Ольга Григорьева
Набег

Да, волчье мясо – харч не сладкий,
И жрут его, как полагаю,
Лишь на войне, дрожа в палатках,
Или в осаде голодая.
Но все ж должны были от стаи
Хотя б обрывки шкур остаться…

Ф. Вийон

От автора

Этой книгой, как, впрочем, и предыдущими, я не собираюсь доказывать, что я – большой знаток истории. Но тем не менее описанные в этой книге места [1] , события, битвы и многие персонажи не выдумка и не плод моей фантазии. Почти все, о чем я написала в этой книге, было на самом деле. Я даже не меняла дат, имен и названий, а лишь попробовала представить, как это было.

И еще. Спасибо тем, кто меня поддерживает и помогает советом, добрым словом или просто интересом к моим книгам.

О. Григорьева

1. Бонд

Мне моего бессмертия довольно,
Чтоб кровь моя из века в век текла.
За верный угол ровного тепла
Я жизнью заплатил бы своевольно,
Когда б ее летучая игла
Меня, как нить, по свету не вела.

A. Тарковский

Весной заболел старый колдун Финн, некогда пришедший в Норвегию из страны саамов и бирмов [2].

С Йоля [3] Финн жил в большом доме в Каупанге [4], а весной решил, что ему пора уходить к синекожей владычице Хель. В последний путь его готовили всем Каупангом – Финн был очень сильным колдуном, и никто не хотел, чтобы он затаил обиду.

Старик лежал на лавке, вытянувшись и уложив изрезанные венами руки на теплое одеяло. Люди подходили к его постели, опускались на колени, просили, спрашивали, что понадобится старому колдуну в долгом пути.

Финн прощал обиды, но не желал принимать подарков. Один из самых богатых бондов Каупанга, Сигурд, хотел отдать ему корову, но колдун сказал, что не возьмет скотину, потому что в последнем пути ему будет некогда ухаживать за ней. Торговец Кнут, тот, у которого шесть кораблей и две сотни человек в усадьбе, вытащил из сундука редкую золотую монету с Востока, но, увидев ее, Финн сморщил свое маленькое хитрое личико и сказал, что золото слишком тяжело для столь короткого путешествия.

За три дня он не принял ни одного подношения. Это было очень плохо для жителей Каупанга. Тот, кто не берет подарков, вряд ли искренен в своем прощении. Умирающий обиженный старик не страшен, но колдун…

Поэтому вечером третьего дня Сигурд взнуздал свою любимую кобылку и отправился в Гейрстадир, где в гостях у конунга Олава ждал окончания зимних холодов Бьерн, ярл из Гарды. Именно Бьерн зимой отпустил на свободу старого колдуна, и Сигурд надеялся, что ярл сумеет уговорить старика принять хоть одно подношение.

Спустя день Сигурд въехал в долину Гейрстадира, где меж длинных черных полей разлеглась усадьба – большая, окруженная частоколом и богатая звуками. У ворот Сигурда остановил громкий окрик стражника. Объяснив, зачем явился, бонд спешился, сел на землю у дороги и принялся ждать. Изредка из усадьбы выходили люди, смотрели на Сигурда, переговаривались и топали по своим делам. Сигурд не обращал на них внимания, как не обратил внимания и на раба, неприметно выскользнувшего из ворот.

– Ты еще ждешь, бонд? – спросил раб. У него было длинное грустное лицо и горбатый нос.

– А разве я ушел? – ответил Сигурд.

– Бьерн пирует с конунгом. Он не выйдет к тебе, – засмеялся раб. У него не было передних зубов, поэтому улыбка выглядела ехидной.

– Подождем – увидим, – сказал Сигурд.

Раб удалился, но на закате ворота опять выпустили его к Сигурду. На сей раз рядом с ним шагал воин, молодой, светловолосый, совсем еще мальчишка.

– Меня зовут Рюрик, я воспитанник конунга Глава, – подойдя, произнес он. – Конунг очень сердит, что ты не имеешь уважения к нему, докучая просьбами его гостям.

– Я не уйду. – От Сигурда зависело благополучие Каупанга, поэтому он не собирался уступать даже конунгу. – Скажи ярлу Бьерну, что в Каупанге умирает старый саам, которому он даровал свободу этой зимой.

– Бьерну нет дела до бывших рабов, он не поедет в Каупанг, – возразил светловолосый воин. Сочувствующе посмотрел на потрепанный в пути плащ Сигурда, на его лошадку, уныло переминающуюся на голой, еще не заросшей травой обочине, потер затылок. – Ты говоришь о том колдуне, который осенью лечил Хаки-берсерка?

– Да, – обрадовался Сигурд.

Мальчишка покачал головой.

– Не надо злить конунга, бонд. Он не любит, когда его гостей тревожат попусту. А Бьерн – дорогой гость. Поэтому возвращайся домой и жди. Я обещаю передать твои слова Бьерну.

У мальчишки были невероятно светлые, почти прозрачные глаза, и, сам не зная почему, Сигурд поверил его обещанию, уехал.

Но через два дня вместо ярла в Каупанг пришла женщина. Она явилась одна, без провожатых, на закате, когда в кузне уже смолк перестук молотов, а брехливые собаки свернулись мохнатыми клубками возле домов. Женщина въехала на двор Сигурда, соскочила с лошади и, бросив поводья рабу, быстро вошла в дом колдуна. Сигурд был там. Он стоял подле постели спящего старика, прятал взгляд и не знал, что сказать. Гостья была тонкая, невысокая, с маленьким лицом и широко расставленными желто-зелеными рысьими глазами. Ее светлая кожа казалась совсем белой, почти прозрачной из-за темных волос, по-мужски связанных на затылке пестрой лентой. В вырезе вышитой рубашки виднелся какой-то оберег на кожаном гайтане, а запястья украшали три золотых браслета. Привычный взгляд бонда отметил ее руку, спрятавшуюся в складках юбки, и едва заметно выступающую из-под пальцев рукоять охотничьего ножа.

– Ты Сигурд, сын Сигтрюгга? – У нее был протяжный говор, слова плавно перетекали одно в другое, словно она не говорила, а пела.

– Да. А ты?..

– Разве ты не догадался? – Она ловко скользнула к очагу, подбросила в огонь веток. Красные всполохи заметались по ее худому лицу, очертили острые скулы.

Сигурд понимал, кто перед ним, но не мог поверить.

– Меня зовут Айша, – подтвердила его догадку маленькая женщина. Отбросила со щеки выбившуюся из-под ленты прядь волос, кивнула в сторону старика. – Давно?..

– Лежитт-о? – продвигаясь к выходу, зачастил Сигурд. – Давно. Три дня уже.

Поднявшись на две ступени замер, напряженно вглядываясь в гостью.

Сигурд не был трусом – он, как любой вестфольдец, побывал во многих сражениях, обороняя свою землю. Он не побоялся бы и вооруженных мужчин – хорошая битва лишь греет душу и разгоняет кровь, – но этой маленькой светлокожей женщины в вышитой рубашке и темном плаще Сигурд боялся. Липкие пальчики страха щупали кожу на его спине, под мышками собирался пот.

– Три дня? – Она вскинула на воина взгляд, улыбнулась, и ее лицо словно засветилось изнутри. Бонд выдохнул, облизнул пересохшие губы. – Дары не берет, – пожаловался он. – Корову предлагали…

– А зачем ему нынче корова? – искренне удивилась Айша.

Она подступила к ложу умирающего, осторожно присела на край, взяла в ладони худую, морщинистую руку Финна. Старик тяжело вздохнул, открыл мутные глаза, уткнулся взглядом в лицо гостьи.

– Хвити [5]… – признал он. – За мной пришла. – У Сигурда опять стало нехорошо на душе. Про Айшу, женщину ярла Бьерна, по фьюлькам [6] ходило множество слухов. Ее называли хвити – белой смертью или болотной колдуньей. Рассказывали, будто она понимает язык нежитей, умеет заговаривать берсерков и убивает одним взглядом. В йоль, когда разразилась страшная вьюга, Бьерн нашел ее на озере Ренд и на руках принес в Хейдмерк, в усадьбу Черного конунга, где назвал своей женщиной. В то время Черный справлял свадьбу с дочкой Сигурда Оленя. По просьбе Бьерна и в честь столь радостного события он простил колдунью, которая к тому времени натворила много бед на земле конунга. А спустя несколько дней Бьерн увез колдунью в Вестфольд, к брату Черного конунга – Олаву Гейрстадиру. С тех пор о ней ничего не слышали. Одни говорили, что она так и живет с Бьерном – то ли женой, то ли наложницей, а другие уверяли, что она вновь принялась бродить по северным землям, переводя через кромку жизни тех, кого кликнула в гости синекожая великанша.

– Нет, Финн, – прерывая раздумья Сигурда, тихо произнесла колдунья. – Я больше не хвити. Я же говорила тебе…

Старик сжал ее руку, засмеялся. От смеха его тело затряслось, скорчилось в приступе кашля. Свесив с ложа голову, покрытую редкими, слипшимися от пота волосами, он сплюнул на пол кровавый сгусток, откинулся на подушки.

– Я колдун, ты – хвити. От судьбы не скроешься, как бы тебе ни хотелось. Ты не можешь жить, как все, ты – другая. Ты здесь лишь ради своего ярла.

Его грудь под одеялом высоко вздымалась, дыхание было хриплым, словно под ребрами спрятался маленький злой зверек и ворчал, предвкушая добычу.

Затем Финн приложил ее руку к своей груди.

– Мне будет не хватать тебя… там.

На дворе шел дождь – первый дождь после долгих зимних холодов. На одежде Айши скопилась вода. Капли сбежали по рукаву ее плаща, попали колдуну на лицо, но Финн не вытер их. Глаза старика стали влажными и блестящими, губы расползлись в нехорошей усмешке.

– Беда… Большая беда ищет маленькую хвити, – прошептал он. – Из врат Нифльхейма выползает тьма. Она отнимет у хвити ее ярла… Придется выбирать… Чайки… корабли, украшенные коврами… Не уходи!

Последние слова он выкрикнул, приподнявшись на локтях и устремив взгляд куда-то в потолок. А затем рухнул на спину и обмяк, будто вместе с криком выплеснул душу. Сигурд озадаченно воззрился на неподвижное тело. Айша высвободила ладонь из пальцев колдуна, обернулась к притихшему бонду.

– Прикажи людям принести сюда еды и воду для умывания. Я устала с дороги.

– Ты останешься здесь? – озадаченно спросил Сигурд. – Ты поможешь уговорить старика взять в последний путь наши дары?

Вместо ответа колдунья мрачно кивнула и, лишь когда бонд уже скрывался за дверью, добавила:

– Не бойся, Сигурд. Я не стану беспокоить людей Каупанга.

Ночью Сигурду не спалось. Перед глазами стояла светлая улыбка колдуньи, ее рысьи глаза, ловкие движения. В ушах пел хрипловатый голос. Несколько раз за ночь он выходил на двор, поглядывал в сторону круглого возвышения – домика колдуна, кусал губы и вновь возвращался в дом.

Под утро вновь пошел дождь, сначала слабый и моросящий, затем более сильный, почти грозовой. Ворочаясь с боку на бок, Сигурд слышал, как он шуршит по земле за дверью, как всхлипывает, собираясь в лужи, и тщится проникнуть в дом. Вспомнив, что бочки для воды еще с зимы оставлены перевернутыми, Сигурд поднялся, накинул на плечи и голову теплую безрукавку и выскочил под дождь. Сгибаясь и перепрыгивая через лужи, он подбежал к углу дома, где дождевая вода споро струилась по деревянному желобу, подкатил лежащую на боку бочку под желоб, перевернул ее, оглянулся, одной рукой придерживая безрукавку на голове, и замер, уставившись в мельтешение дождя.

У ворот, под дождевыми струями, кружилась в танце та, чье видение всю ночь мешало Сигурду спать.

Сигурд смахнул застилающие глаза капли.

Айша была во всем белом, даже ее юбка была белой. Когда она кружилась, ткань обволакивала тело, будто зимняя пороша, скользила вокруг легкими снежинками, таяла на острых плечах и тонком лице. Ее волосы сплетались в длинные сети, переливались дождевыми бликами. Заметив Сигурда, колдунья протянула к бонду почти прозрачные руки, шагнула вперед.

Невольно Сигурд сделал шаг ей навстречу. Правая нога бонда угодила в лужу, поехала на скользкой глине. Нелепо взмахнув руками, бонд шлепнулся на задницу. Он был даже рад, что грязь из лужи попала ему на лицо и скрыла залившую щеки красноту. Утираясь, он избегал смотреть на Айшу, а когда встал на ноги и взглянул – у ворот ее уже не было.

Проклиная собственную неуклюжесть, бонд доковылял до дома, бухнулся на лавку и наконец-то заснул.

Рано утром его разбудили негромкие голоса. Спорили слуги Сигурда – толстый Даг и вечно недовольный Магнус, который был славным работником, но никчемным воином. Стараясь не мешать спору, Сигурд приоткрыл глаза, мазнул взглядом по резным столбам, подпирающим крышу, серебряным треногам с пламенем, широкому столу и развешанным по стенам коврам с богатой восточной вышивкой.

У Сигурда был хороший дом: просторный, теплый, надежный. Но оказалось, что в этом хорошем доме в столь ранний час бодрствовали не только Даг и Магнус. С лавок, стоящих вдоль стен, из-под одеял высовывались сонные рожи слуг и родичей Сигурда, в темных закутах на подстилках жались рабы, заинтересованно блестели из темноты влажными зенками. На спальном возвышении у стены бонд приметил трех своих жен в нательных рубашках. Старшая, худощавая и высокая Юхти, кутала плечи в одеяло, зябко ежилась.

Толстый Даг сидел подле женского возвышения на низкой скамейке. Рядом с ним, прямо на полу, расположился Магнус. Обращаясь к Магнусу, Даг говорил:

– Я видел ее утром. Она несла воду. Такая молодая…

– Она – колдунья, – поправил его Магнус. – Говорю тебе, она – коварная старая колдунья, только притворяется молодой!

Даг недоверчиво хмыкнул. Маленькая златовласая Гунна, самая молодая из жен Сигурда, всхлипнула.

– Колдунья должна быть некрасивой. А если она кажется красивой, то надо три раза плюнуть ей вслед и поглядеть на нее через левое плечо, тогда увидишь ее истинный облик, – вмешалась в разговор Юхти. Согнула ноги в коленях, пряча под одеяло босые желтые ступни. – Она некрасивая? Ты смотрел на нее через плечо? – Юхти обращалась к Дагу.

Тот неопределенно пожал плечами.

– Я мельком смотрел. Но она странная, сразу и не поймешь – красивая или нет. Говорят, что она околдовала ярла Бьерна из Гарды. Я слышал, будто из Хейдмерка вместе с ним пришла очень красивая женщина из рода конунгов Гарды, но он даже не смотрит на эту женщину. Зато каждую ночь приходит к безродной колдунье.

– Совсем не смотрит? – удивилась Юхти.

– А чего ему смотреть? – Магнус хмуро озирал собравшихся. – Может, на нем такое заклятье, что взглянув на другую женщину, он утратит удачу в ратных делах или мужскую силу… Или вовсе уйдет в чертоги Хель!

– Глупости. Такое заклятье даже Финн не мог наложить. Думаешь, эта колдунья сильнее Финна?

– Однажды Финн сказал, что болотная девка Бьерна самая сильная в колдовском роду, – мрачно сообщил Магнус. – А еще говорят, что ночью она ворует людские души и уносит их на съедение дракону Нидхеггу[7], в подземные пещеры. Взамен Нидхегг дает ей колдовское знание и могущество.

Гунна жалобно застонала. Юхти обняла ее за плечи, принялась что-то шептать на ухо.

Сигурду нравилось, что его жены ладят друг с другом. У многих бондов жены постоянно ссорились и даже дрались, а в его доме царил мир и покой. Каждая женщина занималась хозяйством, каждая считала нужным одарить мужа теплом и заботой. Лишь последняя жена Сигурда – Снефрид – иногда взбрыкивала, но Сигурд полагал, что ее своенравие вскоре притрется к ровной жизни усадьбы. Снефрид была молода, конечно, ей хотелось большего внимания. Но нынче, забыв о притязаниях, она слушала Дага и Магнуса, раскрыв рот и прижимаясь к боку всхлипывающей Гунны.

– Знаете, как она спит? – вытянув длинную шею, шепотом продолжал Магнус. – У входа в избу, как собака.

Сигурд едва сдержал смешок. С собакой Магнус перебрал, ведь Сигурд выходил ночью и не видел у входа в избу колдуна никого, похожего на Айшу. Вернее, он там просто никого не видел. Колдунья спала в избе, как все люди. Только ее танец под дождем… «А может, она и не танцевала? – подумал Сигурд. – Может, примерещилось мне с недосыпа?»

– Дурак ты, Магнус, – услышал он возглас Дага. – Язык у тебя, что худое помело – с виду вроде метет, а на деле лишь пыль поднимает! Если бы Бьерн был ею околдован, разве он отпустил бы ее одну? Сам бы сюда примчался.

Довод был убедителен, но Магнус по-прежнему упрямился, бурчал, что затея с колдуньей плохо кончится, что Каупанг наживет себе беду, что все еще увидят, кто был прав.

Спор продолжался долго. Негромкие слова летали по избе подобно мелким мошкам, забивались в щели меж бревнами.

Сигурд следил за ними, следил, следил…

Он уже начал было вновь задремывать, когда со двора в избу долетел громкий восторженный крик, сорвал со скамьи Магнуса, стер улыбку с пухлых губ Дага, заставил побледнеть расчетливую Юхти и утонул в громком гомоне домочадцев. А затем вновь возник, уже у двери, явив привставшему с лавки Сигурду румяное лицо мальчишки-пастуха.

– Бьерн идет! – сея панику в доме, выкрикнул пастух, радостно притопнул босой ногой и заорал еще громче: – В бухту входит! Тремя драккарами!

В бухту Каупанга по весне приходило много кораблей. «Каупанг» переводилось с северного наречия как «торговое место», и с весны до глубокой осени тут, на ровной пустоши у моря, окруженной шатрами южных, шалашами восточных и маленькими землянками северных купцов, торговали всем, что только покупалось или продавалось. Здесь можно было приобрести рабыню с синей кожей из далеких земель, где солнце никогда не покидало небес, а вместо камней и глины под ногами был лишь желтый песок, получить диковинные на вкус пряности, добавив которые в мед, хотелось петь и плясать до самого утра. Имеющий деньги человек мог обзавестись редкой остроты клинками, перерубающими в воздухе столь же редкие по тонкости, почти невесомые ткани. Тут торговали скотом и людьми зерном и солью, пенькой и медом, шкурами и моржовыми бивнями, украшениями и оружием.

Зимой Каупанг спал, торговая площадь у пристани пустовала, в заброшенных маленьких землянках, тесно жмущихся друг к другу, гулял ветер, или пастухи прогоняли мимо бухты овечьи стада. Зато с первым торговым кораблем здесь начиналось веселье, закипала жизнь, бурлили страсти, и в мирном торге сходились родовые враги, меряясь не силой мечей, а тяжестью денежной сумы.

Но на сей раз первыми кораблями, вошедшими по весне в бухту, стали боевые драккары Бьерна, ярла из Гарды. И люди из усадеб, лежащих близ Каупанга, понимали, что Бьерн не остановится на торговой площади и не будет ставить купеческий шатер, а пойдет дальше, по усадьбам. Конечно, Олав, конунг Вестфольда, значит, и Каупанга, был другом ярла, однако дружба великих быстротечна, а их ссоры – беды для малых.

Усадьба Сигурда была ближней к Каупангу, поэтому, огорошив жителей неприятной вестью, мальчишка-пастух побежал упреждать о незваных гостях херсира [8] Кнута, чьи дома располагались на другой стороне холма. Следом за мальчишкой, мекая и потряхивая костяными бубенцами на шеях, потрусили его овцы. Животные совершенно растерялись, ведь обычно по весне их путь лежал в ином направлении, но, приняв мальчишку за вожака, послушно следовали за ним по пятам.

Жители усадьбы повели себя намного бестолковее овец. Забыв о старшем бонде, они метались по двору, кто – ища оружие, кто – пряча добро, а кто – просто так, запутавшись во всеобщей суматохе. Выскочившего из избы Сигурда чуть не сбила с ног его двоюродная сестра Кара. В одной руке Кара стискивала узелок с вещами, другой – тянула старшего сына.

В свою очередь, мальчик держал за руку сестру, та – еще сестру, последняя – совсем маленького брата.

Замыкал выводок рыжий кудлатый пес с загнутым на спину хвостом и лисьей мордой. Пес искренне веселился, подпрыгивал, лаял и, изредка вырываясь вперед, старался ухватить Кару за подол юбки. Та отмахивалась от него узелком, бестолково зеркала по сторонам обезумевшими от ужаса глазами и, пытаясь пересчитать детей, постоянно сбивалась на третьем.

– Мы уходим на обережную скалу [9]! – заметив Сигурда, завопила она, дернула старшего сына за руку, потащила вперед.

Спотыкаясь и на ходу захлебываясь ревом, дети поковыляли вслед за матерью. На их месте возник Даг – бледный, облаченный в кольчугу, с мечом и щитом в руках.

– Будем биться как мужчины! – отчаянно проорал он и метнулся прочь.

Сигурд поймал его за плечо, развернул к себе.

– С кем биться? – стараясь оставаться спокойным в царящем вокруг бедламе, спросил он.

– Что?! – пытаясь высвободиться из его хватки, Даг смешно дрыгал плечами. Щит лупил толстяка по спине, гулко стукался о рукоять меча.

– Ты понимаешь, что орешь? – поинтересовался Сигурд. – Ты с кем собираешься биться? С Бьерном? Ты его имя знаешь?

Даг непонимающе заморгал, однако вырываться перестал.

– Его имя – Бьерн Губитель Воинов, ярл из Гарды, сын Горма Старого, – чуть повышая голос, произнес Сигурд. – У него в хирде желтоглазый берсерк Хаки Волк со своими людьми. Даже Черный конунг не стал бы драться с этим ярлом.

– Но… Но… – Круглые глаза Дага стали грустными, щеки затряслись. Спокойный голос бонда отрезвил его. Еще несколько человек, в шуме и суете уловившие слова Сигурда, остановились, прислушались к разговору. Понемногу к ним стали подтягиваться остальные.

Дождавшись, когда гомон уляжется, Сигурд спросил:

– Кто-нибудь видел корабли Бьерна?

Видели двое. Один – старый Хьяти – постоянно видел то корабли, то драконов. Старик уже давно пребывал в некоем мире, весьма отличном от обычного, поэтому Сигурд не стал его расспрашивать. Зато зрению и словам молодого Ауна-резчика бонд вполне мог доверять.

– Щиты на их кораблях перевернуты белой стороной, – сказал Аун.

– Значит, ярл идет с миром, и нам нечего бояться, – успокоился Сигурд.

– Но это может быть уловкой…

– Какая еще уловка? – Сигурд отмахнулся. – Мы не так сильны, чтобы Бьерн стал прибегать к уловкам.

– Он может быть очень зол, – пискнул из толпы женский голос. – Ведь тут его колдунья.

– Он может быть зол только на нее, – ответил Сигурд. – Она сама пришла к нам в усадьбу, и мы не держим ее здесь силой.

– То-то и оно. – Из-за спины Ауна вылезла Снефрид, оправила рубашку, сложила белые пухлые руки на животе. – Она ведь могла сбежать от него. Утром, услышав крики, я заглянула в избу колдуна. Ее там нет. Вот Бьерн придет и станет спрашивать: «Где моя болотная девка?» А мы не знаем. Он не поверит, вытащит меч…

Сигурда всегда удивлял женский ум. В нем была какая-то изворотливость, удивительная способность переиначивать все простое и ясное так, что понятным оставалось лишь собственное имя. А Снефрид и вовсе отличалась своеобразием мыслей. Иногда из одного неудачно сказанного Сигурдом слова она сооружала целую историю, в которой именно он, Сигурд, становился виноватым во всех случающихся на земле бедах. Теперь такую же историю она городила вокруг колдуньи и Бьерна. Сигурд чувствовал надуманность в ее речах, однако собравшиеся слушали Снефрид и даже поддакивали ей.

– И что ты предлагаешь? – устав от глупых выдумок жены, спросил Сигурд.

– Надо найти колдунью, – решительно заявила Снефрид. – Связать ее, привести в бухту и вернуть Бьерну. Он возьмет ее и уйдет!

– Верно, – поддержал дурную бабу кто-то из мужчин.

– Только связать надо покрепче и рот заткнуть, чтоб проклятьем не навредила, – посоветовал женский голос.

– Глаза, глаза ей надо завязать! – выкрикнул молодой девичий.

– Хватит!!! – не выдержав, рявкнул на разошедшихся родичей Сигурд. – Колдунью зовут Айшей, так ее и называйте. Искать ее будем я и Даг. Остальные ступайте по домам и сидите тихо, пока мы будем искать Айшу и говорить с Бьерном.

На краткое время толпа притихла. Ветер гулял по головам, ерошил волосы, плескался в одеждах.

– Гм-м-м. – Магнус протолкался меж родичей и принялся мямлить, задумчиво покусывая верхнюю губу: – Так-то оно и верно, да вот это… Если что, так ничего, а если не выйдет, тогда – как?..

– Он говорит, что детей и женщин надо бы на всякий случай спрятать на охранной скале, – растолковал его бормотание Даг.

– Хорошо, – кивнул Сигурд. – Ты, Магнус, соберешь всех детей и баб и отведешь их на скалу. А мужчины пусть запасутся оружием и сидят в домах – ждут, когда вернемся.

– А если не вернетесь? – утирая уже намокшие глаза, всхлипнула Снефрид.

Тут же подле нее появилась Юхти, обняла, принялась гладить глупую молодуху по волосам. Та, разрыдавшись, уткнулась носом ей в плечо. Сигурд довольно оглядел толпу – он мог гордиться своими женщинами.

Первая паника прошла, люди разбрелись, деловито обсуждая, каким оружием лучше запастись и как долго надо ждать, чтобы понять, случилась ли беда со старшим бондом. Магнус, повеселев, принялся распоряжаться стайкой баб, сгрудившихся вокруг него. На голову возвышаясь над квохчущими женщинами, он что-то объяснял, неторопливо кивал, советовал.

– Пошли. – Сигурд потянул Дага за рукав.

Вдвоем они потопали к воротам усадьбы. Меч толстяка, слишком длинный для его маленького роста, чиркал острием по земле за спиной Дага. Пока шли глинистой дорогой, он почти не мешал, лишь оставлял за Дагом извилистую тонкую полосу, но когда свернули к бухте и принялись перебираться по прибрежным валунам, пригибаясь, чтоб не приметили с моря, клацанье железа о камни стало раздражать Сигурда.

– Меч оставь, – обернувшись, приказал он Дагу.

Толстяк неохотно сбросил с плеча ременную петлю, к которой крепилась рукоять оружия, ногой затолкал оружие под серый валун, буркнул:

– Ты говорил пойдем колдунью искать, а идем в бухту.

– Идем. – Сигурд протянул руку, помогая толстяку влезть на валун. – Если Айша хотела уйти, она уже давно ушла, и где ты ее теперь найдешь? Зато я точно знаю, где найти Бьерна с его стаей.

Перескакивая с валуна на валун, они пересекли каменистую гряду. Впереди, за ровным полем, служившим торговой площадью, открылась бухта. Серые мрачные волны катились на берег, где-то далеко, под тяжелым, затянутым тучами небом, в воде проблескивала пена – ожерелья дочерей славного Ньерда. Касаясь крыльями волн, у берега кружили чайки, надсадно кричали, то ли приветствуя, то ли прогоняя ранних гостей.

Гостей было много. Три драккара, длинных, темных, с изящно изогнутыми головами драконов на острых носах и тремя десятками весельных дыр по бортам, раскачивались недалеко от берега. На палубах черными мурашами суетились люди, спрыгивали с бортов прямо на мелководье, брели к берегу, высоко поднимая над головой оружие и рассекая грудью волны. Те накатывали на воинов со спины, скрывали их почти с головой и, будто испугавшись их упорства, вновь убегали в море к кричащим птицам и белым барашкам пены.

– Гляди… Гляди… – Даг принялся толкать Сигурда в спину, но бонд уже сам видел то, чему так поразился толстяк. На берегу, прямо перед носом огромного головного драккара Бьерна, стояла маленькая женская фигурка. Она казалась совсем крошечной, меньше головы дракона на носу корабля, и очень одинокой.

– Айша, – прошептал Сигурд.

Ему захотелось выскочить из укрытия, промчаться по площади, подхватить маленькую колдунью на руки и унести ее как можно дальше от раззявленной драконьей пасти и грозных воинов Бьерна, выбирающихся на берег. Казалось, что лишь так он сумеет защитить ее. Однако первый воин, в шапке из волчьей шкуры, едва очутившись на суше, устремился к колдунье, облапил ее, радостно встряхнул и тут же отпустил, уступая место второму, – потоньше и поменьше.

– Желтоглазый Волк, – указывая на воина в шапке, прошептал Даг. Потыкал пальцем в поясницу Сигурда, заявил: – А этот, светловолосый, – Тортлав, скальд из Фьордов… А это кто?

Сигурд вгляделся в маленького худого воина, узнал в нем юнца, с которым говорил у ворот усадьбы конунга Олава:

– Рюрик, воспитанник Олава Гейрстадира.

– А где сам Бьерн? – озадаченно фыркнул Даг.

Мог бы и не спрашивать. Оставив скучившихся подле нее воинов, Айша вдруг сорвалась с места, побежала к самой воде и повисла на шее невысокого крепкого мужчины.

Бьерн мало чем отличался от своих хирдманнов, на его груди не было дорогих украшений, а кожаные штаны и рубашка из грубой шерсти больше подошли бы обычному бонду. Необычными были лишь темные, заплетенные в косицы волосы на обритой ото лба до макушки голове, и золотое кольцо в ухе, изредка проблескивающее сквозь сеть косичек.

– Сиди тут, – предупредил Дага Сигурд. – Если что – беги в усадьбу.

Он принялся неспешно пробираться меж валунов ближе к находникам.

– Ты куда? – зашипел Даг.

– Похоже, они явились с миром. Сиди.

Оставив испуганного Дага в укрытии, Сигурд выбрался на открытое место, не торопясь двинулся навстречу пришлым. Сердце в его груди гулко бухало, однако он уверенно шел вперед, не сводя глаз с маленькой женщины, уже соскользнувшей с шеи Бьерна и стоявшей подле него. Бьерн что-то выговаривал ей, она кивала, улыбалась.

Первым Сигурда заметил желтоглазый берсерк, заступил путь, угрожающе рыкнул:

– Ты кто такой?!

Он закрыл собой Айшу, поэтому Сигурд попытался отойти так, чтобы вновь увидеть ее сияющее лицо. Однако Харек не позволил ему сделать и пары шагов – холодное лезвие меча скользнуло по шее бонда, остановило его. Лишь теперь Сигурд заметил желтые волчьи глаза Харека, исполосованное шрамами лицо, срезанное до половины левое ухо. От злого взгляда Волка бонду стало не по себе.

– Перестань, Харек, – одернул берсерка певучий голос. Меч Харека нырнул в ножны. Колдунья появилась из-за его плеча, ободряюще кивнула бонду.

– Это – Сигурд, бонд Каупанга. – Айша оглянулась на ярла, ее лицо вновь будто пронзил светлый луч. – Я очень благодарна ему. Он сообщил мне о болезни Финна и хорошо меня принял в своей усадьбе.

– Ты не должна бегать к бывшему рабу по первому зову. – Голос у Бьерна был хриплым, но злости в нем не чувствовалось. – Это недостойно.

– Недостойно предавать друзей, – перебила его колдунья. – Ты знаешь, как много сделал для меня Финн.

– Он больше не раб, ты расплатилась с ним. Я дал ему свободу по твоей просьбе.

– Нельзя расплатиться с другом.

– Раб не может быть другом жене ярла, – Бьерн лениво отбрехивался от нее, как большой старый пес от нападок маленькой верткой собачонки. Сигурду было неловко слушать их перепалку, но он не знал, куда уйти, да и надо ли. Поэтому мялся, переступал с ноги на ногу, тоскливо озирался по сторонам и покусывал губы.

– Но ты пока еще не назвал меня своей женой, ярл! – Айша рассердилась, в ее певучем голосе зазвенели нотки обиды. – Но ты всегда прав…

Она повернулась и пошла прочь.

– У тебя есть лодка, бонд? – нарушил неловкое молчание Харек.

– А? Что? – Сигурд растерянно сморгнул, затем опомнился, закивал: – Есть.

– Пришли людей и лодку. – Харек проводил взглядом уходящую Айшу, задумчиво договорил – Пусть заберут с корабля женщину, дочь конунга Альдоги, вдову Орма Белоголового. Она не хочет мочить одежду.

Сигурд кивнул. Значит, слухи не врали: с Бьерном была еще одна женщина – жена погибшего зимой ярла Орма Белоголового, дочка конунга Альдоги. Злые языки еще болтали, что она беременна от Орма, но тут правду могла знать лишь она сама.

– Чего стоишь? Ступай! – Харек подтолкнул бонда в спину.

Изредка поглядывая на присевшую в сторонке на камень колдунью, Сигурд поплелся прочь. Краем уха он успел услышать, как Харек обратился к Бьерну.

– Зря ты так, – негромко произнес желтоглазый. – Айша заслуживает лучшего. С Гюдой ты ведешь себя иначе. Может, то, о чем шепчутся, – правда, и, когда мы придем в Альдогу, ты назовешь дочь князя…

– Не лезь, Волк, – глухо, с непонятной горечью в голосе оборвал его Бьерн. – Не лезь!..

Нежданным гостям в усадьбе обрадовались. Вернее, не столько им, сколько тому, что дело обошлось без кровопролития и гости не пытаются разграбить и без того обнищавшую за зиму усадьбу. Ярлу и его людям выделили длинную воинскую избу. Она предназначалась для редких приездов конунга Олава, но в эту зиму конунг не приезжал из-за болей в ногах [10], и изба пустовала всю зиму. Рабы быстро развели очаг, натаскали дров, вычистили пол и устлали лавки мягкими шкурами. Подоспевшие из соседней усадьбы люди херсира Кнута поставили стол, мужчины зарезали свинью и нескольких кур, женщины приготовили граут [11], выложили на красивые блюда копченую рыбу, – Каупанг славился хорошим рыбнымным промыслом. В предвкушении пира девушки разрядились в праздничные уборы, обвешались украшениями, будто ели шишками, и расхаживали по усадьбе павами, косясь на статных молчаливых воинов и мигом теряя чванность, очутившись где-нибудь в укромном уголке. Там они сближались макушками принимались квохтать, словно потерявшие яйцо наседки, обсуждая, кто кому по нраву и кто на кого да как поглядел.

Пока в усадьбе царила предпраздничная суматоха, Сигурд послал рыбацкую лодку к кораблям, как просил Харек. Сам бонд на той лодке не поехал. Он бродил по усадьбе и искал глазами хрупкую фигуру колдуньи.

Однако Айша нашла его сама. Вынырнула из избы старого Финна, поспешила к бонду.

– Финн уходит, – подойдя совсем близко, сказала она.

Не зная, что ответить, Сигурд согласно кивнул.

– Он согласился принять дар от людей Каупанга.

Очнувшись, бонд отвел взгляд от ее рысьих глаз, опушенных черными ресницами, спросил:

– Какой дар?

– Я позабочусь об этом. А ты ступай к Финну. Хозяин усадьбы должен проводить гостя в последний путь.

Она довела Сигурда до дверей в дом колдуна. Ступив внутрь, бонд сощурился, привыкая к полутьме, разглядел нескольких человек подле ложа умирающего, невысокую женскую фигуру у очага и согнутую у ее ног рабыню, одетую в простую рубашку, порванную на плече. Стоявшая подле очага женщина обернулась на шум.

До сих пор Сигурд не видел дочери конунга Альдоги и вдовы ярла Орма Белоголового, которую привез на своем корабле Бьерн, зато теперь в слабых бликах пламени она показалась ему удивительно красивой. Кожа невысокой и ладной женщины была свежа, волосы отливали золотым блеском, а голубые глаза блестели наивностью и верой во что-то хорошее, как у невинной девушки.

– Это – Гюда, – шепнула Сигурду колдунья.

– Гюда? – будто повторяя за ней, позвал Финн.

Гюда оттолкнула пришедшую с ней рабыню, стараясь не испачкать вышитой золотом юбки, прошла к ложу колдуна, присела на край лавки.

– Ты звал меня?

Она даже не назвала старика по имени. Но тот не обиделся.

– Послушай меня, дочь конунга. Не спеши домой, проси ярла отложить поход. Ветряные птицы Нифльхейма носят тьму над спящей водой. Попроси Бьерна подождать…

Финну было трудно говорить, он задыхался.

Айша потихоньку просочилась в угол, где стояла бочка с водой, зачерпнула ковшом.

Старик больше проливал, чем пил, вода плескала через край ковша, мочила его бороду, рубаху на груди, одеяло. Он взмахнул рукой, и Айша убрала ковш в сторону.

Глядя, как она отжимает влажный край одеяла и вода сбегает по земляному полу в ведущую к двери канавку, Гюда брезгливо поморщилась.

– Ты опять принялся пророчествовать, старик!

– Но я говорю правду!

Финн приподнялся, оперся на локти. Мокрая тряпица соскользнула с его лба, шлепнулась на пол. Гюда подняла ее двумя пальцами, отбросила прочь.

Лицо старого колдуна вытянулось, омертвело. Голубые глаза застыли двумя неподвижными бусинами.

– На китовом пути в страшной буре запоет зверь снасти [12], призывая домой потерянную хвити. Тьма обретет жизнь в капище четырехликого бога, чтоб испытать ту, которая захотела жить ради любви. Хвити не живут, она пойдет на зов. Тьма коснется всех, Скульд спутает пряжу… Будет много смертей. Проклятие погубит племя могучих воинов, а та, что трижды была женой, умрет от врага без имени возле земель Дорсука [13]. Отложи свой поход домой, дочь конунга. Отложи поход, и птицы Нифльхейма не найдут вас…

Айша попробовала уложить старика. В последние дни он совсем высох, стал легким, беззащитным, и обычно с ним удавалось легко справиться. Но теперь он вырвался из рук болотной девки.

– По земле потекут кровавые реки, корабли лягут на дно, город на берегу большой реки обратится в кучку пепла. Люди будут есть людей, вороны пресытятся кровью. Безумие поглотит тебя, а маленькая хвити не…

Гюда расхохоталась.

– Ты бредишь, старый болтун! – сквозь смех произнесла она. – Я не понимаю, о чем ты говоришь!

– Песня вепрей волн, – шелестел Финн. – Страшная последняя песня… Не буди тьму, дочь конунга! Отложи поход, не буди тьму. Может, потом… потом… когда хвити научится жить, а ярл – любить…

Но Гюда уже не слушала. Хохотала, шлепала унизанными перстнями пальцами по лавке, на которой умирал старик. Сигурду хотелось отвернуться, чтобы не видеть ее ровных белых зубов и не слышать ее смех. Впервые в жизни ему была противна красивая женщина.

Рано утром Финн умер. Когда-то он был безродным рабом, колдуном, в память о таких не ставили памятных камней, однако Тортлав, скальд, пришедший с Бьерном, выбил на небольшом валуне короткую вису:

Позвала Хель
Финна на ужин.
Разве мог отказаться безродный?
В память о нем народ Каупанга и Айша из Гарды камень воздвигли.

Это и был тот самый дар, который перед уходом в царство Хель решил принять от каупангцев старый колдун.

Хоронили Финна тихо, без пышных торжеств и погребального костра. Труп старика завернули в промасленную холстину и отнесли в лесок на холме. Утро выдалось дождливым, ноги рабов, несших старого колдуна, скользили по размокшей глине. За ними серая лошадка тянула возок с памятным камнем, тоже обернутым в холстину. Тележка подпрыгивала на ухабах и расплескивала мелкие лужи. Не доходя до леса, Айша остановила рабов у молоденькой осинки.

– Здесь, – сказала она.

Рабы послушно опустили легкое тело на землю. Почуяв мертвечину, лошадь задергала ушами, попятилась.

– Тпр-р-р. – Сигурд подхватил ее под уздцы, привязал к осинке, потом приподнял камень, вывалил его из повозки. Холстина развернулась, под дождем заблестела свежевыбитая надпись.

Рабы споро выкопали яму в мягкой земле, уже оттаявшей от зимних холодов. В длину она была в рост старого колдуна, а в глубину – чуть больше чем по колено. Рабы бережно уложили в яму труп, воззрились на колдунью, ожидая ее приказов.

– Ступайте в усадьбу, – отослала их Айша.

Сигурд предпочитал не смотреть на нее, – она была бледна и грустна, а по ее щекам стекала то ли дождевая влага, то ли слезы. Хотя голос у нее был спокойный, и Сигурд предпочитал верить, что ее щеки мокры только от дождя.

Негромко переговариваясь, рабы побрели вниз с холма. Оставшись наедине с болотной девкой, Сигурд присел на корточки в паре шагов от ямы. Он полагал, что Айше захочется попрощаться со стариком, и не ошибся, – она подступила к трупу, что-то прошептала. Потом вытащила из складок юбки загнутый ритуальный нож и крепкий осиновый колышек, примерно такой, каким метят межи.

– Помоги мне. – Не глядя на Сигурда, колдунья протянула ему колышек. – Финн сам просил об этом. Мертвые колдуны редко находят покой в своих могильных курганах, а Финн хотел отдохнуть.

Сигурд хорошо понимал, о чем она говорит. Склонился над мертвецом, приложил кол к его груди, пошатал, укрепляя в ткани, выпрямился и с размаха ударил по колу пяткой. Тот с хрустом вошел в мертвую плоть, лишь слегка накренился вправо. Сигурд подумал, что так вышло даже удачнее, – примеряясь, он слегка закосил влево, а теперь кол пронзил точно сердце колдуна.

– Дальше я сама.

Женская рука коснулась плеча Сигурда. Бонд отступил, позволив Айше нагнуться над телом. В воздухе сверкнуло острое лезвие, вновь захрустело…

Айша вытерла нож о край могилы, кивнула.

– Все. Давай засыпать.

Пока они сваливали в яму заранее приготовленные камни, Сигурд успел оценить точность, с которой болотница отрезала голову трупа. Конечно, перерубить позвонки она не сумела, однако надрез отчетливо располосовал мешковину вокруг шеи колдуна, опоясывая ее заговорной петлей [14].

– Откуда ты знаешь Финна? – скатывая в яму очередной камень, поинтересовался Сигурд. Он не ждал ответа, однако болотница пожала плечами:

– Однажды мне было очень плохо. У меня не осталось никого и ничего на этом свете – ни родины, ни дома, ни любимых, ни любящих. Даже веры не осталось. Только маленькая хижина, где умирал мой друг, старый колдун, который его лечил, и мой дар, который был моим проклятием…

– И что случилось потом?

– Потом берсерк умер, и я отказалась от своих Богов. А когда и я почти умерла, пришел Бьерн…

Она замолчала, оглядела невысокую кучку камней, прикрывших могилу, вскинула помутневшие глаза на Сигурда.

– Ты сможешь установить памятный камень?

– Смогу.

Камень оказался тяжелым. Пыхтя и отдуваясь, Сигурд водрузил его на прочие, протер рукавом влажную надпись. Виса ему нравилась, она была звучной и емкой. Он вдруг понял, что, пожалуй, лишь такой дар он бы и сам принял, отправляясь в последний путь. «Зачем ему нынче корова?» – вспомнил бонд слова Айши и улыбнулся. На самом деле глупо было предлагать старику корову.

– Следи за ним, когда мы уйдем, – раздался сбоку голос Айши.

Болотная колдунья сидела на небольшом валуне у осинки, поджав под себя ноги и наблюдая за стараниями Сигурда.

– Куда уйдете? – не понял бонд.

– За море, в Альдогу, – пояснила она. – Бьерн обещал отвезти Гюду и Рюрика к их отцу, князю Альдоги.

– Рюрика? – удивился Сигурд. Он знал, что мальчишка-воин со светлыми глазами – воспитанник конунга Олава. Но както не задумывался, из какого паренек рода.

– Он – брат Гюды [15]. Просто она была тут с Ормом Белоголовым, а ее брат гостил у конунга Олава. Конунг дал ему имя Рюрик и взял в свой род. Ладно, пошли, надо прибраться в доме старика.

Сигурд не стал спорить.

Шагая с холма к усадьбе, он думал о странностях судьбы. Меж Гюдой и ее братом не было никакого сходства, они даже не замечали друг друга, и никто никогда не подумал бы, что они брат с сестрой. Хотя, может, в Альдоге так принято, что родичи не держатся друг за друга.

Подле дома Финна Сигурд расстался с болотницей. Прежде чем войти, она провела ладонью по плечу бонда, устало улыбнулась.

– Я очень благодарна тебе, бонд.

Лучших слов Сигурд не слышал ни от кого. Даже заботливые жены, ублажавшие его ночами и лопочущие о любви, не были столь искренни.

– Пустяки, – краснея, как мальчишка, сказал Сигурд, но Айша уже не слышала его, исчезнув за дверью.

Бонд немного постоял у входа, представляя, каково ей там, в пустой и холодной хижине, где все напоминает об ушедшем друге. Решившись, он толкнул дверь плечом и остановился. На лавке, где испустил последний вздох старый колдун, сидела дочь конунга Альдоги. Даже не переступая порог, Сигурд услышал ее ровный голос:

– Бьерн говорил, что ты не знаешь своих отца и матери и родилась в Затони в Гиблом болоте. Это так?

– Да.

Отступив, Сигурд видел в щель, как Айша прошла к очагу, сняла мокрую накидку и принялась ковыряться в угольях, будто отыскивая что-то.

– Смотри на меня, когда я говорю с тобой! – крикнула Гюда.

Колдунья обернулась. Ее глаза были огромными и страшными, как два зеленых болотных огня. Но Гюда не испугалась. Она встала с лавки и двинулась к маленькой колдунье так плавно и бесшумно, будто вовсе не касалась земли. Подойдя, остановилась, зашевелила красными губами:

– Я не боюсь тебя, хвити. Я хочу, чтобы ты оставила Бьерна в покое. Он – сын князя Горма, а ты – безродная тварь. В земле вендов [16] ты была приткой, для урман ты – хвити. Даже старый Финн так тебя называл.

– Перестань, Гюда! Лучше подумай о его пророчестве. Раньше слова старика часто сбывались…

– Сбывались? – Гюда язвительно хмыкнула. – А может, он говорил по твоему наущению? Ярлы не женятся на безродных болотных тварях, они женятся на достойных по роду. Когда мы придем в Альдогу, Бьерн наречет своей женой не тебя – меня! Вряд ли ты спешишь погулять на нашем свадебном пиру. Признайся, что это ты подучила Финна выдумать глупости о тьме, смертях и моем безумии?

– Финн умел видеть будущее без моей помощи.

– Ах, так… Почему же ты сама не попросила Бьерна отложить поход? Ведь Финн бормотал именно об этом.

– Я просила.

– А Бьерн сказал, что не тебе это решать? Он прав – не тебе. Но если ты боишься пророчеств старого безумца, то оставайся здесь и отпусти Бьерна с той, которая заслуживает его!

Лицо колдуньи потемнело.

– Ты ведь не любишь его, княжна. Он – щит, за которым ты хочешь спрятать свой позор. Теперь я понимаю, почему Орм не женился на тебе, а просто взял тебя в свою постель, как обычную рабыню. Он любил сильных женщин, а ты слаба. Слабость делает тебя глухой к моим словам. Но если не ради всех нас, то хотя бы ради ребенка, которого ты носишь в себе, откажись от похода! Даже если этот ребенок не был зачат в любви, он – все, что у тебя здесь есть.

– Молчи! Я приказываю тебе!

Казалось, она сейчас ударит болотницу. Но та не шевельнулась, не уклонилась, лишь равнодушно произнесла:

– Я не служу тебе, дочь князя.

Гюда помрачнела. Колдовство исчезло, оставив пред ней не зеленоглазую хвити, а обычную хрупкую женщину с рысьими глазами и большим мягким ртом.

– Ты получишь хорошую плату, если оставишь Бьерна и не пойдешь с нами в Альдогу, – сказала Гюда.

Внезапно Сигурд почувствовал усталость в ее голосе. Сердце княжны вовсе не было жестоким, как ему казалось, оно было усталым и заброшенным, будто чисто выскобленная бочка, в которой не заводят гнезд даже мыши.

– Мне не нужна плата, – откликнулась болотница.

Сигурд неловко пошевелился, княжна озабоченно покосилась на дверь, за которой прятался бонд, понизила голос:

– Ты не жаждешь наград, это хорошо. Значит, ты чиста в своих чувствах. Поэтому я и прошу тебя оставить Бьерна. Ты ведь знаешь, что не принесешь ему счастья. Все, кто любил тебя, – мертвы. А вдруг ты убьешь Бьерна, как тех, других? Я не отложу поход, но ты можешь остаться здесь, и кто знает, может, тогда пророчество не сбудется.

Она быстро менялась, превращаясь из властной дочери князя в беззащитную вдову безземельного ярла.

– Уходи, Гюда. – Айша вытянула руку, указывая на дверь. – Ты плохо слушала Финна и не слышишь меня. Уходи и не докучай мне. У меня слишком много дел.

– Ты еще пожалеешь об этом! – Гюда резко развернулась, шелестя по полу юбкой, метнулась к выходу. Сигурд отскочил, присел за углом дома. Однако он мог и не прятаться – не замечая его, княжна пересекла двор и скрылась в большом доме.

– Испугался женщины, бонд? – насмешливо произнес кто-то над головой Сигурда. Он поднял взгляд. Над ним, ухмыляясь, возвышался желтоглазый Харек, поигрывал рукоятью ножа.

– Я только их и боюсь, – сказал Сигурд.

Волк рассмеялся, протянул бонду руку, помог встать. Его ладонь была крепкой и теплой, совсем не похожей на ладонь безжалостного берсерка.

– Тогда ты очень смелый человек, – признал Харек. – Будь ты воином, я бы взял тебя в свой хирд.

Ночью Сигурд вновь не мог заснуть. Лежал, уставившись в потолок, слушал привычное сопение домочадцев, стук дождя по крыше и думал. Он думал не о женщине с рысьими глазами, танцующей под дождем, и не о красивой княжне, полюбившей морского ярла, и не о мертвом колдуне, над которым нынче возвышался памятный камень, – Сигурд размышлял о себе.

Когда-то давно, когда он был молод, а его отец еще ходил в походы за море, Сигурд мечтал о великой воинской славе. Тихо выскальзывая из дома лунными ночами, он ходил на берег моря и слушал, как шепчутся меж собой непоседливые дочери Ньерда. А потом снимал одежду и бросался в их ласковые объятия, чувствуя прохладные пальцы на своей коже. Он мечтал, что когда-нибудь в жаркой битве, после удара чужого меча, он очутится в их чертогах, и представлял, как впервые увидит морских великанш, расскажет о дальних странах и громких битвах, которые ему довелось повидать. Он хотел стать ближе к дочерям моря, понять, о чем они поют, о чем перекликаются, на что сердятся. Он грезил о далеких берегах, ни разу не виденных, но, несомненно, прекрасных, о драккарах, летящих по спине моря, о подвигах, свершаемых ради славы и богатства.

Но мечты и надежды, царствуя ночью, с рассветом таяли, а днем его ждали обычные для усадебной жизни дела – рассуживание ссор меж родней, заготовка сена, охота, сбор урожая. И песни дочерей Ньерда исчезали за хлопотами. Отцу не на кого было оставить усадьбу – мать Сигурда умерла, а другая женщина так и не вошла в их дом, поэтому за делами приглядывал сам Сигурд. Он еще на что-то надеялся, когда однажды осенью в положенный срок отец не вернулся из похода. Корабли, пришедшие в Каупанг, привезли лишь обломок его меча. Хирдманны отца, те, кто еще не обзавелся семьей в усадьбе, нашли нового хозяина. Следующей весной они отправились в поход с другим хевдингом, а остальные осели на берегу, как и сам Сигурд.

Время плескалось неспешными волнами, все реже он выходил к морю, все реже разговаривал с дочерьми Ньерда, а потом и вовсе перестал мечтать о великих походах и далеких землях. Кажется, это случилось, когда он впервые женился. Юхта была хорошей женой, домовитой, хозяйственной, доброй. Она не нравилась Сигурду, однако породниться с дочкой херсира Кнута было полезно, ведь Кнут был самым ближним соседом. Потом усадьба разрослась, и у Сигурда появилась вторая жена – Гунна. Она оказалась мила и беззащитна, совсем как маленький ребенок. А на Снефрид бонд женился из-за глупой хмельной блажи. Однажды во время пира белолицая девушка, прислуживающая ему за столом, приглянулась Сигурду, и, не раздумывая, он разделил с ней ложе. Потом оказалось, что Снефрид – из хорошего рода, вот и пришлось назвать ее женой.

Три жены, большая усадьба, полная родичей и слуг, стада скота, крепкие торговые связи, – все было слишком хорошо, чтобы тосковать по ночным купаниям и детским мечтам. Но нынче на душе у бонда было тоскливо. Он ворочался с боку на бок, стараясь не разбудить спящую рядом Снефрид, вздыхал, подсовывал ладонь то под одну, то под другую щеку, но сон не шел. От множества людей в доме стоял тяжелый запах, открытая дверь не впускала достаточно воздуха. Перевалившись через сонно причмокнувшую жену, Сигурд спустил ноги с лавки, сел, опершись локтями о колени, уронил лоб в ладони. Веки были тяжелыми, голова побаливала, зато пол приятно холодил ступни. Тяжело вздохнув, бонд на ощупь отыскал в изголовье постели смятый плащ, накинул его на плечи и пошел к дверям.

На дворе было свежо, дождь забарабанил по голове и спине Сигурда крупными холодными каплями. Встряхнувшись, Сигурд двинулся к морю. Ему вдруг захотелось коснуться прежней, беззаботной детской жизни, услышать голос моря, поглядеть на корабли, посидеть на берегу, мечтая о чем-то несбыточном.

На сей раз бонд пошел прямо по дороге, переступая через лужи и стараясь выбирать места посуше. Дорога вильнула перед каменной грядой, окружившей торговую площадь и пристань Каупанга, поползла вдоль нее. Сигурд провел ладонью по влажным камням, улыбнулся. Этот жест вновь напомнил ему детство. Тогда он часто гладил мокрые спины валунов, представляя, что каменная гряда вовсе и не гряда, а спящий дракон, а он сам – бесстрашный воин, ничуть не хуже Тора [17], не боящийся разбудить чудище и вступить с ним в неравную схватку. Теперь-то он знал, что драконов не бывает, а если они и есть, то живут где-нибудь далеко, в подземных пещерах или на краю мира, где в яме сидит на цепи громадный Фернир [18] – пожиратель солнца.

Возможно, кто-то из воинов Бьерна или сам Бьерн видел драконов, во всяком случае, многие торговцы, приходящие в Каупанг из далеких земель, уверяли, что встречали их, но Сигурд им не верил. Лишь однажды он поверил подобным словам, когда о драконах рассказывал синекожий раб, привезенный издалека, с жаркого юга, где вместо снега и земли – горячий песок. У него были розовые ладони и пятки, очень плоский нос и большие губы. В носу у раба висело кольцо из железа, будто у быка, ведомого на случку. «Драконы огромны, у них длинный хвост с шипами, узкие глаза и пасть, усеянная двумя рядами зубов. У них короткая шея и ноги, но они очень быстро бегают. Они не умеют летать, зато умеют плавать, живут в реках и притворяются бревнами, поэтому люди и звери часто их не замечают. Нападение дракона невозможно отразить», – на плохом северном языке рассказывал раб. Над ним многие смеялись, говорили, что таких драконов не бывает, а Сигурд ему верил. Если где-то на земле и жили драконы, то как раз такие – похожие на огромные плавучие бревна, с короткими лапами и огромной пастью…

Дорога вывела Сигурда на площадь. Далеко, у кромки берега, горел костер, разведенный людьми Бьерна, – ярл оставил у драккаров надежных сторожей. Над костром, оберегая его от дождя, на четырех кольях был натянут кусок полотнища, вокруг огня горбились маленькие черные людские фигурки, до Сигурда доносились невнятные голоса, смех.

Стараясь оставаться незамеченным, бонд двинулся вдоль внутренней стороны ограды к уходящему в море мысу, надеясь, затерявшись меж камней, спокойно посидеть в одиночестве. Он уже почти скрылся за мысом, когда от костра окликнули:

– Эй, Кьятви!

Сигурд не обратил внимания на оклик – звали не его, а какого-то Кьятви. Однако не успел он пройти и трех шагов, как уже несколько голосов настойчиво закричали:

– Кьятви! Ты что, оглох?! Эй, Кьятви!

В темноте все кошки серы.

Понимая, что его могли принять за кого-то другого, Сигурд остановился, обернулся. Один из воинов отошел от костра, направляясь к нему. Не дойдя, остановился, громко сообщил приятелям:

– Это не Кьятви!

Те дружно вскочили на ноги, звякнули вынимаемые из ножен мечи.

Разглядывая приближающихся хирдманнов, Сигурд представил, как глупо он выглядит – босой, без рубашки, с мокрыми от дождя волосами, в завязанном узлом на груди старом плаще. А воины наступали на него, поджарые, ловкие, как свободные дикие звери. Окружили, озадаченно принялись разглядывать бонда. Ни одного знакомого лица среди них Сигурд не признал.

Наконец, один из сторожей сунул меч в ножны, хмыкнул и поинтересовался:

– Куда это ты идешь средь ночи, бонд?

Вряд ли Сигурд мог внятно объяснить, куда он идет и, главное, зачем покинул мягкую постель и ласковое тело молодой жены.

– Душно. Не спится, – буркнул он.

– Ясно, – сказал воин.

Судя по всему, здесь он был старшим. Едва его оружие ушло в ножны, как все остальные тоже попрятали мечи.

– Меня зовут Хемминг, сын Готфрида, я родом из саксов [19], – назвался воин, приглашая, повел рукой в сторону костра, подле которого маячили еще две темные тени. – Не прячься подобно вору, бонд. Раздели эту ночь с нами.

Сигурду не хотелось ни с кем разговаривать, он уже жалел, что ушел из дома, но отказывать воинам Бьерна было опасно. Согласно кивнув, бонд двинулся к костру.

Когда в отблесках пламени стали различимы узлы, удерживающие навес над костром, Сигурд признал в одном из сидящих стражей светлоглазого Рюрика. Мальчишка кивнул ему, как старому знакомому, пододвинулся, уступая место. Теперь Сигурд видел, что воины расположились не на земле, а на снятых с драккара веслах.

Опустившись подле Рюрика, бонд протянул ближе к огню босые ноги, поправил накидку, мельком глянул на море. Тяжелые черные корабли в ночи казались огромными, будто сказочные птицы с Востока, чьи птенцы питаются лошадьми и коровами, пожирая их одним махом. Драккары мирно покачивались на волнах под тихое потрескивание дров в костре и плеск воды, но Сигурду казалось, что достаточно вскрикнуть, и они, распустив огромные крылья, ринутся в небо, разгибая скрученные клубком драконьи шеи и со свистом выдыхая огонь из разверстых пастей.

Рюрик локтем подтолкнул Сигурда, протянул ему большую деревянную кружку с хмельным медом. Обхватив бока кружки обеими ладонями, Сигурд глотнул сладкого меда, передал питье дальше по кругу, утер губы краем плаща.

– Говорят, будто Дамир из Эстфольда собрал пятнадцать кораблей, чтоб пойти с ним, – продолжил, видимо, давно начатый разговор кто-то из воинов, сидевших напротив Сигурда. Лицо говорящего пряталось в темноте, зато бонд хорошо видел его ноги в новеньких сапогах, сшитых из двух кож [20].

Чаша перекочевала в руки Хемминга, он громко отхлебнул, помычал, смакуя пряный вкус напитка, проглотил, согласно кивнул.

– А что, может, у них и получится. Карл Лысый [21] нынче похож на человека, который пытается сбросить вцепившегося в горло волка. Вряд ли он обратит внимание на укусы ос.

– Ради борьбы с осами Лысый может договориться с братьями-волками, – сказал обладатель кожаных сапог.

– Ха! Братья-то его и сожрут. Нет, в земле франков не будет мира, пока из детей старого Людовика не останется только один – самый сильный.

Сигурд плохо понимал, о чем болтают воины, но сидеть средь них, чувствовать тепло огня, свежесть морского ветра и пить сладкий дурманящий напиток ему нравилось. Он даже забыл про дождь.

– Они говорят о Карле Лысом, короле франков? – склоняясь к Рюрику, спросил он.

– Да, они говорят о походе, который затевает Красный Рагнар, – ответил мальчишка. – Рагнар хочет пойти на франков, пока там дети умершего короля Людовика дерутся между собой. Красный намерен взять большую добычу.

Сигурд знал Рагнара. Высокий рыжий морской ярл, родом из эрулов [22], частенько наведывался в Каупанг, привозил добытые в походах богатства, менял рабов на еду или золото, а за золото покупал клятвы новых воинов. Несколько раз он ночевал в усадьбе Сигурда, умел красиво рассказывать, бахвалился своими подвигами, много пил и совсем не смотрел на женщин. Эрул был очень отважен и очень вспыльчив. Однако Сигурд никогда с ним не ссорился, а в последний приезд Рагнара они и вовсе стали добрыми друзьями, заключив выгодную для обоих сделку. Сигурд уже не помнил, что на что они поменяли, но довольны остались оба.

– Рагнар гостит в Норвегии? – нахмурившись спросил он.

– В Свеаланде [23], у тетки, – сказал Рюрик. – Его корабли всю зиму простояли на озере Венерн. После похода на франков он собирается вернуться в Свеаланд. Говорит, будто успеет до середины лета. Оставит добычу и двинется на восток.

– Он не сумеет пройти с добычей мимо датских земель. – Сигурд был горд, что разбирается в воинских делах ничуть не хуже бывалых хирдманнов. – Хорик, конунг Дании, горазд до чужого добра.

Рюрик безмятежно пожал плечами.

– Многие думают так же, как и ты. Но кто знает нити норн? Боги могучи, норны слепы. Да и Рагнар не дурак, наверняка уже что-нибудь придумал. Вряд ли он надеется на авось.

– На что? – не понял Сигурд.

Сидящий слева от него воин расслышал вопрос, подпихнул бонда локтем в бок, засмеялся:

– Рюрик еще помнит своих богов! Авось – бог удачи в его родных землях.

– Мои родные земли – Гейрстадир! – неожиданно обиделся Рюрик.

– Цыц! – тут же, прерывая зачинающуюся ссору, рявкнул на него Хемминг.

Парень смолк, отвернулся. Над берегом повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь плеском волн и щелканьем разгоревшихся поленьев. Искры взлетали в ночное небо, касались навеса и красным дождем опадали вниз.

Зато настоящий дождь кончился.

Сигурд снял плащ, развернул его на коленях, чтобы подсушить.

– Домовитый ты… – начал было Хемминг, но вдруг выпрямился и гортанно рыкнул:

– Ярл идет!

Воины дружно встали. Поддавшись общему движению, Сигурд вскочил. Плащ соскользнул с его колен, краем коснулся костра. Огонь радостно лизнул мягкую ткань, но, пропитавшись влагой, она занялась не сразу – лишь задымила, окутывая воинов душным черным облаком. Первым закашлялся Рюрик. Взмахнул руками, отгоняя едкий дым, зашипел на Сигурда:

– Убери…

Опомнившись, бонд выхватил плащ из огня, но было уже поздно, шерсть тлела, дым клубился в воздухе. Сигурд, размахивающий дымящейся тряпкой, казался пасечником, окуривающим пчел.

Сквозь пелену дыма он не сразу разглядел Бьерна. Когда ярлу оставалось до костра не более десяти шагов, раздосадованный Хемминг подскочил к бонду и, вырвав у него из рук горящий плащ, швырнул его в огонь.

– Ты обижаешь хозяина, Хемминг, – Бьерн указал на догорающие остатки плаща, усмехнулся. – Хотя… что ты здесь делаешь в столь позднее время, бонд?

Он стоял довольно далеко, но даже издали, даже в дымном чаду, Сигурд ощущал исходящий от него травный чистый запах – запах лесной колдуньи с рысьими глазами. Ярл наверняка пришел от нее, из ее объятий, из ее постели.

Сигурд не знал ревности, да и не умел ревновать, но внутри шевельнулось неприятное чувство досады. «Почему он?» – возмутилось нечто у него внутри и тут же само откликнулось: «Потому, что он – свободный и смелый. Он – мужчина, а не земляной червяк, с весны до осени копающийся в гнилой репе и горохе».

– Я уже ухожу, – резко ответил ярлу Сигурд и пошлепал прочь от костра.

Пропуская его, Бьерн посторонился. Сигруд заметил удивленно приподнятые брови ярла, но даже не подумал что-либо объяснять, просто угрюмо прошел мимо.

По пути он никого не встретил. На дворе по-прежнему было тихо, в мелких лужах блестел лунный свет, у пустого сеновала сонно мотали гривами отощавшие за зиму лошади, две собаки спали подле избы, свернувшись клубками и закрыв носы пушистыми хвостами. У входа в воинскую избу дремал кто-то из хирдманнов Бьерна. Похоже, ярл не доверял жителям Каупанга, если после радушного приема и пира выставлял у дверей охрану.

– Да плевать мне на него! – зло буркнул Сигургурд и ввалился в дом.

Внутри царили покой и затхлость, впрочем, как уже многие и многие годы.

Пробравшись к своему ложу, Сигурд остановился, разглядывая спящую жену. Снефрид была по-своему очень мила – пухлая, светленькая, нежная. Она лежала на спине, приоткрыв маленький рот и разбросав руки в стороны. Одеяло сползло с ее плеча, утянув за собой край рубахи, и в широком вороте виднелась молочная кожа груди. Сигурд вспомнил, как приятно было прикасаться к этой коже, оставляя на ней розовые следы, сминать ее, гладить, ласкать.

– Подвинься! – склонившись над женой, пробормотал он и пихнул Снефрид кулаком в мягкий бок. Та всхлипнула во сне, распахнула глаза, сонно заморгала.

– А? Что? Что случилось?

– Мышка кошкой разродилась.

Сигурд обеими руками грубо подвинул жену к стене, завалился на лавку спиной к ней, натянул до подбородка одеяло, затих. Немного поворочавшись, Снефрид ловко перетянула одеяло на себя, вновь ровно засопела. Сигурд чувствовал, что она не спит, что нежданная грубость мужа обидела ее и теперь она просто притворяется, чтоб не услышать чего-нибудь еще более обидного.

– Прости, – тихо сказал он.

Снефрид пошевелилась, ласково провела ладошкой по его волосам, прижалась к нему сзади. Перекатившись на спину, Сигурд обнял ее одной рукой, притянул поближе. Другую руку заложил под голову и, глядя в потолок, спросил:

– Тебе нравятся воины?

– Мне нравишься ты, – проворковала Снефрид.

Ее макушка упиралась бонду в подбородок, от ее волос пахло чем-то кислым. Сигурд поморщился.

– Неужели девочкой ты не мечтала о будущем муже? Скажи, о ком ты мечтала, Снефрид? Неужели о ленивом, толстом бонде, берущем в руки оружие лишь для защиты своего никчемного дома?

Никогда раньше он ни о чем подобном ее не спрашивал. Снефрид растерялась, сосредоточенно засопела, тычась носом во влажную от дождя грудь мужа. Ее не беспокоило, куда и зачем он ходил, важно было лишь то, что он вернулся. Впрочем, ей, наверное, понравилось бы видеть его в доспехах, на палубе драккара, среди таких как Бьерн. Наверное, ей было бы приятно перебирать диковинные дары, привезенные им из далеких земель, и хвастаться перед подругами красивыми редкими украшениями, добытыми не торгом, а силой, может, даже через смерть бывшей владелицы – королевы или дочери короля. Наверное, ей нравилось бы ждать его несколько месяцев, а потом бежать навстречу его кораблю, задыхаясь от счастья, которого у нее никогда не было.

– Я… – начала было Снефрид, но Сигурд перебил ее:

– Не надо, Снефрид, не говори. Я и так знаю. Спи лучше.

Еще немного поломав голову над странными ночными вопросами мужа, Снефрид заснула на его плече.

До рассвета Сигурд гладил ее по голове, будто прощаясь, а поутру, поднявшись и обойдя всю усадьбу решительно ступил в воинскую избу. Там он разглядел в полутьме сидящего на лавке Харека, шагнул к нему и на одном дыхании, быстро, будто боясь передумать, произнес:

– Ты сказал, что взял бы меня в свой хирд, Волк. Что ж, я готов стать твоим хирдманном. Или твои слова были пустыми, как лай брехливой собаки?

Харек отложил в сторону топор, который чистил куском «пенного» камня, отер руки о подол рубахи, сложил их на коленях.

– Волки не лают, – вглядываясь в осунувшееся за ночь лицо гостя, сказал он. – Заходи, поговорим.

В тот же день Сигурд стал воином Харека Волка. Он принес клятву верности Бьерну, назначил старшей над усадьбой Юхти, успокоил совсем растерявшуюся Снефрид, утешил хныкающую Гунну, объяснил Дагу и Магнусу, как и что следует делать, если придут враги, не уродится горох или овец вновь станет донимать чесотка, как три года назад.

А спустя два дня он уже стоял у кромки берега и смотрел, как его будущие соратники, те, с кем теперь ему придется плечом к плечу биться в неведомых землях, поднимаются на борт, держа над головами походные сундуки и притороченное к ним оружие. Подле его ног стоял такой же сундук, перед ним плескались холодные воды бескрайнего моря, за спиной толпились ошарашенные его нежданным решением домочадцы.

– Шаг вперед сделает тебя искателем счастья, а шаг назад – счастливым, – проходя мимо него, сказала Айша. От ее волос пахло свежей мятой.

Она не стала, подобно Гюде, дожидаться лодки, сама ступила в воду и пошла вперед, к кораблям, помогая себе руками. Ее юбка никак не хотела намокать – поднялась, вздулась колоколом вокруг ее плеч, скрыла от Сигурда темноволосую голову. Айша, как и княжна, направлялась к драккару Рюрика – корабль Бьерна брал лишь воинов, к тому же в битве он принимал первый удар. Харек поддерживал его, а за это время Рюрик мог успеть улизнуть и высадить женщин в более безопасном месте.

Не оборачиваясь, Сигурд шагнул в воду. Сапоги сразу намокли, внутри захлюпало. Вначале Сигурд шел, будто цапля, высоко задирая ноги, но затем это стало бессмысленным. Накатывающие волны били его в грудь, словно требовали повернуть назад, борт драккара качался где-то далеко, сундук и оружие давили на руки. Было трудно и холодно. В какой-то миг Сигурду захотелось все бросить и пойти обратно, но он не привык отступать.

Приближалось время прилива, Сигурд шел одним из последних, поэтому до борта ему пришлось доплывать, держа сундук и оружие на плече. С драккара Харека ему спустили весло. Мальчишкой Сигурду доводилось забираться на отцовский корабль по веслу, но тогда он был легче, моложе и у него не было груза.

Схватившись за лопасть, Сигурд по-лягушачьи дрыгал ногами, пытался подтянуться, одной рукой удерживая сундук, а другой – обхватывая весло. Наверху засмеялись.

– Эй, бонд, ты так и поплывешь там, внизу, или все-таки залезешь и поможешь нам грести?

В раскачивающемся над бывшим бондом небе замаячила плоская рябая рожа. К ней присоединилось еще несколько улыбающихся лиц.

Разозлившись, Сигурд подтянулся, обвил весло ногами, забросил сундук с оружием на плечо.

– Поднимай! – рявкнул он.

Воины перестали смеяться, лопасть медленно поднялась из воды, вытаскивая Сигурда, пошла к борту.

Перевалившись через черную от смолы щитовую доску, Сигурд брякнулся на четвереньки, уронил своей ношу на палубу, по-собачьи встряхнулся, сплюнул попавшую в рот соленую воду. Перед глазами раскачивались палубные доски, чьи-то ноги, сундуки…

– Вставай.

Кто-то подхватил его под локоть. Вырвав руку Сигурд выпрямился. Перед ним стоял желтоглазый Харек.

– Пойдем, покажу тебе место для гребли и сна, – сказал он.

Сигурд покосился на застывший в двадцати шагах от них корабль Рюрика. Там, на корме, на подушках, восседала княжна, а неподалеку от нее, перегнувшись через борт, Айша обеими руками, будто мокрое белье, скручивала собранные в узел волосы. Вода струилась с темных прядей, блестела в неярком утреннем свете…

– Это будет простой поход, – провожая Сигурда ближе к корме и указывая ему место в одном гребном ряду с Хеммингом и Яриком, говорил Волк. – Это хорошо для тебя. В Альдоге нас примут с почетом – старый князь давно ждет возвращения дочери и сына. Опасности стерегут лишь в Эресунне и возле острова Рэ [24] – мы пойдем вдоль побережья. Хотя для морских забав мы выходим слишком рано [25], поэтому вряд ли кого-нибудь встретим. А спать будешь тут, ближе к правому борту.

Сигурд послушно кивал, примечал отведенные ему места. Поставив сундучок меж невысоким худеньким Яриком и саксом, он осторожно опустился на крепкую крышку, взялся за рукоять весла, вздохнул.

Под его пальцами будто пульсировало новой неведомой жизнью истертое многими ладонями дерево, под его ногами раскачивалась палуба, волны бились о борт, на берегу безмолвно стояли близкие, но Сигурд никак не мог поверить, что все это происходит наяву. Казалось, просто вернулись его мальчишеские мечты – сырая одежда, прилипшая к телу, соленый привкус во рту, весло в руках, меч у ног.

Мимо забухали тяжелые шаги, к рулю прошел кряжистый, похожий на бычка, кормщик Харека, рядом с ним – сам Харек, следом за Хареком – молодой воин с толстыми короткими палками в руках.

– Готов? – спросил Сигурда Ярик.

Лицо у хирдманна было сосредоточенное. Светлые глаза потемнели, словно небо перед грозой.

– Да.

Сигурд вытер о штаны вспотевшие ладони, вновь схватился за древко весла. Внезапно он осознал, что все случившееся – правда, что сейчас он, вместе с прочими воинами, опустит весло в воду, наляжет на него всем телом и родная усадьба, знакомая, надежная, уютная, поплывет прочь из его жизни, как ранее уплывали мечты о далеких странах. «Дурак! – мелькнуло в голове. – Чего мне не хватало?» Но мысли не успели оформиться в слова или решение.

– Хеейя! – выкрикнул Харек.

Весло потянулось вперед, утаскивая за собой Сигурда, мягко опустилось, коснулось воды.

– Хейя! – под удар барабана вновь выкрикнул Харек.

Сигурд отвалился спиной назад, изо всех сил потянул на себя упирающееся весло.

Больше Харек не кричал: ритм задавал барабанный бой – вот для чего были нужны похожие на дубинки палки.

Сигурд совсем не так представлял себе свой первый отъезд. Он думал увидеть удаляющийся берег и родичей, печально машущих ему вслед, но за работой не видел ничего. Он то наклонялся вперед, следуя тяжести весла, то тянул его назад, откидываясь и упираясь пятками в маленькую приступку перед собой. Глядеть на берег было некогда.

Уже через несколько гребков у Сигурда заболели ладони, но барабан не унимался, рядом пыхтели Ярик с Хеммингом, и Сигурд старался не отставать ни от них, ни от барабанного боя.

– Не унывай, брат, – в такт движениям выдохнул Хемминг. – Ветер нынче попутный, отойдем от берега – поставим парус. Отдохнешь.

Его слова плеснули на бонда ласковой волной – до сей поры Сигурда никто никогда не называл братом.

Они шли быстро. К концу первого дня пересекли Ослофьорд, спустя еще день миновали суровый по весне Каттегат, потом – Эресунн, плоские берега Сконе, ощерившиеся скалами пристани Йотланда. Утром пятого дня справа по борту Сигурд увидел лесистых земли ободритов. Бьерн избрал самый безопасный путь – ближе к берегу, не рискуя столь рано идти через Остерсунн [26]. Однако даже возле берега гуляла высокая волна, корабли мотало с боку на бок, и гребцам приходилось посменно сидеть на веслах, чтоб выдержать заданный кормщиком курс.

Вечером ветер усилился, и Харек приказал убрать паруса, чтоб не налететь на береговые мели. С корабля Бьерна, идущего впереди, крикнули, что надо ждать бури, поэтому на весла сели самые опытные гребцы. Те, кто еще не пообтесался в боях с морем, отправились отдыхать. Сигурд уступил свое место у весла худощавому, жилистому воину, имени которого не знал, а сам пристроился на палубе у правого борта. Он вытащил из сундука теплый плащ, прикрылся им от ветра и летящей в борт соленой мороси, натянул полу на голову.

Из-под полы плаща он видел Харека, стоящего у руля рядом с кормщиком, моток пеньки, несколько досок, плотно прилаженных к борту железными крюками на случай поломки или пробоины, и мачту, у подножия которой бессильными складками улегся парус. Два хирдманна суетились подле мачты, сворачивая большое полотнище. Работа была не из легких – ветер трепал одежду воинов, брызги окатывали ледяным дождем, ноги расползались на мокрой палубе.

Хирдманны торопились, громко ругались, перекрикивая шум волн, в спешке путали крепления парусины. Одного, постарше, звали Кьятви. Сигурд вспомнил, как в Каупанге его приняли за Кьятви. Может быть, именно за этого самого человека.

Мимо Сигурда прошел кто-то из воинов, пошатнувшись, ухватился за промокшее плечо бывшего бонда, случайно сбил плащ с его головы. Кивнул, извиняясь, и двинулся дальше. Глядя ему вслед, Сигурд подумал, что сейчас в усадьбе, наверное, уютно и тепло. В домах жарко пылают очаги, в женской избе на большой скамье рядком сидят девки с бабами, скручивают пряжу, тихо переговариваются меж собой, обсуждая его отъезд. У Гунны наверняка глаза на мокром месте, Снефрид тихо вздыхает, а Юхти, как обычно, утешает обеих, обещая, что Сигурд непременно вернется к осени, что путь в Альдогу не опасен, что надо верить в его счастливую звезду и молить богов об удачном походе.

Корабль качнуло, на макушку Сигурда плеснула перевалившая через борт волна. Вода затекла за ворот рубахи, холодом пробежала по спине.

– Вправо! – выкрикнул Харек. – Нос по волне! Вспыхнул огонь факела, озарил его высокую фигуру. Вокруг Харека заметались тени. Драккар качало уже сильно – Волк едва держался на ногах, барабанщик стал сбиваться с ритма.

– Надо поворачивать к берегу, – сказал кормщик.

– Чтоб пропороть днище о камни? – огрызнулся желтоглазый.

– Я проведу драккар меж камней до начала бури, – возразил кормщик.

Сигурд был с ним согласен – дожидаться бури было намного опаснее, чем попытаться закрепиться якорем на мелководье.

– Бьерн идет к берегу? – спросил кормщика Волк.

Тот отрицательно покачал головой.

– Я иду с Бьерном, – решил Харек. – В море.

– Мы не сможем отойти далеко от скал – хмуро буркнул кормщик. – Слишком высокая волна.

– Не пытался предвидеть нити норн, – усмехнулся Харек. Протянул кормщику конец веревочного каната, посоветовал: – Закрепись.

Потрепал хирдманна по плечу и, широко расставляя ноги, направился к мачте, принялся вместе с Кьятви вытаскивать ее из крепления.

Приподнявшись, Сигурд глянул на корабль Бьерна. Большой драккар двигался под углом к волнам, стараясь не подставлять борт напрямую, а вспарывать водяные горбы драконьим носом. Он стремился на глубину, однако волны мощными ударами толкали его к берегу, обращая в прах все усилия гребцов.

Сшибаясь с кораблем, водные валы громко кряхтели, взлетали к драконьей пасти светлыми брызгами, с шипением рассыпались вдоль борта, облизывая его белым пенным языком. Будто поддаваясь нежданной ласке, драккар накренялся к ним, черпал воду бортом. Лужа расползалась по палубе, а корабль испуганно выправлялся, чтоб подвергнуться нападению следующей волны, больше и злее предыдущей. Ветер то почти стихал, то мощным порывом хлестал по лицу Сигурда, мешал дышать, рвал с плеч плащ, гудел в снастях корабля тонкими осами. В его гудении бонду чудились злые женские голоса, пронзительные и жестокие. Время походов еще не началось, только-только оттаяли саамские озера, и морские великанши сердились на слишком ранних гостей.

Гигантская волна ударила в борт драккара, палуба тут же улизнула из-под ног бывшего бонда. Рухнув на колени, он выпустил из пальцев крепившую плащ фибулу. Плащ слетел с его плеч, распластался в палубной луже, потек с остатками воды прочь от владельца. Стоя на четвереньках, Сигурд потянулся за ним, но драккар завалился на другой борт, и плащ поплыл прямо на бонда. Смялся, зацепившись за его ноги, заплескал краями.

– Ты заснул, Гундебранд?! – перекрывая рев волн, скрип снастей и гул ветра, зазвучал над кораблем рык Харека. – Или тебя обуял страх перед дочерьми Ньерда?! Славь нашу силу, пусть боги слышат – идут дети Одина!

Барабанщик, уже было переставший стучать, возобновил усилия.

Барабанный рокот оглушил Сигурда, стряхнул оцепенение. Бывший бонд сгреб плащ под пузо, привалился спиной к доскам борта, отдышался.

– Берегись! Слева! – заорал кто-то.

В ответ послышались громкие ругательства. Бонд вытянул шею и отпрянул от неожиданности. Прямо на него из темной пасти моря, раскачиваясь и захлебываясь под напором волн, шел маленький драккар Рюрика. Он взмыл на высокой волне куда-то в небо, промелькнули искаженные отчаянием лица гребцов, весельные лопасти. Кормщик Латья, пытаясь выровнять драккар и отвести его подальше от корабля Харека, налегал на руль. Рядом с ним Сигурд увидел Рюрика. Мальчишка обеими руками изо всех сил толкал непослушное рулевое весло, полы его одежды развевал ветер, подошвы сапог скользили по влажной палубе. Недалеко от них, у борта, сидела Гюда. Княжна выглядела жалко, ее волосы намокли, вылезли из-под платка слипшимися прядями, круглое лицо казалось бледным и испуганным. Прижатые ко рту ладони выдавали обуявший ее страх. Рядом с ней, заслоняя хозяйку от брызг насквозь промокшим куском ткани, на коленях примостилась рабыня. Бедняга вся тряслась и каждый раз, когда драккар наклонялся, заваливалась то на четвереньки, то на задницу. Тонкая рубашка прилипла к ее спине, выделяя острые лопатки, похожие на сложенные крылья, и ровную гряду позвонков.

Надеясь увидеть где-нибудь недалеко от княжны Айшу, Сигурд смахнул с лица воду, уцепившись за борт, встал на колени, заморгал. Он привык, что в беде женщины лепятся друг к другу, забывая о распрях и ссорах. Однако здесь все было иначе – Айша оказалась не возле княжны, а подле кормщика и Рюрика. Одной рукой болотница держалась за борт, а другой обматывала пояс Латьи крепкой пеньковой веревкой. Тот кивал, что-то советовал ей, изо всех сил упираясь грудью в рулевое весло. Айша быстро сплела узел на его животе, обхватив кормщика руками, переждала волну, затем перебросила веревку через крепление руля и принялась вязать второй узел. Теперь она стояла на самой корме, а за нею в темноте меж вздымающихся китовыми спинами валов раскачивался большой драккар Бьерна. Буря оттаскивала его от двух других, почти сошедшихся бортами кораблей, забрасывала в прожорливую пасть моря.

Очередная волна подхватила корабль Рюрика, повлекла его за собой, столкнула с драккаром Волка. Ее сестрица тут же с хрустом вломилась в пробоину, обрушилась на Сигурда. Стараясь удержаться на месте, он обеими руками вцепился в щитовую доску. Уходящая вода потащила его по палубе, залила глаза и рот. В заложенные уши просочился далекий барабанный рокот. Сквозь мутную пелену бонд разглядел Харека и двоих воинов подле него. Передвигаясь почти на четвереньках, они ползли вдоль гребных скамей, спасая весла, еще не переломанные при столкновении.

На драккаре Рюрика сняли мачту и теперь пытались закрепить ее над трюмом [27]. Один из хирдманнов лежал на ее основании, другие крутились возле, обматывая бревно веревками. Мачту мотало по палубе, веревки выскальзывали из мокрых рук, тянулись к бортам толстыми змеями.

За одну из них, нелепо раскинув согнутые в коленях ноги, вцепилась сбитая волной болотная колдунья. Конец веревки схватила рабыня Гюды. Ее рот был широко открыт, но крик растворялся в рокоте, треске и вое. Вовремя привязанный к рулю кормщик остался на месте. Отфыркиваясь, словно потревоженный тюлень, он напирал пузом на рулевое весло, толкал его к правому борту. Молодой хевдинг держался за его плечи.

Факелы давно погасли, оставив драккар в туманной полутьме. К ногам Сигурда в потоке воды подполз клубок пеньки, замер испуганным псом, дожидаясь своей участи.

– Скала! Право руля! – заорал откуда-то из громыхающей темноты Харек. – Еще вправо!

Гребцы по правому борту дружно подняли весла – лопасти забелели в грозовом небе мертвыми птицами. Драккар покачнулся, разворачиваясь. Днище слева от Сигурда надсадно затрещало, будто по нему провели исполинским лошадиным скребком. Драккар взметнулся вверх и влево, на миг завис где-то меж морем и небом, а затем, поддавшись толчку громадной волны, сорвался и рухнул вниз, в кипящую под ним бездну, в водовороте которой жалкой щепой раскачивался маленький кораблик Рюрика.

Жуткий треск оглушил Сигурда, неодолимая сила швырнула его на середину палубы, между гребцами. Перед глазами проскользнул разбитый борт Рюрикова драккара. Будто во сне, как-то отстраненно бонд увидел, как уже убранная мачта вырвалась из оплетающих ее веревок, покатилась, сминая их ровные ряды. Один из тех, кто помогал крепить ее, оказался прямо перед крестовиной. Тяжелое бревно ударило его под колени. Вскинув вверх руки, воин упал лицом вниз. Круша кости, крестовина проползла по его спине, верхушкой дотянулась до беззвучно визжащей рабыни. От удара ее лицо смялось, расплылось кроваво-мясным блином. В агонии она заскребла пальцами, потянулась к Сигурду. Ее уже никто не мог спасти, даже боги, но, подчиняясь привычке помогать, бывший бонд рванулся к пробоине, края которой сцепили два корабля. Над ним кричали люди, кто-то куда-то полз, плескалась вода, гремело, выло, что-то орал Харек. Рабыня исчезла под новой волной.

Сигурд уже ничего не понимал, ничего не видел и не слышал.

– Великие боги, дарующие благость, за что отвернулись вы? Норны всемогущие, не позвольте сгинуть. Ну я и дурак, ой, дурак! Куда полез?.. Сидел бы себе дома, дурак… Ньерд, бог светлый, усмири ветры, прошу тебя. Прошу, – бормотал он.

Будто отзываясь на его мольбы, в небе загромыхала колесница Тора, затрясли водяными бородами запряженные в нее козлы, мелькнул серебром Мьелльнир[28], рассек кровавой молнией черное небо.

Подчиняясь нахлынувшему ужасу, Сигурд истошно закричал, вскочил на ноги. Он хотел бежать, все равно куда и как, лишь бы подальше от гнева всевластных богов, от разъяренных морских великанш, от завывающих волков Ньерда.

Вспышка молота Тора озарила палубу корабля, и в паре шагов от себя Сигурд увидел Айшу. Она висела над морем, между драккарами, отчаянно цепляясь руками за высунувшийся из пробоины обломок мачты. Юбка колдуньи сбилась, облепила крепкие ляжки, волосы расплылись морскими водорослями вокруг лица. Корабли неумолимо сближались, грозя раздавить ее, но болотница не кричала. Закусив губу, она боролась, стараясь подтянуться на скользкой древесине.

Что-то щемящее, теплое змейкой просочилось сквозь обуявший Сигурда страх, дотянулось до сердца.

– Айша, – выдохнул он и, забыв о недавней панике, рванулся к колдунье.

Его опередили с драккара Рюрика – высунувшись в пролом, Гюда быстрым движением дотянулась до болотницы.

Сигурд надеялся, что княжна схватит ее за запястье, поможет удержаться, но Гюда внезапно с размаху ударила колдунью по лицу. Та дернулась, отпустила одну руку. На ее губе проступила кровь, потекла по подбородку.

– Сука! Не смей! – Сигурд вскочил на ноги.

По-кошачьи изогнувшись, болотница вновь уцепилась за мачту обеими руками, закинула на нее ноги, подтянулась.

Княжна поползла к ней, занесла сжатую в кулак руку.

– Ах ты, дрянь!

Страх исчез под всплеском злости. Ярость толкнула бонда вперед, через воющую меж драккарами бездну, на палубу Рюрикова корабля. Одним прыжком Сигурд перемахнул через пролом в борту, упал на четвереньки перед Гюдой, закрывая беспомощную колдунью своим телом.

Голубые глаза княжны остановились на нем, полоснули бонда злыми плетьми. Потом ее лицо омертвело, взгляд обратился за спину Сигурда, темные губы растянулись в жестокой улыбке.

Сигурд не увидел, что ее обрадовало. Он понял это, когда сзади на его плечи навалилась толща холодной воды и повлекла его вперед, прямо на улыбающуюся Гюду. Сигурд рухнул на княжну, обхватил ее обеими руками за плечи. Вода крутанула его, перевалила через что-то живое. Перед бондом промелькнула, расщепленная надвое, поднявшаяся из глубины моря крестовина мачты. Сигурд попробовал ухватиться за нее, однако под рукой оказалась лишь ненадежная щепа…

То, что он уже не на палубе драккара, Сигурд понял, когда стало тихо. Слишком тихо. Вокруг него в темноте мелькали светлые пузырьки, ускользали куда-то вверх. Надеясь успеть за ними, бывший бонд замахал руками, но тело стало тяжелым, словно его набили старым прелым сеном. Оно не желало шевелиться, в ушах стояла тишина, легкие разрывались, мечтая о глотке воздуха.

Один за другим пузыри исчезли, оставив Сигурда в кромешной тьме, без единого светлого блика. Теперь бонд не знал, где верх, где низ и куда плыть, чтобы вырваться из цепких и вовсе не ласковых объятий дочерей Ньерда.

– Мама!.. – забыв о богах и норнах, взмолился Сигурд.

Он наугад оттолкнулся руками и ногами от мягких телес морских великанш, почуял, как что-то мазнуло по колену, скосил взгляд.

Под ним в черной воде промелькнуло светлое одеяние, узкое бледное лицо, широко распахнутые глаза. Женские руки коснулись его щиколотки, белое видение закружилось, утекая во тьму.

– Подожди!.. – Сигурд ринулся за исчезающим видением, поймал край его одеяния, потащил к себе, заколотил ногами, толкаясь то ли наверх, к свету, то ли вниз – на глубину. Впрочем, теперь ему было все равно.

Внезапно вода расступилась, он почти по пояс выскочил из волн, глотнул воздуха, закашлялся. Над ним навис черный водяной вал, надвинулся, заурчал. Сигурд глубоко вдохнул, замер, вытягиваясь на поверхности воды, прижал к себе неподвижное женское тело. Волосы женщины морскими водорослями облепили лицо бонда, мешая рассмотреть рокочущего водяного зверя.

– Ничего, – прошептал Сигурд. – Ты не бойся и не шевелись.

Еще в детстве, мальчишкой, он так катался на волнах у берега. Там нужно было лишь поднырнуть под волну на мелководье, чтоб не выбросила на камни, ободрав всю кожу на животе и коленях. Здесь не было мелководья. И берега тоже не было.

Волна подхватила две жалкие человеческие фигурки, подняла повыше, будто нарочно показывая им скрывающуюся в далеких вспышках молнии корму корабля, древесные обломки у ее подножия, черную острую скалу в провале меж расступившимися водами. Небо расхохоталась грозовыми раскатами, сверкнуло, выхватив из темноты бледное, мертвое лицо спасенной Сигурдом женщины. Ее губы были синими, застывшие глаза равнодушно взирали на бонда. Несколько прядей прилипли к высокому лбу, рассекли лицо неровными темными полосами.

– Княжна?! – Сигурд надеялся увидеть другое лицо.

Растерявшись, он попытался встряхнуть княжну. Голова Гюды безжизненно мотнулась, белая рука плеснула по воде обвисшей плетью.

– Зачем… – почему-то совсем без страха, скорее с тоской, спросил у моря Сигурд, изо всех сил стиснул свою мертвую добычу, закрыл глаза. – Зачем вы так?..

Волна прогнулась ласковой кошкой и, плотно обхватив бонда, полетела вместе с ним вниз, к своей гибели.

Сигурд не ждал спасения. Внутри он умер, как умерла в море надменная дочь князя. Но остаться одному в ревущей темноте было страшно, поэтому Сигурд не разжимал рук и не отпускал княжну, когда взбесившиеся волны швыряли его то вверх, то вниз, заталкивали в рот плотную соленую воду и слепили отблесками грозовых всполохов. А потом набрякшие чернотой тучи разродились острыми дождевыми струями. Ветер перестал трепать морскую равнину, напор волн ослаб. Руки Сигурда тоже ослабли. Ему стало трудно удерживать княжну возле себя, поэтому он перевернулся на спину, обмотал ее волосы вокруг своего кулака и отпустил ее тело.

Волны качали бонда, на лицо сыпалась с неба пресная влага, а мысли убегали далеко-далеко, к тем временам, когда еще была жива мама. Сигурд хорошо помнил маму. У нее было маленькое лицо – сухонькое, с беспокойными карими глазами и коротенькими морщинками вокруг них. Оно казалось сердитым, но Сигурд знал, что за морщинками и сурово сжатыми губами прячется самая добрая душа на свете. «Мой мальчик! – говорила мама. – Мое солнышко». Она не умела лгать, как и показывать свою любовь. Иногда она неловко обнимала его, всего на миг, но так искренне, что каждый раз ему хотелось плакать. И тут же разжимала объятия, не желая стыдить Сигурда перед ровесниками. Даже когда он болел, мать не давала волю своим чувствам. Она садилась на его постель, протягивала ему чашку с молоком и строго говорила: «Выпей!» От молока пахло сеном и ни на что не похожим домашним запахом коровьего вымени. Сигурду не хотелось пить, от травного запаха его подташнивало, но мать упорно прикладывала плошку к его губам, заставляла разжать зубы. «Пей! – говорила она. – Пей! Так надо!» Молоко стекало ему на подбородок, мазало шею.

– Пей! – грубый мужской голос ворвался в уши Сигурда, скомкал воспоминания. Прощально улыбнулось и закружилось, исчезая, лицо матери. Губы ощутили жесткий край чашки, на язык попало жгучее варево. Сигурд закашлялся, сел, распахнул глаза.

Сначала он увидел ноги. Множество ног. Затем появилась рука с чашкой, потом – плечо, прикрытое мягкой шерстяной рубахой, крепкая шея, рыжие спутанные волосы, знакомая ухмылка.

– Рагнар? – не поверил бонд. В горле забулькало, засипело.

Сигурд не понимал, что Красный эрул делает в Каупанге.

– Еще слишком рано для торговли… – сказал Сигурд, но смолк, ощутив, что земля под ним раскачивается и больше походит на палубные доски, чем на пол родного жилища.

– Где я? – выдохнул он.

Рагнар расхохотался, широко раскрывая большой рот, отбросил плошку в сторону. Она загремела, катясь по палубе, заплескала варевом на ноги обступивших Сигурда эрулов. Послышалась ругань, плошка хрустнула под чьим-то сапогом.

Тяжелая пятерня Рагнара шлепнула Сигурда по спине.

– Ты в хороших руках, бонд! Принеси дары своим земляным богам за то, что мои люди заметили тебя! И не только богам. Я сам прыгал в воду, чтобы выловить тебя среди обломков.

– В воду?.. Обломков?.. – Сигурд попытался встать, но ноги отказывались держать слабое тело. В поисках опоры бонд схватился за попавшийся под руку край паруса, огляделся. Будто в тумане, перед ним плыли обветренные незнакомые лица, мачта, светлые доски палубы, походные сундуки, согнутые спины гребцов, свернувшиеся змеиными клубками корабельные канаты.

«Они говорят о походе, который затевает Красный Рагнар, – возник в памяти звонкий голос Рюрика. – Рагнар хочет пойти на франков, пока там дети умершего короля Людовика дерутся между собой. Красный намерен взять большую добычу. Они идут слишком рано, их никто не ждет».

Сигурда замутило. Перегнувшись через щитовую доску, бонд плеснул кисло-соленой рвотой в притихшее море, заметил что-то странное, облепившее кисть на левой руке. Отлепив ладонь от борта, он удивленно уставился на нее.

На его пальцы были намотаны чужие волосы. Мягкие, влажные, неровно обрезанные…

«Гюда, – вспомнил Сигурд. – Буря, смерть. Я привязал ее к себе… Волосами…»

Бонд обернулся, пошарил взглядом по палубе.

На глаза попадались канаты, парусина, гребцы, наковальня, бочонки с водой, какие-то мешки, довольная рожа Рагнара…

Княжна лежала за спиной конунга эрулов, за рядами гребцов, между мешками и свернутым якорным канатом. Короткие, грубо обрезанные до плеч волосы разметались вокруг ее круглого лица. Заострившийся подбородок торчал вверх, на губах белым налетом застыла соль. Вытянутые вдоль маленького тела руки казались невероятно тонкими, разорванная юбка прикрывала одну ногу до колена, а другую обнажала почти полностью, отрывая светлую кожу на бедре. Вокруг мертвой княжны стояли несколько эрулов. Один из них, толстый, невысокий, с румяным лицом и близко посаженными глазами, пнул утопленницу сапогом, что-то небрежно сказал своим приятелям. Те хохотнули. Самый высокий и мощный из них склонился над мертвой, подхватил ее под спину, поднял. Согнутые в коленях ноги княжны закачались, пятками ударяя обтянутое кожаными штанами бедро воина, голова запрокинулась. Широкими шагами эрул направился к борту.

Двинувшись было ему навстречу, Сигурд остановился. Мысли метались в голове бонда, путались. Вдруг вспомнилось, как он, вместе с хвити, ставил камень на могиле старика Финна. Моросил дождь, и лошадь не хотела тащить камень к могиле. Колдунья сидела в сторонке, обняв руками колени, задумчиво смотрела, как Сигурд пыхтит, перекатывая тяжелый валун, а он думал, что, наверное, годами катил бы этот камень, лишь бы она не отводила от него своих загадочных, удивительных глаз. Где теперь маленькая колдунья Бьерна? Уцелела или отправилась в подводное жилище дочерей Ньерда? Если уцелела, то Сигурд увидит ее в Альдоге. Надо лишь уговорить Красного конунга изменить путь и вместо далеких берегов франков отправиться на восток, во Внутреннее море [29], в Гарду. Но как уговорить?

Заметив его растерянность, Рагнар хмыкнул.

– У тебя крепкая хватка, бонд! Мы оставили бы девку в море, однако ты держал ее так, что пришлось вытащить вас обоих. Но ты не выпустил ее даже на палубе. Пришлось отрезать ее от тебя.

Высокий воин размахнулся, намереваясь бросить свою ношу за борт.

– Подожди! – вскрикнул Сиргурд.

Он хотел шагнуть вперед, но подвели ослабшие ноги. Падая, Сигурд угодил головой в пах высокому воину. Тот не ждал удара, согнулся пополам, разжал руки. Податливым кулем Гюда сползла на колени упавшего бонда. Одна рука зацепилась за его плечо, другая безжизненно стукнулась о палубу.

Выронивший добычу высокий воин выпрямился, схватился за рукоять топора. Над головой Сигурда запело, рассекая воздух, острое лезвие.

– Льот!!! – громыхнул Рагнар.

Подчиняясь приказу, высокий Льот успел отвести удар. Его топор свистнул возле уха Сигурда, чавкнул, вонзаясь в палубное дерево.

– Чтоб тебя Фернир сожрал! – выругался эрул, потянул древко оружия на себя, вытащил острие из палубной доски. В оставшейся от удара щели виднелась белесая древесная сердцевина.

– Я сам! – Огромная лапа Красного подхватила Сигурда за грудки, вздернула вверх. Голубые глаза Рагнара впились в лицо бонда, рожа побагровела. – Ты ударил моего хирдманна, бонд! Это твоя благодарность?!

– Но… но… – Задыхаясь, Сигурд шарил взглядом по палубе, словно надеясь отыскать верный ответ средь корабельного груза. Зацепился взором за один из сундуков, окованный по углам золотом.

– Эта женщина пригодится нам, – прохрипел он. – Она дорого стоит, даже мертвая.

Налитые гневом глаза Рагнара подобрели, хватка стала ослабевать.

– Сколько? – не отпуская бонда, поинтересовался он.

– Князь Гарды даст за нее больше, чем ты можешь ожидать.

Рагнар не понял. Высокий Льот и те, что подошли послушать перепалку да поглазеть, как хевдинг убивает неблагодарную земляную мышь, – тоже. Чужие взгляды ползали по Сигурду, будто оценивая его, от эрулов пахло едким потом и рыбой. Сигурд покосился под ноги, туда, где на боку лежало тело Гюды, увидел ее распахнувшуюся юбку, открывшую ноги, сглотнул, облизнул пересохшие губы.

– Он заплатит за нее, живую или мертвую, – повторил он, не глядя на Рагнара. – Бьерн Губитель Воинов вез ее в Гарду, но буря помешала ему. Теперь ты можешь взять себе то, что хотел получить он.

Рагнар отпустил его так резко, что Сигурд чуть не упал. Пытаясь удержаться на слабых ногах, бонд не сразу уразумел, что странные квохчущие звуки над его плечом – это смех. Конунг эрулов смеялся. И не просто смеялся, а задыхался от смеха, сгибаясь в почти беззвучном хохоте. Правую руку он прижимал к животу, левой утирал проступившие на глазах слезы.

Похоже, Красному на самом деле было весело.

Вторя своему хевдингу, понемногу стали похохатывать и окружавшие Сигурда воины. Сначала один или двое, потом – больше. Ответ бонда передавался из уст в уста, кружил над кораблем, а за ним следом, словно волна за ветром, катился смех. Вскоре хохотали уже все эрулы – от Рагнара до рулевого, стоящего далеко на корме.

– Ты говоришь, будто Губитель Воинов шел в Гарду ради платы за одну женщину?! – смеялись воины. – Кто поверит тебе, земляной червяк?

Сигурд всегда боялся насмешек. Он не умел отвечать на колкость метко, быстро и остроумно. Достойные ответы почему-то всегда приходили ему на ум уже потом, спустя много времени после спора. Но на сей раз слова сами полезли на язык, словно кто-то другой вкладывал их в голову бонда, а ему надо было лишь открывать рот, чтоб выбросить их наружу.

– Она не просто женщина, она – дочь князя Альдоги, – хрипло сказал Сигурд.

Смелые речи придавали уверенности. Сигурд перестал таращиться на палубу под ногами, поднял голову, поймал удивленный, но еще смеющийся взгляд эрула.

– Отец захочет увидеть ее, – продолжил бонд. – Он заплатит даже за ее мертвое тело.

Смех ушел из голубых глаз Рагнара.

– Подумай, конунг. – Не дожидаясь ответа, Сигурд присел на корточки, осторожно перевернул княжну на спину, приподнял край распахнувшейся юбки, заботливо прикрыл ее ноги.

– Ее никто не трогал, – раздался над его головой голос Рагнара. – Моим людям не нужна падаль.

Красный шутил, но уже не смеялся.

Сигурд кивнул.

Рагнар присел рядом с бондом, размахнулся, сильно шлепнул ладонью по бледной щеке женщины. Ее голова мотнулась в сторону, на коже проступило розовое пятно.

– Зачем?.. – испуганно уставившись на конунга, прошептал Сигурд.

– Хочу говорить с ней, – пояснил эрул.

Сигурд растерянно смотрел на расплывающееся по щеке княжны красное пятно, сжимал и разжимал пальцы. Он уже привык к мысли, что княжна умерла.

– Ты пойдешь в Гарду? – наконец сумел просипеть он.

– Нет. – Конунг эрулов поднялся, отряхнул колени, поморщился. – Если она – дочь князя, я продам ее саксам. Их бонды любят женщин из знатного рода.

Его взгляд мазнул по расстроенному лицу Сигурда:

– Радуйся, бонд, ведь ты еще жив. И позаботься о ней, раз она так дорого стоит.

До середины дня эрулы словно не замечали ни Сигурда, ни княжну. Лишь Рагнар, проходя по палубе мимо нее, брезгливо морщился и торопился отвести взгляд. Гюда очнулась, однако не открывала глаз и металась в бреду, то полыхая жаром, то вдруг коченея, словно льдинка. Сигурд ухаживал за ней, как умел, – укутывал в плед, вливал в рот воду, утирал пот с лица. Больше он ничем не мог ей помочь – бонд не был лекарем или травником. Дома, в усадьбе, он, возможно, пожалел бы об этом, но нынче все изменилось. Спокойный Каупанг с его размеренной жизнью, незаметными радостями, запахом навоза, земли и хлебных лепешек остался где-то в другом мире. Сигурд больше не вспоминал своих жен, не тосковал, не мечтал, не жалел. Морской ветер прогнал яркость его чувств куда-то в неизвестность, как гнал нынче вдоль ободритских земель длинные снеккары Красного конунга.

По обрывкам разговоров Сигурд понял, что войско Рагнара насчитывало не менее тридцати судов. Малая часть кораблей принадлежала самому Рагнару, остальные – ярлам из Свеи, Эстфольда и Гаутланда [30], которых хитрый эрул невесть какими посулами заманил в опасный ранний поход. Задолго до бури войско миновало недружелюбные по ранней весне воды Эресунна, длинный язык острова Мэн и оскалившийся бухтами, с виду совсем мирными, берег Йотланда. Перед тем как повернуть в сторону Меркленбургской бухты и по реке Бойце достичь большого города саксов Гаммабурга [31], эрул зашел на остров Рэ. Он часто так поступал перед важными походами – оракул с Рэ славился верными предсказаниями. На сей раз слова оракула многим показались загадочными. Он обещал эрулам хорошую добычу, однако намекал, что помимо добычи их ожидает страшная опасность. Об этой опасности он предпочел рассказать лишь Рагнару. Они немного пошептались, затем эрул развязал толстый кошель на поясе и высыпал на ладонь оракула несколько восточных монет. Засунув монеты куда-то в складки красных одежд, оракул заявил, что поговорит со Свентовитом и вне всяких сомнений поход Рагнара будет удачен и безопасен. Услышав хорошие вести, эрулы повеселели. Как-никак переход затевался долгий – через земли дружественных Рагнару саксов, мимо побережья Фризов [32], во владения конунга франков Карла Лысого. Рагнар выбрал сложный путь по рекам, но он предпочитал не показываться у берегов Дании. До прошлого лета Красный водил дружбу с обоими датскими конунгами – Хориком Датчанином и его непримиримым врагом Харальдом Клааком, который нынче правил Фризскими островами и побережьем за Данвирком [33]. И тот и другой называли эрула дорогим гостем, пока прошлым летом не сцепились меж собой в Лимфьорде. Тогда эрулы Рагнара десятью снеккарами вышли за Клака и в честном бою убили старшего сына Хорика Датчанина. Рагнар не любил вспоминать ту битву – он ошибся, выступив за Клака, ведь победа и земля данов достались Хорику. Но о том лете вообще мало кто вспоминал – эрулы привыкли к битвам то за одних конунгов, то за других и без лишних переживаний меняли врагов на друзей и наоборот. Печальное утро лимфьордского сражения давно затерялось средь тьмы себе подобных…

После бури на море стояло безветрие, эрулы гребли поочередно, сменяя друг друга.

– Эй, бонд!

Оставив княжну, Сигурд оглянулся на голос. Один из эрулов манил его к себе, указывая на скамью для гребцов. Сигурд знал имена обоих сидевших на ней воинов. Одного звали Варин из Нерлы, другого – Арни Котел. Место между ними было свободно.

Осторожно подсунув под голову княжны свою смятую в ком рубашку, Сигурд поплелся к скамье.

– Не бойся, бонд! Наши весла не кусаются, – пошутил кто-то из гребцов.

Эрулы дружно расхохотались. Льот высунул в проход длинную ногу. После битвы с волнами и ветром спину Сигурда ломило, плечи ныли, а в пустом животе уныло урчал голодный зверь. Выставленная нога Льота оказалась последней каплей. Сначала Сигурд хотел просто переступить через нее, но смех воинов разозлил бонда. Не успев даже сообразить, что делает, Сигурд со всей силы пнул пяткой голень эрула. Удар получился хороший, Льот взвыл, схватившись за ушибленное место. Сидевший подле него воин вскочил, намереваясь отомстить за соседа.

– У тебя слишком длинные ноги, Льот, – осадил его голос Рагнара. Красный конунг стоял за спиной Сигурда, насмешливо взирал на перекошенное злостью лицо хирдманна. – Не следует выставлять их напоказ, иначе однажды кто-нибудь их укоротит.

Кто-то дружелюбно хихикнул. Сосед Льота сел на скамью, похлопал приятеля по плечу. Льот сбросил его руку.

Арни Котел приподнялся, пропуская Сигурда, и вдруг, замерев, ткнул его кулаком в плечо.

– Глядите!

Сигурд не сразу понял смысл его восклицания, недоумевающе поглядел на толстяка снизу вверх.

– Могучий Тор! – еще громче заявил Котел. Он смотрел туда, где Сигурд оставил княжну. Бонд оглянулся.

Гюда уже не лежала на палубе. Она стояла, опершись обеими руками на борт. За ее спиной переливалась бликами светлеющая морская даль. По гладким покатым валам с круглыми верхушками ползли выстроившиеся в линию снеккары Красного.

Справа от Красного шли корабли Дамира – эстфольдского ярла, слева – братьев могучего викинга Юггви из Эйде, а за ними, чуть позади, пестрели яркими бортами снеккары хевдинга Отара из Вендиля. Но Арни смотрел не на княжну и не на войско, а на поднимающуюся впереди темную тень – один из островов, во множестве разбросанных в Меркленбургской бухте. Флот Рагнара расползся по всему ее простору. Решив обогнуть остров слева, драккары братьев Юггви отдалились от кораблей эрулов, развернули острые носы к береговой полосе. За ними потянулись и змеиные лодьи Отара.

– Вестфольдцы! – крик рябого Гнупы пронесся над головами воинов, облачился в первый солнечный луч. – Я вижу корабли из Вестфольда!

Подтверждая его слова, из-за мыса, лихо накренившись и буравя воду острым носом, вынырнул большой драккар, двинулся наперерез судам Красного, отсекая его от судов Дамира.

– Губитель Воинов! – узнал Рагнар. Побежал к носу корабля, на ходу давая указания своим людям. Над морем разнесся гул барабанов, борта ощерились шишками щитов.

– Почему он один? Заманивает? – пробормотал Варин, неведомо как очутившийся подле Сигурда. Поправил шлем на голове, облизнул губы. Бонд не ответил. Не веря собственным глазам, он глядел на приближающийся одинокий драккар.

– Бьерн? – прошептал он, словно надеялся словами рассеять видение.

Однако корабль не исчез. Наоборот, теперь он был совсем близко и шел прямо на эрулов. Оскалившаяся драконья пасть гордо взмывала над морской равниной. Одной рукой обхватив деревянную шею дракона, на носу драккара стоял Бьерн. Неизменный клевец в его руке поблескивал острым лезвием.

Бьерн что-то выкрикнул, длинная стрела взвилась в воздух, перелетела через борт снеккара эрулов, вонзилась в моток пеньки у ног Рагнара и застряла в нем, покачивая двухцветным оперением.

– Началось, – негромко, но отчетливо сказал Арни Котел.

От его спокойного голоса Сигурду стало страшно. По кораблю сновали эрулы, цепляли на себя боевое снаряжение, готовили оружие. На корме заполыхали обмотанные паклей стрелы, легли гладкими древками на ложе луков.

Однако Рагнар не спешил сцепляться с Бьерном. Он держал обломленную у острия стрелу, прищурившись, глядел, как драккар ярла разворачивается, подходит к его кораблю.

– Пора, конунг. – Варин подобрался к хевдингу, заглянул ему в лицо.

Островерхий шлем был велик маленькому эрулу, налезал на нос. Для удобства Варин пробил в нем спереди две большие дыры для глаз. Неровные края дыр загибались наружу, как лепестки диковинного цветка.

– Погоди, – отмахнулся Рагнар. Прихватываясь то за натянутые веревки паруса, то за плечи затаившихся под прикрытием бортов воинов, он перебежал на нос снеккара и, взобравшись на приступок в основании змеиной шеи, убрал руку с мечом за спину, а другую, с обломком стрелы, вытянул вперед, показывая Бьерну свою находку.

– Ты потерял стрелу, Губитель Воинов, – голос Красного прокатился над стихшими водами.

По знаку хевдинга на драккаре Бьерна сложили весла. Еще немного корабль шел вперед без помощи людей, постепенно ход его замедлялся. Барашки пены под острой грудью драккара становились все меньше, затем вовсе исчезли.

– Я возвращаю твою потерю, – размахнувшись, конунг эрулов швырнул обломанную стрелу через борт. Обломок ударился в верхнюю щитовую доску, отскочив от нее, нырнул в воду под кораблем. Могучее тело судна вмяло его в ледяную воду.

– Жаль, что ты не можешь вернуть моим воинам разбитые корабли и утраченных друзей, – покосившись на исчезнувший в глубине обломок, сказал Бьерн. – Мне пришлось долго искать выживших, чтоб взять их на свой драккар. Вижу, тебе удалось переждать бурю в спокойном месте?

– Мы стояли на Рэ, – разоткровенничался Красный.

Бьерн кивнул и поинтересовался:

– Что обещал тебе оракул?

– Удачу и великую славу.

Бьерн улыбнулся:

– Когда это эрулы гнались за славой? Лучше бы он пообещал тебе хорошую добычу.

Корабли сошлись бортами. На палубе драккара Сигурд увидел Тортлава, спрятавшегося за походными сундуками. Юркий скальд прижимался к палубе, из-за укрытия торчала лишь его светловолосая голова. В хирде поговаривали, что метать ножи Тортлава учил сам Один, так велико было его искусство. Не приходилось гадать, что за оружие таилось в обеих руках скальда. Однако прочие хирдманны Бьерна вовсе не готовились к жаркой битве – щиты полностью закрывали борта, воины по-прежнему сидели на гребных скамьях без доспехов, хоть и держали в руках оружие – кто меч, кто топор. Старый воспитатель Бьерна, по имени Кьятви, узколицый, бородатый, с кустистыми бровями, гордо восседал на бочке справа от своего хевдинга. Лицо у Кьятви было мрачным. За его спиной настороженно замерли Харек и Рюрик. Желтоглазый берсерк улыбался, светлые волосы мальчишки трепал ветерок, голубые глаза ощупывали конунга эрулов. «Выходит, оба хевдинга выжили в буре. И оба потеряли свои корабли», – промелькнуло в голове Сигурда.

Варин, стоящий подле бонда, огорченно покачал головой. Сигурд понимал его досаду: Красный болтал с более слабым противником, упуская удобный момент для нападения.

Про эрулов говорили, будто они в любом деле найдут способ поживиться, однако, вопреки слухам, Красный неожиданно широко улыбнулся врагу.

– Мне не надо обещать добычу, я возьму ее без всяких обещаний. Но какая нужда столь рано выгнала в море тебя, ярл? Мы много лет не виделись, я слышал, будто ты стал бондом и больше не ходишь в походы.

– Разве под твоими ногами земля, а в моих руках – вилы? – в ответ насмешливо поинтересовался Бьерн. – Или я послал на палубу твоего корабля не стрелу, а мешок гороха?

Он по-прежнему стоял на носу так, чтоб не заслонять Тортлаву мишень – конунга эрулов. Короткий словенский корзень прикрывал его спину, на шее в вороте рубахи блестела золотая гривна и ремешок оберега, на поясе, рядом с пустой петлей для клевца, раскачивался топор.

– Ха! – оценил шутку Рагнар, стрельнул глазами, проследив быстрый взгляд Бьерна. – А еще я слышал, будто эта женщина, как и стрела, когда-то была твоей добычей, сын Горма. Я вытащил ее из воды после бури.

Сигурд тоже взглянул туда, куда смотрели оба хевдинга. Гюда по-прежнему стояла около борта, крепко стискивая руками щитовую доску. Из-за коротко обрезанных волос ее шея казалась совсем тонкой, на круглом лице блестели покрасневшие глаза, плотно сжатые губы таили радость. От напряжения костяшки пальцев на ее руках стали белыми.

– Не ее одну, – глянув на Сигурда, сказал Бьерн.

– Вряд ли бонд Каупанга мог принадлежать тебе. Женщина или стрела – иное дело.

– Ты поступишь с женщиной так же, как со стрелой? – спросил ярл.

Рагнар пожал плечами:

– А почему бы нет? Хотя…

Он задумался. Рядом с Сигурдом, стаскивая шлем, запыхтел Варин. Освободившись от железного колпака, облегченно вздохнул, тряхнул башкой, позволяя смятым космам лечь на плечи. Сунув шлем под мышку, почесал щеку, присел на походный сундук, скосил глаза на Сигурда.

– Чего стоишь? Не видишь – разговор будет долгий.

Подчиняясь его недовольному жесту, Сигурд опустился на край сундука, подпер Варина боком. Тот поелозил задом, устраиваясь поудобнее.

– Хотя… зачем отдавать то, что можно продать? – завершил свои размышления Красный. – Хочешь, я продам тебе эту женщину?

Понимая, что драки не будет, его воины потихоньку снимали доспехи.

Вместо ответа Бьерн склонился к Кьятви, что-то сказал. Старик важно кивнул, сполз с бочки, подступил к борту.

– Что ты хочешь за нее, конунг? – спросил он.

Бьерн отвернулся, делая вид, что вовсе не интересуется разговором. Про себя Сигурд похвалил ярла. Узнав, что княжна нужна Бьерну, Рагнар мог запросить слишком высокую цену. А так получалось, будто купить добычу Красного хочет лишь старый Кьятви.

На высоком лбу эрула пролегли две глубоких морщины.

– Я слышал, будто она – дочь конунга Гарды, – сказал он. – Хватит ли у тебя, простого воина, богатств на такую покупку?

– Я не сказал, что буду покупать, – пояснил Кьятви. – Лишь спросил цену.

Рагнар насупился, потемнел лицом. Совсем недолго он прожигал старика глазами, затем вдруг расхохотался. Не ведая, в чем причина его веселья, но уразумев, что радость конунга намного лучше ярости, эрулы встрепенулись, заулыбались.

– Эй, ярл! – сквозь смех окликнул Бьерна конунг эрулов. – Кроме женщины и бонда, ты, верно, потерял в море разум, если доверил сделку пытливому старику!

Кто-то из эрулов засмеялся.

– Ты хорошо шутишь, конунг, – одобрительно сказал Бьерн. – Возможно, мой разум канул в море, но чем больше потерь, тем меньше остается того, чем стоит дорожить. Буря забрала наши корабли и многих отважных воинов. Мы так много потеряли, что более нам нечего беречь, и славная смерть в хорошей битве будет для нас забавой. Хотя…

Он замолчал и точно так же, как недавно сам Красный, пожал плечами.

– Хотя…

– Навряд ли мы захотим погибнуть, не прихватив в светлую Вальхаллу многих достойных, – продолжил за него Кьятви. – Так стоит ли ради хорошей шутки становиться врагами?

– Ты угрожаешь мне, старик? – мгновенно насупился Красный. Меч выскользнул из-за его спины.

Бьерн заслонил собой Кьятви.

– Нет, – сказал он. – Кьятви не угрожает тебе, конунг. Это делаю я.

О Рагнаре в Каупанге, да и во многих других землях складывали целые саги. Поговаривали, будто однажды Красный столкнулся в лесу с самим Тором и в поединке бог признал его воинское умение. А еще рассказывали, как в далекой стране на Востоке на Красного напал зверь из подземелий Нидхегга – огромный, с круглой большой головой и клыками, выступающими из углов рта на длину хорошего копья. Чудовище валило грудью деревья и расшвыривало их в стороны длинной рукой, растущей изо лба. Оно издавало рык, подобный пению рога Хеймдалля, и все живое содрогалось от ужаса. Но Красный не испугался. Он не побежал. И даже когда страшный зверь перешагнул через его голову, Красный не шелохнулся, презрев опасность.

Правдой были эти разговоры или нет, никто не знал, но угрозы Бьерна заставили Рагнара отступить. Поход был для него важнее мелкой ссоры, грозящей гибелью его головному снеккару. Конечно, у Красного было большое войско, а у Бьерна всего один драккар, но идущие на гибель способны сражаться с отчаянием берсерков.

– Ты сказал, что славная смерть в битве будет для тебя забавой, ярл, – примирительно сказал Рагнар. – Мы оба не против доброй битвы и доброй сделки, так зачем нам ссориться?

– Что ты хочешь, Рагнар? – перебил Бьерн.

Красный безразлично взмахнул рукой:

– Я собрался пойти в земли франков. У тебя в хирде отважные воины, Бьерн, и у тебя крепкий драккар. Во франкских землях мне понадобится и то и другое. Когда я возьму золото франков, дочь конунга и бонд вновь станут твоими.

Из-за спины Бьерна высунулась тощая стариковская рука, затеребила хевдинга за полу корзня. Поднеся ладонь к губам, будто желая прикрыть слетающие с губ слова, Кьятви что-то торопливо зашептал на ухо ярлу.

Тот слушал, энергично кивал. Черные косицы подпрыгивали в такт кивкам на его плечах.

– Ты хочешь ощипать франкского петуха? Зачем, если курица саксов гораздо ближе? – наконец поинтересовался он.

– Саксы достаточно ощипаны Хориком Датчанином, – откликнулся Рагнар. – А у короля франков в его большом городе на Сене[34] хранится много серебра и золота. Там нас ждет обильный урожай.

– Но тебе не удастся миновать земли Датчанина без боя.

– Я пойду по Бойце и Лабе [35], через владения короля саксов и Клаака, – коротко ответил Рагнар. – Клаак – мой должник, он пообещал, что король саксов даст нам пройти через свои земли, если мы не станем трогать его людей. К тому же Людовик не жалует брата.

– Ты стал хорошим конунгом, Рагнар, – согласился Бьерн. – Ты сократишь путь вдвое, пройдя землями саксов. Но даже если тебе удастся договориться с Людовиком Саксонским, вряд ли тебя пропустят варги[36]. Озеро Шверинерзе на Бойце – опасное место для отважных хевдингов.

– А ты всегда был самым отважным из них.

Взаимные похвалы порадовали воинов с обоих кораблей. Отношения потеплели. Коекто из эрулов знал хирдманнов Бьерна, они принялись обмениваться приветствиями и новостями. Остальные приглядывались друг к другу, оценивали навскидку, где будущий товарищ, а где соперник по силе и умениям.

Край тяжелой мешковины, сваленной под креплением мачты драккара, приподнялся. Из-под него выскользнула тонкая женская фигурка, выпрямилась, встряхнулась, расправила плечи. Из-под упавшей на лоб колдуньи черной челки блеснули широко расставленные глаза. Сердце Сигурда сжалось, в ушах забухало, к щекам прилила кровь.

Айша огляделась, осторожно направилась к Тортлаву, который по-прежнему скрывался за сундуками, стискивая в пальцах метательные ножи. Зная коварство Красного конунга, Бьерн не хотел рисковать.

– Мы слишком долго говорим, ярл, – намекнул Красный.

Кьятви опять задергал Бьерна за рукав. На сей раз тот не обратил на старика внимания, задумчиво покачал в руке клевец, склонил голову к плечу, искоса посмотрел на подошедшую ближе колдунью. Айша улыбнулась ему одними глазами, кивнула. Клевец взметнулся в воздух, прочертил короткую дугу, вонзившись в доски палубы у ног Бьерна, выбил из них острую щепу.

– На своем оружии скрепляю наш договор [37],– Бьерн переступил через клевец, ударил рукой о борт, обозначая рукопожатие. В ответ Рагнар тоже положил ладонь на борт своего снеккара.

– Отвечаю тебе тем же, ярл, – сказал он. – Но до Гаммабурга дочь князя останется на моем корабле. Бонд Каупанга позаботится о ней.

Айша вновь кивнула.

– Пусть будет так, – устало произнес Бьерн, перевел тяжелый взгляд на Сигурда. В глубине черных зрачков ярла промелькнуло беспокойство.

Сигурд отвернулся. Он не желал заботиться о княжне. У него была своя жизнь.

2. Спящая вода

Река Бойца встретила корабли эрулов угрюмым молчанием. Как только по правому борту показались покрытые блеклой травой сопки, Айша прильнула к щитовой доске, вглядываясь в незнакомые места. После утонувшей в низине рощицы, за излучиной, на левом берегу реки появилась деревня варгов, запестрела покатыми крышами землянок, растянулась по холмам черными полосами полей.

Айша не сомневалась, что со сторожевого острова замеченного людьми Рагнара у входа в Бойцу, уже давно донесли об их появлении, запалив сигнальные факелы или выпустив голубей. Однако варги вовсе не обращали внимания на незваных гостей – на лядине ковырялись согбенные фигуры паотных людей, а на берегу, сопровождая корабли, мчалась только босоногая мелюзга да приставшие к ним собаки. Ребятишки что-то выкрикивали, бросали в драккар подобраные с земли камешки, размахивали руками. Из под их ног летели брызги, длинные рубахи облепляли коленки.

К Айше подошел Харек, косо взглянул на берег поинтересовался:

– Чего высматриваешь, ведьма?

После бури, потеряв корабль и половину хирда, Харек стал неразговорчив. Если он и открывал рот, то норовил сказать колкость. Рюрик, понесший такую же утрату, во всем подражал берсерку и теперь маячил за его плечом, нервно покусывая губу, жег Айшу светлыми, почти прозрачными глазами.

Пожав плечами, болотница мотнула головой:

– Что-то тут не так.

– А чего не так? – Харек сплюнул в сторону скривил презрительную гримасу. – Это – земляные черви, они слабы и на нас не полезут.

Вторя берсерку, Рюрик сцедил слюну за борт, надменно вскинул подбородок.

– Но они не прячутся, – возразила Айша.

– Так ведь мы и не нападаем. – Перегнувшись через борт, Харек постучал кулаком в щит, выведенный белой стороной наружу. – Белые щиты… Они не видят врагов.

Его беспечность разозлила Айшу.

– Они слабы, Волк, – сердито сказала она. – Слабые убегают от страха, а не от врагов!

Поежилась, разминая спину, вытянула шею, надеясь разглядеть впереди снеккар Рагнара. Хитрые эрулы не позволили Бьерну встать в хвост войска – зажали между своими кораблями. Айша не доверяла им. Большой, плосколицый, рыжеволосый и белозубый конунг эрулов казался весельчаком и задирой, однако в его голубых, узких, как щелки, глазах пряталось зло. Будто внутри человеческого тела скрывалось иное существо, вовсе не похожее на человека, – коварное, умное, расчетливое. Айше не нравился его взгляд, его речь – отрывистая, будто воронье карканье, его руки – длинные, с гибкими, подобными змеям, пальцами. Рагнар постоянно шевелил ими, словно сматывал в клубок невидимую нить. Пока Бьерн договаривался с ним о походе, Айша все время смотрела на его пальцы.

Урочище скрылось за деревьями, берег, прежде низменный, стал взбираться вверх. Мальчишки отстали, но над рекой еще слышались их звонкие голоса и восторженный собачий лай. Бьерн подгонял гребцов, те дружно налегали на весла. Корабль ловко разворачивался, увиливая от выскакивающих из-под воды отмелей. Некоторые из них были в Бойце издревле, некоторые появились совсем недавно. Их сотворили люди, оберегая свои земли от народников из-за моря. По обоим берегам реки растянулся невысокий лесок – холодный, еще не зазвеневший весенними птичьими трелями, не глотнувший солнечного тепла. Ветви нависали над водой, касались сухого камыша, ласкали речные омуты. Ветер гнал по воде мелкую рябь, раскачивал голые кроны деревьев. Недалеко от покатой, гладкой, как камень-голыш, горки идущий впереди войска снеккар Рагнара сбавил ход.

– Табань! – завопил Латья.

Весла вспенили воду, сопротивляясь ходу драккара, взмыли в воздух, громыхнули, укладываясь на борт. С лопастей на палубу закапала вода, побежала ручейками, ощупывая палубные доски и выискивая щели меж ними. Из разрыва облаков вынырнуло слабое солнце, погладило лучом палубу, мазнуло по щеке Рюрика, блеснуло в желтых глазах Волка. Порыв ветра хлопнул сложенной у мачты парусиной, запутался в юбке болотницы. От повисшей над рекой серой тишины Айше стало зябко. Она обхватила плечи ладонями.

– Ладно, – наконец сдался Харек. – Может, ты и права.

Рюрик одобрительно кивнул, зацепился взглядом за колдунью.

– В Альдоге говорили, будто варги родичи вам, болотным, – вдруг нерешительно сказал он.

Перебивая, Харек ткнул его кулаком куда-то под лопатку, мотнул башкой в сторону головного снеккара эрулов. Там на корме появилась высокая фигура Рагнара. Рыжие космы окружали его голову огненным сиянием.

– Там, за мысом, – Шверинерзе! – предупреждающе выкрикнул он, повернулся к своим гребцам. – Весла в воду! Гребите, дети Одина! Скоро мы минуем земли варгов! За ними нас ждет богатый стол и гостеприимство друзей!

– Хей! – одобрительно воскликнул Харек, вскинул сжатую в кулак руку. Айша поморщилась.

– Хей! – вторя желтоглазому, гаркнул Латья.

Весла взлетели вверх ровными рядами, вспенили воду за бортом.

– После Шверинерзе начинается Лаба, владения Людовика Саксонского, – негромко произнес мужской голос за спиной Айши.

Айша оглянулась. Говорил Хемминг, один из воинов Рюрика, плотный, кряжистый мужичок с хмурым лицом. Это он втащил Айшу на борт, когда буря чуть не сбросила ее с корабля. А после, когда драккар Рюрика затонул, он сунул в руки болотнице обломок доски и крикнул: «Держись!» Ей было очень холодно, но она держалась, пока не появился корабль Бьерна. Тогда, в бурю, Хемминг показался ей надежным и уверенным, но теперь он понуро месил веслом воду и вещал своему соседу:

– А на острове в Шверинерзе стоит крепость варгов Шверин. Слышал о такой?

Сосед поморщился, пожал плечами:

– Шверин, Хверин… Какая разница?

– Никакой, – устало согласился Хемминг.

«Он же здешний, из саксов», – вдруг вспомнила Айша. Направляясь к своему месту, она нарочно прошла ближе к Хеммингу. Подобрав юбку перешагнула через вытянутые в проход ноги воина.

– Дом всегда остается домом, – негромко сказала она. – Помоги нам, сакс.

Хемминг вскинул на нее тоскливый взгляд. Голова сакса была обмотана тряпкой, из-под ткани выглядывали лишь короткие кончики седых волос.

– Ты говоришь со мной, ведьма? – спросил он.

Айша не ответила. Она привыкла, что многие хирдманны называли ее ведьмой, но сама не могла точно сказать – ведьма она, колдунья, притка или хвити, как величал ее старый Финн. Раньше она думала, что она – хвити и ее предназначение в том, чтобы найти свою жертву, увести ее за край жизни, а затем и самой перешагнуть через этот край. Но все случилось иначе, и она осталась тут, среди людей, рядом с Бьерном. Он отобрал ее у владычицы Морены, и теперь у нее не было своего пути, только его путь. Не было своей жизни, только его жизнь. Наверное, и смерти своей у нее не осталось. Разве могла она зваться обычным человеком, не имея ничего, кроме любви к Бьерну и древних, полученных еще в словенских болотах, тайных знаний? А тут еще предсказание старого Финна… Старик мог бредить, но зверь снасти спел свою песню, прервав их путь в Альдогу. Что будет дальше?

Айше стало холодно. Она пробралась к своему месту на корме, близ левого борта, села, поджав ноги. Бьерн стоял с Латьей у рулевого весла, в нескольких шагах от болотницы, но она не смотрела на него, не желая мешать ему даже случайным взглядом. Бьерн позволил ей жить рядом с ним, любить его, и это уже было великой честью для безродной болотной девки, однажды приткнувшейся к могучему ярлу. Поэтому Айша не рассказала Бьерну о Гюде, о том, как княжна пыталась сбросить ее в воду во время бури. Болотница помнила, как княжна ударила ее по руке, помнила водяную мглу под своими ногами, тянущуюся к ней жадной пастью, и исходящий из этой пасти холод. «Я предупреждала! – крикнула тогда Гюда. – Ты сама виновата!» Она жаждала Айшиной смерти. Но Айша не хотела возвращаться туда, где темно и холодно, в то место, которое Финн называл воротами Нифльхейма, где рождаются мертвые души и бледными пятнами бродят в сумерках молчаливые тени. В тот миг она возненавидела дочку князя. Может, именно ее ненависть вызвала к жизни громадную волну, которая смела с палубы ненавистную Гюду? А потом, когда все кончилось, пришло чувство вины. Оно заставило Айшу кивнуть, соглашаясь на молчаливый вопрос Бьерна о совместном походе с эрулами. Болотница никогда бы не одобрила этот поход, но Бьерн хотел получить назад свою княжну. Айша не знала – любил ли он Гюду, но он обращался с княжной как с вдовой ярла, хотя знал, что она была для Белоголового лишь наложницей. Он никогда не отворачивался от нее, приходил по первому ее зову, делал ей подарки, оберегал от оскорблений. Многие говорили, что в Альдоге Бьерн женится на княжне и примет ее будущего ребенка, что такой брак был бы для него очень выгоден, но сам Бьерн предпочитал помалкивать и проводить ночи в объятиях Айши.

Вздохнув, болотница покосилась на сидящего спиной к ней Хемминга. Темно-серая тряпка полностью закрывала его голову, спускалась на плечи. В щель между нею и пледом высовывались сухие руки с набухшими венами, на кончиках пальцев виднелись следы ожогов, местами ногти коробились, расслаиваясь желтизной.

«Ветряные птицы Нифльхейма носят зло над спящей водой…» – прошелестел над ухом болотницы голос Финна.

Спящая вода – озерная вода, ведь реки и моря никогда не спят…

Ветер пробежал по одежде Хемминга, тряпица на его голове заколебалась, забилась серой тенью, плед взмахнул свободным концом, зашлепал им по палубе. Только руки остались безжизненными, будто у мертвяка. Кожа на них вдруг обрела синюшный цвет, вены опали и растеклись, превратившись в темные гнойные пузыри, ногти стали черными.

– Нет! – вскрикнула Айша.

Хемминг оглянулся на крик. Насмехаясь над болотницей, ветер приподнял край тряпицы, под ним промелькнула жесткая седая борода. Одна из «мертвых» рук зашевелилась, прихватила уголок пледа, вернула его на место. Вены, ожоги, желтизна на ногтях – все вновь стало прежним.

– Глупо… – Айша встряхнула головой, зарылась лицом в ладони. – Как глупо!

Пока драккар поворачивал к правому берегу, где за мыском открывался вход в озеро Шверинерзе, Айша старалась избавиться от дурных предчувствий. Она и сама не понимала, что ее томило, просто на душе было тяжело и то и дело вспоминались гибкие пальцы Красного конунга, мотающие невидимую нить.

Корабли обогнули мыс, вышли на покрытое рябью волн озеро. Наползала вечерняя темнота, волны стали черными, заходящее солнце красило тучи в багровый цвет. Они тяжело нависали над водой, над береговым лесом, над выступающими в озеро плесами, над кормой корабля. Ветер стих, но чудилось, что достаточно одного легкого дуновения, чтобы набрякшие красным тучи лопнули, как старые бурдюки, и на землю хлынул кровавый дождь.

Драккар шел вдоль берега, свободные от гребли воины легли спать, лишь несколько человек скучились у кормы. Разговаривали, посмеивались. До Айши доносился стук бросаемых на палубу камней и отдельные возгласы, то довольные, то расстроенные – хирдманны играли в черные и белые камни [38]. Рядом с ними, невзирая на шум, безмятежно дрыхнул старый Кьятви, раскинувшись на мягкой шубе и задрав к небу седую бороду. Пола шубы прикрывала его ноги, узловатые руки покоились поверх нее, утопая в косматом меху. Слева, в паре шагов от Кьятви, уронив голову на согнутые колени, дремал Рюрик. Плед прикрывал его узкие плечи, спускался до палубных досок, оборачивался вокруг ног. Неподалеку от него, откинув голову к борту и закрыв глаза, сидел Бьерн. Черные косицы волос змеями спускались по его плечам, вечерний свет вырисовывал высокие скулы, блестел на опоясавшей его шею гривне [39].

Стараясь не потревожить никого из воинов, Айша встала, осторожно подошла к Бьерну, устроилась меж ним и Кьятви. Старый воин недовольно забурчал во сне, повернулся на бок, спиной к болотнице. Она покосилась на Рюрика. Отброшенные назад светлые волосы открывали его широкие брови, густые ресницы подрагивали, выдавая беспокойные сновидения, а рот выглядел слишком большим для худого мальчишеского лица.

Отвернувшись от Рюрика, Айша коснулась плеча ярла.

Бьерн не вздрогнул, не шевельнулся, просто его веки мгновенно поднялись, будто он не спал, а, затаившись, поджидал опасливого жеста болотницы. Она отдернула руку. Бьерн потянулся, зевнул.

– Ты что-то хотела? – спросил он.

После сна его голос показался Айше более мягким, чем обычно.

– Что ты знаешь о варгах? – спросила она.

Бьерн пожал плечами.

– Ничего.

Ответ был слишком простым и коротким. Бьерн устал, Айша ощущала его усталость кожей, каждый вопрос царапал ее, причиняя боль. Но она должна была понять.

– А об их крепости на острове? – помолчав, выдавила она.

– Болтают многое, а на деле – обычная крепость. Ров, ворота на южную сторону. Я дважды был там.

Ярл не отказывался отвечать и не уходил от разговора, но он явно знал больше, чем говорил. Айша воровато огляделась, словно боясь, что кто-нибудь заметит ее, затем, подогнув под себя ноги, уселась на пятки, расправила смятую юбку.

– Хемминг – сын Готфрида, родом из саксов. Всю жизнь он прожил рядом с варгами, но он боится их и их крепости, – она старательно разглаживала юбку ладонями. – Очень боится, хотя не показывает этого. Я видела его страх. И я чую в его страхе начало чего-то большего, чем просто беда.

– Ему нечего бояться. Тебе тоже.

Бьерн утешал ее, но в голосе звучало безразличие. Он думал о чем-то своем. О Рагнаре и предстоящем походе? Или о княжне, оставшейся в лапах Красного конунга? В Каупанге Гюда сказала, что Айша не ровня Бьерну, что ярл никогда не опустится до болотной девки. Но разве Айша требовала, чтоб Бьерн опускался до нее? Разве просила его о чем-то?

Корабли медленно выползли на середину озера, потекли мимо изогнутого дугой лесистого острова. Деревья на его берегу совсем почернели, просветы между ними заволокло вечерней тьмой. Когтистые лапы веток нависали над водой, тянулись к пришлым.

– Левый борт – табань! – выкрикнул Харек, оглянулся на кормщика Латью, посоветовал: – Держи правее.

Ломая бортами низкий сухостой, драккар развернулся, плавно обогнул длинный островной плес. За чернотой леса, на холме промелькнул отблеск огня, донесся стук кузнечного молота. Похоже, где-то недалеко от берега стояла кузня, а по весне в любой из них хватало работы и на день, и на ночь.

– Тише, – заслышав кузнечный перестук, приказал Волк.

Драккар сбавил ход, выдрой заскользил по спокойной воде. Голоса смолкли, весла едва всплескивали, лишь камни игроков постукивали о палубные доски. Только теперь играющие не кричали друг на друга, а, понижая голоса, возмущенно шипели.

Багровые облака исчезли за холмом, оставив корабль в холодных сумерках.

– Тихо-то как… – Бьерн притянул болотницу к себе, обнял за плечи.

– Ошибаешься. Нынче – край, самое шумное время, – наслаждаясь его теплом, прошептала Айша.

– Край чего? – Двумя пальцами Бьерн зацепил ее подбородок, заглянул в узкое лицо. В сумерках ее кожа казалась совсем белой, тени на острых скулах подчеркивали худобу, глаза блестели двумя водяными каплями.

– Край света и тьмы. Время нежитей. – Айша дотронулась до его уха холодными пальцами. – Слушай.

Бьерн прислушался.

Всхлипывали весла, всплескивала вода, шуршала в камышах выпь-бессонница, далеко за холмом звенели кузнечные молоты.

– Не то слушаешь! – Айша сложила ладонь пясткой, прикрыла ею ухо Бьерна. – Слушай так.

Бьерн попробовал. Понемногу обычные звуки – звон, шелест, плеск – стали растекаться, превращаясь в ровный слитный шум. А из него, будто капель по первому теплу, одинокими каплями засочились совсем другие шумы, куда более невнятные, зато глубинные, минующие рассудок, затрагивающие душу. Тихой перекличкой, сливаясь со звоном молотов, застучали копыта четырех небесных всадников [40]. Они скакали берегом, сопровождая корабли, тяжело дышали, сдерживали своих не ведающих устали коней. Младший, западный, отставал от братьев, иногда окликал их, принуждая остановиться. В плеске волн слышался плач Берегини, которую, пользуясь глубокой дремой старого хозяина вод, мучила уродливая Албаста. Из-за заросшего осокой мыса долетело негромкое мяуканье вышедшей прогуляться Земляной Кошки. Ей в ответ засмеялась в соседнем перелеске хитрая Уводна.

Айша отняла руку от уха Бьерна. Обычные звуки нахлынули на ярла внезапным резким грохотом.

– Ты всегда это слышишь? – Собственный голос вдруг прозвучал для него чересчур громко.

– Это? – Болотница отбросила со лба челку, грустно улыбнулась. – Раньше – да, а теперь только изредка. Но это просто пересуды лесных, ветряных да водяных нежитей. А вот когда выйдет луна, заговорят совсем другие духи.

– Какие? – Разговор заинтересовал ярла.

Айша обрадовалась. Она все-таки сумела отвлечь его от мыслей о княжне. Пододвинулась ближе к Бьерну, подоткнула юбку под пятки, избегая оседающей на палубу ночной сырости.

– Духи, которые когда-то были людьми, – обмени, волколаки, ерестуны, блазни, игоши [41]. Многие… Их простым людям лучше не слышать.

– Простым? – насмешливо намекнул Бьерн. – А тебе?

– Наверное, и мне тоже, – ничуть не смутившись, кивнула Айша. – Они, если заметят послуха, могут и жизни лишить. Они чужаков не любят.

Игра в камни на корме закончилась. Скальд Тортлав затолкал выигранные камушки в кошель на поясе, завалился на спину – спать. Его приятели тоже понемногу угомонились. Кто-то еще ворочался, отыскивая положение поудобнее, другие уже сопели, погрузившись в сон. Зато Рюрик, наоборот, проснулся, сел, протирая руками глаза. Желтоглазый берсерк перешагнул через ноги Айши, плюхнулся рядом с ним.

– В Лабу придем на рассвете, не ранее. Выспись, покуда можешь, – сказал сердито.

Харек не таился. Ведь те хирдманны, что гребли, не вслушивались в чужие разговоры, а те, что отдыхали от гребли, спали.

– Не хочу. – Мальчишка приглушил зевок ладонью. – Как думаешь, мы увидим короля франков, когда придем на его землю? Говорят, он ходит в золотой одежде и пьет из кубка, сделанного из прозрачного серебра. Такого чистого, что в нем отражается все вокруг.

– Не знаю.

Драккар отклонился влево, обогнул маленький островок, посреди которого на упавшем сухом дереве сидели две крупные чайки. Корабли двигались так тихо, что птицы даже не встревожились. Лишь одна повернула голову, будто рассматривая вереницу непонятных огромных рыбин, вылезших из речной воды. Рюрик хлопнул в ладоши, спугивая птицу, засмеялся, когда она, пошлепав крыльями, лениво взмыла в воздух.

– Береги себя, – уткнувшись в грудь Бьерна, Айша обвила руками его шею. – Я умру, если не смогу тебя защитить.

Драккар содрогнулся, под днищем что-то громко заскрежетало. Громко выругался Харек. Застучали быстрые шаги, мимо Айши пробежали несколько хирдманнов, сунули в воду длинный шест, принялись сталкивать корабль с нежданной мели. Налегая на шест, они то и дело ворчали друг на друга, покрикивали, ругали за баловство озерных троллей. Бьерн сбросил руки болотницы, вскочил, перегнулся через борт. Всматриваясь в темноту внизу, сообщил:

– Похоже, коряга.

– Хороша коряга, чуть драккар не перевернула! – фыркнул кто-то.

От шума и качки проснулся Кьятви, завертел тощей шеей.

– Ииии-эх! – Сразу шесть воинов уперлись в шест грудью. Драккар повело в сторону, днище затряслось и противно засипело. Айша завалилась боком на плечо Рюрика. Тот поддержал ее, но тут же отстранился, словно ее прикосновение было ему неприятно.

Вода с правого борта хлюпнула, заплескалась убегающими под камыши волнами. Одолев препятствие, драккар вновь двинулся вперед. Айша привстала на колени, разглядывая всплывший кривой ствол старого дерева. Отдаляясь, он печально качался за кормой корабля. Изрытая морщинами кора блестела в закатном свете, обломки сучьев выпирали скрюченными пальцами, на самом конце ствола блестели звенья железной цепи.

– Табань, табань! – вновь взвыли сразу несколько голосов.

Айша вытянула шею. Из-за борта, из темноты выросла высоко задранная корма Рагнарова корабля. Она странно кренилась, вылезая из воды почти до киля.

– Тьфу! – раздосадованно ругнулся Кьятви, почесал смятую кожу на щеке, потрепал Айшу по плечу, встал, натягивая шубу. – Не пугайся, девочка. Ничего не случилось. Просто великий и могучий конунг Рагнар сел на мель перед заколдованной крепостью варгов.

Озерные варги знали о войске чужаков – судя по свежим спилам, они совсем недавно перекрыли корабельный путь бревнами и цепью [42]. Рагнар заметил лишь бревна. Лавируя меж ними, он уперся рулевым веслом в цепь, и его снеккар повело к мели. Корабль Бьерна миновал цепь, однако сильно поцарапал днище о бревно. Остальные кормщики предпочли остановить свои суда поодаль, избегая участи головных судов. До рассвета воины Рагнара пытались снять снеккар с мели, однако он прочно сидел на спрятавшейся под водой каменной глыбе. Рагнар мог бросить головной корабль или ждать подъема воды. Весной такое случалось нередко. Он решил ждать. На драккаре Бьерна тоже мало кто спал. Харек и Латья поочередно ныряли в реку, выискивая ослабшую доску в днище. К утру слабина была найдена. Глубокая царапина расчертила бок корабля чуть ниже ватерлинии.

Пользуясь заминкой, Бьерн решил вытащить драккар на береговую отмель острова, завалить его на бок и заделать пробоину.

– Опасно, – возражал Рагнар, указывая на выступающую из тумана черную громаду крепости варгов. – Они воюют лучше, чем говорят, и быстро будут здесь.

– Я не хочу терять последний корабль, – не сдавался Бьерн.

Драккар вытащили из воды. Три корабля эрулов встали неподалеку, воины с них наблюдали за берегом. Остальные суда окружили беспомощный снеккар Красного конунга.

Постепенно туман рассеивался, обнажая плоскую отмель, переходящую в равнину, где из жухлой травы торчали круглые вершины валунов. Меж валунами протянулась наезженная дорога. Весенняя слякоть размочила ее, в глубоких колеях плескалась вода.

Латья забивал щель в днище смоленой паклей, Кьятви суетился рядом, больше мешая, чем помогая, Бьерн сидел на валуне у воды, что-то подсказывал обоим.

Не зная, чем заняться, Айша двинулась по дороге в глубь острова. Она не собиралась отходить далеко, просто приятно было ощущать под ногами твердую землю, а не раскачивающуюся палубу. Переступая через лужи, болотница поднимала подол юбки, старалась не поскользнуться в глинистой жиже.

За грядой камней, справа от дороги, паслось небольшое стадо овец. Пастуха нигде не было видно – скорее всего, завидев чужаков, он помчался в крепость, чтобы упредить жителей. Сторожили овец два крупных волкодава с жесткой серой шерстью и тяжелыми мордами. Псы недобро косились на Айшу, скалили желтые клыки. На всякий случай она двинулась назад. Собаки увязались за ней, держась чуть поодаль и рыча. Болотница подошла к перевернутому драккару, оглянулась на псов. Волкодавы настороженно разглядывали незнакомых людей.

– Ррр… – ухмыляясь, рыкнул на собак Харек.

Оба пса дружно заворчали. Харек приподнял брошенный на землю щит, стукнул обушком топора в умбон, шагнул навстречу собакам. Шерсть на их загривках поднялась дыбом, они неспешно потрусили к врагу. Желтоглазый перехватил топор поудобнее, осклабился, предвкушая драку.

– Уймись, Волк! – одернул его Бьерн.

Харек оглянулся на ярла, пожал плечами:

– Да это же просто шутка.

– Они так не считают, – кивнул на псов Бьерн. Затем прищурился, глядя на вершину холма, за равниной. – И они – тоже.

Айша приложила ладонь к глазам, прикрывая их от восходящего солнца, вгляделась.

На холме чернели силуэты всадников. Кони топтались на месте, мотали обрезанными хвостами, потряхивали гривами. Бьерн перехватил щит в правую руку, повернул светлой стороной к всадникам, поднял его над головой. На холме закричали, заулюлюкали. Всадники сорвались с места, помчались навстречу чужакам.

– Не нападать! – негромко приказал Бьерн. – Только защищаться.

Его приказ прошелестел по рядам хирдманнов, зачавкала грязь под их ногами. Айша не заметила, как оказалась за полукругом сомкнувшихся плечами воинов. Первый ряд полукруга встал на колено, соединив щиты. Второй – ощетинился копьями. Часть воинов ожидала внутри полукруга, но Бьерн и Харек очутились впереди, между хирдом и всадниками [43]. В поле, на пустой дороге они казались совсем беззащитными.

Всадники летели во весь опор. Айша видела украшенные длинными меховыми хвостами шапки на их головах, короткие мечи в руках, пенные хлопья, слетающие с лошадиных губ, ноги в сафьяновых сапогах, нещадно бьющие пятками в потные бока коней.

От конского топота земля гудела, гортанные крики на чужом языке заставляли болотницу вздрагивать. Не останавливаясь, всадники разделились, промчались мимо, обтекая горстку непрошенных гостей с обеих сторон. Мимо Айши промелькнул пегий бок чьей-то лошади, в лицо брызнула грязь из-под копыт. На проскользнувшем, будто видение, бородатом лице блеснули злые глаза, мазнула по плечу пола чужого полушубка.

Миновав северян, всадники осадили лошадей. Хирдманны тут же перестроились, и теперь уже те, что стояли позади Айши, щетинились оружием и ограждались щитами. Верткий, как угорь, Тортлав выставил щит перед собой, присел на колено, воткнул древко копья в землю. Острие копья смотрело вперед и вверх.

– Чтоб вам сдохнуть, сучьи дети, – выругался Латья. В предчувствии битвы его руки дрожали. Не от страха – от нетерпения и обиды за неоконченную работу.

Кони гарцевали перед живым заграждением, у Айши в глазах рябило от пестроты незнакомых одежд, мельтешения чужих лиц. Один из всадников в вышитой красными крестами рубахе, широких киртах из красной шерсти и собольей шапке, надвинутой на самые брови, отделился от своих, подъехал поближе. На его щеке виднелись глубокие борозды – следы от поставленного еще в детстве клейма.

– Хевдинг варгов, – прошептал кто-то из воинов.

Айша прижала руки к груди, закусила губу. Ей казалось, что вождь варгов – убеленный сединами мудрый старик, а перед ней гарцевал на сером жеребце молодой худой мужчина с короткой бородой, ярко-синими глазами, маленьким ртом и крупным плоским носом. Если бы не одежда, клеймо на щеке и надменный взгляд невероятно синих глаз, его можно было бы принять за обычного пахотного мужика.

Варг подъехал ближе, поднял руки, показывая воинам раскрытые ладони, затем ткнул пальцем в сторону Бьерна.

– Что ты здесь забыл, сын Горма?

– Не думал, что ты узнаешь меня. – Ярл вышел вперед, остановился перед грудью серого жеребца.

– Я не могу узнать того, кого не видел, – улыбнулся варг. – Пастух узнал твой хирд. Он был еще совсем мал, когда ты и твой родич Орм Белоголовый разоряли эти земли, но хорошо запомнил вас обоих.

Он подпихнул пятками коня, понукая его двинуться на ярла. Серый замотал головой, отказываясь теснить живого человека.

– У твоего пастуха хорошая память. – Бьерн прихватил жеребца под уздцы.

Варг помрачнел. Его взгляд скользнул по головам пришлых, задержался на болотнице. Ей вдруг стало холодно. В синих глазах вождя промелькнул интерес.

– Ты пришел с женщиной? – поинтересовался он. – Или она предназначена для продажи?

– О женщинах удобнее говорить за дружеским столом, – сказал Бьерн. – Твои люди преградили путь через озеро и повредили мой драккар.

– Не только твой, – усмехнулся варг. – Но разве моя вина, что у тебя и твоего нового друга плохие кормщики?

Латья возмущенно заворчал. Рюрик затеребил его за рукав, Кьятви цыкнул, призывая к молчанию, и кормщик стих.

– Откуда ты следил за нами? – поинтересовался Бьерн.

Вождь варгов засмеялся. У него были белые ровные зубы с острыми клыками, слегка выпирающими вперед. Его люди терпеливо ждали окончания разговора. Для битвы силы были почти равны – варгов было меньше, чем урман, однако хорошее вооружение и лошади давали им преимущество. Но на озере стояло войско Рагнара.

– Мы идем в Лабу, – примиряюще проговорил Бьерн. – Нам не нужна битва с твоими людьми. Мне лишь надо починить драккар, а Рагнару дождаться подъема воды. Потом мы уйдем.

– Я тоже не хочу ссоры, однако не верю тебе, – наконец вымолвил варг. Обернулся, поманил к себе чернобородого крепкого мужика в светло-голубых одеждах с красной вышивкой, отороченных по рукавам и полам лисьим мехом. Подъехав ближе к вождю, тот склонился в седле, принялся что-то нашептывать ему на ухо. Синеглазый слушал, переводил взгляд с Харека на Айшу, с Айши – на Рюрика, с Рюрика – на Бьерна. Потом, оборвав пояснения чернобородого, резко вскинул руку, отсылая его прочь. Натянув поводья, тот заставил лошадь попятиться, влился в стройный ряд своих сотоварищей, различающихся меж собой лишь мастью коней да цветом нарядов.

– Я пропущу тебя и твоих людей. Ты получишь все, о чем просишь. Но в залог своих добрых намерений ты отдашь нам женщину. – Хевдинг варгов выпростал руку из широкого красного рукава, указал на Айшу, быстро предупредил: – Мы не причиним ей вреда. Она подождет в тайном месте, пока ты латаешь свой корабль. Потом мы вернем ее. Но за любой ущерб, нанесенный тобой, Рагнаром или вашими людьми богам, людям или скоту на этой земле, она поплатится головой. Если ты согласен, сын Горма, то будь моим гостем, если нет – то тебе придется оружием добиться своего. Что скажешь?

Закончив речь, он склонил голову к плечу и пристально глядел на Бьерна.

– Почему ты думаешь, что эта женщина важна для меня? Может, ты был прав, и я везу ее на продажу – спросил ярл.

Варг мотнул головой на чернобородого воина:

– Кейнар заметил, что, когда мы подъехали, твои воины окружили ее. В битве сначала погибли бы они. Значит, она очень нужна им или тебе, ярл. Нас устроит и то и другое. Так что скажешь?

Проскользнув к ярлу, Латья приподнялся на цыпочки, что-то забубнил. Бьерн отмахнулся. Подошелший с другой стороны Рюрик стрельнул глазами нз застывшую в ожидании болотницу, буркнул:

– О чем тут думать?

Бьерн молчал. За спиной Айши происходило какое-то шевеление. Незаметно, под разговор, урмане перебирались на более удобные для боя позиции, пытаясь оцепить всадников живым кольцом. Их передвижение было замечено, – воздух разорвал резкий вскрик, варги дружно выхватили оружие. Первые лучи солнца заплясали на острых лезвиях.

Айша облизнула пересохшие губы, шагнула вперед.

– Он прав, ярл, – о чем тут думать? Я пойду с этими людьми в их тайное место.

– Достойные слова, – одобрил ее предводитель всадников, вопрошающе поглядел на Бьерна. – Но я жду.

Мельком глянув на болотницу, Бьерн кивнул. Желтоглазый берсерк недовольно поморщился, почти беззвучно прошипел:

– Зря. Мы бы управились с ними еще до заката.

Он терпел переговоры лишь для отвода глаз, на самом деле ему хотелось подраться, в бою излить накопившуюся боль. Еще на реке Айша замечала, как он задумчиво глядит на уцелевших после бури воинов, как кусает губы, не желая прощать самому себе потерю драккара, как зло щурит на воду желтые волчьи глаза. Он будто затаил обиду на Ньерда и, не ведая, как расквитаться с богом, жаждал драки с ни в чем не повинными людьми.

Неожиданно легко вождь варгов соскочил с лошади, толкнул Айшу к своим воинам. Споткнувшись, болотница ударилась плечом о конский бок. Ее схватили за локти, поволокли вверх, перебросили через лошадиную спину.

Над головой звучно гаркнул мужской голос, лошадь развернулась, пошла галопом. Айшу затрясло, перед глазами замельтешили вывороченные комья земли. Она почти ничего не видела, кроме мчащейся земляной насыпи, мелькания лошадиных копыт и луж.

Когда у нее в глазах уже темнело, а нутро выворачивало наизнанку от тряски, всадник остановился.

Подчиняясь чужим рукам, Айша соскользнула с лошади, вцепилась в плечо провожатого. В застилающей взгляд пелене она разглядела несколько низких изб, привязанных под навесом лошадей, распахнутые ворота хлева с вытоптанным загоном, фигуры людей, бледные и неясные, подобно полдневным теням.

– Сюда! – Ее куда-то повели, втолкнули в маленькую темную землянку. – Жди!

Дощатая дверь захлопнулась, Айша осталась в одиночестве. Снаружи завозились, подпирая вход крепким колом.

Справившись с тошнотой, болотница осмотрела свою темницу. Из сумрака проступали очертания неровных земляных стен, оглобли, торчащие вверх двумя тяжелыми палками, и истертый хомут в углу. Сквозь щели меж досок двери пробивался слабый свет.

Подобравшись к входу, пленница прильнула глазом к щели. По двору метались неясные тени, кто-то что-то говорил, смеялся. Одна из лошадей заржала, тяжело звякнула железная бадья, хлопнула створка ворот амбара.

Скользя пальцами по шершавым доскам, Айша осела наземь прямо у двери, уткнулась лбом в колени.

Время замерло, было темно и тихо. Потихоньку из окружившей болотницу затхлой тишины пришел страх, прошуршал невидимыми влажными крыльями, спрятался в балках над головой.

– От судьбы не уйдешь. Ты – хвити, – сливаясь с далекими звуками двора, зашелестел он знакомым певучим голосом. – Забудь людей, забудь своего ярла. Вернись к нам.

– Нет! – Айша обхватила руками голову, сжалась. – Нет!

– Вернись. Ярл скоро оставит тебя. – Тень заскользила по стене, коснулась локтя болотницы краем незримых одежд. Пахнуло морем.

Айша отдернула руку:

– Уйди! – Она завертела головой, сжала кулаки. – Убирайся!

Что-то серое, похожее на клок серого тумана, проплыло за ее спиной. Она резко развернулась, ударилась коленом о дверной выступ, вскрикнула. Из раны на колене потекла кровь. Теплая струйка сбегала по замерзшей коже к щиколотке.

– Помнишь, что сказал Финн? Тьма вышла на охоту. Тьма поглотит его. Тебе будет больно, – прямо ей в ухо выдохнул холодом колдовской голос. – Люди не смогут защитить тебя от боли. Вернись.

Айшу трясло, то ли от холода, то ли от заползшего внутрь ужаса.

– Нет, – прошептала она.

– Вернись, пока не испытала боли. Ты – наша девочка, в тебе наш род, мы хотим тебе добра.

Не в силах вынести протяжный шепот, болотница принялась шарить ладонью по полу. Она не знала, что ищет, пока ладонь не наткнулась на старый кувшин для меда. Айша сомкнула пальцы на горлышке, размахнулась, со всей силы швырнула кувшин в серую тень.

– Прочь.

Ей в лицо брызнули глиняные осколки, тень съежилась, забилась в угол, пискнула обычной дворовой мышью. Айша попыталась прихлопнуть мышь ладонью, но промахнулась, и та улизнула в щель под дверью, напоследок мазнув по руке болотницы тонким холодным хвостом. Откинувшись к стене, Айша закрыла глаза.

Лишь теперь она почувствовала, как устала. Больше всего на свете ей хотелось спать.

Айша просидела в заточении день и еще ночь, то погружаясь в странную тяжелую дремоту, то ненадолго выныривая из нее. Серая тень не возвращалась и к утру стала казаться лишь обрывком одного из снов. Глаза понемногу привыкли, в короткие мгновения бодрствования Айша могла разглядеть свою темницу. Она оказалась маленькой, совершенно круглой, даже пол был с круглым углублением в середине. Поутру пошел дождь, и сочащаяся из-под двери вода собралась в центре землянки грязной лужей. С потолка и стен свисали остатки каких-то кореньев, от земляных стен пахло сыростью и плесенью. Почти всю землянку занимали старые оглобли, на них, будто на телегу, были навалены всякие ненужные вещи – плетеные корзины с рваными дырами, обломки бочки, жердь для сена, две подковы, белый от плесени хомут, кувшин с отбитым горлышком, кусок старой рыбацкой сети.

Подбив под себя всю эту рухлядь, Айша кое-как устроила себе мягкое сиденье, залезла на него, подобрав ноги, и постаралась подумать о чем-нибудь хорошем.

«Ежели человеку худо, он обязательно должен думать о хорошем», – когда-то давно, когда она была еще маленькой и жила в Затони, в большом доме, советовал дед. Дед был из тех, кто умел разгадывать знаки богов. Иногда его советы помогали. Из детства Айша помнила, как бродила с дедом по болотам, тихие вечера в теплом доме и быстрые пальцы старой Букарицы, плетущей пряжу в дедовском подполе.

Сорвавшаяся с потолка капля пронзила холодом кожу, прервала теплые воспоминания, перенесла болотницу в самые их глубины. Перед глазами встали скользкие стены огромной ямы, в ушах зазвенели молящие голоса, стоны, рыдания. За нею накатила тишина – мертвая, ледяная, страшная. Тьма дотянулась до Айши влажными лапами, закутала ее в холодный саван…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

города, страны, реки, озера и т. д.

Вернуться

2

Речь идет о северной оконечности Скандинавского полуострова

Вернуться

3

Йоль – середина зимы

Вернуться

4

Кауганг – древний норвежский торговый город. В дальнейшем к некоторым названиям местности я не буду давать пояснении, читателю достаточно знать, что все упоминаемые в этой книге области города, озера, реки и т. п. реально существовали в древности, а многие еще сохранились под прежними названиями. Ни одно из них не было мной выдумано. При желании читатель может взглянуть на карту.

Вернуться

5

Хвити – мифологическое существо, персонификация смерти. Индентично Белой женщине на Руси, "хвити" в переводе "белая".

Вернуться

6

фьюльк – область (норвеж.).

Вернуться

7

Нидхегг – в скандинавской мифологии: дракон, живущий в подземном царстве и грызущий корни мирового дерева. К нему после смерти попадают самые закоренелые злодеи и вечно горят в пламени, вырывающемся из ноздрей дракона.

Вернуться

8

Херсир – господин, здесь: просто уважительное обращение к знатному человеку (др. сканд.).

Вернуться

9

Как правило, возле древних норвежских городов и деревень существовали тайные места, где жители могли бы укрыться в случае нападения врагов, – скалы, пещеры, каменные завалы и т. п.

Вернуться

10

Согласно историческим источникам, конунг Олав Гейрстадир умер спустя два года после описанных здесь событий от болезни ног.

Вернуться

11

Граут – жидкая каша (др. сканд.).

Вернуться

12

Здесь использованы кеннинги. Китовый путь – море, зверь снасти – корабль. В переводе все звучит просто: "В море во время бури запоет корабль…" и т. д.

Вернуться

13

Дорсук – вождь одного из древних приморских племен ободритов. Это племя обитало на побережье Балтийского моря, в районе нынешней Германии.

Вернуться

14

Древние считали, что избавить тело колдуна от оживления можно, лишь отрубив ему голову и воткнув в сердце осиновый кол

Вернуться

15

Гюда и Рюрик – реальные исторические личности. Историки спорят о происхождении Рюрика, но здесь автор склоняется к теории, утверждающей, что и Рюрик, и Гюда были детьми князя Гостомысла, правителя Ладоги.

Вернуться

16

Венды – славяне.

Вернуться

17

Тор – бог, сын Одина, громовержец, покровитель и защитник среднего мира, то есть мира людей.

Вернуться

18

Фернир – мифологическое чудовище, волк, который, согласно мифу, во время конца света должен освободиться от цепей и проглотить солнце.

Вернуться

19

Саксы – племя, населявшее в IX веке территорию нынешней Германии.

Вернуться

20

Один из способов изготовления обуви. В те времена обувь шили из одного или двух лоскутов кожи.

Вернуться

21

Карл Лысый – один из сыновей короля Людовика Благочестивого. После смерти Благочестивого его земли были поделены между его сыновьями. К Лотарю отошли земли от Италии до Фрисландии (Срединное королевство), Людовик Немецкий получил земли от Саксонии до Баварии, а Карл Лысый – Западно-Франкское королевство (Франция).

Вернуться

22

Эрулы – племя, которое впоследствии растворилось среди других шведских племен, но известно, что многие из эрулов были профессиональными наемниками.

Вернуться

23

Вступая в хирд, воины приносили клятву верности вожаку хирда – хевдингу. Свеаланд – область в Швеции.

Вернуться

24

Рэ – древнее название острова Рюген в Балтийском море. Там находилось одно из самых крупных капищ (храмов) балтийских славян.

Вернуться

25

Согласно справкам из исторических источников, описываемый здесь поход состоялся в марте-апреле. Обычно морские походы начинались позже.

Вернуться

26

Здесь перечислялись проливы, разделяющие Балтийское море и Северный Ледовитый океан. Остерс унн – пролив, ближний к Балтийскому морю.

Вернуться

27

На некоторых кораблях того времени мачты были съемными.

Вернуться

28

Здесь перечислены символы бога-громовержца – в его колесницу были запряжены козлы, а его волшебным оружием был молот Мьелльнир.

Вернуться

29

Внутреннее море – Балтийское море.

Вернуться

30

Свея, Эстфольд, Гаутланд – различные юго-восточные области Скандинавского полуострова.

Вернуться

31

Гаммабург – древнее название немецкого города Гамбурга. Меркленбургская бухта и река Бойца до сих пор сохранили свои названия.

Вернуться

32

Речь идет о Фризских островах, в то время принадлежавших Лотарю. Управлять ими он доверил бывшему конунгу Дании Харальду Клаку, изгнанному из Дании своим родичем – Хориком Датским.

Вернуться

33

Данвирк – знаменитый Датский вал.

Вернуться

34

Речь идет о реке Сене во Франции и о городе Париже.

Вернуться

35

Лаба – древнее название реки Эльбы.

Вернуться

36

Варги – здесь одно из племен прибалтийских славян. Многие историки считают, что варги – вымысел, другие говорят, что это одно из названий варягов. Если исходить из предположения, что правы вторые, то поселения варгов в IX веке находились именно на реке Бойце, а раскопки крепости на озере Шверинерзе подтверждают версию о варягах. Но автор склонен предполагать, что варги – отдельное славянское племя.

Вернуться

37

Здесь описан один из обычаев викингов – приносить клятву на оружии.

Вернуться

38

Позже подобную игру назвали игрой в кости.

Вернуться

39

Гривна могла служить как средством платежа, так и шейным украшением, говорящим о состоятельности своего владельца.

Вернуться

40

Небесные всадники – ветры.

Вернуться

41

В славянской мифологии: обмень – ребенок нечистого духа, обменянный на человеческое дитя; волколак – вампир; ерестун – мертвый колдун, покидающий свою могилу, чтоб вредить людям; блазень – тень, призрак; игоша – ребенок, утопленный матерью.

Вернуться

42

Древние перекрывали путь чужим кораблям к своим городам, крепостям или портам с помощью всяческих подсобных средств. Зачастую для этих целей в гаванях топили множество старых кораблей, насыпали камни и т. д. Только тот, кто хорошо знал о местонахождении подобных ловушек, мог провести через них корабль.

Вернуться

43

По мнению некоторых историков, подобное построение было малоэффективным, зато выглядело внушительно и говорило о намерении сражаться до конца. Это был скорее метод демонстрации своих намерений, чем обороны.

Вернуться