# Десять вечеров

Сборник сказок

Свое название «Десять вечеров» сборник получил от необычной традиции: в Японии сказки всегда были отдыхом после тяжелого трудового дня, и что может быть лучше, чем греться вечером у очага и слушать чудесные и забавные истории.
Представленные в книге сказки повествуют о хитрых розыгрышах и мифических подвигах, о борьбе добра со злом и торжестве справедливости, о волшебных деяниях чудесной жены и о жестокой войне коварной обезьяны с крабами. А герои этих историй – шаловливые лисицы и барсуки-поэты, прекрасные девы-птицы и женщины-змеи, лукавые лешие тэнгу и проказливые призраки – надолго останутся в памяти читателей.
Все вошедшие в данное издание истории отобраны и переведены известным советским филологом и исследователем классической японской литературы Верой Николаевной Марковой. Книга также содержит ее предисловие и комментарии.

© Перевод. В. Маркова, наследники, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

## Предисловие

Когда Лев Толстой начал составлять книги для народного чтения, в «Письмах по шелководству» Ф. Чижова, изданных в 1870 году, ему попалась красивая японская легенда о гусенице-шелкопряде. Толстой обработал её и под названием «Золотоволосая царевна» поместил в «Русских книгах для чтения». Так, около ста лет тому назад, состоялось первое знакомство русского читателя с японской народной сказкой.

Арабские, индийские, иранские сказки давно вошли в обиход мировой культуры и сделались достоянием всего человечества. Но сказки Японии очень долго не могли получить того признания, которого они несомненно заслуживают. В XIX веке японские сказки стали известны за пределами своей родины, и оказалось: они понятны каждому и говорят тем же языком сердца, что и лучшие сказки других народов мира.

В России Лев Толстой первый обратил внимание на высокие художественные и моральные достоинства японских сказок: «Золотоволосая царевна», а затем и некоторые другие сказки в его мастерском пересказе стали достоянием русской литературы, не потеряв при этом своей японской народной основы.

Много потрудился над японскими сказками Самуил Маршак, редактируя их для детского чтения. За последние годы японские сказки неоднократно выходили большими тиражами отдельно и в сборниках, для детей и взрослых[1].

Японские сказки созданы народом, всегда готовым на трудную, а главное, упорную борьбу с неподатливыми силами природы в своей островной, гористой стране, где узкие полосы плодородной земли зажаты в тесных долинах или отодвинуты каменным плечом горы к бушующему прибою.

Совместная борьба роднит людей. Это исторически возникшее чувство общности живёт в японской сказке как одна из самых привлекательных её особенностей. Старинное предание повествует о том, как дух горы (нечто вроде духа Богемских гор – Рюбецаля) превратил женщину в змею только за то, что она нарушила обычай своей деревни всем делиться с соседями и одна съела собранные ею в лесу ягоды. В другой сказке рыбак Масария теряет кувшинчик с молодильным вином, чудесный дар Повелителя драконов – в тот самый миг, когда он пожалел разделить это вино с другими людьми («Чудесный кувшинчик»). Волшебным талисманом в сказке «Откуда пошли золотые жуки» может безопасно пользоваться лишь тот его владелец, кому деньги нужны для других, а не для себя. Человек, который своекорыстно жаждет золота, становится совсем маленьким, точно тает, и, наконец, обращается в ничто. Таков великий урок народной сказки!

Японский народ любит природу зоркой и внимательной любовью. Цветение слив и вишен, густые летние травы, красная листва клёнов, первый снег – воспеты и в поэзии, и в сказках Японии. Картины времён года – вот сокровища, которые спрятаны в волшебных кладовых подземного царства («Огневой Таро»). Тонкое чувство прекрасного – вторая замечательная особенность японской сказки.

Поэзия – любимейшее искусство японского народа. В одной из популярных крестьянских сказок происходит выбор невесты. Выносят на подносе горку соли, в неё воткнута маленькая веточка. Для девушек, не наделённых поэтическим чувством, это только столовая соль – и не более. А вот гонимая падчерица, Золушка этой сказки, сразу сложила стихотворение в честь сосны, растущей на белой от снега вершине горы, – и победила своих соперниц. Превосходно сочиняют стихи и герои сказок «Девушка с чашей на голове» и «Таро Лежебока».

Даже проказливый барсук в своём роде поэт. Светлыми ночами он любуется луной до опьянения, пока не начнёт колотить лапами по своему надутому животу, как по барабану. Барсук и луна: для японской сказки очень характерно такое сочетание смешного и возвышенного («Барсук – любитель поэзии», «Луна на ветке»).

Японской сказке присущ особый тонкий юмор. Она любит шутку, игру слов, забавную концовку. Очень популярны в Японии «потешные истории» («вараибанаси»), построенные на забавной фарсовой ситуации или высмеивающие какие-нибудь человеческие недостатки и чудачества («Длинное имя», «Рассеянный»). Но смех японской сказки не всегда добродушен. Он становится острым и колючим, когда направлен против феодальной знати, церковников или богачей. Тогда сказка жалит, и очень больно.

Японский сказочник – большой мастер придумывать страшные истории, такие, от которых сам Рудый Панько, пожалуй, не отказался бы! Образы фантастических чудовищ гротескно-причудливы, от них веет ужасом. Эти видения словно возникали в ночном бреду. Именно такими изображал их знаменитый художник Хокусай, он умел придать им удивительную достоверность.

Япония не всегда была «закрытой» страной, какой она стала в силу исторически сложившихся условий в эпоху позднего феодализма. В древности Япония испытала на себе сильное культурное воздействие соседних с ней, более развитых цивилизаций Востока. Уже в VI веке из Индии через Китай и Корею проник буддизм, а с ним вместе хлынул поток индийских легенд и сказок. Эти поэтичные и глубокие по мысли творения индийского народа обогатили японскую сказку. В ней появилось много новых сюжетов и волшебных персонажей.

Возможно, что в древнюю Японию проникли и неясные отголоски европейских сказаний (древнегреческих и скандинавских). Некоторые сказочные мотивы пришли и из страны трёх тысяч островов – Индонезии.

Но, восприняв в процессе своего формирования прекрасные художественные образы, созданные в Индии и других странах, японская сказка ни в малой мере не утратила самобытности и осталась сама собою.

Сказка – это поэтическая картина мира в том неповторимом особом видении, которое присуще каждому народу. И потому даже очень хорошо известные сюжеты (например, «Золушка», «Мальчик с пальчик» или «Безрукая девушка») при всём сходстве событий имеют в Японии свою «особицу». Каково бы ни было происхождение отдельных сюжетов и мотивов (это не всегда просто установить), но весь исторический ход развития японской сказки позволяет утверждать, что в основном она – плод самостоятельного творчества японского народа. «Есть образ мыслей и чувствований, – писал Пушкин, – есть тьма обычаев, поверий и привычек, принадлежащих исключительно какому-нибудь народу»[2].

Образы и сюжеты сказок очень живучи, но в них, как в старом дупле дерева, селятся новые птицы. А новые птицы поют новые песни. Японские сказочники – люди своего времени. Они не сохраняют древнее предание неизменным, а вносят в него новые мотивировки и черты знакомого им быта. Так, например, рассказав о приключениях княжеского сына, японский крестьянин более поздних времён добавляет в конце, что к своему отцу юноша так и не вернулся, а обещал посылать ему деньги из своих заработков.

За многие века жизнь страны неузнаваемо менялась не один раз. Некоторые сказки, возникшие ещё при родовом строе, передавались от поколения к поколению. Вряд ли устная традиция донесла их до нас в первозданном виде. И всё же в них слышится как бы дальнее эхо давно ушедшего от нас мира.

* * *

Древние японские мифы обоготворяли силы природы: солнце, ветер, море… Мифические герои обладали титанической мощью: это воители – змееборцы, преобразователи земли. По словам Белинского, «физическая мощь есть первый момент сознания жизни и её очарования»[3].

На острове Окинава рассказывали о великане Аманодзяку (что значит «Небесный столп»). Он, как Атлант, держал небесный свод на своих плечах, и спина его навек искривилась от этой страшной тяжести. Великаны почти исчезли из японских сказок. В современной детской сказке Аманодзяку – безобразный демон с лягушачьим ртом; он играет роль злого волка русских сказок и совсем не похож на великана. В наказание за его злые проделки Аманодзяку убивают, кровь его проливается на землю, вот отчего гречиха красная!

На этом примере видно, как порой неузнаваемо трансформируются сказочные образы, потому что с ходом истории меняется сознание людей. Переходя из древней легенды в сказку, фантастический персонаж зачастую словно уменьшается в масштабе и теряет свою мощь, но зато приобретает живую осязаемую конкретность.

Фантазия связана с реальностью, как растение с землёю. «Народно-фантастическое и народно-действительное», пользуясь известным выражением Белинского, в японской сказке так естественно и органически сливаются между собою, что создаётся впечатление полной достоверности сказочных персонажей. В них так веришь, будто увидел их собственными глазами.

В сказках более поздней исторической эпохи всякие лешие и оборотни уже как бы примелькались. «Ах, чтоб тебя! Вот невидаль какая!» – говорит, увидев лешего, бобылиха из «Снегурочки» Островского. Эта буднично-досадливая интонация часто звучит и в японских сказках, повествующих о проказах каких-нибудь оборотней, леших – тэнгу или водяных – каппа.

«Превратности судьбы», постигшие на протяжении веков японского лешего – тэнгу, ещё более удивительны, чем история великана Аманодзяку. В старинной японской исторической летописи «Нихонсёки» рассказывалось, что в 637 году – «Большая звезда пролетела по небу с востока на запад, и последовал за ней звук, подобный грому. В то время люди говорили: „Это лает тэнгу – небесная собака. Голос её грому подобен“. Впоследствии под влиянием индийских легенд тэнгу превратился в летающего демона, и тогда возникло поверье, что он сродни птицам. У него длинный нос и птичьи когти, ему приписывали зловещую способность поражать людей безумием. Но в поздних сказках – тэнгу – комический персонаж. Он глуповат и доверчив, провести его не трудно. Тэнгу даже и летать-то не умеет, если отнять у него волшебный веер („Треугольный сон“)».

Однако в японской сказке встречаются и такие герои, которые, можно сказать, почти не меняли своего облика на протяжении веков. Это персонажи сказок о животных. Японские дети любят слушать о том, как хитрая лиса обманула медведя: посадила лиса редьку и взяла себе вкусные корешки, а медведю достались одни вершки. Потом лиса посадила клубнику и взяла себе вершки, а медведь опять в дураках остался. Такие сказки любимы детьми всего мира, и потому они бессмертны… Сказка о животных – один из древнейших жанров устного народного творчества. Несколько позже неё появилась в Японии и сказка волшебная.

Ещё в эпоху родового строя волшебная сказка как бы вычленилась из древних мифов и преданий. Постепенно, в течение долгих веков, устанавливалась типическая конструкция сказки, её обрядность (зачин, сказочные формулы и т. д.), отбирались любимые сюжеты.

Волшебная сказка обычно начинается с традиционного зачина: «В старину» или «В далёкую старину»… Если это сказка о старике и старухе (это любимые герои детской сказки), то вначале обычно говорится: «Старик пошёл в горы за хворостом, а старуха пошла на речку стирать» или же так: «Старик настилал крышу, а старуха мела двор». В заключение сказочник желает счастья и говорит: «Вот и сказка вся, больше ничего не знаю».

Японские волшебные сказки не обладают такой силой сцепления, как сказки Ближнего Востока. Они не соединяются между собой в гирлянды.

Конструкция японских сказок (как и многих сказок мира) вся построена на троекратных повторах: три волшебных предмета, три трудные задачи, три главных эпизода и т. д. Эти элементы легко кочуют из одной сказки в другую в самых разных, но всегда немногих комбинациях.

Волшебная сказка – царство превращений. Человек может превратиться в любое существо, а зверь или птица – стать человеком. Это неистощимый источник сказочных чудес. (Причём в европейских сказках обычно человек принимает образ зверя, в Японии же гораздо чаще зверь принимает человеческий образ.)

Очень распространены в Японии сказки о девах-птицах. Основной их сюжет таков: птица принимает человеческий образ, чтобы отплатить добром своему спасителю. Она становится его женой и приносит ему счастье и богатство. Сказка обычно наделяет деву-птицу чудесным умением ткать. Конец сказки нередко печален: муж нарушает запрет и видит жену в облике птицы. Тогда она навсегда улетает от него («Соловьиный дом»). Мотив временной или вечной разлуки тесно связан с образом чудесного супруга или чудесной жены. Так, в европейских сказках Амур покидает Психею, а Финист – Ясный сокол – красну девицу.

Если чудесная жена, слетевшая с неба, – это птица или в более поздние времена фея в одежде из перьев, то жена из подводного царства – это змея или рыба. В древнем японском мифе (он записан в летописи восьмого века «Кодзики») дочь морского царя Тоётама-химэ, рожая ребёнка, принимает свой подлинный образ крокодила. Муж подглядывает за ней в щёлку ограды, и, оскорблённая, она возвращается в море, навсегда закрыв доступ земным существам в морские глубины. Волшебная сказка «Глаза змеи» создана гораздо позже, чем миф о дочери морского царя, и даёт совсем иную мотивировку событиям. В этой сказке женщина только на время становится змеёй, потому что её проклял за какую-то провинность горный бог. На самом деле она – человек, и преданная любовь маленького сына помогает ей снова вернуть свой прежний облик.

Рассказы о женщинах-змеях известны и в Европе. Согласно средневековой французской легенде, фея Мелюзина стала возлюбленной графа Раймонда де Пуатье. Однажды граф Раймонд увидел Мелюзину, когда она купалась, приняв свой настоящий образ полуженщины-полузмеи. С тех пор фея покинула его. Мелюзина – фея воды. В Японии духов воды тоже представляли себе чаще всего в виде драконов, рыб или змей.

В более поздние времена в Японии возник круг сказаний о лисах и барсуках – оборотнях. Рассказы о них были занесены из других стран Дальнего Востока. Вообще японские народные поверья приписывают способность принимать разные образы не только лисе и барсуку, но и любому живому существу: кошке, змее, пауку, лягушке. Даже предметы могут стать оборотнями, особенно если это старые вещи, долго бывшие в употреблении, непарные сандалии, семечки, брошенные в очаг… Однако главная роль в сказках подобного рода отводится лисе. Причём лиса из животного эпоса и лиса-оборотень поздних преданий – это совершенно разные существа. Лиса из животного эпоса – плутовка, она шутит злые шутки над медведем и другими зверями, но почти не вторгается в мир людей. В поздних преданиях лиса предстаёт иногда в образе демонической красавицы, столь же прельстительной и жестокой, как Шемаханская царица. Но народная сказка глубоко гуманна. Она и лисицу-оборотня наделяет мудростью и добротой. Знаменитая лиса Кудзуноха преданно любит человека, который спас её от гибели. От этого союза якобы родился легендарный учёный астроном и гадатель Абэ Сэймэй. В сказке «Жена-лисица» он носит имя Досимару.

Про лису-оборотня в японском народе рассказывается много страшных или смешных историй. Лиса и барсук напускают морок на людей, иногда из мести, но часто, так сказать, из любви к искусству. Люди в сказках относятся к их проказам скорее добродушно и сами не прочь подшутить над ними («Барсук на ветке»).

Ещё в начале XX века в Японии ходил рассказ о том, что лисица обморочила машиниста, прикинувшись встречным поездом, и чуть не вызвала крушение. Говорят, лису можно увидеть в её подлинном виде, послюнив себе бровь, и потому этот жест в Японии означает: «Не морочь меня, не проведёшь, я вижу тебя насквозь».

* * *

До сих пор мы говорили о сказочных героях – оборотнях, разных чудищах, зверях и птицах, но главный герой японской волшебной сказки – человек. С ним-то и случаются всякие чудеса и приключения. Он попадает в подземное царство через мышиную норку, влезает на небо по бобовому стеблю, прыгает в воду и невредимым вступает в подводную страну.

Царство чудес начинается за гранью повседневного. А кто чаще всех переходит эту грань? Конечно же не принцы, не князья, скучающие в своих дворцах, а любимые герои японского сказочника – рыбаки, угольщики, лесорубы… Это люди бывалые, как старый солдат в русской сказке. Они дальше других проникали в густую бамбуковую чащу или лесные дебри, где прячутся озёра и болота…

В том, что простой человек стал героем сказок, нет ничего удивительного. Японская волшебная сказка в старину была тесно связана с трудовой деятельностью. Как указывает известный японский знаток фольклора Сэки Кэйго, сказку сказывали перед посадкой риса или после урожая, чтобы снискать благоволение богов плодородия. И посейчас, говорит он, есть ещё места, где охотники думают, что если они в своём шалаше расскажут сказку, то бог охоты пошлёт им хорошую добычу. Согласно народным поверьям, боги любят хорошую сказку точно так же, как и люди. Волшебные события вплетаются в будничную жизнь людей бедных и скромных, ничем не примечательных (см. сказки «Соловьиный дом», «Глаза змеи», «Волшебный кувшинчик» и другие). Сказка не наделяет этих героев никакими особыми дарами, кроме сердечной доброты. И когда тому или другому из них достаётся чудесная жена или волшебный талисман, то он нередко теряет их из-за случайного промаха: нетерпения, недогадливости, не в пору сказанного слова.

Разумеется, это не значит, что японская волшебная сказка – летопись неудач. В сказке обычно торжествует справедливость. Человек бедный, добрый и трудолюбивый может внезапно получить чудесную награду от благодарного зверя или какого-нибудь божества.

Для крестьянина, который выращивает рис на заливных полях, всего нужнее вода. Немудрено, что он поклонялся этой воде, как божеству. На заливных полях водилось множество улиток, и, видимо, в древности бога воды на рисовых полях представляли себе в виде улитки. Недаром именно этот образ носит сынок-улитка, выпрошенный бездетной крестьянкой у бога воды («Сынок-улитка»).

* * *

Борьба между добром и злом – движущая сила волшебной сказки.

Добрый старик противостоит злому старику – соседу, или же, как в «Сказке о золотой рыбке», у старика – злая жена. Но постепенно носителем зла в сказке становится отрицательный социальный тип; так своекорыстный купец губит девушку-журавля, она принуждена выщипать у себя все перья, чтобы соткать побольше ткани («Как журавль за добро заплатил»).

В сказках более позднего времени богачи, князья, монахи – всегда злы и жестоки. Только гонимые бедняки наделены добрым сердцем, щедры и милосердны («Чёрное полотенце»). Борьба этих двух социальных сил есть главная тема сатирической сказки.

В Средние века старинная волшебная сказка постепенно уступает своё место сказкам других, более новых жанров. На смену ей приходят бытовая сказка новеллистического типа, сатирическая сказка, сказка-пародия, авантюрная сказка, «страшные рассказы» о привидениях, о мести мертвеца, о беспощадной судьбе.

Этот процесс особенно убыстряется в городах Японии, где уже начиная с XIV–XV веков складывается свой фольклор, свои традиции устного рассказа. Но, теряя свою былую популярность, волшебная сказка не исчезает целиком даже в городском фольклоре: она переходит в «лубочную литературу» и в «детский репертуар».

Репертуар детских волшебных сказок не очень обширен, но зато необыкновенно прочен и устойчив: в него входят сказки о Мальчике-персике – Момотаро, о войне между крабом и обезьяной, сказка о барсуке, который оборотился чайником, и несколько других, в том числе «бесконечные сказки» (типа сказки про белого бычка).

Всё большее распространение получает сатирическая сказка, с очень острой антиклерикальной и антифеодальной направленностью. Возникают циклы сказок о глупом князе, о настоятеле буддийского храма и его служке, о богаче и работнике.

Феодальный князь – это популярный комический персонаж сатирической сказки и средневекового фарса (кёгэн). Он глуп, тщеславен и надут спесью. В средневековом фарсе князя то и дело водит за нос ловкий слуга. Позднее, в сказках XVII–XVIII столетия, на смену слуге приходит Хикоити, весёлый плут и мастер на разные проделки. Он, как и Тиль Ойленшпигель, собирательный образ, воплощение народного юмора, здравого смысла и смекалки, мудрый шут, который иногда любит прикинуться простаком, – пойди пойми его!

Князь и Хикоити, настоятель храма и его служка, а в русском фольклоре – барин и слуга, поп и работник, – это прежде всего социальные типы. Их борьба, полная комических перипетий, всегда кончается поражением ненавистного угнетателя.

Сатирическая струя проникает и в волшебную сказку. Старинная сказка о чудесной жене обычно кончалась грустно: жена-птица возвращалась в своё царство. Но возник новый сюжет: злой князь пытается отнять у бедняка чудесную жену. Он либо уводит её силой, либо задаёт бедняку хитрые задачи. Такие сказки всегда кончаются счастливо: князь должен быть посрамлён.

Острым социальным содержанием наполняются и многие легенды более позднего времени. Они предельно трагичны: слабый и гонимый в них обычно погибает, но его убийца торжествует недолго, высшая справедливость осуществляется при помощи сверхъестественных сил. Таков сюжет известной легенды «Пять танов земли»: солнце останавливает свой бег на небе, чтобы помочь бедной работнице кончить работу на огромном поле, и после её гибели мстит злому богачу. В других вариантах этой легенды сам богач, уверенный в своём всемогуществе, взмахом веера останавливает солнце на небе и терпит за это жестокую кару. К легендам (дэнсэцу) в японском фольклоре относятся «местные предания» о духах природы и о разных необыкновенных происшествиях, а также исторические легенды. Последние обычно повествуют о каком-нибудь реальном или вымышленном герое древности или подлинном историческом событии, окружая его густой фантастической атмосферой. Если волшебная сказка – откровенный вымысел, то в легенду верили, её записывали, поэтому язык легенды более литературен, чем живая речь сказки.

Ранние легенды (например, о духах природы) порой тяготели к волшебной сказке, – поздняя легенда как бы смещается в сторону сказки-новеллы, наполняясь чертами социального быта. В завязке обычно возникает невыносимая по своей напряжённости жизненная ситуация, которая затем фантастическим образом разрешается («Как выпал первый снег»).

Несомненно, развитие города очень помогло становлению новых жанров сказки, общих для всей Японии (особенно сказки-новеллы). Большой популярностью в городах пользовались профессиональные рассказчики. Они расстилали свою циновку где-нибудь на людном базаре, а впоследствии начали выступать в особых балаганах. В репертуаре таких рассказчиков были смешные истории, полные каламбуров, с неожиданной концовкой, и повести авантюрного типа, о подвигах старинных самураев. Некоторые из этих историй (особенно смешные) проникли в деревенский фольклор, а городские рассказчики, в свою очередь, были не прочь позаимствовать сюжеты и мотивы у деревенского фольклора: они ловили всякую интересную придумку, что называется, на лету. Есть указание, что один из самых популярных рассказчиков – большой мастер посмешить своих слушателей – назывался Хикоити. Это имя получил от него в наследство самый весёлый герой японской сказки, – лучшая память, которую может оставить по себе любой рассказчик.

Пародийная сказка городского фольклора – это волшебная сказка, вывернутая наизнанку и доведённая до абсурда («Чудесные путешествия Тораяна»). Нелепые происшествия в сказке «Треугольный сон» мотивируются тем, что они приснились герою в новогодний вечер, но легко заметить, что сказка содержит в себе насмешку над вполне реальными нелепицами средневекового судопроизводства.

В большом ходу были в городе рассказы о привидениях и мертвецах. Таким историям всегда придавали черты подлинности, сообщая имя того, с кем это якобы случилось, время и место происшествия. На самом деле нетрудно обнаружить, что это бродячие сюжеты. Например, рассказ о мёртвой матери, которая кормила в могиле своего новорождённого младенца сладкими пирожками, известен в самых разных местах Японии («Чудо материнской любви»).

В городах феодальной Японии в XVII–XVIII веках пышным цветом расцвели изобразительное искусство, поэзия, театр. Вокруг них возникло немало рассказов о состязаниях между мастерами, о необыкновенных картинах, изваяниях, театральных куклах, которые не только кажутся живыми, но и в самом деле оживают. Конь, нарисованный на картине, топчет по ночам посевы крестьян: приходится просить художника, чтобы он пририсовал узду и привязь. В этих рассказах с большой силой выражена вера в великую силу подлинного искусства.

Городской фольклор, который в значительной мере помог осуществить синтез между устным народным творчеством и литературой, в XIX веке почти сходит со сцены, уступив своё место литературе.

Народное творчество было тем мощным источником вдохновения, которое с самых древних времен питало японскую поэзию и литературу.

Старинный японский роман родился из сказки. В конце IX или начале X века неизвестный автор написал «Повесть о старике Такэтори» («Такэтори моногатари»)[4]. В ней искусно сплетены многие мотивы народной волшебной и сатирической сказки.

Фольклорные мотивы встречаются во многих любовных и авантюрных романах классического периода японской литературы X–XI веков («Повесть о прекрасной Отикубо», «Повесть о дуплистом дереве» и др.).

Когда в Японии возникла и развилась литература, устная сказка стала достоянием простого народа. Но встречались любители сказки и среди образованных людей. В начале XI века был создан свод японских, индийских и китайских сказаний «Кондзяку моногатари» («Стародавние повести») (31 том). Жанровый охват этого сборника очень велик: он включает в себя буддийские легенды, волшебные и авантюрные сказки, новеллы, анекдоты. В XIII веке появилась ещё одна книга такого рода: «Удзи сгон моногатари» («Рассказы, подслушанные в Удзи»). Эти памятники литературы – подлинная сокровищница сюжетов. Например, сказка «Счастливая соломинка» встречается в обоих этих сборниках и принадлежит к числу наиболее известных.

В начале XVIII века появился сборник «Отогидзоси» («Ночные рассказы»), включавший в себя двадцать три повествования разных жанров, главным образом, волшебные и авантюрные сказки. Тут и сказка про Мальчика с пальчик, и легенда об Урасима-Таро, и чудесные похождения мореплавателей на далёких островах, населённых чудовищами, и любовные истории. В том числе находились и сказки, помещённые в этой книге: «Девушка с чашей на голове» и «Таро Лежебока».

Сочинены они были задолго до того, как попали в сборник, в XV или XVI веке неизвестными авторами. В то время в Японии уже появились многолюдные города, и круг читателей «лубочной литературы» всё время расширялся. Купцы, приказчики и ремесленники любили в свободное время почитать занятную книжку с картинками.

Сочинители брали ходячие сказочные или романтические сюжеты и обрабатывали их в духе старинных романов. Они старались писать «изящно», украшая текст поэтическими метафорами и сложной игрой слов.

В сказках «Девушка с чашей на голове» и «Таро Лежебока», вошедших в настоящий сборник, воспроизведён чисто условно быт давно прошедшей Хэйанской эпохи. В IX–XII веках в столице Хэйан (Киото) появилась высокоразвитая культура, получившая название Хэйанской. Она оставила замечательные памятники литературы и искусства, но была уделом немногих аристократов. Герои сказок из сборника «Отогидзоси», как и подобает утончённым хэйанцам, сочиняют пятистишия – танка на все случаи жизни. Действительно, этот род поэзии был в старину очень распространён, и каждый мало-мальски образованный человек умел быстро и вовремя сложить стихотворение.

«Таро Лежебока» становится не только богатым сановником, но и божеством. Однако подлинная народная основа сказки всё же просвечивает сквозь густую ретушь. И до сих пор в японской деревне любят рассказывать о том, как последний, казалось бы, лентяй и простак вдруг всех превзошёл быстротой ума. Он разгадывает загадки хитрой девушки и женится на ней, побеждает в поэтическом состязании всех своих соперников.

Авторы сказок «Отогидзоси» с дидактической целью внесли в них много поучений в буддийском духе. Герои то и дело рассуждают о предопределении и карме, но это обычно готовые религиозные формулы, своего рода поговорки.

В конце прошлого века писатель Ивая Садзанами выпустил книгу «Сказки Японии» («Нихон мукаси банаси»). Старинные японские сказки в превосходной художественной обработке Садзанами имели большой успех не только у себя на родине, но и за рубежом. Книга «Сказки Японии» была переведена на многие языки мира, в том числе и на русский[5].

В послевоенные годы известный драматург Киносита Дзюндзи создал ряд популярных пьес на темы японских сказок. Особенно большой успех имела одна из них о девушке-журавле («Юдзуру», в русском переводе «Журавлиные перья»)[6].

Японские сказки – это мост, перекинутый в глубь далёкой старины, и тот, кто пройдёт по этому волшебному мосту, узнает, в каких трудах, муках и радостях рождалась нынешняя Япония.

Сказка в Японии – это отдых после трудового дня. «Если днём рассказывать, то мыши будут смеяться», – говорят в некоторых деревнях.

И в самом деле, что может быть приятнее, чем, сидя зимою вокруг зажжённого очага, слушать целый вечер то смешные, то увлекательно-волшебные предания старины.

В честь этого обычая книга и называется «Десять вечеров».

В. Н. Маркова <1965>

## Вечер первый

### Где свету конец?

В старину, в далёкую старину, захотелось однажды птице-карёбинге[1] полететь туда, где свет кончается. Покинула она свой родной остров Танэгасима и понеслась, как стрела, над открытым морем.

Семь дней, семь ночей летела карёбинга, на восьмой увидела высокое дерево с одной-единственной веткой. Поднималось оно прямо из морской пучины. Отдохнула карёбинга на этом дереве и снова пустилась в путь.

Ещё семь дней, семь ночей летела она над волнами, – и что же: высится над морем второе такое же дерево! Опустилась птица на ветку, сложила свои усталые крылья.

Вдруг послышался голос из моря:

– Это кто там сидит?

Захлопала карёбинга крыльями от испуга.

– Я – птица-карёбинга. А ты сам кто?

– Ва-ха-ха-ха! Я – морской омар!

Думала карёбинга, что сидит на дереве, а оказалось: это ус громадного омара. Ещё сильней она крыльями захлопала.

– А-ха-ха-ха, – засмеялся омар, – здесь равнина великого моря, я на ней и живу. А ты куда путь держишь?

– Лечу искать, где свету конец.

При этих словах омар ещё круче изогнул дугой свою спину и захохотал громче прежнего:

– У-ва-ха-ха-ха! Брось ты эту глупую затею. Хочешь конец света найти, а семь дней, семь ночей летела от одного моего уса до другого. Ва-ха-ха-ха!

Раскрыла карёбинга клюв от удивления. Не стала она больше искать конец света и вернулась, опечаленная, на свой родной остров Танэгасима[2].

А омар, напугав карёбингу, развеселился и думает:

«Я сам найду конец света».

Поплыл омар. Изогнётся кольцом и прыгнет. Изогнётся и прыгнет. За один прыжок целую тысячу ри3 покрывает.

Семь дней, семь ночей плыл омар. На восьмые сутки выбился он из сил. Вдруг видит он: зияет в море большая пещера. Забрался омар в неё отдохнуть. Отдохнул и опять поплыл большими прыжками. Что ни прыжок – тысячу ри за собой оставляет.

Так прошло ещё семь дней, семь ночей, и увидел он снова пещеру в океане. Забрался в неё и, притомившись от долгого пути, заснул крепким сном.

Вдруг раздался громовой голос. Вздрогнул омар от испуга.

– Ты кто такой, негодяй? Как смел в мою ноздрю забраться? Отвечай, а не то убью!

Собрался омар с духом, зашевелил длинными усами.

– Я – морской омар. А ты кто такой?

– Ва-ха-ха-ха! Я – морской скат. Ты куда путь держишь?

– Конец света ищу.

Заколебалась пещера, заходила ходуном, как от землетрясения.

– У-ва-ха-ха-ха! Дурацкая затея! Ведь ты плыл семь дней, семь ночей от одной моей ноздри до другой. Вот тебе мой совет, малютка, возвращайся-ка ты обратно.

Заворчал омар про себя, выдувая пену клубами, но вдруг повернул обратно и быстро скрылся из виду.

Пришла теперь очередь ската. Подумал он: «Я такой большой и сильный. Нет для меня невозможного! Кому же найти конец света, как не мне!»

И пустился в далёкий путь. Семь дней, семь ночей плыл он без отдыха.

На восьмой день засверкало под ним морское дно и выступил из моря белый песчаный берег, гладкий и мягкий. Отдохнул на нём скат и снова в дорогу. Ещё семь дней, семь ночей он плыл, и вот снова открылся перед ним берег, такой же белый и ровный. Задремал усталый скат на берегу сладким сном. Как вдруг раздался такой громовой голос, что всё море всколебалось и заходило бурунами:

– Эй ты, невежа! Как смел ко мне на спину забраться?

Задрожал от страха скат и крикнул, сколько голосу хватило:

– Я – морской скат. А ты сам кто?

– А я – каракатица. Каким ветром тебя сюда занесло? – спросила каракатица насмешливым голосом и вдруг выпустила на ската чёрное облако.

– Я конец света ищу.

– У-ва-ха-ха-ха! Вот дурацкая выдумка! Семь дней, семь ночей плывёшь ты, а ещё моей спины не миновал. Брось свою глупую затею, пока не поздно.

Ничего не ответил скат. Повернулся к каракатице хвостом и поплыл обратно.

### Глаза змеи

Жил в старину лесоруб по имени Нихати. Однажды, спускаясь с гор, шёл он через рощу. Вдруг видит: что-то чёрное обвилось вокруг дерева и шевелится, как живое.

Не из робких был Нихати, но и его страх пронял. Остановился он, смотрит издали, и что же! Прикручена какая-то незнакомая женщина к стволу дерева чёрной верёвкой.

С опаской подошёл лесоруб поближе. Ещё страшнее ему стало. Не верёвкой привязана эта женщина к стволу, а жгутами собственных длинных волос. Глаза у неё закрыты, словно она без памяти.

Пожалел её Нихати и, победив свой страх, развязал узлы волос. Упала женщина на траву, глубоко вздохнула и открыла глаза. Была она молода и прекрасна.

– Что случилось с тобой? Кто тебя обидел? – спросил Нихати.

Тут полились у женщины слёзы ручьями. Но сколько ни расспрашивал её лесоруб, она только плакала, уткнувшись в землю лицом, и ничего не отвечала. Постоял, постоял возле неё Нихати и, не добившись толку, пошёл было прочь.

Вдруг она поднялась на ноги и позвала его:

– Постой! Подожди!

Нихати обернулся, а женщина просит его:

– Не оставляй меня одну в лесу. Позволь мне пойти с тобою.

Неведомо откуда пришла эта женщина, но как покинуть её в беде? Приютил Нихати незнакомку у себя в хижине.

Живёт она у лесоруба неделю и другую, но о том, что с ней прежде было, не говорит ни слова. Нихати больше и не спрашивал: верно, есть у неё какая-нибудь тайна на сердце.

Но однажды решился лесоруб и сказал ей:

– Не пойдёшь ли за меня замуж? Стану я о тебе всю жизнь заботиться.

– Спасибо тебе за то, что ты меня, несчастную, полюбил, – отвечает она. – Я согласна стать твоей женой, но раньше обещай никогда ни о чём меня не расспрашивать.

– Что было, то прошло! Какое мне до этого дело? Никогда ни о чём тебя не спрошу, – обещал Нихати.

Поженились они и зажили счастливо. Понесла молодая жена дитя под сердцем. Когда пришло ей время разрешиться от бремени, попросила она мужа:

– Построй вокруг дома ограду. И смотри не заглядывай в дом, пока я сама не выйду к тебе с ребёнком на руках.

Построил Нихати вокруг дома высокий забор, а сам ушёл из дому, как жена велела. Ждёт он два дня, ждёт три, и напала на него тревога. Места он себе не находит. Жива ли жена? Благополучно ли родила?

Не выдержал он наконец, просверлил в заборе дырку и заглянул…

Тут подкосились у него от ужаса ноги, чуть-чуть он памяти не лишился. Лежит в доме огромная змея. Обвилась она кольцами вокруг младенца.

Насилу опамятовался Нихати, пошёл потихоньку прочь. Идёт он и горько-горько кается:

– Значит, не человек она, а змея! Но уж раз я на ней женился, так тому и быть. Ах, зачем я не послушался, зачем подглядел!

Через семь дней вышла жена из дому с хорошеньким сынком на руках, а из глаз у неё слёзы так и катятся.

– Просила я тебя, уж так молила не подглядывать за мной. Не послушал ты меня. До сих пор ничего я тебе не рассказывала, но, видно, придётся теперь всё тебе открыть. Разгневался на меня горный бог, проклял меня и обратил в страшную змею. Но всё же мне было дозволено принять на время человеческий образ. Если бы встретился мне верный друг, полюбил меня и не изменил своему слову, то я бы навсегда осталась человеком. Но не сдержал ты слова! Должна я теперь навеки остаться змеёй! Прощай! Я вернусь на дно горного озера, а ты позаботься о нашем ребёнке. Береги его!

Смотрит Нихати, а она уже до половины змеёй оборотилась. Вместо ног чешуйчатый хвост вьётся.

Взял от неё Нихати сына и говорит:

– Ты покидаешь меня! Как же я один выращу нашего младенца? Чем я буду его кормить?

– Когда он заплачет, дай ему вот это. Заменит оно материнскую грудь.

Вынула жена у себя из глазницы левое око и пропала, осталась вместо неё змея. Оглянулась змея на опечаленного Нихати, будто прощалась с ним, и медленно-медленно уползла в горы.

Дал лесоруб своему маленькому сыну имя Ботаро и начал растить его один. Только дитя заплачет, даст он ему вместо соски материнское око. Верно, заключена была в нём великая материнская любовь: сразу ребёнок утихнет и улыбнётся. Но раз от разу становилось оно всё меньше и однажды растаяло совсем.

Как не стало материнского ока, начал Ботаро криком кричать. Давал ему отец и то и другое, ничего не берёт. Измучился Нихати вконец. Привязал он ребёнка к спине и пошёл искать горное озеро. Долго-долго блуждал по лесам и горам Нихати. Вдруг блеснула перед ним в тёмной лощине вода. Подошёл Нихати к берегу и позвал:

– Где здесь матушка маленького Ботаро? Отзовись, покажись! Я тебе сына принёс.

Всколыхнулась вода, и выплыла со дна озера огромная змея, слепая на один глаз.

Сказал ей Нихати:

– Ребёнок наш день и ночь криком кричит. С тех пор как ты ушла от нас, он всё время кормился только твоим оком. Но понемногу растаяло оно. Боюсь, умрёт наше дитя с голоду. Пожалей его, дай для него другое своё око.

Грустно, грустно отвечала ему змея:

– Хорошо, отдам я и второе своё око, но останусь я слепою и уже не смогу отличать утреннего рассвета от вечерних сумерек. Прошу тебя, каждое утро и каждый вечер звони в колокол возле этого озера. Так буду узнавать я, что настал новый день и пришла новая ночь.

Вынула она из глазницы своё правое око и дала его плачущему Ботаро.

– Заботься о нашем сыночке, муж мой. Тяжко мне расстаться с вами, но лежит на мне проклятье горного бога. Такова моя жестокая судьба! Но я и вдали буду хранить нашего ребёнка.

Тут полились у неё из пустых глазниц кровавые слёзы, и опустилась она на дно озера. А дитя как взяло в рот материнское око, так сразу утешилось и перестало плакать.

Нихати попросил в соседнем храме большой колокол, повесил его у горного озера и стал звонить каждое утро и вечер.

Так слепая змея узнавала, что настал ещё один вечер и занялось ещё одно утро.

А когда и второго материнского ока не стало, Ботаро уже подрос. Стал он здоровым и сильным на удивление.

Вот исполнилось ему десять лет. Играет он с деревенскими мальчиками, а сам думает: «У каждого есть родная мать, почему у одного меня нет?» Стал он расспрашивать отца, и рассказал ему Нихати всё, как было. Подумал тогда мальчик: «Пусть у меня мать – страшная змея, всё равно я хочу её увидеть».

На другое утро вышел Ботаро потихоньку из дому и отправился к горному озеру.

Стал он на берегу и закричал во весь голос:

– Матушка, матушка, это я, Ботаро, пришёл!

Тут всколыхнулась вода, и выплыла со дна озера огромная слепая змея.

Испугался мальчик и кинулся было бежать. Но тут вспомнил он, как мать из любви к нему своих очей не пожалела, вернулся назад и, крепко обняв змею за шею, заплакал, повторяя:

– Матушка, дорогая матушка!

Упали его слёзы на пустые глазницы змеи, и вдруг прозрела она и обратилась в женщину:

– Ботаро, Ботаро, не побоялся ты один пойти в глубину гор и обнять меня. Не устрашился ты моего безобразного вида. Теперь проклятье горного бога потеряло власть надо мною, и я снова приняла человеческий образ.

С этими словами матушка Ботаро крепко прижала его к сердцу. Пошли они, радостные, домой.

С тех пор все трое жили счастливо и не разлучались до конца своих дней.

### Откуда пошли золотые жуки

В старину, в далёкую старину, жил у самого подножья горы Хикодзан один бедный вдовец по имени Токубэй.

Всю жизнь усердно работал Токубэй, но в старости сломила его болезнь. Слёг он в постель. Пришла в дом Токубэя горькая нужда. Каждый день приходилось гадать: умрёшь ли сегодня голодной смертью или ещё до завтра протянешь? Было у Токубэя двое детей: сын Гэнкити и дочка по имени Юки. Позвал он их однажды и сказал:

– Простите меня, дети мои. Лежу я беспомощный и не могу вас прокормить. Из-за меня вы голодаете.

– Что ты, что ты, отец! Об этом мы и не думаем. Одно нас печалит, что не можем мы для тебя лекарства купить. А ты с каждым днём всё больше слабеешь…

Наконец сказал Гэнкити:

– Разве вот что! Пойду-ка я к дяде моему Гондзе, попрошу у него денег в долг. Тогда и ты, отец, поправишься, и сестрёнка Юки перестанет хныкать от голода.

– Но, Гэнкити, ты ведь знаешь, этот Гондза – страшный скряга. Он хуже собаки. Когда умирала твоя мать, Гондза не подумал навестить её. А теперь делает вид, будто не знает, что я, его родной брат, при смерти. Если ты попросишь у него денег, только обидных слов наслушаешься. Ведь он готов из-за медного гроша удавиться!

– Но ведь не погибать же нам голодной смертью!

– Ах, бедный мой сын! Прости меня…

– Постой, отец! Пришла мне в голову хорошая мысль. – И с этими словами Гэнкити выбежал из дому прямо под проливной дождь… Но куда бежать, этого он и сам не знал. Гэнкити только хотел успокоить отца.

Понемногу ноги юноши сами понесли его к дому дяди. «А вдруг да сжалится? – думал Гэнкити. – Ведь не каменное же у него сердце!»

Но всё случилось, как говорил отец. Гондза его и слушать не стал.

– Нашёл тоже богача! Нет у меня денег для таких, как вы, попрошаек. Убирайся отсюда!

– Но ведь отец умирает! Я вам отработаю, дядюшка. Буду трудиться день и ночь.

– Мне какое дело, кто будет жить, кто умрёт. Ведь я не бог. Пошёл прочь, ну, живо! Грязный оборванец, весь пол в кухне измарал. Проваливай отсюда!

Выскочил Гэнкити из дома дяди как ошпаренный. Пошёл он по горной дороге, ничего не видя от слёз. С веток сосен и криптомерий струями лилась вода, будто и они плакали. Долго бродил Гэнкити. Он и сам не знал, сколько времени прошло.

Вдруг услышал он ласковый старческий голос:

– Стой, Гэнкити! Гэнкити, подожди!

– Кто меня зовёт?

Перед Гэнкити, как из-под земли, вырос седобородый старик с парой грязных деревянных сандалий[4] в руках.

– Скажи мне, отчего ты плачешь? – спрашивает старик.

– Мне очень нужны деньги, да негде их взять.

– А для чего тебе деньги?

– Надо купить лекарство и риса.

– Самому они тебе нужны или кому другому?

– Да если б мне самому, не стал бы я плакать. Отец у меня от болезни и голода умирает.

– Хорошо, тогда я дам тебе эти сандалии.

– А что я с ними делать стану?

– Они принесут тебе деньги. Надень – и увидишь… При каждом твоём шаге из-под них червонцы сыпаться будут. Но если одолеет тебя жадность и пожелаешь ты золота для одного себя, то случится с тобой страшная беда. Червонцы польются рекою, но сам ты будешь становиться всё меньше и меньше. Помни это да ступай скорее к своему отцу.

# Примечания

1

* «Японские народные сказки», перевод с японского и обработка Н. Фельдман, под общей редакцией Самуила Маршака. Л.: изд-во «Детская литература», 1936; «Японские сказки», перевод с японского В. Марковой и Б. Бейко. М.: Гослитиздат, 1966 и др.

2

* А. С. Пушкин. Полн. собр. соч., т. 7. М.: изд-во Академии наук СССР, 1958, с. 38.

3

* В. Г. Белинский. Полн. собр. соч., т. 2. М.: изд-во Академии наук СССР, 1953, с. 507.

4

«Волшебные повести». Перевод с японского В. Марковой. М.: Гослитиздат, 1962.

5

* Садзанами Сандзин. Нихон мукаси банаси. Сказания древней Японии. Перевод с японского с примечаниями В. М. Мендрина. С.-Петербург: издание А. Ф. Девриена.

6

** Киносита Дзюндзи. Журавлиные перья, перевод с японского И. Львовой («Театр», 1955, № 12).