Колум Маккэнн
Апейрогон. Мертвое море

© 2020, Colum McCann

© Рухаленко М.Ю., перевод, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Посвящается Салли

Примечание автора

Читатель, знакомый с политической ситуацией в Израиле и Палестине, поймет, что два человека, стоящих за написанием этой книги, – Бассам Арамин и Рами Элханан – реально существуют. Под этим я понимаю то, что их истории (а также истории их дочерей – Абир Арамин и Смадар Элханан) были подробно изложены в кинематографе и печатных изданиях.

В центре этой книги вы найдете свидетельства обоих мужчин, записанные в ходе нескольких интервью в Иерусалиме, Нью-Йорке, Иерихоне и Бейт-Джале, – во всей остальной книге Бассам и Рами позволили мне преобразовать их слова и миры для художественных целей.

Несмотря на творческую независимость, смею надеяться, что ничего не отнял и не прибавил к тем событиям, которые они вместе пережили. Круги нашей жизни, как предполагал Рильке, расходятся все шире и шире, доходя до края Земли.

2016

1

Холмы Иерусалима заволокло полотном тумана. Рами двигался по прямой полосе по памяти, высчитывая секунды до следующего поворота, где дорога должна пойти на подъем.

Он низко склонился над рулем мотоцикла, в стеганой куртке и туго затянутом шлеме. Байк японский, 750 м³. Шустрый для человека шестидесяти семи лет.

Погода стояла плохая, но Рами, не щадя машину, налег на газ.

Возле садов, где туман рассеивался в черноту, он резко повернул вправо. Corpus separatum [1]. Он сбавил передачу и пронесся мимо поста военных. Свет от натриевых ламп размывался в утренней заре. Стайка пролетающих птиц на мгновение затемнила падающий оранжевый свет.

У подножия холма дорога уходила на еще один исчезающий в тумане поворот. Рами перешел на вторую передачу, отпустил сцепление, плавно повернул и переключился обратно на третью. Шоссе № 1 пролегало над руинами деревни Галуня: всеобщей свалки истории.

Он прибавил газу на пике холма, перешел на первую полосу, проехал под указателями на Старый город и Гиват-Рам. Фонари усыпали дорогу огнями, словно пулеметной очередью.

Он наклонился влево и, лавируя между машинами, перешел на полосу с движением побыстрее – она вела к туннелям, разделительному барьеру, городу Бейт-Джала. Два ответа на один поворот: Гило с одной стороны, Вифлеем – с другой.

Здесь с географией связано все.

2

ЭТА ДОРОГА ВЕДЕТ К ЗОНЕ «А», НАХОДЯЩЕЙСЯ ПОД КОНТРОЛЕМ ПАЛЕСТИНСКОЙ АВТОНОМИИ.

ПРОЕЗД ГРАЖДАНСКИМ ЛИЦАМ ИЗРАИЛЯ ЗАПРЕЩЕН, ОПАСЕН ДЛЯ ЖИЗНИ И НАРУШАЕТ ЗАКОН ГОСУДАРСТВА ИЗРАИЛЬ.

3

В небе Бейт-Джалы каждый год пролетает более пяти миллионов птиц. Они подчиняются своему древнему укладу: удоды, дрозды, мухоловки, пеночки, кукушки, скворцы, сорокопуты, турухтаны, каменки, зуйки, нектарницы, стрижи, воробьи, козодои, совы, чайки, ястребы, орлы, коршуны, журавли, канюки, бекасы, пеликаны, фламинго, аисты, чеканы, белоголовые сипы, сизоворонки, дроздовые тимелии, золотистые щурки, горлицы обыкновенные, серые славки, желтые трясогузки, черноголовые славки, краснозобые коньки, малые выпи.

Здесь находится второе по плотности миграционное шоссе перелетных птиц: по меньшей мере четыреста разных видов бороздят здешние небесные просторы, одни на одном уровне, другие на другом, одни – размашистым клином объявляют в небесах о своих планах, другие – одиноко скользят по траве.

Внизу пейзаж меняется каждый год: израильские поселения, палестинские многоквартирные дома, сады на крышах, бараки, перекрытия, объездные дороги.

Некоторые птицы мигрируют по ночам, чтобы не попасться в лапы хищникам, – их полет повторяет траекторию созвездий, они движутся по эллиптической кривой, подчиняясь дыханию ветра, поглощая собственные мышцы и внутренности. Другие передвигаются в дневное время за счет теплых потоков воздуха, которые раздувают их крылья и позволяют парить над землей.

Временами целые стаи птиц закрывают солнце, отбрасывая тени на город: поля, крутые террасы, оливковые рощи в окрестностях Бейт-Джалы.

Лягте на спину в винограднике Кремизанского монастыря и в любое время дня вы увидите над собой птиц, которые куда-то летят и о чем-то переговариваются.

Они приземляются на деревьях, телеграфных столбах, электропроводах, водонапорных башнях и даже на край Стены, где иногда становятся мишенью для юных метателей камней.

4

Для изготовления древней пращи использовался лоскут выделанной коровьей шкуры, размером не больше повязки на глаз. В нем по бокам протыкали небольшие дырочки и продевали кожаные жгуты. Пращу изобрели пастухи, чтобы отгонять хищных животных от разбредающихся стад.

Мешочек с камнем пастух держал в левой руке, концы – в правой. Чтобы добиться хорошей меткости, требовались годы тренировок. Вложив камень в центр, пращник оттягивал концы жгутов, вращал снаряд широкими кругами над головой несколько раз и в нужный момент отпускал. Мешок раскрывался – камень вылетал. Некоторые пастухи могли попасть шакалу в глаз на расстоянии двухсот шагов.

Праща быстро заняла почетное место в военном искусстве: способность закидывать снаряды на крутые склоны и крепостные стены сделала ее незаменимой при осаде городов. Легионы пращников, способных стрелять на дальние расстояния, приходили в наемники. Они носили доспехи и возили снаряды вместе с собой на колесницах. Когда становилось невозможно ездить по земле – из-за канав, котлованов, рытвин, крутых откосов, разбросанных по дорогам валунов – они останавливались и спешивались с декорированной сумкой через плечо. В самых больших помещалось до двухсот небольших камней.

Обычно при подготовке к битве хотя бы один камень окрашивали в яркий цвет. Когда пращник шел на войну, то клал этот камень на дно сумки как талисман в надежде, что никогда его не возьмет.

5

По краям боевых действий детишки восьми, девяти, десяти лет записывались добровольцами на охоту на птиц. Они выжидали возле вади [2], прятались в кустах, стреляли с оборонительных стен. Сбивали камнями горлиц, куропаток, певчих птиц.

Некоторым захваченным в плен птицам удавалось выжить. Их сажали в деревянные клетки и выкалывали глаза, чтобы им всегда казалось, будто сейчас ночь: тогда в течение нескольких дней кряду птицы только и делали, что жадно поглощали зерно.

После того как они увеличивались в размерах раза в два, их запекали в глиняных печах и подавали на стол с хлебом, оливками и специями.

6

За шесть дней до смерти, которая пришла во время баснословной гастрономической оргии, французский президент Франсуа Миттеран заказал в качестве последнего в жизни блюда садовых овсянок – певчих птичек не крупнее большого пальца с желтыми перышками на шейке. Этот деликатес символизировал для него душу Франции.

Служащие Миттерана руководили отловом диких птиц в одной из южных деревень. Местной полиции заплатили, охоту организовали. Птиц поймали на окраине леса на рассвете особыми сетями из тончайших нитей. Садовых овсянок посадили в клетки и отвезли в грузовике с затемненными окнами в загородный дом Миттерана в Латше, куда его привозили на время летних каникул. Из кухни появился помощник шеф-повара и занес клетки в дом. Две недели птичек откармливали, пока они не поправились настолько, что могли лопнуть, после чего их за лапки подняли над чаном с арманьяком, окунули вниз головой и утопили заживо.

После этого шеф-повар их ощипал, посолил, поперчил, поджарил в течение семи минут в собственном соку и положил в предварительно подогретую белую кокотницу.

Когда блюдо подали на стол, в облицованной деревом комнате, где сидела вся семья Миттерана – жена, дети, любовница, друзья, – воцарилась полная тишина. Хозяин выпрямился, скинул плед и сделал глоток из бутылки винтажного Шато О-Марбюзе.

– Вкус жизни – в самой жизни, – сказал Миттеран.

Он накрыл голову белой салфеткой, чтобы вдохнуть аромат приготовленной птицы и, как гласил обычай, спрятаться от глаз Божьих. Он взял певчих птичек и целиком засунул в рот: сочная мякоть, горькие внутренности, крылышки, сухожилия, печень, почка, теплое сердце, лапки, крошечный череп захрустели у него на зубах.

Трапеза заняла несколько минут, и все это время его лицо было спрятано под белой салфеткой. Семья слушала треск костей.

Миттеран промокнул губы салфеткой, отодвинул керамическую кастрюльку, поднял голову, улыбнулся, попрощался и пошел в кровать.

Следующие восемь с половиной дней он постился и на девятый – умер.

7

В Израиле перелетные птицы отслеживаются по всей стране – Эйлате, Иерусалиме, Латруне, – при помощи специального радара, который имеет каналы связи с военными базами и отделом управления воздушным движением в аэропорту Бен-Гурион.

Офисные помещения аэропорта Бен-Гурион оборудованы высокими технологиями и затемненными окнами. Укомплектованы компьютерами, радиоточками, телефонами. Команда экспертов, специализирующихся на авиации и математике, отслеживает параметры движения птиц: размер стаи, выбор траектории, форму полета, скорость, высоту, возможные модели поведения в различных погодных условиях, как изменится полет, если подует боковой ветер, сирокко, ураган. Операторы просчитывают алгоритмы и отправляют сигналы бедствия контролерам и коммерческим авиалиниям.

Другая линия связи поддерживает постоянное сообщение с Воздушными силами Израиля. Скворцы на высоте 300 метров к северу от бухты Сектора Газы, 31,52583 с. ш. и 34,43056 в. д. Сорок две тысячи канадских журавлей на высоте около 200 метров со стороны южного побережья Красного моря, 20,2802 с. ш. и 38,5126 в. д. Неопознанная стая к востоку от Акко, вниманию береговой охраны, надвигается буря. Предполагаемая стая, канадские казарки, к востоку от Бен-Гуриона на два часа, точные координаты БОП. Пара пустынных филинов замечена на деревьях возле вертолетной площадки «В», к югу от Хеврона, 31,3200 с. ш. и 35,0542 в. д.

Самое активное время для орнитологов – осень и весна. Именно тогда мигрирует наибольшее количество птиц: иногда экраны слежения похожи на рисунки из тестов Роршаха. Орнитологи работают в паре с натуралистами, которые изучают птиц на земле, хотя самым опытным бывает достаточно только увидеть форму клина и высоту на радаре, чтобы угадать, что это за вид.

В военном училище летчиков-истребителей обучают схемам миграции птиц, чтобы не оказаться в так называемой «зоне бедствий» и не уходить в штопор. Здесь важно все: лужа возле взлетно-посадочной полосы может привлечь стаю скворцов; разлитая нефть – склеить перья хищной птицы и дезориентировать ее; пожар в лесу – сбить с курса стаю гусей.

Во время миграционного периода пилоты стараются долго не летать на высоте ниже одного километра.

8

Лебедь так же смертелен для пилота, как и реактивная граната.

9

Осенью, во время первой палестинской интифады, в паутинной сети на западном склоне Бейт-Джалы была найдена пара птиц, мигрирующих из Европы в Северную Африку. Их лапки сплелись одной нитью, крылья лихорадочно бились о сеть. Издалека могло показаться, что этот копошащийся комок перьев – одна птица необычной формы.

В таком состоянии их нашел четырнадцатилетний паренек по имени Тарек Халил, который сперва даже не подумал, что эти птицы перелетные, до того они были маленькие – наверняка славки-черноголовки. Он наклонился ближе. Его поразило, как они верещат. Он распутал пташек, положил в два тканевых мешочка и понес на возвышенность, где располагалась орнитологическая станция, – чтобы опознать и окольцевать: размах крыльев, длина хвоста, вес, пол, процентное содержание жира.

Тарек впервые увидел таких созданий: с зеленой головкой, красивых, загадочных. Он полистал энциклопедии, поискал в базе. Отряд певчих птиц, вероятнее всего из Испании, Гибралтара или юга Франции. Он не знал, с какой стороны к ним подступиться. Прежде чем отпустить обратно на волю, он должен был плоскогубцами нацепить на лапки крохотное металлическое кольцо с номером, чтобы траектория их полета попала на миграционную карту.

Тарек приготовил кольца. Птицы так отощали, что весили не больше специй в одной столовой ложке. Металлические кольца, подумал он, могут нарушить баланс в полете.

Тарек на секунду задумался, положил их обратно в тканевые мешочки и отнес домой к своей семье в Бейт-Сахур. Он шагал в гору по крутым брусчатым улицам, укачивая птиц в мешочках. На кухне повесили клетки. На протяжении двух дней садовых овсянок откармливали и отпаивали две сестры Тарека. На третий мальчик отнес певчих птиц обратно на станцию, чтобы выпустить на волю в абрикосовом саду. Кольца надевать не стал.

Перед тем как улететь, одна из птиц задержалась на его ладони. Он пошевелил пальцами. Когти вонзились в мозоль. Тарек почувствовал, как маленькая шейка провернулась внутри его ладони. Птаха неуверенно встала на лапки и упорхнула.

Мальчик понимал, что обе птицы записаны не будут. Алюминиевые кольца с порядковыми номерами подросток забрал себе на память и повесил на шею на тонкой серебряной цепочке.

Два месяца спустя, когда Тарек спускался по улице Девы Марии вместе со старшими братьями, чтобы покидать камни, он чувствовал, как кольца подпрыгивают на груди.

10

На Западном берегу Иордана всего две орнитологических станции. Одна из них находится при школе Талифа Куми [3] и является частью природоохранного центра, где помимо нее расположены: музей естественной истории, центры по переработке отходов и очистке воды, учебный корпус и ботанический сад, цветущий жасмином, алтеем, чертополохом, крапивой и желтыми цветами гармалы.

Из центра видно Стену, извивающуюся на горизонте. Вдалеке на холмах выстроились поселения с терракотовыми крышами, окруженные по периметру токопроводящим забором.

В долине появилось так много новых дорог, мостов, туннелей, домов, что птицы стали все чаще улетать на небольшой участок земли на склоне холма, где можно отдохнуть и восстановить силы в длинной траве среди фруктовых деревьев.

Прогуливаться по четырем гектарам природоохранного центра среди тамариска, оливковых деревьев, кактуса опунция и цветущих кустарников на террасах все равно что идти по краю сокращающегося легкого.

11

Над Иерусалимом можно часто увидеть, как белый дирижабль то поднимается, то исчезает, то снова поднимается и опять исчезает. Если наблюдать за ним с холмов Бейт-Джалы – на расстоянии нескольких километров, – дирижабль, не имеющий опознавательных знаков, похож на небольшое облачко, на белый мягкий волдырь, на личинку овода.

Иногда птицы приземляются на него отдохнуть и летят километр или два автостопом, в полудреме покачивая головами, а затем продолжают путешествие: соловей, ликующий на спине у орла.

Это воздушное судно, прозванное израильским экипажем и радистами «Толстяк Два», чаще всего парит на высоте примерно трехсот метров. Дирижабль сделан из арамидного волокна и алюминия. Снизу крепится стеклянная гондола. Комната, где одновременно может находиться не больше тринадцати человек, оборудована самыми разными компьютерными устройствами и инфракрасными камерами, мощности которых достаточно, чтобы увидеть и распознать цифры и цвета на каждом номерном знаке на дорогах Израиля, даже тех, которые проносятся очень быстро.

12

Номерной знак Рами желтого цвета.

13

Он посмотрел на часы на мотоцикле, потом на руке. Секундное замешательство. Разница в один час. Переход на летнее время. Перевести часы несложно, но он знает, что время по-любому заберет свое. Каждый год одно и то же: хотя бы пару дней время в Израиле и Палестине расходится на час.

Уже ничего не поделаешь. Возвращаться домой нет смысла. Можно убить этот час, погоняв по скоростной магистрали. Или по проселочным дорогам в долине. Надо найти небольшой участок дороги, где можно хорошенько разогнать мотоцикл, придать жизни вращение.

Он переключился обратно на четвертую передачу, посмотрел на красную стрелку спидометра. Промчавшись мимо фуры, переключился снова на пятую.

14

Резиновая пуля, выпущенная из ствола винтовки М-16, вылетит со скоростью, превышающей сто шестьдесят километров в час.

Пули достаточно большие, чтобы их заметить, но слишком быстрые, чтобы увернуться.

Впервые протестированы в Северной Ирландии британскими солдатами, которые окрестили их knee-knockers [4]: предполагалось, что ими будут стрелять в землю, после чего они бы отскакивали и попадали в ноги протестующих.

15

Пуля, убившая Абир, пронеслась в воздухе пятнадцать метров и вошла в затылочную часть головы, раскрошив кости черепа, как скелет маленькой овсянки.

Абир вышла в продуктовый магазин за конфетами.

16

За два шекеля [5] Абир могла бы купить браслет с напечатанными по краю словами He Loves Me, He Loves Me Not. Вместо этого она купила две iswarit mlabase: твердые карамельки розового, желтого и голубого цветов на ниточке.

Протянув монету над прилавком, она положила ее в руку владелицы магазина, которая затем выловила пару браслетов из глубокой стеклянной банки.

Выйдя из магазина, они направились к школьным воротам, где Абир отдала второй браслет сестре Арин.

17

После убийства Абир Бассам стал каждый день приходить в мечеть за час до рассвета на необязательные предрассветные молитвы.

Сорокавосьмилетний мужчина, прихрамывая, передвигался по утренним сумеркам с сигаретой в руке. Худощавый, стройный, подтянутый. Хромота выделяла его в мире: иначе он мог просочиться сквозь него незамеченным. Но живость, напряженная бдительность все еще скрывались внутри, как будто он мог в любую секунду сорвать с себя свой дефект и оставить далеко позади.

Он бросил сигарету на крыльце мечети, затушил носком кроссовки. Окруженный пустотой, он разгладил на животе белую рубашку, поднялся по ступенькам, снял обувь, шагнул внутрь с правой ноги, стал на колени в конце просторного коридора и поклонился бесконечному Богу.

Он молился за жену, за пятерых детей, за память об Абир. Аллах, храни нас от бесчинств, как потайных, так и явных. Одна за другой бусины медленно переходили из одной руки в другую.

Лучи рассвета медленно пробирались через окна, тень укладывалась вдоль ступенек, становясь все длиннее и длиннее. Бассам подмел пол метлой из веток и раскатал на нем свернутые в цилиндры ковры, которые стояли вдоль восточной стены.

С улицы запахло углем и пенькой. Шум просыпающегося города, умиротворяющий азан [6] муэдзина [7], лай бездомных собак.

Бассам методично ходил вперед-назад по холлу, расстилая ковры, куда присаживались семенившие за ним мужчины в исламских шапках и с четками в руках, пришедшие на первую молитву нового дня.

18

Не принадлежащий полностью никому, город Аната похож на странный урбанистический архипелаг – палестинский город, на Западному берегу, под израильской оккупацией, в рамках административного управления Иерусалима. Почти полностью окружен разделительной стеной.

Несколько красивых домов примостились на верхней кромке холмов – белый камень, мраморные колонны, высокие арки, французские окна, – но под ними постепенно разворачивался настоящий хаос.

Спуск крутой и неудобный. Спутниковые тарелки росли на крышах как грибы. В клетках ворковали голуби. Развевалась одежда на бельевых веревках, протянутых между квартирами. Обнаженные до пояса мальчишки объезжали на велосипедах дорожные ямы. Они катились вниз, мимо переполненных мусорных баков и свалок с отходами.

На улицах нигде не было сигнальных светофоров. Везде горели неоновые огни. Лавки с покрышками, пекарни, киоски для починки мобильных телефонов. Мужчины стояли в тени, изображая беспечность. Над ними кружили клубы дыма от сигарет. Женщины в хиджабах спешили по своим делам. Туши барашков сиротливо свисали с металлических крюков сбоку от мясной лавки. Из громкоговорителей доносилась поп-музыка. Повсюду были разбросаны камни и развалины домов.

Город соседствует с лагерем беженцев Шуафат. Шуафат растет все выше и выше: многоэтажка за многоэтажкой. Дальше только небо.

Попасть в лагерь просто – надо лишь протиснуться сквозь вращающиеся металлические перегородки на пропускном пункте и пройти вниз по дороге, – а вот выбраться оттуда не так просто. Чтобы попасть в Иерусалим необходимо удостоверение личности или пропуск. Если нужно проехать на остальную территорию Западного берега, что, как и Бассаму, вам придется сделать, если номер вашей машины зеленого цвета, то для этого отведена одна-единственная испещренная выбоинами дорога.

19

Край сокращающегося легкого.

20

Представьте себе: вы в Анате, сидите на заднем сиденье такси, укачиваете на руках маленькую девочку. Ей в затылок попала резиновая пуля. Вы торопитесь в больницу.

Такси стоит в пробке. Дорога на Иерусалим через КПП закрыта. В лучшем случае вас просто задержат, если попытаетесь пробраться незаконно. В худшем – и вас, и водителя застрелят с раненым ребенком на руках.

Вы смотрите вниз. Ребенок еще дышит. Водитель сигналит машинам впереди. Машина сзади тоже сигналит. Машина спереди присоединяется. Шум усиливается в геометрической прогрессии. Вы смотрите в окно. Машина поравнялась с кучей хлама. Полиэтиленовые пакеты развеваются на ветру. Вы стоите на месте. Жара невыносима. Капля пота течет по лицу и падает на полиэтилен на сиденье. Водитель вновь сигналит. Небо голубое, с белой рябью облаков. Когда машина двигается, передние колеса проваливаются в очередную яму на дороге. Быстрее всего здесь передвигаются облака. Снова движение: два вертолета рассекают синеву.

Часть тебя хочет выбраться из машины и понести покалеченного ребенка самому, но ты должен держать ее голову аккуратно и попытаться замереть, но снаружи ничто никуда не движется тоже.

21

Говорят, что ветхозаветный пророк Иеремия – также известный как Плачущий пророк, избранный Богом, чтобы предупредить народ о надвигающейся катастрофе, – родился в древнем городе Аната. Микеланджело нарисовал его на потолке Сикстинской капеллы в Риме в начале шестнадцатого века.

Роспись расположена сбоку от главного алтаря на переднем своде Капеллы; Иеремия изображен в сидящей позе, с длинной бородой и в печальных размышлениях, одетый в лососевого цвета робу; он держит указательный палец над верхней губой, глаза смотрят куда-то вниз.

22

Конфетный браслет дочери мучает Бассама в кошмарах по сей день. В госпитале его встретили таксист и владелица магазина, которая ехала на заднем сидении вместе с Абир. Потерянную туфлю надели обратно на ногу Абир, а конфетный браслет исчез: его не было у нее ни в руке, ни на запястье, ни в карманах.

В операционной Бассам поцеловал дочь в лоб. Абир еще дышала. Аппараты подавали слабые сигналы. Этот госпиталь сам нуждался в госпитализации. Врачи делали все, что могли, но у них не было достаточно оборудования в рабочем состоянии.

Решили ехать в больницу Хадасса в Иерусалиме. Туда добираться на машине двадцать минут – через Стену.

Два часа спустя – все еще находясь на КПП в машине скорой помощи – Бассам сунул в ее рюкзак руку и нащупал браслет под учебником по математике.

23

Выстрел был сделан из движущегося джипа. Из металлической бойницы на задней двери, десять на десять сантиметров.

24

Согласно отчету командира пограничной службы, кто-то закидывал их камнями с ближайшего кладбища. Как он сказал, его люди находились в смертельной опасности.

25

Абир было десять лет.

26

Она выходила из продуктового магазина с железной крышей вместе с Арин и двумя подружками. Было начало девятого утра. Они собирались возвращаться в класс, чтобы писать тест по математике по таблицам умножения.

Двенадцать на восемь – девяносто шесть. Двенадцать на девять – сто восемь.

Улицу рассек пополам солнечный свет. Девочки прошли мимо бетонных блоков, заграждающих движение автомобилей, перешли дорогу и направились в сторону автобусной остановки. Их тени растянулись и упали на блоки на дороге.

Двенадцать на двенадцать – сто сорок четыре.

27 [8]

28

Когда из-за угла показался джип, девочки побежали.

29

В сердечнике пули находится металл, на кончике – особый тип вулканизированной резины. Когда пуля вошла в контакт с черепом Абир, резина немного деформировалась, но потом вновь вернула изначальную форму без каких-либо видимых повреждений.

30

Военные окрестили такие пули «пилюлями Лазаря»: при случае их можно подобрать и использовать снова.

31

Спустя год после начала отсчета нового тысячелетия, один свободный художник разместил на деревьях Бейт-Джалы резиновые пули в качестве крошечных импровизированных кормушек для птиц: вытащив сердечник и сделав в резине маленькие отверстия, он наполнил их семенами и развесил на проволоке между ветвями.

Раскачиваясь на ветру, пули привлекали внимание небольших птиц: желтых трясогузок, воробьев и краснозобых коньков.

32

Офицеру пограничной службы, сделавшему выстрел, было восемнадцать лет.

33

В восьмидесятых годах двадцатого века во время военных операций в Ливане журналисты иногда просили израильских солдат сфотографироваться для официальных отчетов вместе с другими солдатами своего взвода перед отправкой на миссию.

Когда они выстраивались для снимка, их просили встать на небольшом расстоянии друг от друга, чтобы между ними было достаточно места.

Никаких других просьб от фотографов не поступало. Солдаты могли улыбаться, хмуриться, могли смотреть прямо в камеру или отвести глаза в сторону. Неважно – главное, не тесниться, разойтись на длину ладони, не касаться друг друга плечами.

Некоторые считали это ритуалом, другие – распоряжением командования, иные – хорошим тоном и знаком смирения.

Взводы фотографировались на фоне танков, внутри палаток, рядами вдоль двухэтажных кроватей, в оружейных, на плацу, в столовой, возле алюминиевой обшивки самолетов, на фоне зеленых холмов Ливана. Они меняли порядок беретов: оливково-серый, смоляно-черный, сине-серый.

На фотографиях угадывались все театральные маски: страх, бравада, тревожность, смущение, бахвальство. И замешательство – когда слышали просьбу встать подальше друг от друга. После фотосессии солдат отправляли на миссию.

В некоторых случаях спустя несколько дней, недель или месяцев причина становилась понятна: пространство между солдатами было необходимо, если фотографию придется печатать в газете или показать по телевизору в сводке убитых, – так их будет легче идентифицировать, очертив вокруг лица свежий красный круг.

34

Кольцевание происходит путем простого стягивания кольца вокруг лапки птицы при помощи плоскогубцев.

35

Редакторы газет и продюсеры с телевидения хотели избежать визуального пересечения красных линий. Иногда на одной фотографии обводилось в кольцо по пять-шесть лиц.

36

Чтобы высвободить птицу из паутинной сетки, орнитолог должен сначала развязать тонкую нейлоновую нить между птичьими пальцами, а затем – в зависимости от степени сопротивляемости птицы и времени пребывания в подвешенном состоянии – по возможности мягко распутать лапы, колени, живот, крылья и в конце – голову, все время прижимая крылья к колотящемуся сердцу и следя за тем, чтобы птица не пыталась разодрать пальцы клювом или когтями.

Это все равно что распутывать тугой узел на серебряной цепочке: лишь немного его потянешь, и цепочка словно оживает и извивается у тебя в руках.

Часто орнитологи пытаются обезопасить себя, подсунув птице ручку или карандаш, чтобы та схватила его лапами. Для более крупных птиц они используют ветки или рукоятки от облысевших метел.

Некоторые после кольцевания улетают на волю, все еще сжимая остатки метлы когтями.

37

Прототипы резиновых пуль были разработаны в восьмидесятых годах девятнадцатого века, когда полиция Сингапура выстрелила по протестующим на улицах раздробленной на щепки рукоятью от метлы.

38

Некоторые израильские солдаты были убиты в Ливане противотанковыми ракетами «Милан» французского производства, тысячи единиц которых были проданы правительством Франсуа Миттерана сначала Сирии, а затем, на черном рынке, боевикам Хезболлы.

Других убили выстрелами из советских танков Т-55. Поначалу их посчитали чересчур громоздкими и неповоротливыми, но потом один генерал предложил зарыть эти танки и использовать как огневую точку. Из-под земли торчал лишь ствол танковой башни. Боевики называли их «гробами». Если замаскировать такие танки, то с воздуха они мало заметны, но в случае обнаружения такие окопанные цели легко разносились на мелкие кусочки.

Шестеро солдат были убиты боевиками в операции, известной под названием «Ночь дельтапланов», когда они перелетели через Ливанскую границу на самодельных дельтапланах, оснащенных двигателями от домашних газонокосилок, и атаковали израильский лагерь. Их вооружение составляли русские автоматы АК-47 и ручные гранаты, произведенные в Чешской Республике, недалеко от Терезиенштадта – немецкого концентрационного лагеря.

39

В народе говорят, что перелетные птицы по сей день облетают поля Терезиенштадта стороной.

40

Во время операции «Ночь дельтапланов» в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году один из израильских дозорных, Ирина Кантор, посмотрела на небо и увидела слабый блик в темноте. Кантор, эмигрировавшая из Австралии два года назад, только поступила на военную службу.

Она была уверена, что оказавшийся дельтапланом блик был слишком далеко, что это просто игра воображения, обман зрения на фоне неопрятного облака.

Впоследствии, на военном трибунале, Кантор рассказывала, что, когда начали стрелять, вид дельтаплана настолько сбил ее с толку, что она подумала, будто это гигантская птица – нечто огромное и доисторическое – вынырнула из темноты.

41

Представьте, как лебедя внезапно засасывает в двигатель истребителя. Мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй. Молниеносный хруст костей и длинных крыльев. Машинный рев. Мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй. Лязг металла, треск перьев, разрыв связок, скрежет костей. Из двигателя вылетают кусочки клюва. Мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй.

42

После этого представьте, как пилот эвакуируется из самолета, все еще привязанный к сиденью, как он взлетает в воздух, словно дрейдл [9], со скоростью, весьма сравнимой со скоростью резиновой пули.

43

Слово «мэйдэй», вошедшее в употребление в Англии в тысяча девятьсот двадцать третьем году, но изначально позаимствованное от французов, происходит от фразы «venez m’aider», что значит «придите мне на помощь», и всегда повторяется три раза: мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй. Это не просто так: если произнести слово один раз, пилота могут не понять, но, если повторить трижды подряд, ошибка исключается.

44

Винтовка М-16, из которой стреляли в Абир, была изготовлена недалеко от города Самарии, в штате Северная Каролина. Самария – часто встречающееся название для многих деревень и городов по всему миру: их восемь в Колумбии, две в Мексике, одна на Панаме, Папуа – Новая Гвинея, Соломоновых островах, в Венесуэле, Австралии, Никарагуа и Анголе.

Самария – это также древняя столица Королевства Израиль.

45

Чтобы стрелять резиновыми пулями, на дульный тормоз штурмовой винтовки М-16 фиксируется металлическая труба. В трубе помещается до восьми пуль. Они приводятся в движение холостыми патронами, выпущенными из магазина винтовки. На внутренней стенке гильзы имеются надрезы, которые помогают пуле сохранить нужную траекторию. Надрезы сделаны в виде полос, как на карамельной трости, чтобы пуля вылетала из дула со спиральным вращением.

46

Сигнал «силанс мэйдэй», или тишина на радиоканале, остается до тех пор, пока не прекратится сигнал бедствия. Чтобы окончить тишину в эфире, радист повторяет по меньшей мере один раз «силанс фини», от французского «seelonce fini».

47

Франсуа Миттеран похоронен в Жарнаке на берегу реки, где он играл, будучи ребенком, – среди волн стелющейся болотно-зеленой травы, на которую ложатся тени от свисающих ветвей винограда.

Перед смертью его веки затрепетали, и он сказал врачу: «Я выеден изнутри».

48

На Абир была школьная форма – белая блузка, темно-синий джемпер на пуговицах, голубая юбка с шортами до колен, белые носки, синие лакированные туфли, немного потертые. Помимо браслета с конфетками, в ее коричневом кожаном рюкзаке лежали две рабочие тетради, три детские книжки, все на арабском, хотя Бассам и пытался научить ее паре-тройке еврейских слов, которые он сам узнал в юности, много лет назад, в тюрьме Хеврона, где он провел семь лет.

49

Сокамерникам нравился его спокойный нрав. Семнадцатилетний подросток, прихрамывающий на одну ногу, со смуглой кожей, подтянутый, сильный, молчаливый – загадочный тип. В столовой он всегда первым выходил вперед, когда приходили тюремные охранники. Хромота давала ему преимущество. Первые два удара дубинкой падали почти нехотя. Часто он оставался последним стоящим заключенным: самые жестокие побои еще предстояло испытать.

Бассам неделями лежал в лазарете. Врачи и медсестры вели себя еще хуже, чем тюремщики. От них воняло разочарованностью. Они толкали его, щипали, брили бороду, отказывали в медицинских препаратах, отодвигали воду, чтобы было невозможно дотянуться.

Самыми жестокими были друзы-санитары: они знали, насколько чувствительно арабы относятся к наготе, как внимательно за этим следят, насколько оскорбительно могут это воспринять. Они забрали у Бассама одежду, простыни, связали руки за спиной, чтобы он не смог ими прикрыться.

Так он лежал. Смотрел на потолок, на перфорированные плиты. Соединял дырочки невидимыми линиями. Играл в карты: бубны, пики. Что-то вроде солитера. Медсестер настораживало его молчание. Они ждали криков, жалоб, проклятий, обвинений. Чем дольше длилось молчание, тем больше было увечий. Он видел, что медсестры послабее стали нервничать. Ну, хотя бы, думал он, я не вылезаю у них из головы.

Когда Бассам заговорил, медикам стало не по себе: в его голосе сквозила непонятная невозмутимость. Он обучился искусству загадочной улыбки, но мог моментально от нее избавиться, сменив на пристальный взгляд.

Он слушал, как врачи беседовали в коридоре: у него все лучше и лучше получалось разбирать их иврит. Уже тогда он принял решение, что когда-нибудь обязательно на нем заговорит.

Прошел слух, что его назначили начальником тюремного подразделения ФАТХ. Он отпустил бороду. Побои стали регулярнее.

Ему исполнилось девятнадцать, когда у него недоставало двух зубов, была сломана пара костей, а в каждой руке установлено по катетеру для капельницы. Над койкой в тюремном лазарете висела камера: он ложился спать, отвернувшись к стене, чтобы никто не видел, как по ночам он плачет до потери сознания.

Дни, как хлеб, становились черствее: и ел он их без аппетита.

50

Спустя год после заключения, Бассам сделал расписание уроков. Английский. Иврит. История арабского мира. Законодательство Израиля. Падение Османской империи. История сионистского движения. Доисламская поэзия. География Ближнего Востока. Жизнь в Палестине во времена Британского мандата.

Знай своего врага, знай самого себя.

51

В тюрьме Баэр-Шевы женатые заключенные использовали картонные духовые трубки, чтобы отправлять письма женам и детям, ждавшим их за тюремной оградой.

Чтобы сделать одно такое духовое ружье нужно скрепить клеем и скотчем двадцать втулок от туалетной бумаги: длина трубки достигала полутора метров. Заключенные писали послания на маленьких обрывках бумаги, складывали их, а затем протягивали картонные ружья как можно дальше из окон тюрьмы.

Мужчины наполняли легкие воздухом и выдували записки из окна.

Заключенные научились закруглять картон и смягчать изгибы, чтобы дотянуться до угла здания и поймать попутный ветер. Иногда для наведения духового ружья нужны были два или три человека, чтобы бумажная труба ни за что не зацепилась и не прогнулась.

Чаще всего послания оказывались раскиданными по тюремному двору или застрявшими в колючей проволоке, но бывало и так, что какая-нибудь записка ловила-таки попутный ветер и долетала до самой парковки, на которой их ждали жены. Скажи Райе не опускать руки. День нашей встречи был лучшим в моей жизни. Подари Ахмеду пазл с Меккой. Когда же я отсюда выйду, это место мне всю душу вымотало.

Бассам наблюдал за женщинами из окон своей камеры. Когда записки вырывались за стены тюрьмы, женщины торопились к бумажке, разворачивали ее и делились содержимым. Иногда он видел, как они танцуют.

52

В онлайн-библиотеке, зарегистрированной в системе Open University, Бассам нашел том «Муаллаки» на иврите. Это серия поэм шестого века нашей эры на арабском языке, переведенных в кибуце литературной группой израильтян сразу после войны Судного дня. Его удивила такая находка. Он знал поэму наизусть на арабском и мог выучить иврит, сравнивая два языка. Он лежал на своей голой койке и читал стихотворения вслух, потом сделал копии. Он принес поэму одному человеку по имени Герцль Саул – тюремщику на полставки и студенту математического факультета.

Они все еще с недоверием относились друг к другу, тюремщик и заключенный, но за последние месяцы сблизились: один раз Герцль спас Бассама во время обеденных побоев.

Бассам записал слова стихотворений на этикетках бутылок из-под воды. Герцль спрятал этикетки во внутренний карман своей куртки, забрал стихотворения домой. Заходя в дом, он прикоснулся к мезузе [10] на двери: потайные молитвы.

Позднее этим же вечером, когда жена Сара ушла спать, Герцль достал этикетки и приступил к чтению.

53

В госпитале, где умирала Абир, Герцль – который быстро стянул кипу в коридоре – вспомнил одну строчку из бывших тюремных дней: «Есть ли надежда, что за этим отчаянием придет утешение?» Он стоял возле кровати Абир, склонив голову, прислушиваясь к усердной работе ее легких. Кислородная маска запотела от дыхания. Голова замотана бинтами.

Бассам подошел и встал рядом, их плечи почти соприкасались. Оба молчали. С того момента, как Бассам покинул тюрьму, прошло много лет.

Два года назад Бассам стал сооснователем организации «Борцы за мир». Герцль пришел на одно из собраний. Он был изумлен, когда Бассам заговорил о мире, которому научился в тюрьме: о его значимости, «саламе», «шаломе», о его противоречивой природе, о его присутствии в кажущемся отсутствии.

Сейчас дочь Бассама умирала на их глазах. По бокам от кровати горели красные огоньки, больничные аппараты издавали сигналы.

Герцль протянул руку и взял друга за плечо, кивком поприветствовал остальных людей, подошедших к краю кровати, включая Рами, его жену Нурит и их старшего сына Элика.

Покидая больницу, Герцль снова надел кипу на голову и направился в Еврейский университет вести математику у первокурсников.

54

Позже Герцль записал: Разделив смерть на жизнь, мы получим круг.

55

Когда кольцо надето на птицу, его регистрационный номер заносится в глобальную базу данных. После этой процедуры птица «закрепляется» за определенной страной: Норвегией, Польшей, Исландией, Египтом, Германией, Иорданией, Чадом, Йеменом, Словакией. Как будто теперь у них появилась своя родина.

Иногда орнитологи из Израиля и Палестины состязаются друг с другом за новую редкую птицу, замеченную в небе на границе между двумя странами: бронзовую кукушку, например, или авдотку.

Иногда, чтобы заманить птицу в свою паутинную сетку для кольцевания, они используют манок.

Особое разочарование для орнитолога – это поймать птицу, на которой уже есть кольцо.

56

Когда Тарек работал в лесу, занося птиц в каталог, он чувствовал, как на груди скользят по цепочке прохладные кольца овсянок.

57

У певчих птиц необычный крик: смесь предупредительных и призывных сигналов.

58

Первые собрания «Борцов за мир» проходили в сосновом бору отеля «Эверест» в Бейт-Джале, в зоне «Б», на противоположной стороне холма от станции кольцевания.

Обе стороны встретились в ресторане на вершине. Они взволнованно пожали друг другу руки и поздоровались на английском.

В комнате стояло два больших дивана, длинный стол и восемь красных стульев. Никто не осмеливался первым присесть на диван. Они заняли места за столом с противоположных сторон. Любые слова, которыми они могли обратиться друг к другу – мусульманин, араб, христианин, еврей, солдат, террорист, борец, жертва, оккупант, оккупированный – могли обречь все на провал.

Всего собралось одиннадцать человек: четыре палестинца, семь израильтян. Израильтяне вытащили батареи из своих телефонов, положили их на стол. Так безопаснее. Никогда не знаешь, кто может подслушивать, сказали они. Палестинцы переглянулись и сделали то же самое.

Сперва зашел разговор о погоде. Потом о том, кто как переехал через посты. По каким дорогам, поворотам, круговым разворотам, красным указателям добирались. Для одних и тех же районов, через которые они ехали, использовались разные названия, одни и те же улицы произносились по-разному. Израильтяне рассказали, что удивлены, с какой легкостью у них получилось сюда приехать: всего семь километров. Палестинцы поспешили уверить, что выехать получится с той же легкостью. Прокатился напряженный смешок.

Разговор снова вернулся к погоде: влажно, жарко, необычно ясное небо.

Палестинцы пили кофе, израильтяне – газированную воду. Все палестинцы курили сигареты. У израильтян – только двое. Вынесли блюдца с оливками. Сыр. Долму. Фирменным блюдом ресторана был голубь: его никто не заказал.

Прошел час. Израильтяне положили локти на стол. Один из них стал рассказывать, что был пилотом. Другой – парашютистом. Третий большую часть службы был капитаном КПП Каландия. Они находились на военной службе, да, но начали возражать: против оккупации, унижений, убийств, пыток. Бассам сидел в ступоре. Он никогда не слышал, чтобы израильтяне использовали такие слова. Он был уверен, что они выполняют какую-то операцию. Шпионские игры, скрытые наблюдения, тайные маневры. Его смутило, что один из них, Йехуда, был похож на поселенца. Крупный такой, в очках, с длинной бородой. На его волосах даже отпечаталась кипа. Йехуда был офицером в Хевроне. Он, как он выразился, пересмотрел свои взгляды на призыв, военные операции, на все эти разговоры о моральной армии. Бассам отклонился назад и оскалился. Почему они используют такой очевидный прием? Что это за издевательство? Может, задумался он, это двойной, тройной блеф: гипнотизирующие многоходовки – конек израильтян, это их театр, беспощадный и продуманный до мелочей.

Солнце зашло за горизонт над холмами. Один израильтянин предложил заплатить за обед, но Бассам мягко положил ладонь на его локоть и взял счет.

– Палестинское гостеприимство, – сказал он.

– Что вы, прошу вас. Позвольте мне.

– Это мой дом.

Израильтянин кивнул, склонил голову, побледнел. Обе группы пожали друг другу руки на прощание. Бассам был уверен, что больше они никогда не увидятся.

В тот же вечер он забил в поисковике их имена. Вишницер. Алон. Саул. Они использовали те же слова в блогах, которые он нашел в интернете: бесчеловечно, пытка, сожаление, оккупация. Он закрыл вкладки, перезапустил поисковик на всякий случай: возможно, ему в компьютер кто-то залез. Они все могут. Он посмотрел снова. Слова снова были там. Он написал Вишницеру сообщение, что готов встретиться с ними еще раз.

Несколько дней спустя они обедали в «Эвересте». Два израильтянина заказали голубей. Кто-то предложил тост. Бассам поднял свой стакан с водой.

Постепенно до Бассама дошло, что единственной объединяющей их вещью было то, что когда-то и та, и другая стороны хотели убить людей, которых никогда не знали.

Когда он произнес это вслух, по столу прошла волна согласия: один за другим кивали, атмосфера разрядилась еще больше. Пробежала дрожь. Моя жена Сальва, моя дочь Абир, мой сын Мухаммед. Потом на противоположной стороне стола: моя дочь Рахель, мой дедушка Хаим, мой дядя Йозеф.

Настолько простая мысль, что Бассам недоумевал, почему так долго ее не замечал: у них же есть свои семьи, судьбы, тени.

Спустя два часа они протянули друг другу руки, пожали, пообещали приехать на третью встречу. Некоторые израильтяне выразили обеспокоенность по поводу обратной дороги: если они по ошибке заедут в зону «А», что будет тогда?

– Не волнуйтесь, – сказал Бассам, – езжайте сзади, я покажу вам дорогу, просто следуйте за мной.

Израильтяне нервно засмеялись.

– Я серьезно. Если будут какие-то вопросы, я со всем разберусь. Я нажму на тормоза три раза, поеду направо, вы – налево.

Они попили кофе еще полчаса, обсудили, как можно назвать организацию, если она действительно будет организована. Подобрать хорошее название очень сложно. Что-то запоминающееся, броское, но нейтральное. Что-нибудь важное для обеих сторон, но не оскорбительное для окружающих. Борцы за мир. Вроде неплохо. С долей противоречия.

Быть в борьбе. Бороться и узнать.

59

На стене ресторана висят фотографии птиц-фрегатов, рассекающих воздух над морской бездной.

60

Зона «А»: под гражданским палестинским контролем, открыта только для палестинцев, закрыта в соответствии с израильским законодательством для посещения израильскими гражданами. Зона «Б»: под гражданским палестинским контролем, совместным военным контролем с Израилем, открыта для израильтян и палестинцев. Зона «С»: зона, состоящая из израильских поселенцев, палестинцев, проживающих в основном в деревнях, под гражданским контролем Израиля, включает в себя все поселения на Западном берегу Иордана.

61

В составе израильской группы в отеле «Эверест» находился двадцатисемилетний сын Рами, Элик Элханан, офицер элитной разведывательной части армии Израиля.

На втором собрании Элик рассказывал о погибшей сестре Смадар, убитой взрывом террориста-смертника в Иерусалиме, но что тогда реально произошло, Бассам осознал только много месяцев спустя.

Бассам сам вышел из тюрьмы всего пару лет назад. Абир была еще жива. Бассам еще не встретился с Рами. Рами был членом организации «Семьи, потерявшие близких, за мир», а Бассам еще нет.

Все это было только впереди.

62

(Зона «А», состоящая из главных палестинских городов и деревень, как лоскутное одеяло, окружена и обезопашена десятками израильских контрольно-пропускных пунктов, патрулируемая Палестинской службой безопасности, но открытая в любое время для израильской армии.)

(Зона «Б», под гражданским контролем Палестинской национальной администрации, под военным контролем Израиля при сотрудничестве с полицией Палестинской национальной администрации, однако Палестинской службе безопасности разрешается действовать только с разрешения Израиля.)

(Зона «С», самая большая по территории, включающая большинство природных ресурсов Западного берега, под контролем Израиля, ПНА несет ответственность за оказание образовательных и медицинских услуг только палестинцам, Израиль отвечает исключительно за безопасность и контроль еврейских поселенцев в более чем сотне нелегальных поселений, девяносто девять процентов зоны в значительной степени ограничено или недоступно для строительства и застройки палестинскими гражданами, достать разрешение для строительства какого-либо объекта или проекта водоснабжения практически невозможно.)

(Также зоны «H1» и «H2» в Хевроне на Западном берегу, восемьдесят процентов города контролируется ПНА и двадцать процентов – Израилем, включая зоны, открытые только для израильтян и держателей заграничных паспортов, также известные как «стерильные улицы».)

(Также зона «E1», двенадцать квадратных километров спорной/оккупированной свободной от застройки земли за пределами аннексированного Восточного Иерусалима, где живут бедуинские племена, ограничена израильскими поселениями зоны «С».)

(Также шовная зона, территория между зеленой линией и разделительным барьером, на Западном берегу, также известная как закрытая зона, нейтральная территория, находящаяся полностью в зоне «С», населенная в основном израильтянами, живущими в поселениях, доступная для палестинцев только по разрешению.)

63

За исключением экстренных сигналов бедствия, нельзя точно сказать, каким образом разные виды птиц общаются друг с другом и общаются ли вообще.

64

Рами любит это ощущение, когда въезжаешь в туннель еще затемно. Даже немного уютно. Когда въезжаешь в него днем, тебя будто поглощает тьма. А ранним утром все наоборот: обволакивает ослепительный свет.

Мотоцикл ревет на скоростной полосе. Рами переключается на пятую передачу, наседает на машину, колени упираются в бензобак. В шлеме играет радио. The Hollies. The Beach Boys. The Yardbirds. The Kinks.

На улице холодное утро с изморозью позднего октября. Он дотянулся до штанов и застегнул вентиляционные карманы, стиснул пальцы в перчатках. На боковых зеркалах никого не видно, он перешел на левый ряд, не сбавляя и не увеличивая скорость.

Туннель длиной в целый километр был прорыт в горе под контролем французских инженеров. Из Нью-Йорка привезли несколько кессонных рабочих, чтобы те следили за процессом.

Туннель проходит под городом Бейт-Джала, соединяясь ласточкиным хвостом вместе с Путем патриархов – древней библейской тропой.

Рами вынырнул между бетонными взрывозащитными стенами в по-прежнему густую темноту и немного позднее проехал под большим красным указателем – на иврите, арабском, английском, – не обратив на него никакого внимания.

ВЗЪЕЗД ДЛЯ ГРАЖДАН ГОСУДАРСТВА ИЗРАИЛЬ ЗАПРЕЩЕН

Двигатель «прокашлялся», когда Рами повернул рукоятку двигателя. Он собирался сделать круг, а утром поехать обратно той же дорогой, мимо желтых ворот и далее. Без нервов, без страха. Он уже привык ездить в Бейт-Джалу минимум два раза в неделю.

Все утро Рами ездил очень быстро, но ему нравится, когда все вокруг замедляется, почти замирает, и он кожей чувствует, как зависает в пространстве, будто на фотографии, где он – один-единственный движущийся объект.

Его всегда поражала способность границ менять восприятие: произвольная линия, проведенная тут, там, стертая, нарисованная заново.

Солдатов – не видно, пограничников – нет, никого – нет.

Дорога ушла резко в гору. Он хорошо знал эту территорию: ограда из колючей проволоки, ржавые машины с грязными стеклами раскиданы на обочине, низенькие домики, фуксии свисают из горшков на балконе, садики, на крыльце звенят колокольчики на ветру, смастеренные из канистр, где раньше был слезоточивый газ, черные емкости с водой стоят на крышах многоквартирных домов.

Когда-то давным-давно по этим дорогам было намного проще путешествовать. Даже в плохие времена. Никаких объездных, никаких разрешений, никаких стен, никаких несанкционированных дорог, никаких внезапных баррикад. Пришел и ушел. Или не ушел. Сейчас это бедлам из асфальта, цемента и фонарей. Стены. Заграждения. Баррикады. Ворота. Строб-лампы. Датчики движения. Электронные замки.

Он не удивился, когда перед ним откуда ни возьмись вынырнули трое темноволосых палестинских мальчишек. Первый перепрыгнул через участок на дороге, заваленный кусками бетона, и поставил одну ногу на автомобильную шину у обочины, как будто приготовился с нее спрыгнуть. Мальчик худ и беспечен. Другие – постарше, помедленнее, повнимательнее, держатся в стороне. Пятьдесят метров, сорок, двадцать, десять, пока Рами не поравнялся с первым мальчиком. Он отпустил рычаг и прижался к краю дороги, просигналил в такт шлепанью его сандалий.

Смуглые ступни, белая подошва. Длинный шрам на задней стороне ноги. Рубашка в бело-синюю полоску. Такого же возраста, как Смадар. Даже чуть младше.

Ноги мальчика согнулись, приготовившись к прыжку. Футболка растянулась на спине. Мышцы на шее напряглись. Мальчик ухмыльнулся, обнажив белоснежные зубы. Дорога шла все выше. Как только Рами доехал до серого фонаря – таким ранним утром желтая лампочка еще горела, – мальчик громко вскрикнул, резко остановился, вскинул руки в воздух, развернулся и кинулся за цементную баррикаду.

В зеркале заднего вида два других мальчика исчезли за обломками придорожных развалин.

Рами не знал, что заставило мальчика так неожиданно остановиться: усталость от бега, желтый номерной знак или наклейка слева спереди на мотоцикле – .

65

Ничего не закончится, пока мы не поговорим.

66

Он переключился на третью передачу, чтобы заехать на гору.

Наверху находились станция кольцевания возле «Талифы Куми», крутые улочки, каменные стены, центр города, христианские церкви, тщательно подобранная иконография, железные крыши, высокие известняковые дома c видом на долину, покрытую пышной растительностью, госпиталь, монастырь, небольшие скопления света и тени, неопрятно раскиданные по винограднику, – все атомы приближающегося дня раскрывались перед ним во всей красе.

Сегодня, как и в большинство других дней, такой же обычный день: встреча с международной группой – вроде бы семь или восемь человек – в Кремизанском монастыре.

Он завернул за угол в конце Мэнгер-стрит.

67

Недалеко над Иерусалимом поднялся дирижабль.

68

Однажды, год назад, в воскресенье, он на протяжении нескольких часов ехал за дирижаблем: дирижабль изучал его, он изучал дирижабль, пытаясь разгадать алгоритм его передвижений.

Он ездил от перекрестка к перекрестку, от одного уличного указателя к другому, выехал за город, затем припарковал мотоцикл на обзорной площадке горы Скопус, присел на низкую каменную кладку, прикрыл глаза рукой и уставился вдаль, наблюдая за дирижаблем, парящим в голубом небе. Однажды друг ему рассказал, что это машина для измерения погодных условий и уровня влажности и слежения за качеством воздуха. Всегда найдется, чем прикрыть правду. А если на самом деле, сколько там датчиков? Сколько камер? Сколько глаз смотрят на нас с неба?

Рами всегда казалось, что в нем живут и борются девять или десять израильтян. Запутавшийся. Пристыженный. Очарованный. Скорбящий. Поразившийся изобретению дирижабля. Уверенный, что дирижабль за ним следит. Следивший за ним в ответ. Желающий, чтобы за ним следили. Анархист. Протестующий. Позарез утомленный слежкой.

От всех этих размышлений расщепленной личности у него закружилась голова. Что сказать сыновьям, когда они пойдут в армию? Что сказать Нурит, когда она показала ему, что пишут в учебниках? Что сказать Бассаму, когда его остановили на пропускном пункте? Что чувствовать каждый раз, когда он открывает газету? О чем думать, когда в День памяти павших они слышат сирены? Что ожидать, когда он проходит мимо человека в куфии [11]? Что чувствовать, когда его сыновья садятся в автобус? О чем думать, если таксист говорит с акцентом? О чем беспокоиться, когда включаешь новости по телевизору? Что сулила эта новая бесчеловечная жестокость? Какой расплаты ему ожидать? Что сказать Смадар? Какого это, быть мертвой, принцесса? Расскажешь мне? Мне понравится смерть?

Внизу, на склоне, какие-то мальчишки слонялись без дела верхом на арабских скакунах. На мальчиках были надеты идеально чистые белые джинсы. Под ними работали крепкие мускулы лошадей. Рами хотел приблизиться к ним, подойти, заговорить. Но они уже узнали, кто он такой по номерному знаку – или что он такое – по одной манере себя держать. Даже заговори он на арабском, они бы все равно догадались. Старик на мотоцикле. Бледная белая кожа. Открытое лицо. Скрываемый страх. Надо подойти и сказать им. Я должен подойти напрямую и посмотреть им прямо в глаза. Ее звали Смадар. Виноградная лоза. Она занималась плаванием. Танцами. Вот такого роста. Недавно остригла волосы. Зубы немного неровные. Учебный год только начался. Она покупала учебники. Я ехал в аэропорт, когда мне позвонили. Она пропала. Мы все поняли. Моя жена и я. Мы знали. Из больницы мы поехали в отделение полиции, потом снова в больницу. Вы не сможете себе представить, что это такое. Одна дверь, другая, еще одна. А потом морг. Запах антисептика. Это было чудовищно. Ее выкатили на металлическом столе. На холодном металлическом столе. На нем лежала она. Она была вашего возраста. Не старше. Не младше. Ребята, давайте по-честному. Вас бы эти новости обрадовали. Вы бы их отпраздновали. Улюлюкали. Когда-то я был таким, что и вашу смерть я бы также отпраздновал. И вашего отца. И отца вашего отца. Послушайте меня. Я все признаю. Я не отрицаю. Когда-то, давным-давно. Что вы на это скажете? Что это за мир, в котором мы живем? Посмотрите в небо. За нами наблюдают, за всеми нами. Смотрите. Смотрите. Там наверху.

Немного погодя дирижабль стал мягко давить на грудь как бы невидимой рукой, увеличивая давление все больше и больше, и Рами захотел скрыться от его глаз. Как часто его посещали такие мысли. Желание исчезнуть. Избавиться от всего одним махом, плавным и неторопливым. Стереть все начисто. Tabula rasa [12]. Это не моя война. Это не мой Израиль.

Объясните мне тогда. Убедите. Откатите камень назад. Верните Смадар. Всю Смадар. Верните мне ее обратно, зашитую и красивую, с карими глазами. Вот все, чего я прошу. Я прошу слишком много? Я больше не буду ныть, не буду плакать, не буду жаловаться. Зашить небесной нитью, вот все, чего я прошу. И верните Абир тоже, ради Бассама, ради меня, ради Сальвы, ради Арин, ради Хибы, ради Нурит, ради всех нас. И раз уж мы начали, верните Сиван, и Ахуву, и Далию, и Ямину, и Лилли, и Яэль, и Шуламит, и Халилу, и Сабах, и Дзахаву, и Ривку, и Ясмине, и Сару, и Инаам, и Аялу, и Шарон, и Талию, и Рашиду, и Рахель, и Нину, и Мариам, и Тамару, и Зухаль, и Риву, и всех остальных под этим палящим убийственным солнцем. Или я прошу слишком много? Много?

Он чувствовал, как мотоцикл ревет и скачет под ним по дороге домой. Сев в кабинете, он закрыл занавески и переставил фотографии на рабочем столе.

69

Смадар. Из «Песни песней». Виноградная лоза. Распускание цветка.

70

Абир. Из древнеарабского. Аромат. Благоухание цветка.

71

Когда он ездил на мотоцикле, его остановили лишь однажды. Ему рассказывали, что объездную дорогу закрыли со стороны Западного берега, но это был самый простой и быстрый способ добраться домой. Дождь молотил по железным покатым крышам. Он решил рискнуть. Да и что могло случиться: его остановят, допросят, развернут обратно?

Рами знал, что даже в его возрасте у него была озорная улыбка, пухлые щеки и мягкий тусклый взгляд. Он нагнулся и прибавил газу. Мотоцикл поднимал и разбрызгивал грязные капли воды.

Внезапно включился прожектор, страх прострелил его вдоль по спине. Рами сбавил скорость и выпрямился. Визор запотел от влаги и капель дождя. Свет прожектора охватил его целиком. Он затормозил в кольце света. Заднее колесо немного занесло из-за дождя.

Ночь разорвал крик. Охранник трясся, пока бежал к нему под ливнем. Свет от прожектора рассекали серебряные дротики хаотичных капель дождя. Офицер ткнул ружьем в сторону шлема Рами. Рами медленно поднял руки, открыл визор, поприветствовал его на иврите, шалом алейкум, шалом, с очень сильным акцентом, показал ему идентификационную карту израильского гражданина, сказал, что живет в Иерусалиме, возвращается домой.

– Дорога закрыта, сэр.

– Что вы от меня хотите, чтобы я вернулся туда?

С дула винтовки упала капля дождя: да, сэр, возвращайтесь, возвращайтесь сейчас же, эта дорога закрыта.

Рами одолела усталость. Он хотел сейчас быть дома с Нурит, в своем уютном кресле, закутать пледом колени, простую жизнь, обычную рутину, личную боль, а не этот несчастный дождь, эту перекрытую дорогу, этот холод, эту трясущуюся винтовку.

Он поднял визор еще выше: я потерялся, искал дорогу, вы хотите, чтобы я вернулся, вы с ума сошли? Посмотрите на мой документ. Я еврей. Я сбился с дороги. Потерялся, вы слышите? Какого лешего вы хотите, чтобы я вернулся обратно?

Оружие пограничника заметалось из стороны в сторону.

– Возвращайтесь, сэр.

– Вы одурели, черт возьми?! Думаете, мне жить надоело? Я сбился, свернул не туда, вот и все.

– Сэр. Я вам повторяю. Дорога закрыта.

– Скажите мне вот что…

– Что?

– Какой нормальный еврей вообще бы поехал на Западный берег?

Парень был озадачен. Рами сжал рукоятку, газанул.

– Ты как знаешь, хабиби [13], можешь выстрелить, но я еду домой.

Он видел, как между бровями у солдата залегла морщина, маленькое землетрясение замешательства, когда Рами закрыл визор, включил сигнальные огни и поехал мимо, всем телом прижавшись к мотоциклу, не переставая думать о винтовке, направленной в его удаляющуюся спину, готовой выстрелить в любую секунду.

72

Когда на следующий день он рассказывал эту историю про КПП Бассаму в офисе «Семей, потерявших близких, за мир», он резко прервался и вспомнил синюю лакированную туфельку, летящую в воздухе, и пулю, поразившую Абир в затылок. Желание делиться историей дальше испарилось.

73

Владелицу магазина звали Ниеша, по прозвищу Ветхая, хотя ей было всего тридцать четыре года. Она услышала хлопки. Раз, два, три, четыре. Визжание автомобильных шин. На мгновение повисла полная тишина. Ее руки замерли на длинном деревянном прилавке. Потом она услышала крики: пронзительный визг детей, в основном, девочек, что необычно: девочки обычно молчат. Ниеша достала ключи из кассового аппарата.

На улице беготня. Ребенок лежит на дороге. Голубая юбка. Белая хлопковая блузка с воротником. Отброшенная туфля. Ниеша упала на колени. Она знала, как звали ребенка. Она наклонилась к ней, чтобы потрогать пульс.

– Абир, вставай. Вставай, Абир.

Крики стали громче. Вокруг ребенка столпились люди. Она была без сознания. Мужчины и женщины набирали номер скорой помощи в телефонах. Кто-то сказал, что дорогу с другого конца заблокировали солдаты. Никого не пропускали: ни кареты, ни полицию, ни медиков.

– Вставай, вставай.

Прошли минуты. Молодая учительница, всхлипывая, перебежала через круговой перекресток. Остановилось обветшалое такси. Молодой водитель помахал рукой. Из школьных ворот выбегали дети.

Ниеша помогла поднять Абир с земли и положить на заднее сиденье машины. Она втиснулась между передним и задним сидениями, чтобы придерживать Абир. Водитель оглянулся через плечо и нажал на педаль газа. Кто-то успел закинуть потерянную туфлю на заднее сидение. Ниеша одела ее на ногу Абир. Она почувствовала тепло ее пальцев. В эту секунду она поняла, что никогда не забудет удивительную теплоту человеческого тела.

Такси помчалось прямиком через рынок. Новость уже разнеслась по Анате и Шуафату. Люди стояли в мечетях, на балконах, тротуарах и звонили. Дети выбегали из парков в сторону школы. Водитель тормозил только на лежачих полицейских. В пробку попал уже на противоположной стороне рынка. Он стал сигналить. Голоса машин со всех сторон соединились в адской какофонии.

Ниеша сидела на полу возле Абир и держала ее голову. У Абир дрожали закрытые веки. Она не издавала звуков. Пульс был медленный и неровный. Ниеша вновь прикоснулась к пальцам Абир. Они стали холоднее.

В такси опущены окна. Что-то лилось из громкоговорителей. Разворачивались флаги. Вероятно, будет восстание. Машина рванула вперед. Водитель призвал имя Аллаха. Город грохотал в ушах Ниеши.

Обшарпанное здание госпиталя находилось в низине. Бригада ждала на ступенях. Ниеша вытащила руку из-под головы Абир и открыла заднюю дверь такси. Послышались крики, требующие каталку. На первых ступенях госпиталя творился необузданный хаос.

Ниеша смотрела, как каталка исчезла в частоколе белых халатов. Это были времена маленьких саванов: на своем веку она их повидала немало.

И тут она вспомнила, что забыла запереть дверь в магазин. Она закрыла рукой глаза и зарыдала.

74

Камеры дирижабля повернулись вокруг своей оси по велению искусственного интеллекта, и солнечный свет блеснул на линзах. Вертолеты уже кружили на Анатой.

75

Внизу арабские мальчики кидали камни. Они приземлялись на крыши домов, отскакивали от фонарей, скатывались на баки для хранения воды.

76

В тот день, когда Смадар убили, репортеры приехали на место происшествия даже раньше спасателей ЗАКА [14].

Спустя годы Рами увидел отснятые материалы в документальном фильме: ресторан на открытом воздухе, полуденное солнце, перемолотая плоть, раскиданные стулья, ножки от столов, разбитые люстры, испачканные скатерти, половина туловища одного из боевиков, лежащая по центру улицы, как обломок греческой статуи.

Слушать это даже с закрытыми глазами было невозможно: беготня, паника, сирены.

После просмотра он увидел, что сжал кулаки настолько, что ногти впились в кожу до крови.

Ему хотелось, чтобы режиссеры просочились через прореху времени и отмотали его назад, переделали всю хронологию, развернули вспять, направили в совершенно другом направлении – как у Борхеса – чтобы свет стал ярче, стулья остались целы, улицы вычищены, кафе не пострадало и Смадар снова бы шла неторопливой походкой рядом, с короткой стрижкой, пирсингом в носу, держась за руки с подружками, слушая музыку из одного плеера, вдыхая резкий аромат кофе, и с детской беззаботностью не беспокоилась о том, что может произойти дальше.

77

Небо было сверкающе-синего цвета. По вымощенной улице сновали сентябрьские охотники за подарками. Из громкоговорителя, украшенного раффией, разносилась музыка по всей округе. Прозвучали взрывы, заглушившие акустическую систему. После них наступила гробовая тишина, мгновение ступора, затем улицы наполнились криками.

78

На арамейском Талифа Куми означает: «встань, девица, встань».

79

Террористы были одеты в женскую одежду, пояса со взрывчаткой закреплены вокруг живота. Они начисто выбрились и надели хиджабы, чтобы скрыть лица.

Они были родом из деревни Асира-эль-Шамалия на Западном берегу. Это был первый раз, когда они оказались в Иерусалиме.

80

Хорхе Луис Борхес, прогуливаясь по Иерусалиму в сопровождении гидов в начале семидесятых годов двадцатого века, как-то сказал, что еще никогда не видел города с таким ослепляющим светом. Он стучал деревянной тростью по брусчатке и стенам зданий, чтобы понять, сколько лет этим камням.

Эти камни, сказал он, такие же розовые, как плоть.

Он любил гулять по палестинским пригородам, арабским базарам, где к слепому рассказчику относились с благоговейным уважением. У арабов свое отношение к слепым, сложившееся за многие поколения. Имамы на рыночной площади. Абдуллах ибн Умм Мактум. Аль-Маари. Их называли «басир» – зрившие сердцем и душой. Они по-своему видели и по-своему говорили.

За Борхесом ходили толпы молодых людей со скрещенными за спинами руками, ожидающими, когда выпадет возможность пообщаться с прославленным аргентинским писателем, с рави [15]. Он носил серый пиджак, рубашку и галстук даже в жаркую погоду. По приезде ему подарили красную феску. Он носил ее без тени смущения.

Когда останавливался он, толпа останавливалась вместе с ним. Ему нравилась оживленность узких улочек, нравилось, как белье развевается над головой, как голуби хлопают крыльями, как призраки прошлого остаются на своих местах. Особенно ему нравились барахолки в Старом городе, где он подбирал безделушки с подносов и пытался за одно прикосновение прочувствовать всю их историю.

Борхес пил кофе в маленьких кафешках, среди дыма сигарет и журчащих фонтанчиков, слушал древние повести о жаворонках и слонах, об улицах, без конца куда-то сворачивающих, и столбах, впитавших каждый звук вселенной, о летающих скакунах, о сказочных базарах, где продавались только рукописные стихотворения на бесконечно длинных свитках.

81

Когда я с тобой и когда мы в разлуке – это единственный способ, которым я могу измерить время.

– БОРХЕС ~

82

Тело четырнадцатилетней Сиваны Зарка подбросило в воздух недалеко от Смадар. Ее родители были французы: когда-то она жила в Алжире. Не так давно они переехали в Иерусалим, где Сиван пошла в гимназию «Рехавия» и подружилась со Смадар. Яэль Ботвин тоже недавно исполнилось четырнадцать. Она только пошла в девятый класс «Израильской академии искусств и науки». Она совершила алию из Лос-Анджелеса вместе с родителями восемь лет назад. Рами Козашвили было двадцать лет. Он продавал спортивную одежду на шуке «Махане-Йегуда». Он эмигрировал из Грузии, когда та еще была частью Советского Союза. Эльяху Марковиц, офисному работнику, любителю книг, пацифисту, было сорок два года. Его семья переехала с побережья Черного моря со стороны Румынии.

83

Совершающий алию, буквально «восходящий».

84

Марковиц обедал на улице вместе с одиннадцатилетним сыном. Мальчика откинуло назад взрывной волной, но растущая в горшке пальма на подоконнике смягчила его падение.

85

Как часто, думал Рами, нас могу спасти самые простые вещи.

86

Когда война Судного дня закончилась, Рами, обросший, голубоглазый, измученный, вернулся с фронта и устроился работать графическим дизайнером: рисовал агитационные постеры для правых, для левых и для центристов тоже. Себя он считал отщепенцем. Ему было все равно. Хотели страх, он изображал для них страх. Хотели глянец, он давал им глянец. Скандал, национализм, пессимизм – что угодно. Сопливая история – нет проблем; он мог с легкостью и в красках изобразить любую чушь. Поднятый кулак за новый Иерусалим. Расширить границу: от Нила до Евфрата. Ребенок с распахнутыми глазами. Злой взгляд. Раненый голубь. Длинная изящная нога. Вообще что угодно. Сделайте тонко, сделайте грубо, сделайте оскорбительно, он не задумывался, в нем не было места политике. Не принадлежал ни одной партии. Не примыкал ни к кому. Иметь дом, семью, покой: жить израильской жизнью, вот все, чего он хотел. Хорошая работа, ипотека, безопасный район с парками, никаких незваных гостей, никаких звонков в середине ночи. Все, чего ему хотелось, было баснословно банально. Худшее, чего он боялся, – это длинная очередь в фалафельную, неправильная сдача в сырной лавке, ошибка почтальона. Рами делал то, что у него получалось лучше всего: рисовал, писал слоганы, провоцировал кистью и карандашом. Он основал собственную компанию. Реклама и графический дизайн. Он любил выводить людей из себя. Его любили практически все – если не любили, он отшучивался, включал юмориста, был хохмачом, человеком на грани. Он повстречал Нурит: необыкновенная красавица. Страстная. Рыжеволосая. Либералка. Ее не волновало, что думают окружающие. Чертовски умна. Из хорошей семьи, древнего рода. Дочь генерала, пионер, уникальный ум. В ее присутствии перехватывало дыхание. Он был попроще, неопытный, из рабочего класса, но ей понравились его шарм, остроумие, способность подобрать нужное слово. Он был безрассуден. Он ее смешил. Он не собирался ее упускать. У нее были мозги, у него был инстинкт. Он ухаживал за ней, писал письма, рисовал для нее картинки. Она была пацифистом. Он послал ей красные розы. Она попросила обменять их на белые. Он был очарован. Он служил в армии танковым механиком. Он починил машину ее отца. Генерал дал согласие. Они поженились в доме Нурит. Венчание проводил раввин. Они вместе разбили бокал. Все вокруг кричали «мазаль тов». Их йихуд [16] длилась восемнадцать минут, традиция, почему бы нет? Шли годы. Появились дети: один, два, три, четыре. Красивые. Мелкие хулиганы. Все немного безбашенные. Особенно Смадар. Неугомонная энергия, увеличительное стекло: она целилась и поражала. Мальчики тоже – Элик, Гай, Игаль, – у всех были глаза матери. Тигриные глаза, так он их называл, что-то из одной английской поэмы, он никак не мог вспомнить из какой. Исключительные годы. Рами был умен. Остроумен. Немного саркастичен, если нужно. Он знал политиков, художников, журналистов. Его приглашали на светские рауты. Иерусалим. Тель-Авив. Он отыгрывал шутника. Нашел новое хобби – мотоциклы. Купил кожаную куртку. Приезжал домой с цветными платьями и шарфами для Нурит. Она смеялась над его плохим вкусом и целовала. Распустила волосы. На вечеринках он слышал, как она разговаривала с учеными друзьями. Оккупация то, оккупация се. Ах, женушка моя – либералка, красавица. Она писала статьи. Она не сдерживала чувства. Она говорила то, что хотела. Он этим восторгался. Она довела его до грани. Его легкие были готовы разорваться. Стало больше войн, да, но ведь войны велись всегда, не так ли, ведь это Израиль в конце концов, здесь всегда будет новая война, это та цена, которую люди должны заплатить. Каким-то образом ему удавалось проходить мимо всего этого, одним ухом спать, другим слышать. Бдительность. Вот это что. Бдительность. Он следовал установленной практике, даже если она ему не нравилась. Остерегайся смуглых лиц в автобусе. Всегда знай, где выход. Если за тобой арабский автобус, молись, чтобы светофор был зеленым. Прислушивайся к акценту. Подмечай дешевые рубашки и спортивные костюмы. Мельком проверь, нет ли слоя пыли на ботинках. Это не предубеждения, говорил он, он просто вел себя так, как все, он был логичен, практичен, он просто хотел мира и покоя. Он читал газеты, говорил, чтобы игнорировать новости. Только так можно было выжить. Он не хотел оказаться в безвыходном положении. Хотел сохранить свободу. Он мог спорить с кем угодно, когда угодно, в любом углу. В конце концов, он был израильтянин: мог приводить аргументы против самого себя, если возникнет в этом необходимость. Все дело в аппетите. У него появился двойной подбородок, уткнулся в воротник. Рами не вывешивал флаг, но на каждый День памяти павших стоял как вкопанный. Он достаточно зарабатывал. Ни в чем не нуждался. У него были высокие ставки. Он удваивал, утраивал их. Чем выше он оценивал свою работу, тем больше ее было. Он удивлялся, когда ему присуждали какие-то призы. Серебряные декантеры. Кубки из граненого хрусталя. Трофеи. Они стояли в линеечку на полках в его доме. Половина билбордов в Иерусалиме спроектирована им. Телефон звонил не переставая. Дети подрастали. У мальчишек прыти хоть отбавляй. Смадар егоза, петарда. Носится по дому. Танцует на столе. Кувыркается в саду. Могла до крови разодрать коленки. Выбить себе зуб. Женские дела. Время шло. Выпускные. Театр. А потом начался призыв на военную службу – Нурит это не понравилось, но Элик, старший сын, все равно пошел. Наполировал ботинки и покрутил берет на указательном пальце. Отказ означал изоляцию. Изоляция означала проигрыш. Проигрыш – это не по-израильски. Это просто долг, только и всего. Рами узнал его: он тоже исполнил этот долг, и его сыновья исполнят, и, в конце концов, и дочь тоже. Рами сфотографировал Смадар в военной форме дедушки с красным беретом брата на голове, и они смеялись, глядя как она марширует по комнате.

Позже он опишет эти годы как «моя жизнь в пузыре», «мои годы в рубашке с открытым воротом», «моя роль в песне Talking Heads».

87

Скрип крутящихся колесиков металлического секционного стола. Скользящие по блестящей плитке бахилы. Мягкий «ши-и-ик», с которым закрывается дверь холодильной камеры позади. Затем тишина, в морге, когда в него зашел Рами.

88

And you may ask yourself, What is that beautiful house?

And you may ask yourself, Where does that highway go to?

And you may ask yourself, Am I right, am I wrong?

And you may say to yourself, my God, what have I done? [17]

89

Первые несколько лет после теракта, Рами беспокоило, что он постоянно сам себя повторял. Иногда ему приходилось рассказывать историю Смадар по два-три раза в день. Один раз утром в какой-то школе. Второй – днем в кабинете «Семей, потерявших близких, за мир». Потом еще раз ночью в синагоге, в культурном центре, в мечети. Пасторам. Имамам. Раввинам. Репортерам. Операторам. Школьникам. Сенаторам. Туристам из Швеции, Мексики, Азербайджана. Скорбящим из Венесуэлы, Мали, Китая, Индонезии, Руанды, которые приехали посетить святые места.

Иногда – в самом начале, до того, как его перестали волновать повторения, – он ловил себя на мысли, что делает паузы в середине предложений, пытаясь понять, не сказал ли одно и то же дважды в течение последних двух минут, не просто повторил мысль, а повторил слова, с той же интонацией, тем же выражением лица, как будто он превратил эту историю в череду механических повторений, в рутину своих будней. Он стал беспокоиться, что слушатели увидят в нем заезженную кассету, измученную однообразием своего горя.

После всех разговоров, он понимал, что упустил множество вещей, которые по-настоящему хотел сказать.

Рами испугался от того, что со стороны мог показаться мошенником, актером, отыгрывающим роль. Как будто его история была брендом, рекламным роликом, предназначенным для бесконечных повторений. Он чувствовал, как жар подступает к лицу. Потели ладони. Во время второго или третьего выступления за день он щипал себя за руку, чтобы встряхнуться, чтобы убедиться, что не идет по одному и тому же кругу. Меня зовут Рами Элханан. Я отец Смадар. Я иерусалимлянин в седьмом поколении.

Интересно, как актеры с этим справляются? Как говорят снова и снова одно и то же на каждом новом представлении? Что за дисциплина для этого нужна? Один раз в день. Два, если есть утренние спектакли. Как им удается не притворяться в череде бесконечных повторений? Выдавать «живые» реакции?

Но чем больше он выступал с речами, тем больше рассказ приобретал универсальную форму, тем больше Рами понимал, что все это неважно. Он знал, что работа любого актера когда-нибудь обязательно закончится, а у него не было конца. Не было финального выхода на поклон и оваций публики. Никакого торжественного финала. Он не выходил через задний служебный вход, в длинном пальто, с поднятым воротником. Никаких освещенных фонарями переулков. Дождя, падающего на серую брусчатку. Никаких рецензий в утренних газетах. Никакого подхалимства и лести.

Он начал понимать, что никакое это не выступление. Он был началом без конца. И в этом не было ничего постановочного и наигранного. И думать об этом он мог что пожелает. Его успокоили повторения: для него это и благословение, и проклятие.

Он разговаривал с учеными, с художниками, со школьниками, с израильтянами, с палестинцами, с немцами, с китайцами, с кем угодно, кто готов был слушать. С христианскими группами. Со шведскими исследователями. С полицейскими отрядами Южной Африки. Наша страна, как он им говорил, нарисована на крошечном холсте. Весь Израиль мог поместиться в Нью-Джерси. Западный берег – меньше, чем Делавэр. В Лондон можно впихнуть четыре Газы. Можно уместить сто Израилей в Аргентину, и все равно останется место для пампы [18]. Израиль и Палестина вместе составляли одну пятую Иллинойса. Она микроскопична, да, но в ее центре что-то бьется, что-то свободное, оригинальное, ядерное: ему нравилось это слово – ядерное. Атомы его истории тесно жались друг к другу. Ведущая сила того, что он хотел донести. Временами он ощущал себя вне своего тела, парящим, наблюдающим за происходящим, но это все не имело значения: он нашел контакт со своими словами, теперь они были его, принадлежали ему, их произносили с конкретной целью. Он хотел пробудить слушателей ото сна. Встряхнуть. Только на секундочку. Увидеть, как открывается чей-то глаз. Поднимается бровь. Этого достаточно. Пустить трещину по стене, говорил он. Складку сомнения. Что угодно.

Когда он говорил, то снова видел Смадар. Ее овальное лицо. Ее карие глаза. Как она наклоняла голову вбок, когда смеялась. В саду. В Иерусалиме. С белой ленточкой в волосах.

90

Вскоре они стали встречаться почти каждый день. Скорее это даже превратилось в работу: рассказывать про дочерей и то, что с ними произошло. Рами передал управление фирмой по графическому дизайну партнеру. Бассам сократил рабочие часы в Министерстве спорта и Палестинских архивах. Оба официально устроились в «Семьи, потерявшие близких, за мир». Им платили минимальную заработную плату. Они ездили куда только могли. Встречались с филантропами. Читали лекции в фондах. Ужинали с дипломатами. Выступали в военных академиях. Всюду они возили с собой свое прошлое.

И было неважно, что раз за разом они повторяли одни и те же слова. Они знали, что люди, с которыми они разговаривали, слышали их в первый раз: в начале своего собственного алфавита.

91

Иногда Рами удивлялся, как он мог проникнуть так глубоко и находить все новые способы сказать то же самое. Он знал, что так его Смадар всегда будет рядом. Это рассекало его грудную клетку острым огненным лезвием, еще больше расширяло зияющую рану.

Раз или два на лекциях он смотрел в сторону и встречал удивленное лицо Бассама, как будто новое слово тоже рассекало его пополам.

92

Ударная сила от взрыва на улице Бен-Йехуда подбросила ее высоко в воздух.

93

Иногда мне хочется думать, что ее подбросило ближе к раю.

94

Я до сих пор слышу скрип колесиков того холодного металлического стола.

95

Физика прервала ее полет.

96

Бассам поддерживал в сознании много разных кусочков, измерял их, переставлял, переворачивал, разбивал линейную однозначность.

Ему нравилось снимать напряжение в группе. Я провел семь лет в тюрьме и потом женился. Хотите знать про оккупацию? Попробуйте пожить с шестью детьми в двуспальной квартире. Слушайте, ну кто в здравом уме поставит на шухер хромого человека?

Сперва участники не знали, как реагировать на его насмешки. Они ерзали на стульях, смотрели в пол. Но в нем было нечто притягательное и немного погодя они снова возвращали ему свое внимание. Я единственный человек, говорил он, который побывал в Англии и остался в восторге от погоды.

У него был сильный акцент. Он перекатывал звуки во рту словно шарики. Но его речь была плавной, музыкальной. Он цитировал поэтов: Руми, Йейтса, Дарвиша. И не важно, что его история прерывалась то тут, то там: для него это была скорее песня, а не рассказ, и он хотел проникнуться ее глубинным ритмом.

97

Структура костей в нижней части гортани, сиринксе, является неотъемлемой частью голосового аппарата певчих птиц. Так как он расположен вокруг воздухоносного мешка, сиринкс отражает звуковые волны, создаваемые мембранами, вдоль которых птица проталкивает воздух. Высота звука определяется в момент, когда птица меняет напряжение на мембранах. Громкость зависит от силы выдыхания воздуха.

Птица может контролировать две стороны гортани независимо друг от друга, так что некоторые виды способны выдавать две разные ноты одновременно.

98

По ночам Рами читал Смадар детскую версию «Тысячи и одной ночи» на иврите.

Ее веки подрагивали, когда она слушала сказку. Синдбад-мореход. Джулланар-морская. Али-Баба и сорок разбойников. Алладин и волшебная лампа.

Смадар всегда слушала примерно три четверти сказки и засыпала.

99

Считается, что некоторые виды птиц могут спать в полете. Они делают это в течение короткого промежутка времени, всего секунд десять, чаще – после наступления темноты. Птица способна выключить одну половину мозга, чтобы та отдохнула, пока другая продолжает стоять на ритмической страже, чтобы не врезаться в попутчика и не попасться в когти хищнику.

100

Фрегаты могут находиться в состоянии полета на протяжении целых месяцев, не опускаясь на землю или воду.

101

Одним полуденным утром на шуке на улице Аль-Захра Борхес сказал своим слушателями, что «Тысячу и одну ночь» можно сравнить со строительством собора или красивой мечети, а, возможно, книга была их великолепнее, так как, в отличие от собора или мечети, ни один из авторов не знал, что участвует в ее создании. Сказки были собраны в разное время из несметного количества мест: Багдада, Дамаска, Египта, Балкан, Индии, Тибета и из других источников – «Джатаки» [19] и «Катхасаритсагара» [20], а потом они повторялись, улучшались, переводились – сначала на французский, а потом на английский – изменялись снова и снова и передавались дальше, становясь частью еще одного фольклора.

Сначала повести существовали сами по себе, продолжал Борхес, потом их соединили в сборнике, где они дополняли друг друга, создавая бесконечный длинный собор, расширяющуюся в окружности мечеть – случайную коллекцию собранных воедино вещей.

Это то, что Борхес называл «неверностью творчества». Одно время появлялось внутри другого времени, внутри третьего.

Книга, сказал он, была такой обширной и неисчерпаемой, что даже не нужно было ее читать, так как она уже была неотъемлемой частью подсознательной памяти человечества.

102

Спустя какое-то время они стали так близки, что Рами почувствовал, что они могут завершать истории друг друга.

Меня зовут Бассам Арамин. Меня зовут Рами Элханан. Я отец Абир. Я отец Смадар. Я иерусалимлянин в седьмом поколении. Я родился в пещере недалеко от Хеврона.

Слово за слово, пауза за паузой, вдох за вдохом.

103

Похороны Смадар были организованы немедленно. Телефонные звонки. Электронные письма. Телеграммы.

Согласно израильскому законодательству, тело должно быть похоронено как можно быстрее, вместе со всеми конечностями и органами: считается, что душа не обретет покой, пока тело не опущено в землю.

104

То же самое требует мусульманское право, но поначалу полиция не могла вернуть тела трех террористов их семьям.

На протяжении нескольких лет они хранились в голубых полиэтиленовых пакетах в закрытых холодильных камерах иерусалимского морга.

105

Небольшие участки потолка Сикстинской капеллы были намеренно оставлены пустыми, чтобы будущие поколения могли видеть красочные слои для реставрационных целей.

Уже в середине шестнадцатого века через трещины на потолке стала просачиваться селитра. Отложения нарастали и расползались: кристаллические образования, рассыпанные по фрескам мелкой галькой.

Итальянский художник Симоне Ладжи – в надежде предотвратить разрушение настенной живописи – провел большую часть жизни, снимая отложения при помощи салфеток из умягченного льна и кусочков влажного хлебного мякиша.

На нетронутых участках потолка можно увидеть, что случилось бы с капеллой, не будь за ней такого ухода.

106

В тринадцатом веке химик из Сирии по имени Хасан аль-Раммах описал процесс изготовления пороха: довести селитру до кипения и смешать с древесной золой. Полученный нитрат калия высушить и добавить во взрывчатое вещество. В арабском языке порох переводится как «китайский снег».

107

В девятом веке китайцы по чистой случайности открыли взрывчатую смесь – семьдесят пять частей селитры, пятнадцать частей угля, десять частей серы, – когда пытались изобрести эликсир бессмертия.

108

Еще семеро были убиты на улице Бен-Йехуда. На земле лежали десятки раненых людей. Полицейские сирены кружили красно-синими огнями, отбрасывая блики на белые каменные стены зданий. Ночь – как оголенный провод, голоса – с надрывом.

Медицинская бригада ЗАКА получила сигналы бедствия – мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй – и приехала в течение нескольких минут после взрывов, на скутерах и машинах. Их длинные бороды. Их кипы. Их свисающие кисти цицит [21]. В оранжевых жилетках и латексных перчатках они приступили к работе рядом с сотрудниками из полиции и «Маген Давид Адом» [22].

Наступающая ночная темнота их торопила. Первым делом они оказывали помощь живым. У них было крупное телосложение, но передвигались они легко, поглощенные работой. Они наклонялись над фигурами жертв, шептали слова утешения еще живым, аккуратно перешагивали через разлитую кровь.

После того, как всех раненых и умирающих отвезли в госпиталь, ЗАКА приступила к работе, ради которой они в принципе приехали: собрать части тела для похорон. На мгновение они замерли. Это концентрация, рожденная от повторений. Их вид молитвы. Они кивнули друг другу, вывернули жилетки наизнанку, сменив на желтый цвет судмедэкспертов, надели новую пару латексных перчаток, натянули новые бахилы на ботинки.

Они совершали работу в тишине. В малых группах. Быстро, без лишних движений собирали разбросанный пазл человеческой плоти. Палец. Ушная раковина. Нога, все еще обутая в ботинок, приставленная, почти нахальным образом, к мусорному баку.

Они вытащили канализационные решетки, очистили крышки канализационных люков, открыли заблокированные двери. Они тщательно осматривали осколки стекла и обломки после взрыва в поисках признаков жизни или плоти. Чтобы достать оторванный большой палец в куче разбитого стекла использовали длинные щипцы. Они подбирали окровавленную шрапнель от лобового стекла машины, светили фонариками на днища столов, карабкались на стволы деревьев, чтобы соскрести с веток кожу жертв, хрящи, деформированные из-за удара об уличные знаки, сворачивали и засовывали кишки в разорванные пополам туловища, убирали любую оставшуюся на тротуаре жидкость при помощи переносных устройств.

Тени медиков ЗАКА скользили под напряженным светом прожекторов. Один шел вдоль улицы, махал одному, другому за ним. Сдавленная, аббревиатурная форма коммуникации.

Они собрали трупы на белых полиэтиленовых полотнах, свернули их в мешки и передали Израильской полиции. Педантичная четкость. Скрупулезность. Точность. Особенно внимательно следили за тем, чтобы не смешать кровь жертв и кровь террористов.

В течение пары часов их работа была завершена.

Возвращаясь к скутерам, они держали руки на небольшом расстоянии от тела, как будто перед этим работали с токсичными веществами. Один медик вычищал под водой капли крови, попавшие на цицит. Другой наклонился, чтобы снять бахилы. Аккуратно поместил их в другой пакет. Они сложили одежду в металлические контейнеры на скутере, надели шлемы и, в который раз, растворились в городе, забрав с собой свою печаль.

Они не мешкали, не молились напоказ. Никаких ритуалов. Никаких разговоров. Это их долг. Вот и все.

Для такого и было написано Священное Писание.

109

Cиланс фини.

110

Двое медиков ЗАКА на скутерах вернулись на следующее утро, чтобы подобрать забытое глазное яблоко.

Глаз приметил старик Моти Рихлер, который на закате посмотрел вниз с балкона своей квартиры на улице Бен-Йехуда и увидел кусок оторванной плоти на длинном голубом навесе кафе «Атара».

Из глазного яблока торчала длинная нить зрительного нерва.

111

Механизм работы человеческого глаза до сих пор остается таким же чрезвычайно загадочным для ученых, как и хитросплетения перелетных маршрутов.

112

При возрастной макулярной дегенерации в центре глазного яблока пациента развивается слепое пятно, и он видит предметы в основном только на периферии. В центре зрительного поля – темнота. Пациент четко видит лишь кайму реальности: все прочее превращается в размытый круг. Если посмотреть на мишень, будет виден только ее край.

Чтобы ее побороть, хирург удаляет хрусталик из глаза и помещает имплант микроскопического металлического телескопа. Хирургическая операция не исправляет макулу, но улучшает зрение пациента. Размер слепого пятна можно сократить с размеров лица человека до размеров рта или, возможно, даже до размеров маленькой монетки.

Операция, которая была впервые проведена в Нью-Йорке и усовершенствована в Тель-Авиве, занимает всего пару часов, однако после нее необходимо освоить новую технику зрения. Пациент должен научиться направлять взгляд в крошечный имплантированный телескоп и видеть центр одним глазом, а другим в это время смотреть на окружность. Первый глаз направлен прямо, выдает увеличение до трех раз, а другой исследует периферию. В мозгу оба потока визуальной информации объединяются в одну картинку.

Иногда пациенту требуется несколько месяцев, даже лет, чтобы научиться пользоваться новыми глазами.

На момент теракта Моти Рихлер находился на втором месяце восстановительного периода. Он отвернулся от окна и сказал жене Алоне, что смотрел на место вчерашнего взрыва – через свой имплантированный телескоп – и увидел на навесе нечто странное.

113

Моти показалось, что это старая фара от мотоцикла с торчащими проводами.

114

Одно из самых ранних исследований на тему глаза – его структуры, заболеваний, лечебных практик – это «Книга десяти трактатов о глазе», которая была написала в девятом веке арабским врачом Хунайн ибн Исхаком.

Он писал, что индивидуальные компоненты глаза имеют свою аутентичную природу и расположены в космологической гармонии, отражающей, в свою очередь, разум Божий.

115

Врачи подошли к Бассаму в коридоре больницы. Под белыми накрахмаленными халатами они носили галстуки. Врачи попросили его присесть. Он почувствовал, как поледенели запястья. Он ответил, что лучше постоит.

Один из врачей был еврей, другой – палестинец из Назарета. Он обратился к Бассаму на арабском: мягким, размеренным тоном. Если Абир умрет, предположил он. Если дело примет неожиданный поворот. Если случится худшее. Если мы не сможем ее реанимировать.

Другой врач прикоснулся к его плечу:

– Господин Арамин, – произнес он, – вы понимаете, что мы пытаемся вам сказать?

Бассам смотрел в пустоту над плечом врача. Дальше по коридору сидела Сальва в окружении семьи.

Бассам ответил на иврите, что да, он все понимает.

Снова заговорил первый врач. О донорстве органов. О поддержании жизни другой жизнью. Ее печень, ее почки, ее сердце. Ему вторил второй врач.

– Знаете, у нас самое известное отделение по трансплантации глаз.

– Мы о ней позаботимся.

– У нас большая нужда.

– Кто-то не хочет.

– Мы все понимаем.

– Господин Арамин?

На мгновение ему показалось, что глаза Абир витают в комнате: большие, карие, с медными пятнышками вокруг зрачков.

– Пожалуйста, не торопитесь. Поговорите со своей женой.

– Хорошо.

– Мы подойдем попозже.

На полу в детской крутили дрейдлы. Алеф. Тора. Красивый наряд на бат-мицву. Распоряжения о военной службе. Пропускной пункт за прозрачным ограждением. Разрешения и печати. Над ней развевается бело-синий флаг. Машины с желтыми номерами. Израильское телевидение, израильские книги, израильские рецепты. Она могла бы приехать домой на шаббат, испечь халу, зажечь свечи, дать свои обеты, проснуться рядом с мужем, поцеловать его глаза, воспитать детей, привести их в синагогу, разучить с ними Атикву [23], их дети могли бы иметь своих детей и свой взгляд на вещи, и да, он знал, что за пределами мусульманского права были другие взгляды – друзы, христиане и бедуины тоже, – но дело не только в этом, нет, тут все гораздо сложнее, он хотел объяснить это врачам, для него это особенно важно, это что-то фундаментальное, он должен об этом сказать, он не знает, как объяснить, он всегда хотел, чтобы Абир увидела море, он так много лет обещал ей это сделать, его обещание дочери, что здесь недалеко, он свозит ее на машине на побережье Акки, вместе с сестрами и братьями, позволит им побарахтаться в голубом Средиземном море, побегать вдоль деревянных пирсов, позволит им делать то, что в обычные дни всегда запрещалось, и он задумался, о чем, должно быть, подумали эти врачи, когда он, опустив взгляд в пол, сказал на идеальном иврите: Нет, простите меня, я не могу этого сделать, моя жена и я, простите, но мы не можем этого допустить, нет.

116

Сразу после похорон Абир – ее пронесли, накрытую флагом, по разбитым улицам Анаты – Бассам позвонил Рами по телефону и сказал, что хочет присоединиться к «Семьям, потерявшим близких, за мир».

Он сказал, что готов действовать. Он приступит так скоро, как только возможно, на следующий день, если необходимо.

Бассам положил трубку и продолжил идти по изувеченным пыльным улицам. Разбитые в крошку тротуары. Кучи обломков. Пирамиды из шин.

Он видел фотографии Анаты в национальных архивных файлах, в ее некогда нетронутой красоте. Рыночные площади. Виллы. Лица из мозаики. Мужчины в фесках. Женщины в длинных платьях. Кафешки.

Все ушло. Все под обломками. Собрано в мусорные кучи.

Он прошел мимо школьных ворот и протиснулся за заднюю часть магазина. Проходя мимо кладбища, Бассам затаил дыхание.

117

Меня зовут Бассам Арамин. Я отец Абир.

118

В тысяча девятьсот сорок восьмом году во время Арабо-израильской войны Моти Рихлер охранял примитивную тележку, которая ездила по металлическому кабелю, протянутому через всю долину Хинном в Иерусалиме. Длина кабеля составляла двести сорок метров. Его начало было в кабинете глазной клиники, а конец – в здании школы на горе Сион. Провод был натянут при помощи ручной лебедки и поддерживался самодельными жердями.

Тележка из дерева и пластин армированной стали работала только по ночам. Она перевозила раненых солдат и медицинское оборудование из одной части долины в другую: солдаты, те, которые все еще находились в сознании, чувствовали, как тележка качается из стороны в сторону, когда они двигались по воздуху.

Каждый вечер Моти ехал на мотоцикле через долину под кабелем, чтобы удостовериться, что он в целости и сохранности и никто не разместил на нем никаких взрывных устройств. Моти носил темную одежду и пачкал в ваксе лицо, шею и руки, чтобы не привлечь ненароком внимание иорданского снайпера.

Мотоцикл итальянского производства был окрашен в черный цвет, даже ручки и спицы на колесах. На двигатель поставили заглушки. Задние сигнальные фары он разбил, а переднюю вытащил совсем, чтобы лунный свет не отражался в стекле.

Головная фара с торчащими проводами пролежала на прикроватном столике Моти всю войну.

119

На утро после взрыва Моти выглянул из окна квартиры и посмотрел на навес внизу.

– Алона, иди посмотри, – подозвал он жену через плечо. – Вон, внизу. Видишь? Это то, что я думаю?

120

Годы спустя французский канатоходец Филипп Пети протянул двадцатимиллиметровую стальную проволоку по траектории, практически идентичной траектории кабеля Моти, и прошел по ней через долину, вверх по наклонной.

121

Во время поединка с Голиафом в долине Эла Давид попал в лоб гиганту при помощи пращи и одного из пяти камней, взятых из близлежащего ручья. Камни долины состоят преимущественно из сульфата бария, который превышает плотность обыкновенного камня в два раза. Среди метателей бытует мнение, что такие камни летят быстрее, дальше и точнее, чем остальные.

122

Резиновая пуля сразила Абир наповал лицом вниз.

123

Согласно легенде, Голиаф упал вперед, после чего был на месте обезглавлен Давидом, но любой пращник вам расскажет, что, получив удар камнем, человек падает навзничь, за исключением попаданий в голень.

124

Как бы назвали их британцы – knee-knockers.

125

Так что Голиаф, если он все еще находился в сознании, должен был смотреть Давиду прямо в глаза. Наверняка так же, как Иоанн Креститель смотрел в глаза своим убийцам, исполнявшим пожелание Саломеи в городе Себастия, недалеко от деревни Асира-эль-Шамалия, где выросли террористы, подорвавшие себя на улице Бен-Йехуда – среди золотых пшеничных полей, извивающихся дорог и оливковых рощ с шаткими деревянными лестницами, прислоненными к стволам деревьев.

126

Когда террорист-смертник или смертница активирует свой ремень, голова практически со стопроцентной вероятностью будет оторвана от верхней части туловища: полиция окрестила такое явление «эффектом гриба».

127

После обезглавливания есть двух-трехсекундный интервал, когда мозг все еще функционирует как обычно: изо рта могут выходить звуки, может наблюдаться слабое движение глаз: подергивание глазных яблок или открытие – или закрытие – век.

Говорят, что на лице обезглавленных людей часто можно увидеть удивление, словно в момент отделения головы от тела их сознание тоже находится в полете, последние секунды наполнены мыслями о близких в Стокгольме, в Саванне, в Сьерра-Леоне, во многих маленьких разбросанных по всему миру Самариях.

128

Подростки Бейт-Джалы могут часами сидеть и рисовать на камнях флаги, символы, свитера своих футбольных команд – «Шабаб Аль-Хадер» и «Вади Аль-Нейсс».

Братья Тарека красили камни в цвета «Бейт-Джала Ортодокси», а иногда и в бело-голубые цвета местной команды «Дхейше» из близлежащего лагеря беженцев.

Некоторые камни также почитались символикой иностранных клубов, в основном Барселоны и Реал Мадрида, хотя некоторые использовали цвета «Аль-Ахли» из Египта, «Олимпик Лиона» из Франции или «Глазго Селтик» из Шотландии.

Иногда какой-нибудь доведенный до белого каления израильский солдат, но тем не менее подчинявшийся приказу «не стрелять», кидал камни обратно бунтовщикам. Их подбирали то с одной стороны, то с другой: и солдаты, и мальчишки перекидывались ими взад-вперед почти с товарищеским задором.

129

130

Фрегаты – черные и бесшумные птицы с крючковатым клювом и глубоким разрезом на хвосте. Они принадлежат семейству морских птиц, обитают в основном в океанах тропического и субтропического климатов. Размах крыльев может достигать двухсот пятидесяти сантиметров. Они не могут нырять и даже плавать на поверхности воды, так как их крылья легко впитывают влагу, и они могут утонуть.

Их часто можно увидеть под кучевыми облаками, где восходящий теплый воздух поднимает их в сердце пара. Находясь в этом потоке, они просто раскрывают крылья, будто в небесной вакуумной трубе, громовой воздушной воронке. Иногда они спят во время восхождения. Их тянет наверх, на сотни метров в небо, как невесомых божеств, по сужающейся спирали.

Набрав высоту, они все-таки покидают поток и взмахами крыльев выбираются из облака. На мгновение их потряхивает в буферной зоне, но турбулентность заканчивается. В спокойную погоду они горизонтально планируют на протяжении почти шестидесяти километров, ни разу не взмахнув крыльями, и часто заканчивают полет убийственно резким падением.

В небе они поддерживают жизненные силы, крадя пищу у других морских птиц или высматривая рыбу или кальмара на водной глади, выхватывая добычу из воды длинными, острыми как бритва клювами.

131

В старину мореплаватели называли их men-of-war, или «военными кораблями».

132

В тысяча девяносто девятом году, разбив лагерь на горе Скопус, крестоносцы-христиане создали гигантскую пращу, при помощи которой можно было кидать крупные шары горящей смолы на большие расстояния.

133

На школьных уроках по ИЗО Абир нарисовала голубое Средиземное море, которое видела лишь с крыш многоэтажных домов. Это был карандашный рисунок, сделанный детской рукой, с желтым шаром на месте солнца, волнистыми линиями облаков, двумя черными чайками в верхнем углу, летящими над угловатым кораблем с четырьмя кружочками на корпусе.

134

Изобретая прототип дрона «Хищник», израильские аэрокосмические строители изучали форму и физику обтекания фрегатов.

Двух исследователей отправили на Галапагосские острова в конце девяностых годов, чтобы заснять этих птиц в полете. Они поймали несколько штук, нацепили датчики снизу на плюмаж, записали траекторию полета и изгиб падения.

Позже команда израильских ученых приехала в Сиэтл, где они создали ряд компьютерных моделей и сели работать над возможностью симулировать движения птиц для адаптации под модели своих дронов и снарядов, которые они собирались обрушить на двадцать первый век.

135

Дизайн компьютерной графики был разработан по лекалу популярных видеоигр на основе изощренной математической карты, наложенной на анимационные картинки так, чтобы дрон сначала вяло поднимался высоко в небо, зависал в воздухе, летал кругами, после чего поворотом ключа или нажатием кнопки на джойстике сбрасывал ракету вертикально вниз. Передвижение моделей в воздухе повторяло грацию стремительного падения фрегата.

Визуальная составляющая пейзажа была срисована с нескольких мест, но в основном художники ориентировались на компьютеризированную карту сектора Газа: улицы, аллеи, рынки, рыбацкие лачуги, участки вспаханной земли, ирригационные каналы, валуны, лагеря беженцев.

136

Во время операции «Литой свинец» в конце две тысячи восьмого года – также известной в то время как «война в Газе», или как «битва при Аль-Фуркане», или как «бойня в Газе» – охваченный паникой город был обстрелян ракетами «Спайк» при помощи спрятанных в облаках дронов.

Противоракетный комплекс «Спайк» является вооружением типа «выстрелил и забыл».

137

Даже будучи ребенком Абир демонстрировала удивительные мнемические способности. Она знала древние песни, стихотворения, несколько длинных сур из Корана, которые могла процитировать в любое время.

Сальва сидела у кровати и рассказывала истории, которые переходили из уст в уста в ее семье, и не просто традиционные сказки про Калилу и Димну, путешествия Мудрого Хасана или Справедливого Омара, но и другие, дошедшие до нас через сито многих поколений. Про льняные одежды с особой целительной силой. Древние оливковые деревья, которые бродили по ночам. Серебряные чайники, очаровывающие любого, даже самого пресыщенного жизнью человека. Шакалы, которые оборачивались в крошечных колибри.

Дочка просыпалась по утрам и спрашивала про ту часть истории, которую могла пропустить: зачастую она дословно пересказывала слова матери, которые слышала накануне.

Еще у нее были способности к математике, и на утро перед ее смертью Бассам без тени сомнения знал, что она бы сдала контрольную: таблица умножения у нее от зубов отскакивала. Она ходила по квартире, сочиняя рифмы с числами.

Когда она вприпрыжку выбежала из дверей на улицу, Бассам передал ей два шекеля и попросил продолжить сочинять стихи-примеры для старшей сестры Арин – которая уже ушла в школу – чтобы она тоже смогла сдать экзамен.

138

Она протянула эти шекели Ветхой Ниеше через прилавок.

139

Черепно-мозговая травма задней доли. Контузия в передней доле. Слабый пульс, тремор век, расстройство сознания.

Врачи обступили ее кругом. Они уже видели подобные повреждения, но довольно редко они встречаются у такого маленького ребенка. Вероятнее всего, эпидуральная гематома, кровь медленно скапливается в месте между черепом и мозговой оболочкой.

Необходимо сделать декомпрессионную трепанацию черепа, но для этого нужен компьютерный томограф. Их единственный томограф был в нерабочем состоянии последний месяц. Но, наверное, стоит сверлить в любом случае. Они уже так делали раньше в экстренных ситуациях. Разрезать черепную коробку. Снять давление. Дренировать кровь.

Крики разносились по коридору, отскакивая от стен. Нам нужно разрешение. Где родители. Вы слышите меня? Нам нужно подождать. Следите за пульсом. Мы позвонили родителям? Проверьте сердечный ритм. Нам нужно разрешение от родителей. Наблюдайте за брадикардией и коллапсом дыхательных путей.

140

Кто-то затолкал Бассама в операционную комнату. Сальва не хотела идти. Она не готова это видеть. В воздухе висело такое напряжение, будто Бассам пробирался сквозь толщу воды. Раз за разом он отталкивал ее, но она обрушивалась на него, волна за волной. Абир лежала распростертая на столе, из рук торчали трубки, изо рта – дыхательный аппарат, голова замотана бинтами, волна темных волос лежала рядом с затылком. Он пересек комнату и поцеловал ее веки. Тем утром он не разрешил ей переночевать у подруги. Он был с ней резок. Проснись, подумал Бассам. Только проснись и можешь идти, куда хочешь. Открой глаза, и я больше не скажу ни одного необдуманного слова, обещаю, только открой глаза.

Бассам повернулся ко врачу за спиной:

– Нам нужно отвезти ее в «Хадассу». У них есть все оборудование.

– Не получится, – ответил врач. – Дороги везде перекрыты.

– У меня есть друзья в Иерусалиме. Я с ними свяжусь. Они помогут. Они могут пригнать сюда скорую.

– Там все перекрыто.

Бассам уже выбежал в коридор в поисках Сальвы. Она сидела на лавочке в окружении других женщин совершенно одна. Ее темные глаза блестели. Левый уголок губы немного дрожал. Когда Бассам подошел, кольцо женщин с опущенными головами разомкнулось. Он взял жену за локоть, подвел к операционной. Дверь раскрылась настежь. Он подпер ее здоровой ногой.

Сальва стояла в ступоре, потом закрыла ладонью рот. Она видела, как у Абир поднимается и опускается грудь.

– Мы перевезем ее в «Хадассу», – заявил Бассам.

141

Израильский госпиталь. В районе Эйн-Керем. Древняя палестинская деревня. Когда-то ею была.

142

Где родилась Смадар.

143

Поначалу казалось, что им придется лишь немного задержаться. Протокол. Охрана. Солдаты на армейском грузовике должны сопровождать транспортное средство в больницу. Маршрут надо заготовить заранее. На улице волнения. Нужно успокоить народ. Скоро «скорая» поедет. Прошел час. Говорят, ситуация под контролем. Не теряйте бдительности. Они скоро поедут. Они на связи с властями. Повторяю. Это нужно для безопасности всех окружающих. Прокладывается маршрут. Сохраняйте спокойствие. Распоряжения будут чуть позже. Повторяю. Они скоро поедут. Были направлены вертолеты. Возле пропускного пункта продолжаются беспорядки. Повторяю. Скоро поедем.

Бассам сидел сзади в карете скорой помощи вместе с Абир. Она лежала на каталке в больничном халате, прицепленная к капельницам. Измерительные приборы негромко сигналили. Два фельдшера сидели на передних сидениях, еще один сзади с Бассамом. Они аккуратно перешептывались и переглянулись, когда по рации были объявлены новые распоряжения. Маршрут составлен. Мы скоро поедем.

Через один час и пятнадцать минут у Бассама села батарейка на мобильном телефоне. Из заднего окна машины он не видел никаких протестующих. Он знал, что до больницы можно было доехать и другими путями. Фельдшеры на переднем сидении кричали в рацию: мы хотим сделать круг. Им пришел ответ. Отрицательный. Оставайтесь на месте.

На полу возле каталки лежал маленький пакет. Школьные носки Абир, обувь, школьная туника. Возле пакета – кожаный школьный рюкзак. Бассам протянул руку вниз и расстегнул застежку. Внутри – школьные учебники. Математика. История религий. Рабочая тетрадь. Контейнер с едой, нетронутый.

На дне рюкзака он нашел конфетный браслет. В голове промелькнула мысль надеть браслет на ее руку. Он положил его обратно в рюкзак, поцеловал ее лоб.

Сзади на полке лежала чистая льняная простыня, он взял ее, раскрыл двери и вышел из машины. Не более чем в пяти метрах от него стоял джип. Голос из джипа, усиленный динамиком громкоговорителя, приказывал Бассаму вернуться в машину «скорой помощи», потому что эта зона находилась в оцеплении.

– Возвращайтесь, сэр. Возвращайтесь обратно.

Он не развернулся. Понес простыню к ближайшей бетонной тумбе на обочине дороги. Посмотрел на солнце, определил восток, сложил простыню прямоугольником, расстелил на земле и встал на колени. С удивлением подумал, что никто не пытается его остановить. Где-то вдалеке он услышал звук вертолетов.

К нему подошел солдат с ружьем наперевес. У него были мягкие карие глаза. Он не сказал ни слова, пока Бассам не закончил молитву.

– Теперь вам нужно вернуться в машину.

Услышав виноватый тон в голосе военного, Бассама накрыла волна негодования.

Солдат взял его за локоть. Бассам вырвал руку и пошел к машине. Дверь захлопнулась за его спиной. Он склонился над Абир. Перед его глазами еще стоял купол кислородной маски, запотевший от ее дыхания.

Машина скорой помощи ехала интервалами. Сто метров, две сотни, пятьдесят, десять, еще сотня метров. Сдать назад, остановиться, развернуться. Из рации доносятся помехи. Прошло еще полчаса.

Пришел приказ возвращаться в первый госпиталь. Хотя нет. Оставайтесь на месте. Скоро можно будет ехать. Повторяю. Скоро можно будет ехать.

Когда Бассам снова открыл дверь, он вдруг понял, что они все еще были возле КПП. Какие-то солдаты спорили за оранжевой бочкой. Возле бочки стояли три пустых стула. Где-то далеко лаяла собака. А кроме этого – тишина.

Спустя два часа и восемнадцать минут скорой дали «добро» на проезд в Западный Иерусалим.

144

Врачи «Хадассы» поддерживали в Абир жизнь следующие два с половиной дня.

145

Комната ожидания кишела активистами. С большинством из них Бассам познакомился за последние пятнадцать лет. В залах судебных заседаний. В мечетях. В синагогах. В церквях. В тюрьме. На миротворческих конференциях, собраниях, митингах.

Их мир был тесен: клики, фракции, группировки внутри фракций. Все это больше не имело значения. Они столпились в одну кучу, ждали, пили кофе, держались за руки, ждали, выходили покурить, ждали, шептали в трубку, ждали.

Когда зашел Бассам, воцарилась тишина. Он знал каждое лицо: Сулейман, Дина, Рами, Алон, Мухаммад, Роби, Чен, Элик, Ицхак, Йехуда, Авичай.

Он молча стоял с опущенной головой. Он не хотел разговаривать абсолютно ни с кем. Потолок нависал и давил на затылок. До его ушей доносилось только тиканье настенных часов.

– Ma feesh khabar baed, – сказал он на арабском, потом повторил то же самое на иврите, а потом на английском: «Новостей пока нет».

146

В новостных репортажах говорили, что после несчастного случая на Западном берегу в больнице умер десятилетний ребенок. В некоторых статьях писали, что ее отец – известный участник «Борцов за мир». Другие упоминали, что он провел семь лет в тюрьме за ведение террористической деятельности в Хевроне. Некоторые расследования упоминали и то, и то. Haaretz. Al Quds. The Jerusalem Post. Felestin. Yedioth Ahronoth. Israel- Nachrichten. Al-Hayat al-Jadida. The Palestine Telegraph. Армия Израиля выступила с официальным заявлением, отрицая какую-либо причастность к происшествию. По телевизору сказали, что слухи о внезапном нападении ложные. После вышли отчеты о прошедших протестах против строительства разделительного барьера через школьную детскую площадку. В других отчетах писали, что видели девочку возле школьных ворот с камнем в руках. Она умерла от удара в затылок камнем, брошенным местными протестующими. Она была застрелена властями Палестинской автономии. Она эпилептик, ударилась головой во время припадка. Она сама навлекла на себя подозрения, потому что убегала от джипа. Она носила в кармане камни. Она подобрала с земли ручную гранату, которая взорвалась в ладони. Она покупала конфеты. Она подняла руки в знак капитуляции. Она вызывающе куда-то шла. Она получила неадекватное лечение в палестинской больнице. Она упала с каталки по чьей-то вине и ударилась головой. Она была тут же перевезена по воздуху в «Хадассу», где ей была оказана приоритетная помощь. Родители-мусульмане отказались от помощи врача-еврея. Она не имела идентифицирующих документов. Исследования о нелегальном вмешательстве были категорически неверны. Девочки кидали камни, это засняли камеры видеонаблюдения на школьных воротах. Ее отец был влиятельным членом ФАТХ. Учитель в ее школе был известным активистом ХАМАС. В то утро пограничная полиция не проводила никаких операций. Задержка кареты «скорой помощи» никак не ускорила ее смерть и была напрямую связана с восстаниями на земле.

147

Четыре года спустя в здании суда по гражданским делам судья подвергла сомнению информацию о том, что рану на голове Абир нанесли палестинские мальчишки, кидавшие камни с кладбища. Она обратила внимание на тот факт, что ближайшее кладбище располагалось позади четырехэтажного здания, в сотне метров от того места, где должен был находится джип. Чтобы камни приземлились возле продуктового магазина с железной крышей, протестующие должны были кинуть их так, чтобы те пролетели над водонапорными башнями и упали вертикально вниз.

– Сделать это совершенно невозможно, – сказала судья, – даже обладая чрезмерно богатой фантазией.

– Не говоря уже, – добавила она, – о результатах вскрытия, проведенного за счет средств семьи Арамин, или обнаружения резиновых пуль в нескольких метрах от места падения Абир, или свидетельствах очевидцев, которые видели по крайней мере два выстрела такими пулями.

148

Газеты писали, что четырнадцатилетняя девочка была убита террористами-смертниками во время взрыва в Западном Иерусалиме. Где-то было написано, что количество жертв составило четыре человека. Где-то – пять. В каких-то статьях упоминались двое террористов, в каких-то трое. Пятьдесят восемь раненых, семьдесят семь, сто двадцать четыре. Они были одеты как ортодоксальные евреи. Это отколовшаяся группировка ХАМАС. Они пришли из Восточного Иерусалима. Они сбежали из тюрьмы на Западном берегу. Они находились в списке разыскиваемых лиц, который проигнорировала Палестинская автономия. Они прошли через КПП Каландия. Они продавали товары под прикрытием в Старом городе на протяжении многих месяцев. Они прятались в пещерах на Западном берегу. Они решили атаковать группу девочек-подростков для максимально шокирующего эффекта. Изначально атаку планировалось провести на шуке «Махане Йехуда». План «Б»: подорвать музыкальную школу. Здесь прямая отсылка ко взрывам, которые прогремели на этом же месте в тысяча девятьсот сорок восьмом году под руководством дезертиров Британской армии, которые присоединились к еврейской подпольной организации. Террористический акт был проспонсирован Исламской Республикой Иран, спланирован Ясиром Арафатом. Это была новейшая отколовшаяся группировка, аффилированная с подпольной сетью организаций радикального толка. По чьим-то словам, за пару секунд перед тем, как выдернуть чеку на поясах, террористы прокричали «Аллаху акбар». Это была прямая атака против Матти Пеледа, дедушки Смадар, бывшего генерала Израильской армии. Это была сложная операция, тщательно продуманная верхушкой ХАМАС. Другая машина со взрывчаткой, стоящая неподалеку, не взорвалась. Шрапнель была пропитана крысиным ядом, который, по слухам, увеличивал кровопотерю. Это был новый вид взрывчатки, украденный Вооруженными силами Израиля. Смертники равномерно разошлись по всей улице, чтобы максимизировать ущерб. Девочки покупали учебники. Они хотели записаться на занятия по джазовым танцам. В последний раз их видели, когда они шли рядом, передавая друг другу серебряный наушник от кассетного плеера Walkman – девочки наклонились друг к другу, чтобы поделиться одной парой наушников.

149

Разбитый Walkman был найден и включен в список улик. Позднее Ури Эстерхази, криминалист из Тель-Авива, исследовал плеер и определил, что опаленная кассета, которую они слушали, были записью альбома Шинейд О’Коннор I Do Not Want What I Haven’t Got [24].

Колесики для перемотки расплавились и защемили кассетную ленту на песне «Nothing Compares 2 U [25]».

150

Смадар танцевала под эту песню в мешковатых штанах, красной безрукавке и наручных часах своего покойного дедушки.

В гостиной она с каждым новым виражом ударялась ногой о кофейный столик из дуба, и на коленке образовалось небольшое кольцо из синяков. Эту фиолетовую татуировку все заметили, когда Смадар встала на стол танцевать.

Она слушала альбом в белых наушниках и танцевала, и Рами всякий раз пытался отгадать по ее движениям, в какой части песни она сейчас живет.

151

Бомбы были настолько оглушительны, что разбили окна в радиусе тридцати метров.

152

Когда Смадар была еще ребенком, ее фотографию использовали как лицо мирного шествия. Постер висел в коридорах профсоюзов, студенческих центрах, в кибуцах по всей стране. Его крепили кнопками в кабинетах левых организаций, школьных холлах, пекарнях, барах, палатках с фалафелем.

Рами взялся за выполнение этой работы, но для него это была просто работа.

Он сам сделал снимок и дизайн постера: его размер, шрифт, вес бумаги. Русые волосы Смадар, убранные заколкой наверх. Большие глаза. Пухлые щечки. Над верхней губой крючком изогнулся мизинец.

Ей был всего год, но уже тогда во взгляде были напряженное внимание и беспокойство. Как-будто ей было известно что-то, чего еще не знали другие.

153 [26]

154

Постер гласил: «Какой будет жизнь в Израиле, когда Смадар исполнится пятнадцать?»

155

До ее четырнадцатого дня рождения оставалось две недели.

156

Общий возраст трех террористов-смертников составлял шестьдесят восемь лет. Все, что они оставили после себя, это розовый туман.

157

Пояса террористов весили от восемнадцати до двадцати двух килограмм. В «Семтекс» добавили подшипники, болты, гвозди, стекло и осколки острого мрамора. В заключении судмедэкспертов, в отличие от исследований журналистов, было указано, что в действительности шрапнель не пропитывали крысиным ядом, чтобы ускорить кровопотерю.

158

«Семтекс» был изобретен двумя чешскими химиками. Он назван в честь компании «Експлозия» и местности в округе города Пардубице – Семтин, где они работали. Производство взрывчатого вещества было поставлено на конвейер в шестидесятых годах двадцатого века, после того как поступил заказ от правительства Северного Вьетнама и его председателя Хошимина.

Это мягкая субстанция, наподобие пластилина, которую можно прицепить куда угодно. Один кусок размером с кулак может сбить в воздухе самолет.

Многие годы представители чешского правительства раздавали «Семтекс» делегациям других государств в виде аккуратно завернутых и переплетенных лентой подарков; среди них был полковник Муаммар Каддафи, который позже приобрел семь тонн такой взрывчатки и раздал ее Организации освобождения Палестины, Организации Черного сентября, Ирландской республиканской армии и Красным бригадам.

Вещество было практически невозможно обнаружить сканерами в аэропорту, пока в тысяча девятьсот девяносто первом году в него не стали добавлять определенный маркер, заметный на сканере.

Даже самым опытным химикам было непросто отделить маркер от массы «Семтекса», так как любой химический процесс делал взрывчатку непригодной.

159

При производстве резиновой пули резиновое покрытие наносили вокруг закругленного стального сердечника. В качестве смазывающего вещества использовали карнаубский воск, добываемый из листьев пальмы, а дисульфид молибдена, также известный как «моли», помогал резине «приклеиться» к металлу при соприкосновении.

160

Мало-помалу Бассам и Рами пришли к осознанию, что готовы использовать силу своего горя как оружие.

161

Семьсот пятьдесят лет назад сирийский химик аль-Раммах начертил в книге «Военная кавалерия и гениальные военные средства» первый проект торпеды, приводимой в движение ракетным двигателем.

Этот написанный от руки трактат считался утерянным многие годы, пока его случайно не обнаружили в потрепанном дорожном сундуке, обитом кожей, на рынке небольшой османской деревушки.

Манускрипт переходил из рук в руки несколько раз, пока не очутился в библиотеке дворца Томкапы в Стамбуле, которая известна как одна из самых красивых библиотек в мире благодаря куполообразному потолку и изникской керамике.

162

Дроны Perdix берут название от мифологической куропатки. Летательные аппараты настолько малы, что могут уместиться на ладони. Их сбрасывают одновременно целой кучей с подвесок на крыльях реактивных истребителей – они разлетаются по небесной глади как стая скворцов.

Их прочность позволяет сброс на скорости 0,6 маха, то есть почти восемьсот километров в час.

После того как оператор удаленно вносит в программу приказы, дроны обретают способность действовать самостоятельно.

Их выпускают стаями по двадцать или более аппаратов, которые пересылают друг другу сигналы и ориентируются на местности, исходя из коллективного понимания ситуации. Их интеллект является апогеем цифровой коммуникации, детищем математики и вычислительной интуиции, способным отдавать себе приказы, что сделать и когда. Повернуть налево, повернуть направо, пересчитать координаты, ударить по движущейся машине, сейчас открыть огонь, ракета пошла! ракета пошла! ракета пошла! убрать оружие, рекогносцировка, прекратить выполнение задачи, отступление, отступление, отступление.

Они могут принять решение доставить взрывчатое вещество прямиком в окна вашего дома.

163

Их полет настолько стремителен, что подпади пращник камнем в одну из них, это бы стало настоящим чудом.

164

Когда Рами узнал, что можно построить дрон удаленно на 3D-принтере, снизу вверх, слой за слоем, укладывая микрочипы в пластиковый корпус, остужая по мере постройки, и что любой человек в любом месте, имея при себе нужные чипы, может создать армию дронов, он встал из-за стола в своем кабинете и вышел в гостиную рассказать Нурит.

Она писала за кухонным столом. Луч света падал на ее волосы. Она была окутана какой-то неземной аурой. За окном пролетела ласточка.

Нурит оторвалась от компьютера, развела руками и сказала: «А нам сказки кажутся страшными».

165

Рами однажды рассказали, что ходе Второй мировой войны были разработаны бомбы с живыми летучими мышами внутри, которые по плану должны были сжечь Японию. Каждая бомба, разработкой которых сперва занимались военные силы США, имела тысячи маленьких отделений, что превращало всю конструкцию в огромный металлический улей.

Каждое отделение являлось домом для одной летучей мыши – бразильского складчатогуба – и маленькой зажигательной бомбы, прикрепленной к ее телу. Управляемые детонаторы устанавливались сначала в лабораториях, а потом в ангарах летательных аппаратов.

Бомбы должны были сбрасываться высоколетными бомбардировщиками на рассвете на высоте полутора тысяч километров. Планировалось, что где-то над Осакой крышки отделений откроются и летучие мыши вылетят оттуда роем, как роковая флотилия. Они проснутся от спячки, разлетятся по обширной территории города и на рассвете спрячутся в тени карнизов, заберутся под деревянные перекладины, залезут внутрь бумажных фонариков или даже залетят в открытые окна, чтобы укрыться под занавесками до тех пор, пока не выйдет время, установленное на их детонаторах.

Затем бомбы – а вместе с ними и летучие мыши – взрывались.

Дома в Японии в то время строились в основном из дерева, бумаги и бамбука, и от летучих мышей ожидалась масштабная огненная буря.

В штате Юта был построен макет японской деревни согласно данным, полученным от американцев японского происхождения, которые находились в заключении в лагере для интернированных. Иссей, нисей и сансей [27]. Они подсказали, как выглядят дома в деревнях и храмы, рассказали про комнаты с татами. Их высота, их форма, их положение. Форма карнизов. Изгиб черепицы. Высота стен.

Деревню построили посреди пустыни, как будто ее кто-то забросил туда издалека, она была очень похожа на киношные декорации. Солдаты назвали ее «Нип-таун [28]». Каждый день поджигались разные кварталы деревни.

Создатели проекта были уверены, что это проходная идея, но к концу тысяча девятьсот сорок третьего года – уже потратив на нее миллионы долларов – правительство посчитало динамику развития недостаточно быстрой и вместо бомб из летучих мышей переключило внимание на более перспективную секретную операцию под названием «Проект Манхэттен» в Лос-Аламос.

166

Никто во время тестирования бомб с летучими мышами не осмелился признать, что в большинстве случаев бразильские складчатогубы не просыпались от спячки, когда их выпускали в открытый воздух. Мыши просто выпадали из бомбы и падали вниз.

К концу эксперимента ученые понимали, что с тем же успехом можно было обрушить на город шквал камней.

167

Нурит и Рами были уверены, что Смадар станет врачом: она всегда носилась по дому, ухаживая за младшим братом, Игалем: успокаивала его, делала примочки на колено, поддерживала голову, когда у него текла кровь из носа, прикладывала лед к руке после укуса осы.

168

Девятого августа, три дня спустя после того, как на Хиросиму была сброшена атомная бомба, вторая бомба должна была направиться на город Кокура на острове Кюсю. Основная цель – завод Nippon Steel, ядро военной промышленности Японии. Военная отрасль в городе играла центральную роль, но процент гражданского населения тоже был значительный. Завод располагался на берегу моря в устье реки Онга, к которой примыкала горная гряда.

Самолет Bockscar взлетел на острове Тиниан в архипелаге Марианские острова и полетел в сторону острова Кюсю в сопровождении второго Боинга Б-29 по имени The Great Artiste. На носу атомной бомбы «Толстяк» бригада нарисовала аббревиатуру JANCFU: Joint Army – Navy – Civilian FuckUp [29].

Самолеты вылетели в ясную погоду, но, прилетев на Кюсю, оказались в стянутом облаками небе. От завода под ними поднимались тонкие струи дыма.

Командира операции, майор Чарльз Суини, известили, что он должен увидеть цель невооруженным взглядом перед пуском бомбы, несмотря на наличие на борту усовершенствованного радара.

Суини выглянул из кабины и посмотрел на бело-серый пейзаж. Он прикинул, что у них еще достаточно топлива на десяток-другой кругов. Самолет набирал высоту и снова опускался в поисках чистого клочка неба, наматывая круги над городом. Облако рассеялось, и Суини увидел очертания литейных цехов, пляж, береговую линию, но от завода все еще шел дым и мешал обзору.

Вот снова показались шпили завода, еле заметные. Лес. Пирс. Еще больше дыма. Колонна грузовиков. Танкер на воде. Еще полотно облаков. Белые ленты сахарной ваты за стеклом. Уровень топлива падал.

Суини приказал самолетам продолжать кружить над городом. Он поразился, разглядев в бинокль ромб бейсбольной площадки, которая тут же скрылась за облачной пеленой. Стоявшие рядком рыбацкие хибары появились вдоль береговой линии и исчезли в сером дыме.

Майор набросал вычисления на желтом разлинованном блокноте: чем дольше он летал с бомбой, тем быстрее сгорало топливо. Bockscar уже выполнил десять полных кругов, диаметр которых расходился все шире и шире.

У него было три варианта: первое, сбросить бомбу на город Кокура, не имея ясной цели; второе, переключиться на другой город; третье, сбросить «Толстяка» в море.

Суини снова запросил инструкции у командования и зашел на одиннадцатый круг. По его ощущениям, облако начало рассеиваться. Он был уверен, что совсем скоро сможет различать объекты на земле. Отметка о топливе опустилась еще ниже. Он выглянул из окна и уставился на белую пелену тумана, появившуюся ниоткуда.

По радио прошел сигнал, координаты поменяли.

Над Нагасаки, как сказали Суини, небо безоблачное.

169

Сердечник бомбы, сброшенной на Нагасаки, состоял из плутония размером с метательный камень.

170

А нам сказки кажутся страшными.

171

Рами часто думал об этом: одно случайное завихрение – небольшой дефект атмосферного поведения – и семьдесят пять тысяч жизней были потеряны в одном месте и сохранены в другом.

172

Один поворот до книжного магазина. Один автобус, приехавший раньше расписания. Одно хаотичное движение на улице Бен-Йехуда. Одна поездка в аэропорт Бен-Гурион за бабушкой. Одна ночевка у подружки. Одно нарушение домашней дисциплины. Одна не сделанная домашняя работа. Одно столпотворение пешеходов на углу улицы Гилель. Один хромающий мужчина, которого ей пришлось обежать.

173

С географией связано все.

174

Одна досрочная перемена в школе Анаты. Одна таблица умножения. Одна длинная очередь у прилавка магазина. Одна конфета за два шекеля. Одна задержка в магазине. Одни открытые ворота. Один поворот руля армированного джипа. Один вой сирены. Одно бетонное заграждение, из-за которого ей пришлось выбежать на проезжую часть. Один слух о мальчишках, кидающих камни возле кладбища.

175

Когда Абир было восемь, она хотела стать инженером. Ее старший брат Арааб носил с собой пластиковую линейку-рейсшину и серебряный кронциркуль. Она любила рисовать круги на обратной стороне рабочих тетрадей и пересекать их прямыми линиями.

На десятый день рождения она попросила книжку про Галилея.

176

Временами, когда Рами на байке, он ощущает себя в потоке, что он в настоящем, все чувства сконцентрированы в одной точке, напряжены до предела, полностью осознаны. Он нашел участок дороги без рытвин, мусора, ограждений, липкой дорожной краски, камешков, веток, перевалов, отметин от шин, трещин – просто прямая дорога с крутым поворотом в конце. Ничего позади, ничего впереди, ничего не сможет его отвлечь. Он перешел через щекотливый перевал страха, нажал ладонью на правую рукоятку, чтобы развернуть колесо влево, выпрямил руль, поправил, сжал пальцами, газанул. В ушах – рев, в груди – рывок. Мотоцикл исчез, стал невесомым: ни резины, ни стали, ни силы, ни тяжести. Ландшафт расплылся перед глазами, и на мгновение все смешалось, пока дорога снова не привела его в чувство.

177

Белый квартирный комплекс в Бейт-Джале. Черные резервуары с водой. Спутниковые тарелки, проросшие на здании, как грибы. На балконах висело, развевалось на ветру белье. Дома отделаны бледным Вифлеемским камнем. Иногда отверстиями от пуль. Запыленные окна. Мальчишки на улице играют в «стекляшки» на крышках канализационных люков.

Дальше он проехал мимо величественных палестинских вилл с видом на долину; многие из них пустовали, были бедно обставлены, хозяева давно уехали, иммигрировали, двери заперты, окна запечатаны досками.

Дома-портреты. Другая эпоха. Больше одиночества, меньше гнева.

178

Этот город не переставал его удивлять: он частенько видел, как на стенах ресторанов вывешивали тонкие розовые пакеты с едой как дань местному обычаю не выкидывать никакую еда на помойку.

Сначала хлеб раздается нуждающимся или бедным, поэтому пакеты аккуратно завязывают на узел и кладут сверху какого-либо забора или стены.

Чаще всего они остаются нетронутыми. Тогда еду отдают животным, и эта традиция более пожилого поколения Бейт-Джалы – как христианского, так и мусульманского – ходить по городу ранним утром вверх и вниз по улицам и заботливо развязывать пакет за пакетом, маленькие розовые сумочки.

В Бейт-Джале часто можно увидеть, как птица опускается на стену, чтобы взять кусочек хлеба, а бывает и так, что весь розовый пакет поднимается в воздух над городом.

179

В молодости Рами был вечным приколистом, школьным клоуном. Ухмылка дополняла его робкую натуру. Он носился по коридорам на переменах, быстро, громко, дыхание сбивалось, и он не знал, как с этим бороться. Он поставил консервную банку с грязной водой сверху на дверь классной комнаты, чтобы учитель вошел, а она упала и обрызгала его.

Когда его исключили, Рами подпрыгнул перед школьными воротами, цокнул каблуками, как Чарли Чаплин, и ушел, ни разу не обернувшись.

Внутри его трясло от страха: ему тринадцать, и он понятия не имеет, чем теперь заниматься.

180

Единственное, к чему он проявил интерес в технологическом колледже, – дизайн печатных материалов. Его привлекали разные цвета и формы.

181

Апейрогон: геометрическая форма со счетно-бесконечным количеством сторон.

182

Счетное множество можно назвать по-простому – «бесконечность». Она начинается с нуля, отсчитывается при помощи натуральных чисел, и даже если делать это целую вечность, все равно можно добраться до любой точки Вселенной в течение заданного периода времени.

183

Рами всегда казалось, что пыли больше всего на Западном берегу. Пыль на машинах. Пыль на подоконниках. Пыль на руле мотоцикла. Пыль в шлеме. Пыль на ресницах.

За поворотом он плавно нажал на педаль тормоза и остановился за вставшими в очередь машинами. Мальчик пятился назад и тянул металлическую тележку с чаем, собираясь загрузить ее в багажник фургона. Колонна машин ждала, пока он справится, водители, высунувшие локти наружу, барабанили пальцами по внешней стороне двери, дым от их сигарет поднимался из опущенных окон.

Если бы это произошло в Иерусалиме, он бы просигналил и объехал тележку как обычно, а сейчас он терпеливо ждал, двигатель спокойно урчал, спидометр не дергался, включился вентилятор, день был монотонный, немного прохладный, над крышами домов поднялась большая стая стрижей.

184

Однажды Бассам показал ему архивные фотографии: древние палестинские деревни на окраине долины. Это были одни из самых красивых домов, которые Рами когда-либо видел. Быт Османской империи. Быт после раздела Османской империи. Быт под мандатом Трансиордании.

На одной из них был изображен мальчик лет восьми-девяти, он шагал вдоль филигранного кованого железного забора, одетый в накрахмаленную белую рубашку и темные штаны. Волосы аккуратно убраны назад, в руке небольшой кожаный саквояж. В другой он держал хворостину и тарабанил ею по центру металлических прутьев.

На другой фотографии – очень красивая женщина в больших черных солнечных очках, она сидела на веранде в тени абрикосового дерева, в длинном белом платье, с оголенными изящными плечами, приложив большой стакан воды со льдом к щеке, несколько листиков мяты плавали в стакане. Она улыбалась на камеру так, будто в ее стакане можно было найти всю прохладу мира.

На его любимой фотографии был изображен араб в белых шароварах и колышущейся на ветру рубашке, он стоял на черепице одного из домов и держал, по какой-то непонятной причине, ракетку для бадминтона. Он выглядел так, будто моментом ранее вернул улетевший волан команде внизу, и может быть даже, подумал Рами, девушке, обнимающей стакан со льдом, или мальчику с саквояжем, игравшему музыку на заборе.

185

В ясное утро с самых высоких точек обзора Бейт-Джалы можно увидеть Средиземное море с одной стороны и Мертвое море с другой.

Глаза разбегаются. Внизу, в долине, есть фруктовый сад, смотровая башня, террасированное поле, крыша синагоги, минарет, ворота казармы, вереница паутинных сетей, навешанных на оставшиеся деревья.

Задержитесь здесь подольше, присмотритесь к долине, и вы начнете замечать вырастающие по одной и той же схеме поселения вокруг Иерусалима: красная черепица, красная черепица, красная черепица.

Дома сжимаются, формируя идеально ровный круг: край сокращающегося легкого.

186

В течение первых двух лет на каждой лекции Бассам опускал руку в карман пиджака и доставал браслет Абир.

Он боялся надевать его, ведь нить могла оборваться, вместо этого только сжимал его в ладони, поднимал в воздух, показывал аудитории: красные бусины, розовые бусины, оранжевые бусины, желтые бусины.

– Это, – говорил он, – самые дорогие конфеты в мире.

187

Когда Бассам ехал домой один после лекции, передвижной КПП приказал ему выйти из машины. Был жаркий день. Рамадан. Солнце все еще стояло высоко в зените. Он сделал шаг вперед, тень упала под косым углом на асфальт.

– Покажите мне свои руки, покажите руки!

Солдат была из старшего поколения, седина уже коснулась ее волос. Ему послышался русский акцент. На бедре висела винтовка, которую она внезапно вскинула и направила на Бассама.

– Что это? Что это за хрень?

Бассам развернул к себе поднятую руку, уставился на нее несколько секунд. Чем бы это ни было, оно ему не принадлежало. Ладонь была измазана чем-то розовым. Он понятия не имел почему. Он поднес руку к носу. Пахло чем-то сладким.

– На колени! Сука, на колени!

Бассам встал на колени на пыльной обочине дороги. Повернулся лицом на восток, на тот случай, если его долго продержат в таком положении: так он сможет молиться.

К нему подбежали другие солдаты. Бассам снова уставился на свою руку. Ему на секунду захотелось лизнуть розовую глазурь, но он вовремя вспомнил про пост.

– Подними рубашку! Подними рубашку, я сказала!

На мгновение стыд пропал, даже стыд оголять свое тело перед женщиной. Волна негодования. Бунт. Он задрал рубашку по грудь. Солдаты сделали другой шаг вперед.

Приклад винтовки врезался ему в спину. Его толкали лицом вниз. На лицо легла пыль. Черные ботинки. Женщина надела на руки пластиковые стяжки. Его дернули за волосы и потащили на заднее сидение джипа.

188

Позже в отделении, после пятичасового допроса, в сумерках, она смягчилась и сказала Бассаму: Простите, конечно, но и «Семтекс» оставляет розово-оранжевые следы на руках.

189

После этого случая Бассам никогда не показывал конфетный браслет на лекциях.

190

Во время Рамадана передвижных КПП больше обычного: патрульные группы на машинах останавливают кого хотят, военные джипы перекрывают дороги, солдаты сидят на корточках, вокруг расставлены оранжевые конусы, на проезжающие машины смотрят винтовки.

На закате, когда период поста подходит к концу, КПП встречались особенно часто: на этом этапе мусульмане ходили раздраженные, усталые, голодные и жаждущие сигареты. Требования остановиться вызывали у них агрессию. Бассаму казалось, что солдаты находили в этом удовольствие. Они хотели конфронтации. Она оправдывала их, подумал он.

Бассам не знал, где и когда может натолкнуться на армированный грузовик, или баррикаду, или просто булыжник, выкатанный посреди дороги. Достаточно одного поворота, и весь его день мог встать на паузу.

Он знал, что, опустив окно автомобиля перед сотрудником полиции, нужно аккуратно подбирать слова. Никакой конфронтации, никакой озлобленности, но и пресмыкаться он тоже не хотел. Он кивнул, подождал, пока они заговорят. Большинство использовало английский. Некоторые знали арабский. Он редко демонстрировал, что знает иврит, бегло при них точно не разговаривал: для них это в первую очередь знак того, что он был в тюрьме. Бассам отвечал медленно и четко.

Он всегда держал руки на виду. Знал, что нельзя делать резких движений. Он отъехал очень медленно, смотря в зеркало заднего вида.

191

Он узнал, что лучшее лекарство от судьбы – это терпение.

192

Птичьи миграционные маршруты начинаются в Северной Европе, идут вдоль Восточно-Африканской рифтовой долины, от Сирии до центрального Мозамбика, над местом столкновения литосферных плит, к верхушке Африки.

Птица может пролететь весь путь от места гнездования в Дании до Танзании, или из России в Эфиопию, или из Польши в Уганду, или из Шотландии в Иордан в течение нескольких недель или даже дней.

Путешествуя целыми стаями, достигающими порой трех сотен тысяч особей, они иногда застилают собой все небо до горизонта.

До места зимовки долетают шесть из десяти птиц: из-за линий электропередач, опор для линий электропередач, заводских труб, прожекторов, небоскребов, буровых вышек, маслосборников, яда, пестицидов, болезней, засухи, неурожая, самозарядных ружей, ловушек с приманкой, браконьеров, хищных птиц, внезапных песчаных бурь и похолоданий, наводнений, аномально высоких температур, гроз, строительных площадок, окон, лопастей вертолетов, истребителей, утечек нефти, высоких волн, прорыва канализационных труб, мусорных пятен, засоров водосточных труб, пустых кормушек, зловонной воды, ржавых гвоздей, осколков стекла, охотников, собирателей, охотничьих собак, мальчишек с рогатками, пластиковых колец от упаковок с пивом.

193

Маршрут, пролегающий над Палестиной и Израилем, на протяжении многих лет является одним из самых кровавых миграционных маршрутов в мире.

194

На южных территориях африканского континента птичьи кости используются как музыкальные инструменты, так как согласно преданию, выдувая воздух из полой кости, мы обретаем воспоминания предков.

195

В тюрьме сокамерники Бассама мастерили музыкальные инструменты из любого предмета, который только могли найти: из деревянных дощечек и металлических колец от душевых занавесок – рики [30], из натянутого брезента и выгнутых металлических пластин – дафы [31], из куриных сухожилий, скрученных, растянутых и после покрытых лаком, – струны примитивной лиры.

Если заключенному попадалась в руки леска для ловки рыбы или зубная нить, они немедленно шли в дело. Нейлоновая струна считалась сокровищем.

Если ничего больше найти было нельзя, музыку исполняли на столовых подносах или ритмично настукивали по бокам пустых консервных банок из-под супа.

196

В тюрьме есть особая вонь. В столовой, в душевых, в телефонных кабинках, даже в маленькой тюремной мечети. По углам падали замертво мыши. Тараканы. Ящерицы. Это место было пропитано разложением.

Дни тянулись мучительно долго. Арестанты изучали анатомию скуки. Время наполнилось бесконечной пустотой. Они перекатывали сообщения друг другу по полу, играли в шатрандж [32], выстукивая код на трубах. Заворачивали в самокрутки рассыпанный табак. Они лепили из нута коней, слонов, ладьи и пешки, чтобы были шахматные фигуры.

Им не разрешалось носить традиционную одежду. Они мастерили куфии из любых подручных материалов: кухонных тряпок, полотенец для посуды, резинок из-под трусов. Требовались недели на то, чтобы сшить все вместе, и мгновение, чтобы конфисковать.

Ночью можно было услышать сутры из Корана. Они не войдут в Рай, пока верблюд не пройдет сквозь игольное ушко. Неужели ты не веруешь в Того, Кто сотворил тебя из земли? Были организованы занятия по поэзии и гимнам, которые выкрикивались от камеры к камере. Антар, Абу Зайд Аль-Хилали, Саиф ибн Дхи-Язан, и Маркс с Лениным.

Стихотворения Махмуда Дарвиша читали с постоянством молитвы: Тюремная камера с холодным окном. Море за нас, море против нас. Я работал с товарищами в каменоломне. Сбрызните меня благоуханной водой с базиликом.

Бассам терпел побои. В основном они происходили в столовой. Охранники приходили в полном комплекте защитной экипировки для усмирения протестов. Выстраивали заключенных в одну линию. Приказывали снять одежду. Они стояли нагишом. Бассам защищался пластиковым подносом для разноса еды, как щитом. Он треснул ровно посередине, прямо у него над головой.

Хромая, он шел в душевую полностью одетый, чтобы смыть кровь, потом вывешивал одежду из окна своей камеры и завязывал на прутьях. Он вставал на колени и молился в мокрую рубашку.

Большую часть времени, проведенного в тюрьме, он находился в одиночной камере. По требованиям ритуала, он должен был молиться на чистом ковре, отведенном специально для этих целей. Бассам использовал кусок голубой ткани, на котором нарисовал михраб [33]. Тюремный охранник Герцль дал ему эту ткань на свой страх и риск. Бассам с величайшей аккуратностью свернул ее и убрал подальше от глаз.

Они с Герцлем поначалу не ладили. Герцль высокий и жилистый, с резкими худыми чертами лица и большим кадыком. Родители воспитали его в традициях ортодоксального иудаизма, студентом он изучал математику в Тель-Авиве. Его привлек тюремный номер Бассама – 220–284. Он сказал, что это дружественные числа, или как-то так.

Бассам пытался вспомнить урок из школы про аль-Хорезми и Дом мудрости. Он не мог воспроизвести его полностью по памяти, но сказал Герцлю, что вся хорошая математика пришла от арабов, и это всем известно. Завязался разговор. Тихий и настойчивый, у двери его камеры.

– Эй, Герцль, мы уже тысячу лет занимаемся вашей математикой, ну и скажи мне, кто теперь здесь поселенец?

Он выучил иврит, потому что хотел знать своего врага. Ivrit hee sfat ha’oyev. Держи его близко. Знай, как его хоронить. Читай Тору. Знай его паскудное идолопоклонство. Сломай его тюрьму. Загони в клетку, которую он создал сам.

Почти все, что окружало Бассама, было настроено к нему враждебно. Еда, которую он потреблял. Окна из оргстекла, на которых он царапал. Воздух, которым он дышал. То, как он наполнял его легкие и расширял грудную клетку. Даже кто-то вроде Герцля мог оказаться предателем.

Только на четвертый год семилетнего срока – после просмотра документального фильма в тюремном кинотеатре – равновесие Бассама полетело к чертям.

197

– Почему ты оставил свою лошадь одну?

– Чтобы дом не скучал, сын мой.

– МАХМУД ДАРВИШ ~

198

Тюремщик приехал с двумя бутылками кока-колы в бумажном пакете, спрятал их в сливном бачке в кабинете начальника тюрьмы – чтобы не нагрелись. Он принес их Бассаму во тьме ночи, спрятав под курткой. Торжественно презентовал стеклянный стакан.

На следующий день Бассам предложил каждому заключенному в своем блоке один глоток колы. Он разрезал пустые бутылки на множество маленьких кусочков, смял их и смыл в унитаз.

Стеклянный стакан еще несколько дней пах сладким сиропом: заключенные приходили к Бассаму в камеру просто понюхать его.

199

Никто из лидеров тюремного блока никогда не упоминал, что одной из возлюбленных Дарвиша была еврейская танцовщица Тамар Бен Ами. Он посвятил ей стихотворение «Рита и винтовка». Позднее Бассам представлял, как палестинский поэт с большими карими глазами стягивал простыню с ее длинного белоснежного тела, а через плечо у нее все еще висела винтовка М-16 или, может быть, М-4 на ремне.

Она сопровождала Дарвиша, когда тот однажды пришел в тюрьму на допрос, поцеловала его у ворот и вернулась обратно в израильскую армию: она была солдатом, призванным на службу ВМС Израиля.

Она писала письма Дарвишу с палуб эсминцев, артиллерийских катеров и судов-носителей – на одной фотографии она сидела на леерном ограждении охотника за подводными лодками.

«Без тебя, – писала она на иврите, – во мне нет глубины, я здесь на поверхности и жду».

200

Бассаму было шесть, когда он заметил вертолет, рассекавший небо лопастями над холмами на окраине Хеврона. Он никогда не видел ничего подобного. Солдаты, выпрыгнувшие из вертолета, были похожи на маленьких зеленых насекомых, скрюченных и бегущих на верхушку холма, обезумев от страха.

Мать выбежала из пещеры, где они жили, схватила его за рукав и погнала в дом по крутой каменистой дорожке. Ему был знаком под ногами каждый камешек. Дернув занавеску на входе в пещеру, она зашторила окно, задула свечу, покачивавшуюся в стеклянном фонаре под каменным потолком.

Свет на секунду задержался на рукодельных коврах на стене, и потом все погрузилось во мрак.

201

Пещеры за пределами Хеврона были одним из самых желанных мест жительства для фермеров: летом там прохладно, зимой – тепло, дом наполнялся ароматом оливок из красивых глиняных ваз на деревянных полках, аккуратно вытесанных и приделанных к стене.

Бассам был одним из пятнадцати детей. Летом он спал на соломенном матрасе под брезентом, рядом с отцом – место статуса и почета, которое жаждал занять каждый из братьев.

Он знал, отец так поступал из-за чувства вины: из всех детей Бассам был единственным, кому не сделали вакцину от полиомиелита.

202

В одной узкой пещере Бассам нашел тайник с гранатами, который они с друзьями использовали для нападения. Исследовав пещеру поглубже, они нашли и винтовку.

Гранаты были размером с небольшой булыжник. С винтовки, когда мальчики взвели курок, посыпалась пыль.

203

Армированный джип летел напролом через кактус, кустарники и забор. Двигатель ревел. Кто-то закричал. Какая-то птица (он не знал ее названия) пролетела над ухом. Он тянул за собой хромую ногу. Он почувствовал удар в голову с правой стороны. Скрючившись, продолжал бежать.

Земля была сухая и жесткая. В нос ударил столб пыли. Ящерица песочного цвета прошмыгнула перед глазами.

Он попытался встать. На шею наступила чья-то нога. Солдаты носили черные ботинки с квадратными носами. Из-за этого казалось, что у них с ногами что-то не в порядке: как будто походы на длинные дистанции обязательно закончатся хромотой.

Руки завели за спину. Удар в шею под затылком, и он потерял сознание.

204

Его привязали к стулу, надели капюшон и били. Капюшон из грубой ткани, коричневой, грязной, с запахом горелой соломы, не мягкой и черной, которую надели потом в Беэр-Шеве. Он шептал молитвы в капюшон. Я взываю к совершенным словам Аллаха, от которых не может убежать ни хороший человек, ни плохой.

Его подняли со стула за затянутую вокруг шеи петлю. Перекинули свободный конец через паровую трубу и подняли в воздух, пока он не смог встать на стул. Качали стул то вперед, то назад. Били по почкам, в живот, в пах.

Он снова призвал имя Бога. Ему врезали еще пару раз в голову, и он потерял сознание.

Он проснулся в камере размером метр на два. Его мошонка увеличилась до таких размеров, что любое движение ногами приносило чудовищную боль, и он едва смог слезть с кровати.

205

Ему было семнадцать лет.

206

Когда ему было тринадцать, он поднял флаг на территории школьной игровой площадки: зелено-красно-черно-белый. Просто чтобы побесить солдат. Чтобы можно было покидать в них камни, когда они придут его снимать. Чтобы посмотреть, как сухожилия натягиваются на их шеях. Чтобы они в ярости выехали из-за угла и остановились рывком.

Больше всего ему понравилось, как заскрипели шины у джипа, когда он залетел в школьные ворота. Не солдаты, не машина, не винтовки, только визжание крутящихся шин: в них слышался голод.

Звуки его отрочества.

207

А потом, после этого, тишина, во время прогулки по запыленным холмам.

208

Еще одна пещера на юге Хеврона имела небольшой колодец в небо. В детстве Бассам любил лежать под звездами, наблюдая, как маленькие точки кружат над его головой.

Иногда над отверстием пролетали стайки ночных птиц, сбивая его с толку.

В тюрьме он старался воссоздать это чувство по памяти. Поэмы и истории перетекали от камеры к камере таких же заключенных, как и он сам: история о механическом стервятнике, пастухе гигантских страусов, полете кентавра, плачущем льве, жертвоприношении девственниц на берегах Нила.

209

Воспоминания постоянно навещали и Рами. Закрывающаяся дверь. Звуковые сигналы мотоцикла. Срезаемая лезвием щетина на подбородке. Крик принести носилки. Звук колесиков металлической тележки по плитке морга.

210

На первой из своих трех войн Рами был водителем армированного грузовика техническо-медицинской бригады. Он привозил амуницию и увозил трупы погибших израильских солдат из пустыни Синай.

Однажды ночью на заброшенном складе в городе Эль-Ариш, на северном побережье Египта, командир подразделения Рами сел на корточки среди кучи зерна. Они уже потеряли восемь из одиннадцати танков. Командир отсчитывал пальцами зернышки, бросая одно за другим на землю. Три, четыре, пять. Уронил девятое по ошибке. Рами это походило на жестокую театральную постановку.

Он вышел на улицу в ночную темноту. Полосы света рассекали небо – aurora borealis [34].

После этого война представлялась ему как ужасный арт-объект: носилки заносили белыми, а выносили красными. Кровати обливали водой из шланга и клали обратно в грузовик, и он снова отправлялся в путь в сердце пустыни, чтобы подобрать людей, чьи лица будут скоро обведены красным кружком в газете.

211

Когда он вернулся домой со службы, то сказал Нурит, что боится, что вернулся домой не весь.

212

С больших дистанций прилетают стрижи,

Трепыхаясь, к этим болотам смерти: они прилетают всегда.

– ЭЛИША ПОРАТ ~

213

В конце девятнадцатого века на рынках Вифлеема можно было найти соколов редких пород.

Соколов отлавливали в пустыне мальчишки из бедуинских племен; они выкапывали ночью глубокие ямы, покрывали их крест-накрест ветками и листвой и прятались внутри. В качестве приманки привязывали голубей за лапу и до смерти перепуганные птицы бились на конце кожаного ремешка, наматывая в воздухе такие же обороты, как праща.

Мальчики сидели в засаде, выглядывали из-под маскировки. Они знали, что лучше всего ловить птиц на рассвете, тогда они спокойнее и свет падает под нужным углом – ловушки не так заметны.

Мальчики держали в руках длинные ремешки. До локтя у них была повязана верблюжья шкура. Время от времени они дергали за ремешки, чтобы всполошить птиц и заставить их хлопать крыльями.

Заметив суету на земле, хищные птицы кружили по восходящим потокам теплого воздуха и опускались все ниже и ниже неторопливыми кругами.

Чем ближе к земле находились соколы, тем сильнее мальчики подтягивали к себе кричащих голубей.

Когда соколы приближались на достаточное расстояние – готовясь к нападению на привязанного голубя, – мальчики выпрыгивали из ямы, хватали их за обе лапы, затаскивали внутрь, быстро складывали крылья, связывали клювы, надевали капюшоны, подчиняли своей воле.

Голубю тут же ломали шею и скармливали захваченному соколу, чтобы тот успокоился.

Мальчики сажали соколов в клетки, привязывали к верблюдам и караваном шли через поросшие редким кустарником холмы, остерегаясь засады. Они поторапливали верблюдов, шлепая их по пятнистым бокам, и кормили зерном с рук.

На птицах можно было прилично заработать, особенно торгуя с британскими аристократами, которые привязывали им на лапы колокольчики и тренировали для соколиной охоты в окраинах Иерусалима.

214

Ричард Фрэнсис Бертон, британский путешественник девятнадцатого века, сильно увлекался соколиной охотой. Он родился в Торквее, обучился профессии в Оксфорде в сороковых годах, где изучал арабский – один из двадцати девяти языков, на которых мог говорить к концу жизни. Он был высокого роста и худощавого телосложения, известен своими темно-карими глазами, так похожими на глаза его любимой птицы. Когда он находился в Индии, отбывая воинскую повинность, местные дали ему кличку «белый ниггер». Ходили слухи, что он якобы почти полностью румынской или цыганской крови. Бертон мог запросто выдать себя за купца, дипломата, дервиша или пилигрима.

Он был известный дебошир, и даже сослуживцы прозвали его «бешеный Дик». Мог остановиться в середине драки, чтобы подкрутить концы толстых темных усов, и затем продолжал потасовку как ни в чем не бывало. Ему нравилось называть себя «варвар-любитель».

Бертон путешествовал по миру в поиске «гносиса»: источника всего смысла и существования. Он совершил хадж в Мекку в тысяча восемьсот пятьдесят третьем году. Он прекрасно знал, что всем немусульманам вход в город запрещен под страхом смерти. Он выучился – как он потом сам это называл – «арабской походке». Бертон описывал ее как «походку окруженного человека»: когда идешь налегке, вразвалочку, пренебрежительно, беззаботно, но на самом деле четко фиксируешь все, что происходило вокруг. Он считал себя практикующим тарикат, или «мистический путь», который должен был привести на небеса. Он изучал исламское право и научился играть на ребабе [35]. Он работал над акцентом, отрастил волосы, окрасил кожу в более темный оттенок кипяченой травой, наносил на веки сурьму, носил свободные рубашки из муслина, часами сидел на корточках на земле. Он устроился подмастерьем в кузнице, чтобы научиться ковать лошадей: рассчитывал, что сможет когда-нибудь найти работу в торговле арабскими скакунами.

Бертон считал обязательным молиться пять раз в день. По ночам, путешествуя в караване из двух сотен верующих, он был имамом, руководящим общей молитвой. Он ехал на верблюде во главе процессии, прячась от безжалостного солнца под гигантским желтым зонтом.

По дороге в Мекку он смог отбить несколько атак кочующих бандитов.

Его хорошо знали такие же путешественники, как и он сам, за способность находить места в пустыне, где может быть вода: это было не просто чутье на птиц пустыни, но также наблюдательность, позволяющая увидеть мельчайшие детали ландшафта: наклон дюны, рывок ящерицы, зернистость песка.

215

Один из нескольких арабских батальонов Армии обороны Израиля состоит полностью из бедуинов-следопытов: сами себя они называют батальон «Хамсин». В него входят только добровольцы; считается, что они могут выследить врага даже в эпицентре неистовой песчаной бури.

216

«Хамсин» берет свое название от арабского слова «пятьдесят». Жаркий и насыщенный песком и пылью суховей, который дует с юга на северо-запад пятьдесят дней.

217

Представьте себе ужас привязанного голубя во время снижения сокола. Облако пыли, когда его тянут ближе к яме. Натяжение ремня вокруг лапы. Хруст маскирующих веток. Внезапный свист воздуха. Исчезновение под землей. Темнота. Молчание мальчиков. Рука, тянущаяся вверх. Пронзительные вопли сокола, связывание крыльев за спиной. Взрыв перьев под землей.

218

Самое лучшее время для выслеживания в пустыне – раннее утро или вечер, когда косые лучи солнца создают тени, затемняющие следы от обуви или шин.

Когда оно в зените, бедуины используют переносные бумажные козырьки различного веса и толщины, чтобы накрывать ими землю и находить на ней полутона.

Следопыты также гордятся тем, что могут ориентироваться на местности по запаху или ощущениям от ветра.

219

После терактов на улице Бен-Йехуда, батальон бедуинов был отправлен на Западный берег, чтобы отыскать пещеру, в которой смертники прожили почти год. Задание носило кодовое название «Операция «Икарус». Одно из убежищ было отслежено к деревне Вади аль-Хамам, или Долине голубей.

220

Дружественные числа – это два различных числа, для которых сумма всех собственных делителей – без исходного числа – равна друг другу.

Эти числа – глубоко почитаемые математиками – считаются дружественными, потому что собственные делители двухсот двадцати – это один, два, четыре, пять, десять, одиннадцать, двадцать, двадцать два, сорок четыре, пятьдесят пять и сто десять, сумма которых равна двумстам восьмидесяти четырем. А собственные делители двухсот восьмидесяти четырех – это один, два, четыре, семьдесят один, сто сорок два, сумма которых равна двумстам двадцати.

Это единственная пара дружественных чисел до тысячи.

221

Как будто их составные части могут каким-то образом признать друг друга.

222

В день, когда Бассам вышел из тюрьмы, он вырезал номер на груди своей тюремной униформы. Он отослал этот тканевый нагрудный знак тюремному охраннику Герцлю.

Тот сделал для него рамочку – 220–284 – и повесил на стену в своем кабинете на кафедре математики Еврейского университета, где приступил к работе над теорией гармонических рядов.

223

Сэр Ричард Фрэнсис Бертон перевел «Арабские ночи», также известную как «Книга тысяча и одной ночи», также известную как «Тысяча и одна ночь».

224

Одной из самых любимых сказок Смадар была «Сказка о горбуне», которого несколько раз подряд посчитали мертвым, что привело к серии признаний от его якобы убийц, но в конце концов, со слов цирюльника, оказалось, что горбун совершенно живой.

225

Несколько дней спустя после терактов, Рами зашел в комнату Смадар. Все лежало ровно так, как она оставила перед уходом: открытая рабочая тетрадь на столе, серьги, расправленные на подоконнике, фотография Шинейд О’Коннор в углу зеркала.

Он взял с полки том «Тысячи и одной ночи» и начал читать рассказ про горбуна.

«Ну вот видите, – прокричал цирюльник, – он совершенно жив».

226

Бертон боялся, что его посчитают шпионом или магом: во время паломничества в Мекку он не хотел, чтобы люди видели, как он делает какие-либо записи, даже на арабском. На кожаном ремне, свисавшем с плеча, он носил небольшую книжицу, которая напоминала маленький Коран. Книга имела три отделения: одно для часов и компаса, второе – для денег, третье – для карандашей и пронумерованных полосок бумаги, которые он мог спрятать в ладони. В кармане он держал небольшой револьвер и пачку опиума, которую раскуривал в одиночестве.

Если бы в дороге выяснилось, что Бертон – неверующий, его бы избили палками, забили камнями, вспороли живот и оставили живым умирать в яме под невыносимым пеклом, бросив на поедание шакалами и стервятниками до тех пор, пока от тела не останется ничего.

227

Однажды, во время фетвы [36] Салмана Рушди, индийский писатель получил по почте один-единственный камень в белом конверте без какой-либо записки. Камень пролежал на его рабочем столе в Нью-Йорке многие годы, пока уборщица по ошибке не выкинула его в мусорное ведро.

228

Бертон – который также перевел «Кама-Сутру» на английский язык – был отъявленным лжецом.

Кто-то рассказывал, как он убил маленького мальчика-бедуина, когда тот увидел, как он поднимал края робы, чтобы справить нужду в европейском стиле, а не согласно местной практике. По легенде, он зарезал мальчика ножом, чтобы спасти себя от неминуемой гибели.

Бертон утверждал, что это все сказки, предвзятые и необоснованные сплетни, но годы спустя, напившись в стельку в борделе Рио-де-Жанейро, он разболтал друзьям, что однажды убил ребенка и груз этого греха сведет его в могилу.

229

Ну вот видите, – прокричал цирюльник, – он совершенно жив.

230

Больше всего Бассаму не нравилось в тюремных побоях то, что людей раздевали догола, забирали одежду и оставляли наедине с чувством стыда от тотальной наготы.

Охранники запирали их в столовой. Вскоре он понял, что не первый удар дубинкой самый болезненный, а второй или третий, когда понимаешь, что он на этом не остановится. На седьмой или восьмой – уже почти привыкаешь. Бассам группировался, прикрывал руками голову, гадая, куда будет следующий удар.

Он просыпался в тюремном лазарете под тонкой простыней.

Только Герцль не принимал участия в побоях. Один раз он прикрыл собой Бассама, чтобы предотвратить удар дубинкой. Другой охранник прижал его к стене, ударил головой и спросил, не нравятся ли ему верблюды. Герцль ответил, что да, ему очень нравятся животные, которые могут без страха плюнуть в лицо своему хозяину.

231

В время Крестовых походов двенадцатого века христианские воины привязывали голых пленных – евреев, мусульман, турок – на горные скалы и выпускали специально обученных орлов с заточенными когтями.

Орлы расправлялись сначала с печенью, потом с почками и сердцем, заклевывая пленника до смерти.

Приглашались художники, чтобы запечатлеть эту прометейскую сцену углем, бронзой, акварелью.

232

Годфрид Бульонский, ставший Защитником Гроба Господня, наградил орлов крестами из чистого серебра, которые надели им на шеи. Они взлетели с его одетой в доспех руки – жилистой и царской – и направились к пленнику.

233

Представьте, как подлетает орел и под ним раскачивается крест.

234

235

Путь патриархов.

236

В начале девяностых в Израиль привезли восемь нью-йоркских кессонщиков на участок Шоссе № 60, также известного как «Туннельное шоссе». Все были матерые, бывалые мужики, хладнокровные, лучшие строители туннелей в мире. Двое из них – американцы, двое других – ирландец и поляк, один итальянец, один канадец и последний – хорват.

Они завершили работу по строительству гидроканалов в Поукипси в штате Нью-Йорк, и все вместе переехали в Иерусалим в захудалый отель в восточной части города.

Восемь месяцев длилась беспробудная попойка для всех кессонщиков, кроме хорвата, Марко Ковачевича, абстинента. Высокий, хмурый, широкоплечий, сосредоточенный. Он вел себя тихо, жил на другом этаже от остальных.

Каждое утро Ковачевич вез всех на работу на белом грузовике. Они работали с динамитом, обжимали капсюли-детонаторы, взрывали горные породы, следили за утилизацией камней из траншеи.

Лучше всего Ковачевич мог подбирать точный размер взрывчатки в непростых ситуациях: напарники прозвали его Крот.

Вечером он вез кессонщиков домой, окутанный сигаретным дымом, а потом пропадал, чтобы погулять по священному городу в одиночестве. По пятницам и субботам Ковачевича никогда не было дома. Он отрастил волосы и отпустил бороду. Он закручивал пряди в пейсы. На момент сдачи проекта он совсем перестал появляться на людях. Кессонщики заявили о его пропаже в полицию Израиля, но Ковачевича найти так и не смогли. Преступный умысел не рассматривался: самоубийство выглядело как единственно возможный вариант. Кессонщики связались с женой, которая ждала его дома в Бронксе, но она тоже не получала от него никаких вестей, и денег на ее банковский счет не приходило на протяжении трех месяцев.

На Ковачевича было составлено извещение о пропаже без вести, но хорвата так и не нашли.

Когда строительство туннеля было завершено, кессонщики собрались вместе, чтобы провести ритуал, который совершали множество раз, в Нью-Йорке, Пенсильвании, Флориде. Они выключили электричество, зажгли свечи, и прошли туннель пешком в темноте из одного конца в другой – вдоль Пути патриархов, под Бейт-Джалой, – их тени дрожали на стенах, поминая исчезнувшего коллегу.

237

В семисотом году до нашей эры царь Езекия приказал своим подданным прорыть туннель в Иерусалиме, чтобы провести воду от источника Гихона до Силоамского пруда. Ширина туннеля составила один метр, длина – полкилометра.

Работы велись с противоположных сторон горы при помощи долот, молотов, топоров. Тоннели должны были встретиться посередине, но каменотесы не знали, как или где это должно произойти. В определенное время каждый день одна группа бросала инструменты и прикладывала уши и руки к камням, чтобы услышать другую.

Когда они в конце концов смогли различить слабые вибрации от ударов молотов и долот по известняку, тоннели развернули навстречу друг другу. Каменотесы продолжали высекать камень, звуки становились все громче и громче по мере приближения. До встречи оставался один S-образный поворот.

Когда последняя стена обрушилась, вода потекла сверху вниз по наклонной между прудом и источником.

238

Пройдя туннель Гило наполовину, кессонщики спрятали гипсовую статуэтку Святой Варвары, покровительницы всех проходчиков, в расселину под потолком.

Они не удивились, узнав, что палестинские тоннельщики имели собственные ритуалы: каждые тридцать метров на полотне были вытесаны стрелочки, указывающие в сторону Мекки, крошечный отрезок нити, спрятанный под плитами для защиты.

239

Зимой две тысячи десятого года двое палестинских орнитологов пошли в поход через пустоши на полпути между Гило и Бейт-Джалой. Они изучали поведение сорокопута, маленькой птицы, которая ловила насекомое на лету и насаживала его на иглы колючей проволоки. Орнитологи – Тарек Халиль и Саид Хоурани – специально оделись так, чтобы костюмы не были похожи на традиционные, а неоновые жилетки можно было легко заметить.

Поздним утром над их головами просвистело несколько пуль. В них и раньше пускали предупреждающие выстрелы, чаще всего поселенцы и жители домов со стороны Бейт-Джалы.

Лежа на пыльной земле, мужчины подняли в воздух белую рубашку Тарека на палке. Телефоны не ловили связь. Они стали карабкаться обратно между кустов, жестких камней и низких оливковых деревьев. Эта территория, большая часть которой стала ничьей, была массивно обрамлена колючей проволокой, где сорокопуты хранили своих насекомых. Когда мужчины были достаточно уверены, что отползли на безопасное расстояние, под небольшой глиняный обрыв, то снова подняли рубашку в воздух. Последовало еще шесть выстрелов.

Мужчины лежали вместе на земле. Ночью их спасли общими усилиями израильского и палестинского подразделений.

Велись многочисленные споры о том, откуда могли стрелять, и через шесть месяцев спустя по доносу был арестован высокий худой поселенец Марк Ковак. В ходе обыска его дома было обнаружено несколько снайперских винтовок. Дальнейшие поиски обнаружили, что Ковак прорыл несколько тоннелей из поселения на нейтральную территорию, где он мог стрелять по непрошеным гостям с любого угла обзора.

Ковак, которого соседи знали как тихого затворника, утверждал, что родился в Иерусалиме, но его выдал восточноевропейский акцент. Быстрая проверка данных показала один из его предыдущих проектов: он работал кессонщиком в Бронксе.

240

Насаживание насекомых на иглы колючей проволоки считается одним из элементов ухаживания у сорокопутов.

241

Говорили, что Ковак купил дом в Ариэле – еврейском поселении на Западном берегу. Он был владельцем компании по проектированию и установке бассейнов. Многие годы на Шоссе № 1 стоял билборд, где висела фотография сияющего бассейна возле виллы с красной черепицей, рядом были написаны номер телефона и одна-единственная фраза: «Твой оазис ждет тебя».

242

Во время операции две тысячи четвертого года в Наблусе израильские солдаты зашли в центр города.

Вместо того чтобы передвигаться по узким улицам и кучным аллеям, они двигались сквозь стены и потолки, прорезая дыры и взрывая препятствия над головой, от дома к дому, от магазина к магазину, бесшумно прокладывая дорогу перед собой, рисуя флуоресцентные стрелки на стенах, показывая солдатам за собой, куда идти.

Наткнувшись на препятствие, они надевали тепловизоры, чтобы определить, что находится с другой стороны. Мужчины и женщины, обнявшие друг друга в постели. Спящие дети. Молодые люди с повязанной поверх рта куфией-кляпом.

Прокладывание таких тоннелей солдаты называли «хождением сквозь стены».

243

Посреди ночи раздался телефонный звонок. Четырнадцать лет после взрыва. Рами испугался. Продюсер документального фильма. Она общалась с семьями в деревне Ассира аль-Шамалия. Матери и отцы двух из трех смертников хотели с ним встретиться. В сердце Западного берега, сказала она. Такого еще не бывало. Они согласились, чтобы их сняла съемочная группа с Запада. В их деревне. В их домах. В их гостиных.

Она готова обеспечить транспорт и безопасность. Ему не нужно ни о чем беспокоиться. Она обо всем позаботится. Его незаметно окольными путями провезут на Западный берег, но он-то знал, что с этой задачей проблем не возникнет.

Они будут ждать его, родители детей, которые убили его дочь.

244

Рами представлял, как сидит в доме с высокой аркой на диванчике с узорчатыми подушками, перед ним стоит поднос с кофе с кардамоном и сладостями, цветы, керамические горшки, Купол Скалы в миниатюре белого перламутрового цвета рядом с аккуратно расставленными фотографиями на высокой деревянной полке.

245

Летом тысяча девятьсот тридцать второго года во время переписки с несколькими известными интеллектуалами Альберт Эйнштейн написал письмо Зигмунду Фрейду.

Эйнштейн хвалил Австрию за усилия, направленные на борьбу за внутреннее и внешнее освобождение человека от тягот войны. Оно было главной надеждой всех лидеров духовного и нравственного возрождения, от Христа до Гете и Канта, всемирно признанных лидеров, которые превзошли свое время и чье влияние распространилось за пределами собственных стран. И все же, спрашивал Эйнштейн, разве не знаменательно, что даже эти исключительные по своей природе личности не смогли, в сущности, изменить ход истории человечества? Что на протяжении стольких лет они не смогли остановить варварство? Что жестокость и ее модели поведения нельзя было смягчить даже пред лицом самых содержательных молитв?

Главный вопрос, который он хотел задать Фрейду, касался его мнения относительно возможности направить психологическое развитие человечества таким образом, чтобы оно приобрело устойчивость к психозам ненависти и разрушения и освободилось от нависшей над ним угрозы войны.

246

Рами согласился, но он был убежден, что встреча скорее всего никогда не состоится.

247

Той ночью он съездил к Бассаму в Анату. На мотоцикле. Перед тем как проехать через КПП, он остановился и сорвал наклейку с мотоцикла. Ничего не закончится, пока мы не поговорим.

Они разговаривали на диване в гостиной несколько часов. Сперва Бассама ошарашило это предложение, весьма вероятно, что оно принесет больше страданий, чем поможет разрешить существующие проблемы. Деревенские жители – простой народ. Они выращивают оливки. Вяжут снопы из срезанной серпом пшеницы. Понятия не имеют, как себя вести перед камерами и микрофонами. Они совсем растеряются. Что-то может пойти не так. Они могут не понять его, его прямолинейность, его откровенность. В конце концов, он израильтянин, у него громкий голос, напористая манера разговаривать, а что, если он перегнет палку, потеряет контроль над гневом. Может, они предложили это сделать на эмоциях. Напряжение слишком велико. Люди в деревне могут навлечь на себя ненужные проблемы. Их высказывания могут идти вразрез с текущим политическим курсом. Последствия. Резонанс. Их могут назвать коллаборационистами, обвинить в призывах к нормализации отношений. Откуда мы знаем, что произойдет. Это минное поле. И кто-то пострадает.

Они вышли из квартиры, спустились вниз по лестнице, вышли в ночь. На горизонте что-то горело рядом с лагерем Шуафат. Еще один протест. За ним, за Стеной, над кустарниками скучали звезды. Двое мужчин какое-то время стояли на наклонной мостовой в полной тишине.

– Друг, не делай этого, – сказал Бассам.

248

Одной из нескольких вещей, которые капрал Пол Хартингтон оставил в подмандатной Палестине, когда в тысяча девятьсот сорок восьмом году Британская армия поспешно ретировалась на родину, были призовые соколы.

Хартингтон, ранее служивший в Северной Африке во время Второй мировой войны, где получил несколько наград, купил и обучил в период пребывания в Палестине двух соколов-сапсанов, которых очень любил. Поддерживавший израильтян Хартингтон оставил записку местному лидеру повстанческого движения с просьбой позаботиться о птицах, которых он оставил на балконе большого известнякового дома в Иерусалиме. Призовым сапсанам оставили достаточно еды в серебряных клетках, чтобы они продержались несколько дней. Он оставил также заключения ветеринара, инструкции по уходу за птицами и даже немного денег, чтобы удостовериться, что за ними будет должный уход.

Пару дней спустя возле его дома произошла ожесточенная перестрелка. Арабские силы отбили нападение израильских солдат, и птицы попали в руки местного жителя Йафера Хассана, который стал ухаживать за ними и кормить их до тех пор, пока тоже несколько дней спустя не был вынужден уйти в отступление, унося с собой только птиц и ключи от запертого дома.

В конце концов Хассан, его семья и соколы оказались на грязных улицах Наблуса. Их дом оставлял желать лучшего. Тонкий ковролин на голом цементе. Стены из пенополистирола. Электричество воровали от свисающей проводки. Из сломанной канализационной трубы, булькая, выливалась на дорогу вода. Хассан писал заявления, чтобы вернуться в старый известняковый дом в Иерусалиме, но все запросы были отклонены. Обычно ключи делают так, чтобы они подходили к замкам, он же поступил наоборот. На клетки с сапсанами были надеты замки. За месяцем шел второй, за годом – следующий.

Хассан держал птиц на крыше [37]. Это единственное место, где можно было построить лагерь для этих беженцев. Дом становился все выше и выше, семья становилась все больше и больше, прибавляя за этажом этаж. Какое-то время Хассану нравилась такая тенденция: как будто соколы парили и поднимались на неких восходящих ветрах поколений. Под ними дети рожали детей.

Дом рос, шаткий, обшитый листами, обставленный подпорками, клетки рискованно стояли наверху.

В шестидесятых и семидесятых годах Хассан зарабатывал на жизнь разведением таких птиц, но несколько раз ему пришлось заплатить штрафы за клетки на крыше дома. У него не было на них разрешения. Но каждый раз, когда он подавал заявление на получение такого разрешения, ему отказывали. Штрафы все росли и росли, пока, наконец, ему не пришлось продать соколов на аукционе. С последним птенцом Хассан расстался в восьмидесятых годах, когда был уже стариком и понимал, что вернуться в свой дом в Иерусалиме ему не суждено. Замки и ключи он оставил у себя.

Он использовал вырученные деньги для покупки большого каменного дома в деревне Асира-эль-Шамалия возле верблюжатника, но вскоре после переезда скончался.

Птиц отправили на экспорт в Абу-Даби, где за их птенцов был назначен увесистый ценник, достигавший под час сотен тысяч долларов: не только за красоту, но и за уникальность их истории. Птенцов с больной осторожностью скрещивали с другими призерами. Клобучки [38] для них были сделаны из спрессованного золота и драгоценных камней.

249

Шейх из Абу-Даби, который владеет самыми известными птенцами соколов-сапсанов, называет их «птицами скорби». Их сфотографировали в две тысячи двенадцатом году для обложки каталога современного Соколиного госпиталя Абу-Даби на улице Свейхан.

250

Одна из наиболее сложных операций в Соколином госпитале – починка сломанных перьев. На первом этаже рядом с операционной находится кондиционируемая комната со стеллажами соколиных перьев любых форм и окраса.

Перья аккуратно сшиваются и приклеиваются к телу раненой птицы.

После операции их новая траектория полета фиксируется на камеру и переносится в компьютерную программу. Затем в новые перья вносятся дополнительные изменения, чтобы придать птице идеальную обтекаемость для полета.

251

Один из наиболее востребованных клобучечных мастеров в мире – Мона Аккилах Саккаф – работает в пыльной кладовке на окраине Лос-Анджелеса. Она использует кожу бизона на травяном откорме и нитку с иголкой, никакого клея. Орнамент клобучка в основе своей персидский, но, помимо этого, она включает и художественные элементы коренных американцев, особенно что касается работы над стяжками и подбора цветовой гаммы, – в основном рисунки команчей. Кроме клобучков в амуницию входят должики, опутенки, манжеты и перчатки.

Ей часто привозят соколов на частных самолетах из Ближнего Востока. На изготовление одного клобучка Саккаф может понадобиться до двух недель, в зависимости от того, какие драгоценные камни она собирается использовать и какую отделку: сусальное золото или серебряные нити.

В доме в Санта-Монике, где она проживает с мужем-чилийцем и сыном Камилем, Мона построила огромный ярко-синий открытый бассейн в форме арабского клобучка: его часто фотографируют для журналов по архитектуре.

В две тысячи четвертом году ее бизнес пошел на спад после того, как она снялась в бикини на фоне этого бассейна для одного модного журнала. Несколько известных шейхов отменили заказы, пока агент Саккаф не убедил их, что сами клобучки изготовляются в полном соответствии с традиционными обычаями.

В сеть была выложена фотография, как Саккаф, сидя на рабочем месте, в одеянии скромной ближневосточной женщины наносит последний слой лака.

252

Соколу надевается на голову клобучок по той же причине, по которой его не надевает сам охотник: зрение птицы очень острое, и подчас ее может отвлечь другая добыча, даже если та находится очень далеко.

Поэтому сокольничий закрывает птице глаза и ждет. Он хочет, чтобы сокол видел только то, что видит он сам.

253

В плавательном бассейне Саккаф в Лос-Анджелесе помещается сто двадцать тысяч литров воды.

254

В сентябре тысяча девятьсот тридцать второго года Эйнштейн получил письмо от Зигмунда Фрейда с извинениями психоаналитика за то, что он замешкался с ответом.

Искренний ответ на каверзный вопрос о том, как предотвратить войну, он даст в скором времени, но Фрейд должен был признаться, что испытал беспомощность от мысли о собственной некомпетентности. Его ответ скорее всего прозвучит не очень ободряюще. Он уже постарел, писал он, и всю жизнь рассказывал людям правду, которую трудно принять.

Неделю спустя Эйнштейн снова написал Фрейду со словами, что с нетерпением ждет, когда сможет увидеть содержание ответа.

В своем последнем письме, которое пришло через несколько недель после первоначального запроса, Фрейд написал, что польщен тем, что ему задали такой вопрос, и, по его мнению, вероятность того, что человек сможет подавлять самые агрессивные реакции довольно мала. В мире не так много людей, чья жизнь протекает тихо и мирно. Человечество легко заразить боевой лихорадкой, в каждом живет возбуждаемый инстинкт к ненависти и разрушению. И все же, считал Фрейд, надежда на то, что война когда-нибудь закончится, не напрасна. Для этого необходимо единогласно учредить центральный исполнительный орган, имеющий решающее слово в любом конфликте интересов.

Помимо этого, все, что создает эмоциональные связи между людьми, неизбежно приводит к войне. На самом деле нужно искать «чувство общности» и «мифологию инстинктов».

255

Когда переписка между Эйнштейном и Фрейдом была опубликована в тысяча девятьсот тридцать третьем году, Адольф Гитлер уже пришел к власти. Оригинальные версии писем на английском и немецком языках под заголовком «Неизбежна ли война?» вышли ограниченным тиражом в две тысячи копий.

Оба покинули родину и жили в изгнании – Фрейд в Англии, Эйнштейн в Америке, – избежав участи, которую еще ни они, ни кто-либо другой не могли представить.

256

Меня зовут Рами Элханан. Я отец Смадар. Я иерусалимлянин в седьмом поколении. А также тот, кого вы могли бы назвать «ветеран Холокоста».

257

Сразу же после освобождения из концентрационного лагеря в Освенциме, Ицхак Элханан Голд получил билет на пароход до Тель-Авива вместе с дюжиной венгров, несколькими румынами и двумя шведами. Ни у кого не было официальных бумаг.

По прибытии Ицхака встретили подпольные силы Израиля. Его замаскировали под британского солдата и посадили на автобус до Иерусалима. Ему нашли работу сотрудником полицейского участка в Древнем городе. Ицхаку дали кличку Чет Чет Гимель по номерам на его груди: сотрудник полиции Британского мандата № 883.

Ицхак был ранен в войне тысяча девятьсот сорок восьмого года и усыновлен в госпитале семьей, которая жила в городе на протяжении шести поколений. Он вскоре выучил язык и нашел свое место в обществе, но на протяжении десятилетий никогда не говорил о прошлом и о Холокосте со своими детьми, пока его не попросила это сделать Смадар для школьного проекта по реконструкции семейного древа.

258

В возрасте восемнадцати лет Ицхака направили работать курьером при раввине в Дьёре – провозить на рынок золото контрабандой. Деньги раввин тратил на еду и медикаменты.

Ицхак был проворен и схватывал на лету. Он не носил никаких знаков отличия на пиджаке. Никаких пилоток с кантами военной расцветки. Он знал назубок все закоулки и крыши домов. Знал, как добраться из одного конца города в другой незамеченным, иногда перепрыгивая с трубы на трубу или спускаясь по ним с крыши на мостовую.

Он бежал по району красных фонарей, чтобы добраться до рыночной площади. Все женщины были напомажены и выглядели вызывающе. Зимой они носили короткие курточки. Он пронесся мимо них на рыночную площадь. Вечерами слонялся возле кинотеатра, продавая билеты чуть дороже номинала.

Однажды вечером, когда в кармане остался один-единственный билет, он решил оставить его себе и посмотреть фильм с Царой Леандер.

Как только он сел на свое место и раздвинулся занавес перед началом «Великой любви», как рядом с ним сел офицер гестапо и закрыл путь к отступлению.

259

Одной из самых популярных немецких песен на тот момент была «Davon geht die Welt nicht unter» – «Это не конец света», которая была написана специально для этого фильма.

260

Двадцать третьего июня тысяча девятьсот сорок четвертого года нацисты дали разрешение Красному Кресту на посещение Терезиенштадта представителями международного комитета, чтобы опровергнуть слухи о лагерях смерти. Немецкие солдаты уверяли, что их не существует.

Среди посетителей лагеря в Чехии были главный врач Министерства здравоохранения Дании и высшие представители Министерства иностранных дел. Экскурсию проводили первый лейтенант Карл Рам и его заместители.

За несколько недель до экскурсии немцы отправили чешских и еврейских заключенных чистить улицы. Они принесли цветы, починили крыши, поставили парковые скамейки. Первые этажи общежитий были отремонтированы. Они нарисовали фальшивые витрины магазинов. Дали улицам названия. Повесили указатели, показывающие дорогу к несуществующим почтовым отделениям, плавательным бассейнам, ресторанам. Они открыли доступ к центральной пощади, сделали новую лужайку, посадили кустовые розы. Они вырезали вывески для ресторанов, пекарен и люксовых спа-отелей. Они напечатали праздничные постеры и повесили их на ветви лаймовых деревьев. Выдали пряжки для ремней, щетки для одежды, гребни для волос. Раздали новые желтые повязки для рук. Провели репетиции детской оперы, написанной Гансом Краса, заключенным лагеря. Организовали несколько мероприятий под руководством главного музыкального критика лагеря Виктора Ульмана.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Corpus separatum (лат.) – термин, которым обозначают регион с особым правовым или политическим статусом, но не являющийся при этом суверенным.

Вернуться

2

Пересохшие русла рек (араб.).

Вернуться

3

Талифа куми – библейское выражение на арамейском языке, означающее «Встань, девица!»

Вернуться

4

Knee-knockers (англ.) – стучащие по коленям.

Вернуться

5

В 2007 году, когда была убита Абир, приблизительно 13 рублей.

Вернуться

6

Азан (араб.) – громкое уведомление верующих о наступлении времени для намаза.

Вернуться

7

М у э д з и н – человек, призывающий верующих к молитве.

Вернуться

8

Использовано неоригинальное изображение, источник: shutterstock.

Вернуться

9

Четырехгранный волчок, с которым дети играют во время еврейского праздника Ханука.

Вернуться

10

Свиток пергамента с молитвой, который евреи прикрепляют к дверям своих домов.

Вернуться

11

Традиционный мужской головной платок, который носят в арабских странах.

Вернуться

12

Tabula rasa (лат.) – философское крылатое выражение, обозначающее «чистый лист», то есть изначальное чистое состояние сознания человека, еще не заполненное информацией.

Вернуться

13

Хабиби (араб.) – мой любимый, мой дорогой.

Вернуться

14

ЗАКА – израильская общественная организация спасательных групп из добровольцев.

Вернуться

15

Сказитель.

Вернуться

16

Традиционное уединение жениха и невесты в завершение брачной церемонии.

Вернуться

17

Песня Talking Heads:

И вы можете себя спросить: «Что это за прекрасный дом?»

И вы можете себя спросить: «Куда ведет эта дорога?»

И вы можете себя спросить: «Прав я или ошибаюсь?»

И вы можете себе ответить: «Господи Боже, что я натворил?»

Вернуться

18

Южноамериканская степь между Андами и Атлантическим океаном.

Вернуться

19

Произведение буддийской литературы, рассказывающее о прошлых жизнях Будды.

Вернуться

20

Также известный как «Океан сказаний», стихотворный сборник индийских легенд, новелл и сказок.

Вернуться

21

Еврейский головной убор в виде сплетенных в пучок нитей.

Вернуться

22

«Красный щит Давида» (иврит) – медицинская служба Израиля, которая оказывает неотложную помощь в чрезвычайных ситуациях с большим количеством пострадавших.

Вернуться

23

Государственный гимн Израиля.

Вернуться

24

Я хочу то, чего у меня нет (англ.).

Вернуться

25

Ничто не сравнится с тобой (англ.).

Вернуться

26

Использовано неоригинальное изображение, источник: shutterstock.

Вернуться

27

Названия поколений мигрировавших японцев. Иссей – первое, нисей – второе, сансей – третье.

Вернуться

28

Nip (англ.) – оскорбительное прозвище, употребляемое в отношении этнических японцев и лиц японского происхождения.

Вернуться

29

Bockscar: каламбур от слов boxcar (англ.) – товарный вагон и фамилии командира экипажа – Бок (Bock); The Great Artiste: Великий художник; JANCFU: Двойной сухопутно-морской удар по гражданским.

Вернуться

30

Восточный барабан.

Вернуться

31

Традиционный персидский музыкальный инструмент, разновидность бубна.

Вернуться

32

Настольная игра, предшественник современных шахмат.

Вернуться

33

Ниша в стене мечети, указывающая на Мекку. В ней располагается руководитель молитвы – имам.

Вернуться

34

Северное сияние (лат.).

Вернуться

35

Смычковый инструмент арабского происхождения с одной или двумя струнами.

Вернуться

36

Решение по какому-либо вопросу, выносимое муфтием или факихом и основываемое на принципах ислама и на прецедентах мусульманской юридической практики.

Вернуться

37

На Востоке дома преимущественно с плоской каменной крышей.

Вернуться

38

Колпачок, который надевают на голову ловчим птицам.

Вернуться