернулся к Боскомбу.

– Вот этот покойный, – спросил он, – случайно, не ваш родственник, сэр?

Боскомб был искренне поражен. Пожалуй, он был даже шокирован.

– Боже милостивый, нет! Мой родственник? С чего… да с чего вы взяли? – Он нерешительно замолчал, сопя носом, и Мельсон почувствовал, что эта мысль расстроила мистера Кальвина Боскомба почти так же сильно, как подозрение в убийстве. – Констебль, это дело вырастает во что-то невероятное! Уверяю вас, я не знаю, кто этот человек. Вы спрашиваете, что произошло? Ничего! То есть, если быть точным, я и мой друг, – он показал головой на высокого мужчину, стоявшего неподвижно, – я и мой друг сидели у меня в гостиной и разговаривали. Мы как раз выпили по последней, и он уже взялся за шляпу, чтобы идти домой…

– Минутку, сэр. – Записная книжка была приведена в боевую готовность. – Ваше имя?

– Питер Стенли, – ответил высокий. Он говорил тяжелым, скучным голосом, будто только что вспомнил нечто любопытное. – Питер Э. Стенли. – Блеснув белками, он поднял глаза вверх, словно повторял заученный урок, в котором вдруг увидел что-то мрачно-забавное. – Я проживаю в доме номер 211 на Вэлли-Эдж-Роуд, в Хэмпстеде. Я… э… я не живу здесь. И также незнаком с покойным.

– Продолжайте, сэр.

Прежде чем заговорить, Боскомб несколько нервно взглянул на своих слушателей.

– Итак, как я уже говорил, мы просто сидели здесь как… как два законопослушных гражданина. – Предложение показалось нелепым и неестественным даже Боскомбу, и он изобразил на лице бледную улыбку. – В общем, мы сидели здесь. Двойная дверь в комнату была закрыта. Этот мой пистолет, похоже, кажется вам подозрительным. Но ничего подозрительного в нем нет. Я не стрелял из него. Я лишь показывал мистеру Стенли, как выглядит глушитель Гротта. Он никогда раньше не видел такого.

Стенли засмеялся.

Это получилось у него так, будто он не смог удержаться. Он со шлепком прижал руку к груди, словно смех поразил его, как пуля, и причинил боль. Наклонившись вбок и положив руку с набухшими венами на дверной косяк, он смотрел на них, и его лицо казалось лицом трупа: тяжелая мясистость и желтовато-серый цвет делали его похожим на глиняную маску. Сейчас эта маска треснула поперек от его захлебывающегося веселья. Хватая ртом воздух и моргая, он коротко взвизгивал – это звучало отвратительно. Но еще ужаснее звучало эхо его смеха. Элеонора Карвер сжалась и, вскрикнув, отступила назад.

– Извини, старина, – выдавил из себя Стенли, хлопнув Боскомба по спине. Хохот перешел в крупную дрожь. – Из-звините, констебль. Все-все. Прошу прощения. Так дьявольски смешно все это. Хо-хо! Но это совершенная правда. Он показывалмне.

Стенли с преувеличенным старанием потер глаза. Пирс шагнул было вперед, но доктор Фелл удержал его, положив руку на плечо.

– Не спешите, – произнес он очень тихо. – Ну, мистер Боскомб?

– Я не знаю, кто вы, сэр, – ответил Боскомб так же тихо, – и почему вы здесь. Но вы представляетесь мне тем редким явлением, которое известно под названием «здравомыслящий человек». Я повторяю, что мистер Стенли и я сидели здесь, рассматривая пистолет, когда безо всякого предупреждения раздался стук и царапанье в эти двери. – Он положил руку на одну из створок, быстрым движением открыл ее и опустил глаза вниз. – Этот человек толчком распахнул их, поскользнулся и упал на спину, вот так, как вы его сейчас видите. Я клянусь вам, это все, что мне известно. Я не представляю, что он здесь делает и как пробрался в дом. Мы его не трогали.

– Верно, – кивнул доктор Фелл, – но вам следовало это сделать. – После небольшой паузы он кивнул Пирсу и указал на тело тростью. – Вы осмотрели пистолет, констебль, и, вероятно, убедились, что из него не стреляли. Теперь переверните его.

– Не могу этого сделать, сэр, – отрывисто сказал Пирс. – Нужно позвонить в участок и вызвать хирурга. До его приезда мы не можем…

– Переворачивайте, – резко распорядился доктор Фелл. – Я беру ответственность на себя.

Пирс сунул пистолет и записную книжку в карман, опасливо склонился над телом и поднатужился. Левая рука мертвеца описала полукруг и шлепнулась на пол, стукнув костяшками пальцев о ковер, колени расползлись в стороны, подбородок отвалился – труп лег на живот. Вытирая руки, констебль выпрямился и отошел.

Как раз над первым позвонком, откуда, очевидно, что-то тонкое и острое по косой проникло через горло в грудь, торчала полоса металла длиной в ладонь. Это не был нож, – по крайней мере, никто из них никогда не видел таких ножей. Торчавший из шеи конец был испачкан кровью, сквозь нее виднелась яркая позолота. Металлическая полоса была из тонкой стали, примерно полтора дюйма шириной у основания, на конце имелось небольшое квадратное отверстие, придававшее ей сходство с гаечным ключом.

Элеонора Карвер закричала.

– Да, – проговорил доктор Фелл. – Кто-то ударил его сзади как раз в тот момент, когда он поднялся на лестничную площадку. Что же касается этого предмета… – Он посмотрел туда, куда указывал вытянутый палец девушки. – Да. Я буду очень удивлен, если окажется, что это не минутная стрелка часов. Больших часов, предназначенных для установки снаружи дома, очень солидных, с открытой стальной рамой – скажем, таких, какие Карвер изготовлял для сэра такого-то.

## Глава третья. Разбитое окно

– Видите ли, – продолжал доктор Фелл несколько извиняющимся тоном, – я с самого начала опасался, что все обернется гораздо страшнее, чем казалось на первый взгляд. И хотя я терпеть не могу официальную волокиту, боюсь, до прибытия Хэдли мне придется взять ведение расследования в свои руки.

Стенли, тупо возивший рукавом по глазам в состоянии какого-то трясущегося оцепенения, круто повернулся. Маска безразличия опять треснула двумя глубокими линиями по бокам оттянутого книзу рта.

– Вы? – рявкнул он, выпрямляясь. – Ах, вы собираетесь взять расследование в свои руки, вон как! А что, черт побери, можете вы понимать в этом, друг мой?

– Точно! – вдохновенно пробормотал доктор Фелл. – Наконец-то вспомнил! Все дело было в необычном тоне вашего голоса. А я как раз думал о вас, мистер Стенли. Кхэмпф, да. Кстати, мистер Боскомб, у вас здесь есть телефон? Прекрасно! Пирс, будьте любезны, войдите и позвоните в двадцать седьмое отделение. Я понимаю, что вы в первую очередь обязаны представить отчет в ваш районный участок, но, пожалуйста, потрудитесь сначала связаться с Ярдом. Ваше донесение попадет к главному инспектору Хэдли. Я знаю, что он еще на месте: сегодня он собирался работать допоздна. Он приедет и привезет полицейского хирурга, хотя бы для того, чтобы поспорить со мной. Не обращайте внимания, если он разразится проклятиями в ваш адрес. Кхэ-мпф. Погодите-ка! Спросите у Хэдли, кого он назначил на дело об ограблении универсального магазина «Геймбридж», и скажите, пусть этот человек, кто бы он ни был, прибудет сюда. Полагаю, он найдет здесь нечто интересное для себя… Мисс Карвер?

Она спустилась на несколько ступеней и теперь стояла в тени, протирая лицо носовым платком. Когда она затолкала платок в карман и поднялась к ним наверх, Мельсон отметил, что следы свежего макияжа исчезли. Это придало ей еще большую бледность. Голубые глаза стали почти черными, когда она взглянула на Боскомба, но она была абсолютно спокойна.

– Я вас не покинула, – отозвалась она. – Как вы думаете, мне, наверное, лучше разбудить тетушку и Йоганнуса? – Она крепко вцепилась в балясину перил и добавила: – Не знаю, как вы догадались, но это в самом деле стрелка от часов. Послушайте, а нельзя на него что-нибудь набросить? Это еще хуже, чем смотреть на его лицо. – По ее телу пробежала нервная дрожь.

Боскомб с готовностью ухватился за это предложение. Он выскочил за дверь и вернулся с пыльной диванной накидкой. В ответ на его немой вопрос доктор Фелл кивнул, и Боскомб накрыл ею тело.

– Что все это значит? – неожиданно воскликнула девушка. – Кто-нибудь может мне это объяснить? Не может, не так ли? Я полагаю, этот бедняга был вором.

– Вы знаете, что он им не был, – мягко проговорил доктор Фелл. Тяжело опершись на две своих трости, он, прищурившись, оглядел площадку. Он посмотрел на бледное лицо Боскомба, потом перевел взгляд на присмиревшего Стенли. Но не задал им никаких вопросов. – Я мог бы попытаться угадать, что делал здесь этот человек. И мне остается лишь надеяться, что я ошибаюсь.

– Кто-то, – пробормотал Стенли, обращаясь хриплым монотонным голосом к углу двери, – прокрался за ним в дом снаружи, поднялся по лестнице и…

– Необязательно снаружи. Простите, мисс Карвер, можно зажечь здесь свет?

Это сделал Боскомб. Он подошел к стене и нажал выключатель рядом с двойной дверью. Люстра на потолке осветила просторный холл второго этажа, он имел шестьдесят футов в длину и двадцать в ширину. Пол сплошь покрывал ковер в цветочках того же красноватого оттенка, что и на лестнице. Лестница шириной около восьми футов шла вдоль правой стены, если стоять лицом к фасаду. В передней стене, выходящей на улицу, имелись два высоких окна с узорчатыми коричневыми, плотно задернутыми занавесями. По правую руку между этими окнами и лестницей располагались две двери, еще одна дверь, запертая, выходила на лестничную площадку почти в самом углу у задней стены, в этой стене помещалась двойная дверь, ведущая в комнаты Боскомба. Еще три двери, тоже запертые, шли вдоль левой стены. Все двери были выкрашены в белый цвет, как и панельная обшивка стен, потолок был побелен известкой светло-коричневого колера. Единственным украшением холла являлись часы в высоком деревянном корпусе и с одной только стрелкой на циферблате (довольно скучный, на взгляд Мельсона, предмет), стоявшие в простенке между окнами. Доктор Фелл, прищурившись, окинул холл равнодушным взглядом, тихонько посапывая себе под нос.

– Кхе, – сказал он. – Ну да, конечно. Большой дом. Восхитительный. Сколько человек здесь живет, мисс Карвер?

Она опасливо прошла по ковру и схватила потерянную туфельку, прежде чем это успел сделать Боскомб.

– Ну-у… дом, разумеется, принадлежит Йоганнусу. Значит, он сам, потом тетушка, миссис Стеффинз, – хотя вообще она мне не тетя. Потом мистер Боскомб, мистер Полл и миссис Горсон, которая занимается хозяйством и прибирается в доме. Мистер Полл сейчас в отъезде. – Ее короткая верхняя губа чуть-чуть приподнялась, придав лицу хищное выражение. – Ну и потом, конечно, наш адвокат…

– Кто он?

– Это не он, а она, – ответила Элеонора и с безразличным видом посмотрела вниз. – «Наш адвокат», как вы понимаете, не означает, что она представляет наши интересы, но мы все очень ею гордимся.

– Поразительного ума женщина, – заявил Боскомб с важным видом, но несколько неуверенно.

– Да. Л. М. Хандрет. Я так думаю, вы видели табличку внизу? «Л.» означает «Лючия». И раскрою вам один секрет. – Мисс Карвер еще не оправилась от потрясения и поэтому говорила очень быстро, бледно-голубые глаза сузились, как в усмешке, в них мелькнуло злорадство. – «М.» означает «Мицци». Поразительно, как это ее не разбудил весь этот кавардак. Она занимает целую половину первого этажа.

– Поразительно, что вообще никто больше не проснулся, – согласился доктор Фелл с любезной готовностью. – Боюсь, нам придется поторопиться и разбудить их всех, или мой друг Хэдли может самым зловещим образом истолковать тот простой факт, что у этих людей чистая совесть. Хм, да… Так, мисс Карвер, а где же спят все эти люди?

– Лючия, как я уже сказала, занимает всю половину первого этажа. – Она махнула рукой налево, стоя лицом к выходу. – Напротив, две комнаты по фасаду, – выставочные комнаты Джея, то есть моего опекуна. Вы знаете, что он часовой мастер? За ними гостиная, потом комната тетушки и моя – в самом конце. Миссис Горсон и горничная живут в цоколе. Здесь наверху… Та дверь направо у передней стены ведет в спальню Джея. Рядом с ней что-то вроде чулана для часов. Он работает там, когда на улице холодно. Большая мастерская у него в сарае в дальнем конце двора, потому что иногда он производит много шума. Прямо через холл – комнаты мистера Полла. Это все.

– Да, да, понятно. Погодите-ка. Чуть не забыл, – спохватился доктор Фелл, опять оглядываясь вокруг прищуренными глазами. Он указал на дверь в правой стене, выходившую к лестнице и прятавшуюся почти в самом углу. – А вот это? Еще один чулан?

– А, это? Эта дверь ведет всего лишь на крышу, то есть, – торопливо пояснила она, – сначала в проход, потом, еще через одну дверь, в крошечную кладовку с лестницей, а уж оттуда – на крышу… – Доктор Фелл рассеянно шагнул вперед, и она, улыбаясь, придвинулась к двери спиной. – Она заперта. Я хочу сказать – мы всегда держим ее закрытой.

– А? О, я думал не об этом, – сказал он, поворачиваясь на месте и вглядываясь вниз, как обычно, без особого интереса. – Меня занимает другое. Вы не согласитесь, так, для формы, показать мне, где вы стояли на лестнице, когда заглянули через верхнюю ступеньку и увидели на полу нашего ночного посетителя? Благодарю вас. Будьте добры, мистер Боскомб, помогите нам: нужно опять выключить верхний свет. Так. Не спешите, мисс Карвер. Значит, вы стояли на шестой… – пятой? вы уверены? – на пятой ступеньке сверху и заглядывали в холл так же, как делаете это сейчас, да?

Глядя на этот странный желтый свет, лившийся из гостиной Боскомба и растворявшийся в непроницаемой темноте холла, Мельсон вновь ощутил растущую тревогу. Он посмотрел на широкую лестницу, туда, где светилось бледное лицо девушки: она заглядывала наверх, держась руками за ступеньку. На фоне темноты, царившей внизу, ее голова и плечи четко вырисовывались в размытом свете уличного фонаря, падавшем через узкое окно сбоку от входной двери. Этот силуэт задрожал на секунду, когда доктор Фелл наклонился вперед.

Сзади раздался выкрик, такой неожиданный, что Элеонора оступилась.

– Какого черта! Что означает эта галиматья? – требовательно окрикнул их Стенли, вышедший в холл.

Доктор Фелл медленно повернулся к нему. Мельсон не мог видеть лица доктора, но и Стенли, и Боскомб встали как вкопанные.

– Кто из вас, – негромко спросил доктор Фелл, – трогал правую половину этой двойной двери?

– Простите… что? – отозвался Боскомб.

– Вот эту. – Доктор Фелл приблизился к двери и коснулся створки позади головы мертвеца. Створка была открыта настежь, почти упираясь в стену внутри комнаты. Он прикрыл ее, и широкая темная полоса легла на скрюченную фигуру под накидкой. – Ее ведь трогали, не правда ли? Когда вы увидели тело, она была вот в таком положении, верно?

– Ну, я ее не трогал, – ответил Стенли. – Меня даже рядом не было со стариной… я вообще не приближался к порогу. Спросите у Боскомба, если не верите.

Рука Боскомба взметнулась вверх и поправила пенсне.

– Я открыл ее, сэр, – произнес он с достоинством. – Я, с вашего позволенья, не знал, что совершаю этим что-то предосудительное. Естественно, я приоткрыл ее, чтобы было больше света из гостиной.

– О нет, вы не совершили ничего предосудительного, – дружелюбно согласился доктор Фелл. Он едва слышно хмыкнул. – А теперь, если вы не возражаете, мы воспользуемся вашим гостеприимством, мистер Боскомб, чтобы несколько более детально побеседовать со всеми. Мисс Карвер, разбудите, пожалуйста, вашего опекуна и вашу тетю и попросите их быть в готовности.

Пока Боскомб суетливо провожал их в свои апартаменты, без конца извиняясь за беспорядок в комнатах так, словно не было никакого трупа на пороге или словно комнаты действительно были в беспорядке, Мельсон чувствовал себя озадаченным и встревоженным больше, чем когда-либо. Озадаченным, потому что Боскомб не производил впечатления человека, который стал бы интересоваться пистолетными глушителями. Непростой человечек этот Боскомб: умный, может быть, жесткий под внешней обходительностью, большой книгочей, если верить тому, что говорят стены его комнаты, и выражается манерно, как мажордом из салонного спектакля. Многие нервные застенчивые люди имеют привычку выражаться именно таким образом, и это тоже наводит на размышления. Предельно аккуратный в своей черной пижаме, сером шерстяном халате и шлепанцах с меховой оторочкой – дьявольщина! Что за человек мог скрываться за подобным обличьем? Какая-то помесь Дживза с Сомсом Форсайтом.

И Мельсон был встревожен, потому что оба эти человека – хозяин и его гость – лгали, скрывая правду о том, что знали. Мельсон чувствовал это, он готов был в этом поклясться. Фальшь ощущалась и во враждебности мистера Питера Стенли, и в самой атмосфере комнаты – ощущалась явно, едва не осязаемо. Мельсон почувствовал себя еще более неуютно, рассмотрев Стенли при ярком свете. Этот человек был не просто раздражен, он был болен, и болезнь эта началась задолго до этой ночи. Огромный человек-раковина: нервы, словно проводки под кожей, дергаются в уголках глаз, тяжелая челюсть безвольно двигается, будто пережевывает что-то. Мешковатый костюм сшит из дорогой шерсти, но ткань протерлась на рукавах; галстук под высоким старомодным воротником съехал набок. Стенли опустился в моррисовское кресло[4], стоявшее у стола, и достал сигарету.

– Ну? – спросил он. Его покрасневшие глаза следили за доктором Феллом, который неторопливо разглядывал комнату. – Да, я полагаю, место достаточно удобное – для убийства. Оно говорит вам о чем-нибудь?

Мельсону оно пока что ни о чем не говорило. Комната была большая, с высоким потолком. Потолок немного спускался к задней стене, и в нем было проделано окно. Это окно почти целиком, за исключением двух створок, оставленных для проветривания, закрывали шторки из темной бархатной ткани, двигавшиеся вдоль двух натянутых тросиков. Два окна в задней стене тоже были зашторены. Слева от них находилась дверь, которая, очевидно, вела в спальню. Все остальное место вдоль стены занимали книжные полки, поднимавшиеся от пола до уровня плеча. Над ними в беспорядке висела серия картин, в которых Мельсон с удивлением узнал прекрасно выполненные копии «Карьеры проститутки» Хогарта. Все, что лежало не на месте, сразу бросалось в глаза в этой опрятной комнате – иначе впоследствии некоторые вещи могли бы остаться незамеченными. Настольная лампа расположилась точно в центре круглого стола, стоявшего посередине. На одном его краю стояли песочные часы, на другом – старинная бронзовая шкатулка; в ее филигранный узор вплетались необычные, зеленоватого цвета кресты. Слева от стола находилось большое кресло, похожее скорее на трон, с высокой спинкой и широкими подлокотниками. Это сооружение стояло напротив кресла, в которое сел Стенли. Хотя в комнате пахло табаком, Мельсон обратил внимание на то интересное обстоятельство, что все пепельницы были вычищены; и ни одного бокала не было видно на столе, хотя на буфете стояли и бокалы, и бутылки.

«Черт возьми, – подумал Мельсон, – все в этой комнате как-тоне так, или я просто превращаюсь в дурака, которому досаждает его слишком богатое воображение». Из спальни доносился голос Пирса, очевидно говорившего с кем-то по телефону. Мельсон обернулся. На глаза опять попались эти странные крестики, зеленеющие на бесцветной бронзе шкатулки. У самой стены, слева от двери, через которую они вошли, закругляясь по бокам так, чтобы образовалось как бы отдельное помещение, стояла огромных размеров ширма с панно из тисненой испанской кожи. Эти панно были заключены в литые бронзовые рамы: черные, с нарисованными на них золотыми всполохами пламени чередовались с желтыми в красных или шафрановых крестах.

Смутное воспоминание шевельнулось в мозгу Мельсона: откуда-то всплыло слово «sanbenito». Так, что же это такое – sanbenito? Тем более что эта ширма, кажется, заинтересовала доктора Фелла. Часы мерно отсчитывали секунды; молчание становилось гнетущим, а доктор Фелл все смотрел на ширму совиным взором. Они слышали его астматическое, с присвистом, дыхание. Потом непонятно откуда взявшийся сквозняк захлопал оконной шторой. Доктор тяжело прошел вперед, ткнул в ширму тростью и повернул голову…

– Извините, сэр, – сказал Боскомб каким-то пронзительным голосом и сделал шаг ему навстречу, словно для того, чтобы разрядить обстановку, – но у вас, без сомнения, есть более важные дела, чем…

– Чем? – переспросил доктор Фелл, наморщив лоб.

– Мои кулинарные приспособления. Это газовая горелка, на которой я иногда готовлю себе завтрак. Боюсь, не самое приятное для глаз…

– Хм, да. Послушайте, мистер Боскомб, а вы, оказывается, чертовски неаккуратны. Вы опрокинули банку с кофе и разлили молоко по всему полу. – Он повернулся и широко махнул рукой. Боскомб, всполошившись, непроизвольно дернулся вперед, чтобы немедленно привести все в порядок. – Нет-нет, пожалуйста, не теперь. Я думаю, мы поймем друг друга, если я скажу, что сейчас не время плакать по убежавшему молоку? А?

– Я не вполне уверен, что понимаю вас.

– И вот здесь на ковре мел, – пророкотал доктор Фелл, указав вдруг в направлении похожего на трон кресла. – Откуда на ковре взяться этим меткам? Джентльмены, я встревожен: это уже совершенно лишено всякого смысла.

Боскомб, словно опасаясь, что доктор Фелл займет его любимое кресло, сел в него сам. Он сложил свои тонкие руки на груди и с сардонической улыбкой наблюдал за доктором.

– Кем бы вы ни были, сэр, и какова бы ни была ваша официальная должность, я терпеливо ждал, чтобы ответить на ваши вопросы. Признаюсь, я настроился на… мм… допрос с пристрастием. Наш же разговор получается приятным и неофициальным. Я не могу понять, почему вдруг то обстоятельство, что я пролил кувшин молока, кажется вам лишенным смысла. Или даже то, что на полу оказался случайный кусочек раскрошившегося мела. Вы видите вон тот плоский предмет под диваном? Это складной бильярдный стол… Не хотелось бы торопить вас, сэр, но не скажете ли вы мне, что вы хотите знать?

– Извините, сэр, – раздался голос с порога спальни. Пирс, стараясь скрыть волнение под внешним спокойствием, отдал честь доктору Феллу. – Думается мне, есть к ним кое-какие вопросы, если вы не сочтете, что я вмешиваюсь не вовремя, сэр.

# Примечания

1

Блумсбери – район в центральной части Лондона, где находятся Британский музей и Лондонский университет.

2

Гилдхолл – здание ратуши лондонского Сити.

3

То есть дом-музей архитектора Дж. Соуна (1753–1837).

4

Моррисовское кресло – большое кресло с откидывающейся спинкой и снимающимися подушками.