Десять вечеров

© Перевод. В. Маркова, наследники, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Предисловие

Когда Лев Толстой начал составлять книги для народного чтения, в «Письмах по шелководству» Ф. Чижова, изданных в 1870 году, ему попалась красивая японская легенда о гусенице-шелкопряде. Толстой обработал её и под названием «Золотоволосая царевна» поместил в «Русских книгах для чтения». Так, около ста лет тому назад, состоялось первое знакомство русского читателя с японской народной сказкой.

Арабские, индийские, иранские сказки давно вошли в обиход мировой культуры и сделались достоянием всего человечества. Но сказки Японии очень долго не могли получить того признания, которого они несомненно заслуживают. В XIX веке японские сказки стали известны за пределами своей родины, и оказалось: они понятны каждому и говорят тем же языком сердца, что и лучшие сказки других народов мира.

В России Лев Толстой первый обратил внимание на высокие художественные и моральные достоинства японских сказок: «Золотоволосая царевна», а затем и некоторые другие сказки в его мастерском пересказе стали достоянием русской литературы, не потеряв при этом своей японской народной основы.

Много потрудился над японскими сказками Самуил Маршак, редактируя их для детского чтения. За последние годы японские сказки неоднократно выходили большими тиражами отдельно и в сборниках, для детей и взрослых[1].

Японские сказки созданы народом, всегда готовым на трудную, а главное, упорную борьбу с неподатливыми силами природы в своей островной, гористой стране, где узкие полосы плодородной земли зажаты в тесных долинах или отодвинуты каменным плечом горы к бушующему прибою.

Совместная борьба роднит людей. Это исторически возникшее чувство общности живёт в японской сказке как одна из самых привлекательных её особенностей. Старинное предание повествует о том, как дух горы (нечто вроде духа Богемских гор – Рюбецаля) превратил женщину в змею только за то, что она нарушила обычай своей деревни всем делиться с соседями и одна съела собранные ею в лесу ягоды. В другой сказке рыбак Масария теряет кувшинчик с молодильным вином, чудесный дар Повелителя драконов – в тот самый миг, когда он пожалел разделить это вино с другими людьми («Чудесный кувшинчик»). Волшебным талисманом в сказке «Откуда пошли золотые жуки» может безопасно пользоваться лишь тот его владелец, кому деньги нужны для других, а не для себя. Человек, который своекорыстно жаждет золота, становится совсем маленьким, точно тает, и, наконец, обращается в ничто. Таков великий урок народной сказки!

Японский народ любит природу зоркой и внимательной любовью. Цветение слив и вишен, густые летние травы, красная листва клёнов, первый снег – воспеты и в поэзии, и в сказках Японии. Картины времён года – вот сокровища, которые спрятаны в волшебных кладовых подземного царства («Огневой Таро»). Тонкое чувство прекрасного – вторая замечательная особенность японской сказки.

Поэзия – любимейшее искусство японского народа. В одной из популярных крестьянских сказок происходит выбор невесты. Выносят на подносе горку соли, в неё воткнута маленькая веточка. Для девушек, не наделённых поэтическим чувством, это только столовая соль – и не более. А вот гонимая падчерица, Золушка этой сказки, сразу сложила стихотворение в честь сосны, растущей на белой от снега вершине горы, – и победила своих соперниц. Превосходно сочиняют стихи и герои сказок «Девушка с чашей на голове» и «Таро Лежебока».

Даже проказливый барсук в своём роде поэт. Светлыми ночами он любуется луной до опьянения, пока не начнёт колотить лапами по своему надутому животу, как по барабану. Барсук и луна: для японской сказки очень характерно такое сочетание смешного и возвышенного («Барсук – любитель поэзии», «Луна на ветке»).

Японской сказке присущ особый тонкий юмор. Она любит шутку, игру слов, забавную концовку. Очень популярны в Японии «потешные истории» («вараибанаси»), построенные на забавной фарсовой ситуации или высмеивающие какие-нибудь человеческие недостатки и чудачества («Длинное имя», «Рассеянный»). Но смех японской сказки не всегда добродушен. Он становится острым и колючим, когда направлен против феодальной знати, церковников или богачей. Тогда сказка жалит, и очень больно.

Японский сказочник – большой мастер придумывать страшные истории, такие, от которых сам Рудый Панько, пожалуй, не отказался бы! Образы фантастических чудовищ гротескно-причудливы, от них веет ужасом. Эти видения словно возникали в ночном бреду. Именно такими изображал их знаменитый художник Хокусай, он умел придать им удивительную достоверность.

Япония не всегда была «закрытой» страной, какой она стала в силу исторически сложившихся условий в эпоху позднего феодализма. В древности Япония испытала на себе сильное культурное воздействие соседних с ней, более развитых цивилизаций Востока. Уже в VI веке из Индии через Китай и Корею проник буддизм, а с ним вместе хлынул поток индийских легенд и сказок. Эти поэтичные и глубокие по мысли творения индийского народа обогатили японскую сказку. В ней появилось много новых сюжетов и волшебных персонажей.

Возможно, что в древнюю Японию проникли и неясные отголоски европейских сказаний (древнегреческих и скандинавских). Некоторые сказочные мотивы пришли и из страны трёх тысяч островов – Индонезии.

Но, восприняв в процессе своего формирования прекрасные художественные образы, созданные в Индии и других странах, японская сказка ни в малой мере не утратила самобытности и осталась сама собою.

Сказка – это поэтическая картина мира в том неповторимом особом видении, которое присуще каждому народу. И потому даже очень хорошо известные сюжеты (например, «Золушка», «Мальчик с пальчик» или «Безрукая девушка») при всём сходстве событий имеют в Японии свою «особицу». Каково бы ни было происхождение отдельных сюжетов и мотивов (это не всегда просто установить), но весь исторический ход развития японской сказки позволяет утверждать, что в основном она – плод самостоятельного творчества японского народа. «Есть образ мыслей и чувствований, – писал Пушкин, – есть тьма обычаев, поверий и привычек, принадлежащих исключительно какому-нибудь народу»[2].

Образы и сюжеты сказок очень живучи, но в них, как в старом дупле дерева, селятся новые птицы. А новые птицы поют новые песни. Японские сказочники – люди своего времени. Они не сохраняют древнее предание неизменным, а вносят в него новые мотивировки и черты знакомого им быта. Так, например, рассказав о приключениях княжеского сына, японский крестьянин более поздних времён добавляет в конце, что к своему отцу юноша так и не вернулся, а обещал посылать ему деньги из своих заработков.

За многие века жизнь страны неузнаваемо менялась не один раз. Некоторые сказки, возникшие ещё при родовом строе, передавались от поколения к поколению. Вряд ли устная традиция донесла их до нас в первозданном виде. И всё же в них слышится как бы дальнее эхо давно ушедшего от нас мира.

* * *

Древние японские мифы обоготворяли силы природы: солнце, ветер, море… Мифические герои обладали титанической мощью: это воители – змееборцы, преобразователи земли. По словам Белинского, «физическая мощь есть первый момент сознания жизни и её очарования»[3].

На острове Окинава рассказывали о великане Аманодзяку (что значит «Небесный столп»). Он, как Атлант, держал небесный свод на своих плечах, и спина его навек искривилась от этой страшной тяжести. Великаны почти исчезли из японских сказок. В современной детской сказке Аманодзяку – безобразный демон с лягушачьим ртом; он играет роль злого волка русских сказок и совсем не похож на великана. В наказание за его злые проделки Аманодзяку убивают, кровь его проливается на землю, вот отчего гречиха красная!

На этом примере видно, как порой неузнаваемо трансформируются сказочные образы, потому что с ходом истории меняется сознание людей. Переходя из древней легенды в сказку, фантастический персонаж зачастую словно уменьшается в масштабе и теряет свою мощь, но зато приобретает живую осязаемую конкретность.

Фантазия связана с реальностью, как растение с землёю. «Народно-фантастическое и народно-действительное», пользуясь известным выражением Белинского, в японской сказке так естественно и органически сливаются между собою, что создаётся впечатление полной достоверности сказочных персонажей. В них так веришь, будто увидел их собственными глазами.

В сказках более поздней исторической эпохи всякие лешие и оборотни уже как бы примелькались. «Ах, чтоб тебя! Вот невидаль какая!» – говорит, увидев лешего, бобылиха из «Снегурочки» Островского. Эта буднично-досадливая интонация часто звучит и в японских сказках, повествующих о проказах каких-нибудь оборотней, леших – тэнгу или водяных – каппа.

«Превратности судьбы», постигшие на протяжении веков японского лешего – тэнгу, ещё более удивительны, чем история великана Аманодзяку. В старинной японской исторической летописи «Нихонсёки» рассказывалось, что в 637 году – «Большая звезда пролетела по небу с востока на запад, и последовал за ней звук, подобный грому. В то время люди говорили: „Это лает тэнгу – небесная собака. Голос её грому подобен“. Впоследствии под влиянием индийских легенд тэнгу превратился в летающего демона, и тогда возникло поверье, что он сродни птицам. У него длинный нос и птичьи когти, ему приписывали зловещую способность поражать людей безумием. Но в поздних сказках – тэнгу – комический персонаж. Он глуповат и доверчив, провести его не трудно. Тэнгу даже и летать-то не умеет, если отнять у него волшебный веер („Треугольный сон“)».

Однако в японской сказке встречаются и такие герои, которые, можно сказать, почти не меняли своего облика на протяжении веков. Это персонажи сказок о животных. Японские дети любят слушать о том, как хитрая лиса обманула медведя: посадила лиса редьку и взяла себе вкусные корешки, а медведю достались одни вершки. Потом лиса посадила клубнику и взяла себе вершки, а медведь опять в дураках остался. Такие сказки любимы детьми всего мира, и потому они бессмертны… Сказка о животных – один из древнейших жанров устного народного творчества. Несколько позже неё появилась в Японии и сказка волшебная.

Ещё в эпоху родового строя волшебная сказка как бы вычленилась из древних мифов и преданий. Постепенно, в течение долгих веков, устанавливалась типическая конструкция сказки, её обрядность (зачин, сказочные формулы и т. д.), отбирались любимые сюжеты.

Волшебная сказка обычно начинается с традиционного зачина: «В старину» или «В далёкую старину»… Если это сказка о старике и старухе (это любимые герои детской сказки), то вначале обычно говорится: «Старик пошёл в горы за хворостом, а старуха пошла на речку стирать» или же так: «Старик настилал крышу, а старуха мела двор». В заключение сказочник желает счастья и говорит: «Вот и сказка вся, больше ничего не знаю».

Японские волшебные сказки не обладают такой силой сцепления, как сказки Ближнего Востока. Они не соединяются между собой в гирлянды.

Конструкция японских сказок (как и многих сказок мира) вся построена на троекратных повторах: три волшебных предмета, три трудные задачи, три главных эпизода и т. д. Эти элементы легко кочуют из одной сказки в другую в самых разных, но всегда немногих комбинациях.

Волшебная сказка – царство превращений. Человек может превратиться в любое существо, а зверь или птица – стать человеком. Это неистощимый источник сказочных чудес. (Причём в европейских сказках обычно человек принимает образ зверя, в Японии же гораздо чаще зверь принимает человеческий образ.)

Очень распространены в Японии сказки о девах-птицах. Основной их сюжет таков: птица принимает человеческий образ, чтобы отплатить добром своему спасителю. Она становится его женой и приносит ему счастье и богатство. Сказка обычно наделяет деву-птицу чудесным умением ткать. Конец сказки нередко печален: муж нарушает запрет и видит жену в облике птицы. Тогда она навсегда улетает от него («Соловьиный дом»). Мотив временной или вечной разлуки тесно связан с образом чудесного супруга или чудесной жены. Так, в европейских сказках Амур покидает Психею, а Финист – Ясный сокол – красну девицу.

Если чудесная жена, слетевшая с неба, – это птица или в более поздние времена фея в одежде из перьев, то жена из подводного царства – это змея или рыба. В древнем японском мифе (он записан в летописи восьмого века «Кодзики») дочь морского царя Тоётама-химэ, рожая ребёнка, принимает свой подлинный образ крокодила. Муж подглядывает за ней в щёлку ограды, и, оскорблённая, она возвращается в море, навсегда закрыв доступ земным существам в морские глубины. Волшебная сказка «Глаза змеи» создана гораздо позже, чем миф о дочери морского царя, и даёт совсем иную мотивировку событиям. В этой сказке женщина только на время становится змеёй, потому что её проклял за какую-то провинность горный бог. На самом деле она – человек, и преданная любовь маленького сына помогает ей снова вернуть свой прежний облик.

Рассказы о женщинах-змеях известны и в Европе. Согласно средневековой французской легенде, фея Мелюзина стала возлюбленной графа Раймонда де Пуатье. Однажды граф Раймонд увидел Мелюзину, когда она купалась, приняв свой настоящий образ полуженщины-полузмеи. С тех пор фея покинула его. Мелюзина – фея воды. В Японии духов воды тоже представляли себе чаще всего в виде драконов, рыб или змей.

В более поздние времена в Японии возник круг сказаний о лисах и барсуках – оборотнях. Рассказы о них были занесены из других стран Дальнего Востока. Вообще японские народные поверья приписывают способность принимать разные образы не только лисе и барсуку, но и любому живому существу: кошке, змее, пауку, лягушке. Даже предметы могут стать оборотнями, особенно если это старые вещи, долго бывшие в употреблении, непарные сандалии, семечки, брошенные в очаг… Однако главная роль в сказках подобного рода отводится лисе. Причём лиса из животного эпоса и лиса-оборотень поздних преданий – это совершенно разные существа. Лиса из животного эпоса – плутовка, она шутит злые шутки над медведем и другими зверями, но почти не вторгается в мир людей. В поздних преданиях лиса предстаёт иногда в образе демонической красавицы, столь же прельстительной и жестокой, как Шемаханская царица. Но народная сказка глубоко гуманна. Она и лисицу-оборотня наделяет мудростью и добротой. Знаменитая лиса Кудзуноха преданно любит человека, который спас её от гибели. От этого союза якобы родился легендарный учёный астроном и гадатель Абэ Сэймэй. В сказке «Жена-лисица» он носит имя Досимару.

Про лису-оборотня в японском народе рассказывается много страшных или смешных историй. Лиса и барсук напускают морок на людей, иногда из мести, но часто, так сказать, из любви к искусству. Люди в сказках относятся к их проказам скорее добродушно и сами не прочь подшутить над ними («Барсук на ветке»).

Ещё в начале XX века в Японии ходил рассказ о том, что лисица обморочила машиниста, прикинувшись встречным поездом, и чуть не вызвала крушение. Говорят, лису можно увидеть в её подлинном виде, послюнив себе бровь, и потому этот жест в Японии означает: «Не морочь меня, не проведёшь, я вижу тебя насквозь».

* * *

До сих пор мы говорили о сказочных героях – оборотнях, разных чудищах, зверях и птицах, но главный герой японской волшебной сказки – человек. С ним-то и случаются всякие чудеса и приключения. Он попадает в подземное царство через мышиную норку, влезает на небо по бобовому стеблю, прыгает в воду и невредимым вступает в подводную страну.

Царство чудес начинается за гранью повседневного. А кто чаще всех переходит эту грань? Конечно же не принцы, не князья, скучающие в своих дворцах, а любимые герои японского сказочника – рыбаки, угольщики, лесорубы… Это люди бывалые, как старый солдат в русской сказке. Они дальше других проникали в густую бамбуковую чащу или лесные дебри, где прячутся озёра и болота…

В том, что простой человек стал героем сказок, нет ничего удивительного. Японская волшебная сказка в старину была тесно связана с трудовой деятельностью. Как указывает известный японский знаток фольклора Сэки Кэйго, сказку сказывали перед посадкой риса или после урожая, чтобы снискать благоволение богов плодородия. И посейчас, говорит он, есть ещё места, где охотники думают, что если они в своём шалаше расскажут сказку, то бог охоты пошлёт им хорошую добычу. Согласно народным поверьям, боги любят хорошую сказку точно так же, как и люди. Волшебные события вплетаются в будничную жизнь людей бедных и скромных, ничем не примечательных (см. сказки «Соловьиный дом», «Глаза змеи», «Волшебный кувшинчик» и другие). Сказка не наделяет этих героев никакими особыми дарами, кроме сердечной доброты. И когда тому или другому из них достаётся чудесная жена или волшебный талисман, то он нередко теряет их из-за случайного промаха: нетерпения, недогадливости, не в пору сказанного слова.

Разумеется, это не значит, что японская волшебная сказка – летопись неудач. В сказке обычно торжествует справедливость. Человек бедный, добрый и трудолюбивый может внезапно получить чудесную награду от благодарного зверя или какого-нибудь божества.

Для крестьянина, который выращивает рис на заливных полях, всего нужнее вода. Немудрено, что он поклонялся этой воде, как божеству. На заливных полях водилось множество улиток, и, видимо, в древности бога воды на рисовых полях представляли себе в виде улитки. Недаром именно этот образ носит сынок-улитка, выпрошенный бездетной крестьянкой у бога воды («Сынок-улитка»).

* * *

Борьба между добром и злом – движущая сила волшебной сказки.

Добрый старик противостоит злому старику – соседу, или же, как в «Сказке о золотой рыбке», у старика – злая жена. Но постепенно носителем зла в сказке становится отрицательный социальный тип; так своекорыстный купец губит девушку-журавля, она принуждена выщипать у себя все перья, чтобы соткать побольше ткани («Как журавль за добро заплатил»).

В сказках более позднего времени богачи, князья, монахи – всегда злы и жестоки. Только гонимые бедняки наделены добрым сердцем, щедры и милосердны («Чёрное полотенце»). Борьба этих двух социальных сил есть главная тема сатирической сказки.

В Средние века старинная волшебная сказка постепенно уступает своё место сказкам других, более новых жанров. На смену ей приходят бытовая сказка новеллистического типа, сатирическая сказка, сказка-пародия, авантюрная сказка, «страшные рассказы» о привидениях, о мести мертвеца, о беспощадной судьбе.

Этот процесс особенно убыстряется в городах Японии, где уже начиная с XIV–XV веков складывается свой фольклор, свои традиции устного рассказа. Но, теряя свою былую популярность, волшебная сказка не исчезает целиком даже в городском фольклоре: она переходит в «лубочную литературу» и в «детский репертуар».

Репертуар детских волшебных сказок не очень обширен, но зато необыкновенно прочен и устойчив: в него входят сказки о Мальчике-персике – Момотаро, о войне между крабом и обезьяной, сказка о барсуке, который оборотился чайником, и несколько других, в том числе «бесконечные сказки» (типа сказки про белого бычка).

Всё большее распространение получает сатирическая сказка, с очень острой антиклерикальной и антифеодальной направленностью. Возникают циклы сказок о глупом князе, о настоятеле буддийского храма и его служке, о богаче и работнике.

Феодальный князь – это популярный комический персонаж сатирической сказки и средневекового фарса (кёгэн). Он глуп, тщеславен и надут спесью. В средневековом фарсе князя то и дело водит за нос ловкий слуга. Позднее, в сказках XVII–XVIII столетия, на смену слуге приходит Хикоити, весёлый плут и мастер на разные проделки. Он, как и Тиль Ойленшпигель, собирательный образ, воплощение народного юмора, здравого смысла и смекалки, мудрый шут, который иногда любит прикинуться простаком, – пойди пойми его!

Князь и Хикоити, настоятель храма и его служка, а в русском фольклоре – барин и слуга, поп и работник, – это прежде всего социальные типы. Их борьба, полная комических перипетий, всегда кончается поражением ненавистного угнетателя.

Сатирическая струя проникает и в волшебную сказку. Старинная сказка о чудесной жене обычно кончалась грустно: жена-птица возвращалась в своё царство. Но возник новый сюжет: злой князь пытается отнять у бедняка чудесную жену. Он либо уводит её силой, либо задаёт бедняку хитрые задачи. Такие сказки всегда кончаются счастливо: князь должен быть посрамлён.

Острым социальным содержанием наполняются и многие легенды более позднего времени. Они предельно трагичны: слабый и гонимый в них обычно погибает, но его убийца торжествует недолго, высшая справедливость осуществляется при помощи сверхъестественных сил. Таков сюжет известной легенды «Пять танов земли»: солнце останавливает свой бег на небе, чтобы помочь бедной работнице кончить работу на огромном поле, и после её гибели мстит злому богачу. В других вариантах этой легенды сам богач, уверенный в своём всемогуществе, взмахом веера останавливает солнце на небе и терпит за это жестокую кару. К легендам (дэнсэцу) в японском фольклоре относятся «местные предания» о духах природы и о разных необыкновенных происшествиях, а также исторические легенды. Последние обычно повествуют о каком-нибудь реальном или вымышленном герое древности или подлинном историческом событии, окружая его густой фантастической атмосферой. Если волшебная сказка – откровенный вымысел, то в легенду верили, её записывали, поэтому язык легенды более литературен, чем живая речь сказки.

Ранние легенды (например, о духах природы) порой тяготели к волшебной сказке, – поздняя легенда как бы смещается в сторону сказки-новеллы, наполняясь чертами социального быта. В завязке обычно возникает невыносимая по своей напряжённости жизненная ситуация, которая затем фантастическим образом разрешается («Как выпал первый снег»).

Несомненно, развитие города очень помогло становлению новых жанров сказки, общих для всей Японии (особенно сказки-новеллы). Большой популярностью в городах пользовались профессиональные рассказчики. Они расстилали свою циновку где-нибудь на людном базаре, а впоследствии начали выступать в особых балаганах. В репертуаре таких рассказчиков были смешные истории, полные каламбуров, с неожиданной концовкой, и повести авантюрного типа, о подвигах старинных самураев. Некоторые из этих историй (особенно смешные) проникли в деревенский фольклор, а городские рассказчики, в свою очередь, были не прочь позаимствовать сюжеты и мотивы у деревенского фольклора: они ловили всякую интересную придумку, что называется, на лету. Есть указание, что один из самых популярных рассказчиков – большой мастер посмешить своих слушателей – назывался Хикоити. Это имя получил от него в наследство самый весёлый герой японской сказки, – лучшая память, которую может оставить по себе любой рассказчик.

Пародийная сказка городского фольклора – это волшебная сказка, вывернутая наизнанку и доведённая до абсурда («Чудесные путешествия Тораяна»). Нелепые происшествия в сказке «Треугольный сон» мотивируются тем, что они приснились герою в новогодний вечер, но легко заметить, что сказка содержит в себе насмешку над вполне реальными нелепицами средневекового судопроизводства.

В большом ходу были в городе рассказы о привидениях и мертвецах. Таким историям всегда придавали черты подлинности, сообщая имя того, с кем это якобы случилось, время и место происшествия. На самом деле нетрудно обнаружить, что это бродячие сюжеты. Например, рассказ о мёртвой матери, которая кормила в могиле своего новорождённого младенца сладкими пирожками, известен в самых разных местах Японии («Чудо материнской любви»).

В городах феодальной Японии в XVII–XVIII веках пышным цветом расцвели изобразительное искусство, поэзия, театр. Вокруг них возникло немало рассказов о состязаниях между мастерами, о необыкновенных картинах, изваяниях, театральных куклах, которые не только кажутся живыми, но и в самом деле оживают. Конь, нарисованный на картине, топчет по ночам посевы крестьян: приходится просить художника, чтобы он пририсовал узду и привязь. В этих рассказах с большой силой выражена вера в великую силу подлинного искусства.

Городской фольклор, который в значительной мере помог осуществить синтез между устным народным творчеством и литературой, в XIX веке почти сходит со сцены, уступив своё место литературе.

Народное творчество было тем мощным источником вдохновения, которое с самых древних времен питало японскую поэзию и литературу.

Старинный японский роман родился из сказки. В конце IX или начале X века неизвестный автор написал «Повесть о старике Такэтори» («Такэтори моногатари»)[4]. В ней искусно сплетены многие мотивы народной волшебной и сатирической сказки.

Фольклорные мотивы встречаются во многих любовных и авантюрных романах классического периода японской литературы X–XI веков («Повесть о прекрасной Отикубо», «Повесть о дуплистом дереве» и др.).

Когда в Японии возникла и развилась литература, устная сказка стала достоянием простого народа. Но встречались любители сказки и среди образованных людей. В начале XI века был создан свод японских, индийских и китайских сказаний «Кондзяку моногатари» («Стародавние повести») (31 том). Жанровый охват этого сборника очень велик: он включает в себя буддийские легенды, волшебные и авантюрные сказки, новеллы, анекдоты. В XIII веке появилась ещё одна книга такого рода: «Удзи сгон моногатари» («Рассказы, подслушанные в Удзи»). Эти памятники литературы – подлинная сокровищница сюжетов. Например, сказка «Счастливая соломинка» встречается в обоих этих сборниках и принадлежит к числу наиболее известных.

В начале XVIII века появился сборник «Отогидзоси» («Ночные рассказы»), включавший в себя двадцать три повествования разных жанров, главным образом, волшебные и авантюрные сказки. Тут и сказка про Мальчика с пальчик, и легенда об Урасима-Таро, и чудесные похождения мореплавателей на далёких островах, населённых чудовищами, и любовные истории. В том числе находились и сказки, помещённые в этой книге: «Девушка с чашей на голове» и «Таро Лежебока».

Сочинены они были задолго до того, как попали в сборник, в XV или XVI веке неизвестными авторами. В то время в Японии уже появились многолюдные города, и круг читателей «лубочной литературы» всё время расширялся. Купцы, приказчики и ремесленники любили в свободное время почитать занятную книжку с картинками.

Сочинители брали ходячие сказочные или романтические сюжеты и обрабатывали их в духе старинных романов. Они старались писать «изящно», украшая текст поэтическими метафорами и сложной игрой слов.

В сказках «Девушка с чашей на голове» и «Таро Лежебока», вошедших в настоящий сборник, воспроизведён чисто условно быт давно прошедшей Хэйанской эпохи. В IX–XII веках в столице Хэйан (Киото) появилась высокоразвитая культура, получившая название Хэйанской. Она оставила замечательные памятники литературы и искусства, но была уделом немногих аристократов. Герои сказок из сборника «Отогидзоси», как и подобает утончённым хэйанцам, сочиняют пятистишия – танка на все случаи жизни. Действительно, этот род поэзии был в старину очень распространён, и каждый мало-мальски образованный человек умел быстро и вовремя сложить стихотворение.

«Таро Лежебока» становится не только богатым сановником, но и божеством. Однако подлинная народная основа сказки всё же просвечивает сквозь густую ретушь. И до сих пор в японской деревне любят рассказывать о том, как последний, казалось бы, лентяй и простак вдруг всех превзошёл быстротой ума. Он разгадывает загадки хитрой девушки и женится на ней, побеждает в поэтическом состязании всех своих соперников.

Авторы сказок «Отогидзоси» с дидактической целью внесли в них много поучений в буддийском духе. Герои то и дело рассуждают о предопределении и карме, но это обычно готовые религиозные формулы, своего рода поговорки.

В конце прошлого века писатель Ивая Садзанами выпустил книгу «Сказки Японии» («Нихон мукаси банаси»). Старинные японские сказки в превосходной художественной обработке Садзанами имели большой успех не только у себя на родине, но и за рубежом. Книга «Сказки Японии» была переведена на многие языки мира, в том числе и на русский[5].

В послевоенные годы известный драматург Киносита Дзюндзи создал ряд популярных пьес на темы японских сказок. Особенно большой успех имела одна из них о девушке-журавле («Юдзуру», в русском переводе «Журавлиные перья»)[6].

Японские сказки – это мост, перекинутый в глубь далёкой старины, и тот, кто пройдёт по этому волшебному мосту, узнает, в каких трудах, муках и радостях рождалась нынешняя Япония.

Сказка в Японии – это отдых после трудового дня. «Если днём рассказывать, то мыши будут смеяться», – говорят в некоторых деревнях.

И в самом деле, что может быть приятнее, чем, сидя зимою вокруг зажжённого очага, слушать целый вечер то смешные, то увлекательно-волшебные предания старины.

В честь этого обычая книга и называется «Десять вечеров».

В. Н. Маркова <1965>

Вечер первый

Где свету конец?

В старину, в далёкую старину, захотелось однажды птице-карёбинге¹ полететь туда, где свет кончается. Покинула она свой родной остров Танэгасима и понеслась, как стрела, над открытым морем.

Семь дней, семь ночей летела карёбинга, на восьмой увидела высокое дерево с одной-единственной веткой. Поднималось оно прямо из морской пучины. Отдохнула карёбинга на этом дереве и снова пустилась в путь.

Ещё семь дней, семь ночей летела она над волнами, – и что же: высится над морем второе такое же дерево! Опустилась птица на ветку, сложила свои усталые крылья.

Вдруг послышался голос из моря:

– Это кто там сидит?

Захлопала карёбинга крыльями от испуга.

– Я – птица-карёбинга. А ты сам кто?

– Ва-ха-ха-ха! Я – морской омар!

Думала карёбинга, что сидит на дереве, а оказалось: это ус громадного омара. Ещё сильней она крыльями захлопала.

– А-ха-ха-ха, – засмеялся омар, – здесь равнина великого моря, я на ней и живу. А ты куда путь держишь?

– Лечу искать, где свету конец.

При этих словах омар ещё круче изогнул дугой свою спину и захохотал громче прежнего:

– У-ва-ха-ха-ха! Брось ты эту глупую затею. Хочешь конец света найти, а семь дней, семь ночей летела от одного моего уса до другого. Ва-ха-ха-ха!

Раскрыла карёбинга клюв от удивления. Не стала она больше искать конец света и вернулась, опечаленная, на свой родной остров Танэгасима².

А омар, напугав карёбингу, развеселился и думает:

«Я сам найду конец света».

Поплыл омар. Изогнётся кольцом и прыгнет. Изогнётся и прыгнет. За один прыжок целую тысячу ри³ покрывает.

Семь дней, семь ночей плыл омар. На восьмые сутки выбился он из сил. Вдруг видит он: зияет в море большая пещера. Забрался омар в неё отдохнуть. Отдохнул и опять поплыл большими прыжками. Что ни прыжок – тысячу ри за собой оставляет.

Так прошло ещё семь дней, семь ночей, и увидел он снова пещеру в океане. Забрался в неё и, притомившись от долгого пути, заснул крепким сном.

Вдруг раздался громовой голос. Вздрогнул омар от испуга.

– Ты кто такой, негодяй? Как смел в мою ноздрю забраться? Отвечай, а не то убью!

Собрался омар с духом, зашевелил длинными усами.

– Я – морской омар. А ты кто такой?

– Ва-ха-ха-ха! Я – морской скат. Ты куда путь держишь?

– Конец света ищу.

Заколебалась пещера, заходила ходуном, как от землетрясения.

– У-ва-ха-ха-ха! Дурацкая затея! Ведь ты плыл семь дней, семь ночей от одной моей ноздри до другой. Вот тебе мой совет, малютка, возвращайся-ка ты обратно.

Заворчал омар про себя, выдувая пену клубами, но вдруг повернул обратно и быстро скрылся из виду.

Пришла теперь очередь ската. Подумал он: «Я такой большой и сильный. Нет для меня невозможного! Кому же найти конец света, как не мне!»

И пустился в далёкий путь. Семь дней, семь ночей плыл он без отдыха.

На восьмой день засверкало под ним морское дно и выступил из моря белый песчаный берег, гладкий и мягкий. Отдохнул на нём скат и снова в дорогу. Ещё семь дней, семь ночей он плыл, и вот снова открылся перед ним берег, такой же белый и ровный. Задремал усталый скат на берегу сладким сном. Как вдруг раздался такой громовой голос, что всё море всколебалось и заходило бурунами:

– Эй ты, невежа! Как смел ко мне на спину забраться?

Задрожал от страха скат и крикнул, сколько голосу хватило:

– Я – морской скат. А ты сам кто?

– А я – каракатица. Каким ветром тебя сюда занесло? – спросила каракатица насмешливым голосом и вдруг выпустила на ската чёрное облако.

– Я конец света ищу.

– У-ва-ха-ха-ха! Вот дурацкая выдумка! Семь дней, семь ночей плывёшь ты, а ещё моей спины не миновал. Брось свою глупую затею, пока не поздно.

Ничего не ответил скат. Повернулся к каракатице хвостом и поплыл обратно.

Глаза змеи

Жил в старину лесоруб по имени Нихати. Однажды, спускаясь с гор, шёл он через рощу. Вдруг видит: что-то чёрное обвилось вокруг дерева и шевелится, как живое.

Не из робких был Нихати, но и его страх пронял. Остановился он, смотрит издали, и что же! Прикручена какая-то незнакомая женщина к стволу дерева чёрной верёвкой.

С опаской подошёл лесоруб поближе. Ещё страшнее ему стало. Не верёвкой привязана эта женщина к стволу, а жгутами собственных длинных волос. Глаза у неё закрыты, словно она без памяти.

Пожалел её Нихати и, победив свой страх, развязал узлы волос. Упала женщина на траву, глубоко вздохнула и открыла глаза. Была она молода и прекрасна.

– Что случилось с тобой? Кто тебя обидел? – спросил Нихати.

Тут полились у женщины слёзы ручьями. Но сколько ни расспрашивал её лесоруб, она только плакала, уткнувшись в землю лицом, и ничего не отвечала. Постоял, постоял возле неё Нихати и, не добившись толку, пошёл было прочь.

Вдруг она поднялась на ноги и позвала его:

– Постой! Подожди!

Нихати обернулся, а женщина просит его:

– Не оставляй меня одну в лесу. Позволь мне пойти с тобою.

Неведомо откуда пришла эта женщина, но как покинуть её в беде? Приютил Нихати незнакомку у себя в хижине.

Живёт она у лесоруба неделю и другую, но о том, что с ней прежде было, не говорит ни слова. Нихати больше и не спрашивал: верно, есть у неё какая-нибудь тайна на сердце.

Но однажды решился лесоруб и сказал ей:

– Не пойдёшь ли за меня замуж? Стану я о тебе всю жизнь заботиться.

– Спасибо тебе за то, что ты меня, несчастную, полюбил, – отвечает она. – Я согласна стать твоей женой, но раньше обещай никогда ни о чём меня не расспрашивать.

– Что было, то прошло! Какое мне до этого дело? Никогда ни о чём тебя не спрошу, – обещал Нихати.

Поженились они и зажили счастливо. Понесла молодая жена дитя под сердцем. Когда пришло ей время разрешиться от бремени, попросила она мужа:

– Построй вокруг дома ограду. И смотри не заглядывай в дом, пока я сама не выйду к тебе с ребёнком на руках.

Построил Нихати вокруг дома высокий забор, а сам ушёл из дому, как жена велела. Ждёт он два дня, ждёт три, и напала на него тревога. Места он себе не находит. Жива ли жена? Благополучно ли родила?

Не выдержал он наконец, просверлил в заборе дырку и заглянул…

Тут подкосились у него от ужаса ноги, чуть-чуть он памяти не лишился. Лежит в доме огромная змея. Обвилась она кольцами вокруг младенца.

Насилу опамятовался Нихати, пошёл потихоньку прочь. Идёт он и горько-горько кается:

– Значит, не человек она, а змея! Но уж раз я на ней женился, так тому и быть. Ах, зачем я не послушался, зачем подглядел!

Через семь дней вышла жена из дому с хорошеньким сынком на руках, а из глаз у неё слёзы так и катятся.

– Просила я тебя, уж так молила не подглядывать за мной. Не послушал ты меня. До сих пор ничего я тебе не рассказывала, но, видно, придётся теперь всё тебе открыть. Разгневался на меня горный бог, проклял меня и обратил в страшную змею. Но всё же мне было дозволено принять на время человеческий образ. Если бы встретился мне верный друг, полюбил меня и не изменил своему слову, то я бы навсегда осталась человеком. Но не сдержал ты слова! Должна я теперь навеки остаться змеёй! Прощай! Я вернусь на дно горного озера, а ты позаботься о нашем ребёнке. Береги его!

Смотрит Нихати, а она уже до половины змеёй оборотилась. Вместо ног чешуйчатый хвост вьётся.

Взял от неё Нихати сына и говорит:

– Ты покидаешь меня! Как же я один выращу нашего младенца? Чем я буду его кормить?

– Когда он заплачет, дай ему вот это. Заменит оно материнскую грудь.

Вынула жена у себя из глазницы левое око и пропала, осталась вместо неё змея. Оглянулась змея на опечаленного Нихати, будто прощалась с ним, и медленно-медленно уползла в горы.

Дал лесоруб своему маленькому сыну имя Ботаро и начал растить его один. Только дитя заплачет, даст он ему вместо соски материнское око. Верно, заключена была в нём великая материнская любовь: сразу ребёнок утихнет и улыбнётся. Но раз от разу становилось оно всё меньше и однажды растаяло совсем.

Как не стало материнского ока, начал Ботаро криком кричать. Давал ему отец и то и другое, ничего не берёт. Измучился Нихати вконец. Привязал он ребёнка к спине и пошёл искать горное озеро. Долго-долго блуждал по лесам и горам Нихати. Вдруг блеснула перед ним в тёмной лощине вода. Подошёл Нихати к берегу и позвал:

– Где здесь матушка маленького Ботаро? Отзовись, покажись! Я тебе сына принёс.

Всколыхнулась вода, и выплыла со дна озера огромная змея, слепая на один глаз.

Сказал ей Нихати:

– Ребёнок наш день и ночь криком кричит. С тех пор как ты ушла от нас, он всё время кормился только твоим оком. Но понемногу растаяло оно. Боюсь, умрёт наше дитя с голоду. Пожалей его, дай для него другое своё око.

Грустно, грустно отвечала ему змея:

– Хорошо, отдам я и второе своё око, но останусь я слепою и уже не смогу отличать утреннего рассвета от вечерних сумерек. Прошу тебя, каждое утро и каждый вечер звони в колокол возле этого озера. Так буду узнавать я, что настал новый день и пришла новая ночь.

Вынула она из глазницы своё правое око и дала его плачущему Ботаро.

– Заботься о нашем сыночке, муж мой. Тяжко мне расстаться с вами, но лежит на мне проклятье горного бога. Такова моя жестокая судьба! Но я и вдали буду хранить нашего ребёнка.

Тут полились у неё из пустых глазниц кровавые слёзы, и опустилась она на дно озера. А дитя как взяло в рот материнское око, так сразу утешилось и перестало плакать.

Нихати попросил в соседнем храме большой колокол, повесил его у горного озера и стал звонить каждое утро и вечер.

Так слепая змея узнавала, что настал ещё один вечер и занялось ещё одно утро.

А когда и второго материнского ока не стало, Ботаро уже подрос. Стал он здоровым и сильным на удивление.

Вот исполнилось ему десять лет. Играет он с деревенскими мальчиками, а сам думает: «У каждого есть родная мать, почему у одного меня нет?» Стал он расспрашивать отца, и рассказал ему Нихати всё, как было. Подумал тогда мальчик: «Пусть у меня мать – страшная змея, всё равно я хочу её увидеть».

На другое утро вышел Ботаро потихоньку из дому и отправился к горному озеру.

Стал он на берегу и закричал во весь голос:

– Матушка, матушка, это я, Ботаро, пришёл!

Тут всколыхнулась вода, и выплыла со дна озера огромная слепая змея.

Испугался мальчик и кинулся было бежать. Но тут вспомнил он, как мать из любви к нему своих очей не пожалела, вернулся назад и, крепко обняв змею за шею, заплакал, повторяя:

– Матушка, дорогая матушка!

Упали его слёзы на пустые глазницы змеи, и вдруг прозрела она и обратилась в женщину:

– Ботаро, Ботаро, не побоялся ты один пойти в глубину гор и обнять меня. Не устрашился ты моего безобразного вида. Теперь проклятье горного бога потеряло власть надо мною, и я снова приняла человеческий образ.

С этими словами матушка Ботаро крепко прижала его к сердцу. Пошли они, радостные, домой.

С тех пор все трое жили счастливо и не разлучались до конца своих дней.

Откуда пошли золотые жуки

В старину, в далёкую старину, жил у самого подножья горы Хикодзан один бедный вдовец по имени Токубэй.

Всю жизнь усердно работал Токубэй, но в старости сломила его болезнь. Слёг он в постель. Пришла в дом Токубэя горькая нужда. Каждый день приходилось гадать: умрёшь ли сегодня голодной смертью или ещё до завтра протянешь? Было у Токубэя двое детей: сын Гэнкити и дочка по имени Юки. Позвал он их однажды и сказал:

– Простите меня, дети мои. Лежу я беспомощный и не могу вас прокормить. Из-за меня вы голодаете.

– Что ты, что ты, отец! Об этом мы и не думаем. Одно нас печалит, что не можем мы для тебя лекарства купить. А ты с каждым днём всё больше слабеешь…

Наконец сказал Гэнкити:

– Разве вот что! Пойду-ка я к дяде моему Гондзе, попрошу у него денег в долг. Тогда и ты, отец, поправишься, и сестрёнка Юки перестанет хныкать от голода.

– Но, Гэнкити, ты ведь знаешь, этот Гондза – страшный скряга. Он хуже собаки. Когда умирала твоя мать, Гондза не подумал навестить её. А теперь делает вид, будто не знает, что я, его родной брат, при смерти. Если ты попросишь у него денег, только обидных слов наслушаешься. Ведь он готов из-за медного гроша удавиться!

– Но ведь не погибать же нам голодной смертью!

– Ах, бедный мой сын! Прости меня…

– Постой, отец! Пришла мне в голову хорошая мысль. – И с этими словами Гэнкити выбежал из дому прямо под проливной дождь… Но куда бежать, этого он и сам не знал. Гэнкити только хотел успокоить отца.

Понемногу ноги юноши сами понесли его к дому дяди. «А вдруг да сжалится? – думал Гэнкити. – Ведь не каменное же у него сердце!»

Но всё случилось, как говорил отец. Гондза его и слушать не стал.

– Нашёл тоже богача! Нет у меня денег для таких, как вы, попрошаек. Убирайся отсюда!

– Но ведь отец умирает! Я вам отработаю, дядюшка. Буду трудиться день и ночь.

– Мне какое дело, кто будет жить, кто умрёт. Ведь я не бог. Пошёл прочь, ну, живо! Грязный оборванец, весь пол в кухне измарал. Проваливай отсюда!

Выскочил Гэнкити из дома дяди как ошпаренный. Пошёл он по горной дороге, ничего не видя от слёз. С веток сосен и криптомерий струями лилась вода, будто и они плакали. Долго бродил Гэнкити. Он и сам не знал, сколько времени прошло.

Вдруг услышал он ласковый старческий голос:

– Стой, Гэнкити! Гэнкити, подожди!

– Кто меня зовёт?

Перед Гэнкити, как из-под земли, вырос седобородый старик с парой грязных деревянных сандалий⁴ в руках.

– Скажи мне, отчего ты плачешь? – спрашивает старик.

– Мне очень нужны деньги, да негде их взять.

– А для чего тебе деньги?

– Надо купить лекарство и риса.

– Самому они тебе нужны или кому другому?

– Да если б мне самому, не стал бы я плакать. Отец у меня от болезни и голода умирает.

– Хорошо, тогда я дам тебе эти сандалии.

– А что я с ними делать стану?

– Они принесут тебе деньги. Надень – и увидишь… При каждом твоём шаге из-под них червонцы сыпаться будут. Но если одолеет тебя жадность и пожелаешь ты золота для одного себя, то случится с тобой страшная беда. Червонцы польются рекою, но сам ты будешь становиться всё меньше и меньше. Помни это да ступай скорее к своему отцу.

И пропал старик из глаз, будто растаял.

«Уж не почудилось ли мне?» – подумал Гэнкити. Но нет, в руках у него пара деревянных сандалий…

Вернулся домой Гэнкити. Надел он сандалии, сделал шаг-другой, у него из-под ног золотые монеты посыпались. Купил Гэнкити на них лекарство для отца. Старик поправился, и сестрёнка перестала плакать от голода. Зажили они втроём хорошо, как в прежние времена.

Прошёл слух об этом чуде по всем окрестным селениям. Один за другим стали наведываться люди к Гэнкити, чтобы попросить у него сандалии в долг, и всем задавал юноша лишь один вопрос:

– Для кого тебе нужны деньги: для себя самого или для других людей?

И он охотно давал сандалии каждому, кто хотел помочь другим.

Но однажды вдруг раздался у его дверей голос:

– Что, братец Токубэй дома? Это я, Гондза. О-о, Гэнкити, каким ты стал молодцом! Ну, я вижу, дела у вас идут на лад, а я-то о вас беспокоился. Как ты себя чувствуешь, братец? Береги себя! Здоровье дороже.

– Гондза! Зачем ты к нам пожаловал?

– Зачем? Хе-хе-хе. Дай, думаю, проведаю больного брата.

Но Гондза на брата и не глядел. Так и впился глазами в чудесные сандалии.

– Знаю я тебя, Гондза, хорошо тебя знаю. Только из-за этих сандалий ты к нам и пришёл. Недобрая у тебя душа. Уходи отсюда прочь.

– Хе-хе-хе… Но, братец, ведь сандалии-то не твои. Они принадлежат твоему сыну Гэнкити. Выходит, я у тебя ничего не прошу.

– Что? Ах ты, бессовестный! Да как у тебя язык повернулся!

– Ты, братец, помалкивай лучше. Послушай, Гэнкити, добрый мой Гэнкити! Как-никак, я у тебя единственный дядя. Дай мне эти сандалии на один только вечер.

– На один вечер?..

– Только на один!

– Хорошо, Гэнкити, дай сандалии дяде, – приказал Токубэй.

Не успел он договорить, как Гондза уже схватил сандалии с божницы и, не помня себя от радости, помчался домой.

– Ах, отец, беда может случиться! Тому, кто наденет эти сандалии, опасно только о своей корысти думать. Побегу-ка я вдогонку за дядюшкой Гондзой.

Встревоженный Гэнкити помчался по горной дороге следом за Гондзой. Прибежал он к его дому и видит: в пустой комнате золото грудой навалено. Повсюду рассыпаны червонцы. И среди них, поблёскивая золотом, бегает маленький жук, – всё, что осталось от жадного Гондзы.

Сынок-улитка

Жил некогда один богач. В кладовых у него были скоплены несметные сокровища. Кругом, до самых дальних гор, тянулись его рисовые поля. Ни в чём богач себе не отказывал.

А между тем был у него батрак беднее любого нищего: над его очагом никогда дымок не курился. От зари до зари работал батрак со своей женою на полях хозяина, а из бедности не выходил.

Но пуще всего горевали они, что обоим уже за четвёртый десяток перевалило, а детей у них всё нет. Вернутся батрак с женой в свою пустую лачужку и вздыхают:

– Ах, если б родилось у нас дитя, всё равно какое, ростом хоть с лягушонка, хоть с улиточку.

Вот как-то раз отправилась жена батрака полоть траву на рисовом поле. Стоит по колени в воде, полет траву, а в душе молится:

«О, прошу тебя, бог воды на рисовых полях, даруй мне ребёнка, ростом хоть с эту улиточку».

Вдруг почувствовала она сильную боль. Словно кто её ножом режет. Терпела, терпела, а боль всё сильнее. Вернулась она с поля домой.

Встревожился батрак, испробовал все средства, какие только знал, ничего не помогло. Лекаря бы позвать, а в доме ни гроша. Что тут делать? Совсем он голову потерял. К счастью, нашлась поблизости повитуха. Пришла она, осмотрела больную и говорит: «Да ведь она рожает!»

Обрадовались батрак с женою. Зажгли поскорее огонь перед божницей⁵ и стали просить бога воды, чтобы дитя появилось на свет благополучно. В скором времени родила жена сынка: маленькую улиточку.

Огорчился было батрак, но потом сказал:

«Ведь это дитя, вымоленное, выпрошенное нами у бога воды. Хоть какой ни на есть, а всё наш родной сыночек!»

Налили они в чашку воды, положили туда улитку и поставили чашку на божницу.

Прошло двадцать лет. Сынок-улитка нисколько не подрос за это время и ни единого слова не сказал, но ел он как настоящий человек.

Однажды надо было отвезти годовой оброк хозяину. Взвалил старик-отец тяжёлые мешки с рисом на спину лошади и горько вздохнул:

– Услышал бог воды наши мольбы и послал нам желанного сыночка. Уж как мы обрадовались! А только сыночек-то наш – улитка. Какая польза от такого детища! Всю жизнь я работал, не жалея сил, и теперь на старости лет приходится одному без всякой помощи кормить семью.

И вдруг откуда-то донёсся голос:

– Не печалься, отец, сегодня я вместо тебя повезу хозяину мешки.

Посмотрел батрак вокруг, в доме нет никого. Что за чудо! Спрашивает он:

– Кто со мной говорит?

– Это я, отец. Долго ты меня кормил. Настала пора и мне о тебе позаботиться, и себя людям показать. Сегодня я вместо тебя отвезу нашему хозяину оброк.

– Как же ты, сынок, погонишь лошадей?

– Не тревожься, отец. Посади меня на мешок с рисом, вот увидишь, лошадь сама послушно пойдёт, куда надо, а за ней и другие две, – ответил сынок-улитка.

Удивился старик. Сын его за двадцать лет ни единого слова не вымолвил, а теперь вдруг так бойко заговорил, да мало того! Сам хочет оброк хозяину отвезти. «Но ведь это говорит сын, посланный мне богом воды. Грех было бы мне противиться», – подумал он и нагрузил мешки с рисом на трёх лошадей. Потом снял с божницы чашку, в которой жил сынок-улитка, и поставил её бережно на спину одной лошади посреди мешков с рисом.

Сказал сынок-улитка:

– До свиданья, отец, до свиданья, матушка! – Да как крикнет на лошадей, будто всю жизнь их погонял: – Хайдо-о, хайдо-о! Эй вы, кони, ну-у, пошли!

Лошади тронулись и вышли из ворот на дорогу. Сынок-улитка едет на передней.

Отпустил батрак сына, а у самого родительское сердце так и щемит, так и ноет. Стоит он в воротах и смотрит вслед.

А той порой сынок-улитка знай себе коней понукает. Как подъедут они к водоёму или мосту, кричит, словно заправский погонщик:

– Хай-хай, сян-сян!

Да вдобавок ещё затянул он песню погонщиков. Красивый голос так и льётся, кони в лад выступают, колокольчиками позвякивают.

Встречные на дороге и крестьяне на полях только диву даются. Слышен звонкий голос, а никого не видно. Ведь это кони батрака! Сразу можно узнать эти заморенные клячонки. Но кто же песни поёт? И кто лошадьми правит? Удивляются люди: «Каких только чудес на свете не бывает!»

Посмотрел отец, посмотрел, как сынок-улитка ловко лошадьми правит, – и бегом домой. Склонились батрак с женой перед божницей и молят оба:

– Внемли нам, бог воды на рисовых полях! До сих пор не ведали мы, какого прекрасного сына ты послал нам, и не так ценили его, как надо. Просим тебя охранять его в пути.

А сынок-улитка знай себе коней понукает. Так и подъехал к воротам богача. Вышли навстречу слуги, ворота отпирают. А как отперли, глазам своим не верят. Стоят клячонки с тяжёлой поклажей, а при них и нет никого.

Вдруг со спины коня донёсся голос, будто мешок заговорил:

– Эй, слуги! Привёз я оброк хозяину. Помогите мешки с лошадей снять.

– Кто это голос подаёт? Никого словно не видать.

Смотрят, а между мешками примостилась маленькая улиточка.

Говорит им улитка человечьим голосом:

– Сами видите, ростом я не вышел. Не могу снять мешки с лошадей. Уж потрудитесь за меня. Да осторожно положите меня на край веранды. Не раздавите ненароком.

Слуги перепугались:

– Хозяин, хозяин, выйдите поглядеть! Улитка оброк привезла.

Вышел на их зов сам хозяин. Видит, истинная правда! Улитка трёх лошадей пригнала. Высыпали тут из дому все домочадцы, ахают, удивляются.

Слуги по приказу улитки снесли мешки в кладовую и лошадей накормили как следует. А улитку пригласили честью в дом и поставили перед ним столик с разными кушаньями⁶. Взобрался сынок-улитка на самый край столика. Как он ел, никто не видел, палочки с места не сдвинуты, а в чашках ни одной рисинки не осталось. Глядят, и миска с похлёбкой стоит пустая. Исчезла и рыба.

Наконец молвил сынок-улитка:

– Спасибо хозяевам за вкусное угощенье. Теперь бы я чайку выпил!

Хозяин и раньше слыхал, что есть у батрака с женой сынок-улитка, вымоленный у бога воды. Говорили, что за весь свой век он слова не вымолвил и ни к чему не пригоден, лежит себе в чашке воды на божнице. А выходит не то, – и разговаривает он человечьим голосом, и работать умеет.

«Мне бы в дом такое бесценное сокровище! – думает богач. – Надо как-нибудь залучить его к себе даром».

И повёл он речь ласковым голосом:

– Господин улитка, господин улитка! Наши два дома дружили между собой ещё с дедовских времён. Не худо бы нам породниться. Есть у меня две дочери. Бери себе в жёны любую!

Услышал эти слова сынок-улитка, обрадовался. Спрашивает он:

– Вправду ли ты это говоришь, хозяин, или шутишь со мной?

– Верное моё слово. Хоть сейчас отдам за тебя любую из моих дочерей, – поручился ему богач.

А отец его и мать места себе от тревоги не находили: «Что-то долго наш сынок не возвращается? Уж не случилось ли с ним чего-нибудь в пути?»

Вдруг зазвякали за воротами колокольчики. Вернулся сынок весёлый-развесёлый, на одной клячонке сам едет, двух других подгоняет. Собрала мать поужинать. За ужином стал сынок-улитка рассказывать:

– Отдаёт за меня хозяин одну из своих дочерей.

Родители так и ахнули: может ли это быть? Но потом рассудили: сын у них не простой, а чудесный, с таким всё может случиться.

– Ну что ж, – говорят, – пошлём к хозяину сваху. Тогда узнаем, правду ли он сказал.

Послали свахой тётушку сынка-улитки. Не стал богач отнекиваться, позвал обеих дочерей и спрашивает у них:

– Которая из вас согласна идти замуж за улитку?

Старшая так ногами и затопала:

– Что же я, безумная какая или последняя на свете, чтобы взять себе в мужья погань ползучую, гада водяного? Да по мне – помереть лучше!

А младшая ласково молвила:

– Не огорчайся, отец. Уж если обещал ты выдать меня замуж за улитку, то я согласна.

На том и порешили. Поспешила сваха к батраку с радостной вестью. Вскоре доставили приданое на семи лошадях, да ещё носильщики принесли сундуки и укладки на семи шестах. А уж ручной клади и не счесть было.

Не нашлось в бедной хижине места для такого богатства, и построил для него отец невесты особую кладовую⁷.

В доме батрака одни голые стены. Некого было и на свадьбу позвать. Встречали невесту только свёкор со свекровью да тётушка-сваха. Всего-то гостей пришло: одна соседняя старуха.

Видят родители, досталась им невестка красивая и приветливая. Порадовались они, что сынку-улитке такое счастье выпало. Стала невестка служить старикам как преданная дочь. И на поле она работала не покладая рук. Хорошо зажили старики.

По обычаю, молодая должна была вскоре после свадьбы навестить родной дом. Выбрали восьмой день месяца зайца⁸, когда справляется праздник Будды Целителя, чтимого в той деревне. Вишнёвые цветы только-только начали распускаться.

Вот пришёл назначенный день. Хотелось молодой полюбоваться на праздник. Набелилась она, нарумянилась, достала из сундука самое своё нарядное платье, и так стала хороша, что ни одной небесной деве с ней не сравниться.

Кончила она наряжаться и молвит своему мужу-улитке:

– Пойди и ты со мной поглядеть на праздник!

– Ну что ж, пожалуй, пойду. Денёк нынче выпал хороший. Засиделся я дома зимою, приятно будет на свет поглядеть.

Спрятала молодая улитку в узел своего нарядного пояса и отправилась на праздник, а по дороге с мужем беседует. Кто ни пройдёт мимо, всякий на неё оглянется: «Такая красивая девушка, а сама с собой говорит и смеётся. Видно, помутился разум у бедняжки!»

Пришла молодая к священным воротам перед храмом Будды Целителя. Вдруг говорит ей улитка:

– Эй, послушай, дальше ворот мне ходу нет. Ты иди себе в храм, а я тебя тут подожду, на меже рисового поля.

– Изволь, но будь осторожен, чтоб не приметил тебя какой-нибудь ворон. Я скоро вернусь, – сказала молодая жена и пошла вверх по склону холма к пагоде. Помолилась там и спешит обратно. Смотрит: пропал муж-улитка, нигде его не видно.

Испугалась жена, ищет там и сям, не может найти. Уж не напал ли на него злой ворон? Может, раздолбил его скорлупку своим крепким носом? Или, может, упал её дорогой муженёк в воду на рисовом поле? Ведь там улиток видимо-невидимо.

Вошла молодая жена в воду по колено, вынимает она из воды одну улитку за другой, на какую ни поглядит, всё не та! Бросит её обратно и достанет другую.

Ищет жена и поёт:

Улитка, улитка,
Муж мой дорогой!
Где ты, где ты?
Скорее отзовись!
Может, злой ворон
Отыскал тебя?
Тук-тук по скорлупке
Носом застучал:
Тёккура-моккура!
Тёккура-моккура.

Лицо у неё грязью забрызгано, рукава и подол намокли, а она всё шарит руками в воде. Вот уже и стемнело. Начали люди по домам расходиться. Глядят на молодую жену, жалеют:

– Ах, горе, такая красавица, и ума решилась!

Долго искала жена, да всё понапрасну!

«Теперь, – думает, – всё кончено! Нет больше в живых моей дорогой улиточки. Брошусь я в самую глубокую яму вниз головой и утоплюсь». Только собралась она в яму кинуться, как кто-то её окликнул:

– Стой, погоди, что ты делаешь?

Оглянулась она. Стоит перед ней прекрасный собой юноша, на глаза широкая шляпа надвинута, за поясом флейта.

Рассказала ему молодая жена всё, что с ней случилось.

– Хочу я, – плачет она, – в яме утопиться. Зачем мне жить, если я своего дорогого мужа-улитку потеряла?

– Ну если так, – молвил ей юноша, – не о чем тебе печалиться. Ведь я и есть тот, кого ты ищешь.

Не поверила ему жена: быть того не может!

– Немудрено, что ты не признала меня. Послал меня моим родителям бог воды на рисовых полях, оттого и родился я полевой улиткой. Но сегодня в награду за твою верность и любовь возвращён мне человеческий образ.

Пошли молодые домой. Не наглядится муж на свою пригожую жену, и ей тоже по сердцу прекрасный юноша!

Обрадовались старик со старухой, ни в одной повести о старых временах, ни в одной сказке такого счастья ещё никому не выпадало!

Окружил сынок-улитка своих старых родителей почётом и заботой, а тётушку-сваху выдал замуж в хорошую семью. Не позабыл и нищую старуху-соседку, что на свадьбе была.

Всех счастьем оделил!

Соловьиный дом

В старину, далёкую старину, жил бедный лесоруб. Каждый день ходил он в горы деревья рубить.

Пришла однажды к его лесному шалашу незнакомая девушка. Лицо у неё белое, от солнца большим зонтом закрывается. Загляделся на неё лесоруб. «Бывают же на свете такие красавицы! Вот бы мне её в жёны!»

– Позволь мне отдохнуть в твоём шалаше, – просит девушка.

– Сделай милость, отдохни.

Стали они беседовать между собой. Спрашивает девушка у лесоруба:

– Не хочешь ли на мне жениться? Ты мне по душе пришёлся. Дом у меня просторный, пойдём ко мне жить.

– Да оно бы хорошо… Я ведь младший сын в семье, отцу не наследник, а земли у нас с кошкин лоб.

– Так идём со мной. Я буду о тебе заботиться.

Взял с собой лесоруб всё своё добро – пилу и топор – и пошёл вслед за девушкой. Повела она его в самую глубь гор.

Шёл, шёл лесоруб – и усталость его взяла.

– Сестрица, а сестрица, далеко ли ещё до твоего дома?

– Да, не близко. Живу я вон за той горой, что за теми горами.

Нечего делать. Пошёл лесоруб за девушкой дальше. Перевалили они через одну гору, другую, третью и вышли к озеру. Стоит на его берегу красивый дом под высокой крышей.

– Вот мы и пришли. Входи, будешь здесь хозяином.

Видит лесоруб, в доме покои просторные, убраны богато, а ни души не видно. Кипит чайник над огнём, крышкой позвякивает, в чане горячая вода ждёт… Выкупался лесоруб, а столик с едой уже наготове. Никогда лесоруб не ел такого белого риса, не пил такого вкусного вина.

Женился он на девушке и зажил с ней без всяких забот. Всё к его услугам, только пожелай. В скором времени родился у них пригожий сынок.

Однажды говорит лесорубу жена:

– Хочу я своих родителей навестить, пусть полюбуются на внучка. Ты оставайся дом сторожить. Вот тебе двенадцать ключей от двенадцати кладовых. Одиннадцать можешь отпереть, но берегись заходить в двенадцатую.

Много раз на прощанье наказывала она лесорубу не отпирать двенадцатой двери. Наконец простилась с мужем, посадила ребёнка на спину и ушла ещё дальше в горы.

Скучно показалось лесорубу одному. Вышел он во двор и стал отпирать одну кладовую за другой.

Первая была доверху полна отборным рисом. Во второй стояли бочки с мисо⁹. Третья была набита сахаром, в четвёртой высились горы белой ваты, в пятой хранилась соль. В шестой у самого порога ходили волны, а в воде плескалось множество морских рыб.

«Подумать только, здесь, в глубине гор, водится морская рыба!» – удивился лесоруб. Много ещё добра было и в других кладовых.

Так, дивясь и любуясь, дошёл он до двенадцатой кладовой. Тут вспомнились ему слова жены.

Строго-настрого запретила она отпирать двенадцатую дверь.

«Да ведь в доме никого нет. Кто меня увидит?» – подумал лесоруб и стал подбирать ключ к замку. Один слишком велик, другой слишком мал. Наконец щёлкнул замок. С опаской приотворил дверь лесоруб, заглянул одним глазом, нет ничего в кладовой – пустая.

– Вот тебе на! Что бы это значило? Стоило тогда держать дверь на запоре!

Пригляделся он получше и увидел, что кладовая перегорожена. Стоит посреди неё стенка, да, к счастью, не глухая, проделано в ней маленькое оконце. «А, будь что будет! Дай посмотрю», – думает лесоруб. Отворил он окошечко и заглянул. И что же он увидел?

Цветёт в глубине кладовой сливовый сад. На дворе поздняя осень, а в кладовой ранняя весна. Деревья – словно розовые облака. С ветки на ветку порхают соловьи, заливаясь звонкими песнями.

Замер на месте лесоруб, заслушался.

Но вдруг соловьи перестали петь, вспорхнули стайкой, словно что-то их спугнуло, и улетели неведомо куда. А сливовые деревья сразу осыпались. В кладовой дохнуло осенним холодом… Зашуршала жёлтая трава, зашелестели сухие камыши.

Испугался лесоруб, выскочил из кладовой и поскорей захлопнул дверь. Вдруг видит: идёт навстречу ему жена и горько-горько плачет.

– Что ты наделал! Просила я тебя, уж так просила не заглядывать в эту кладовую. Теперь всему конец! Знай, не человек я, а соловей. Пела я весной на ветке дерева возле твоего шалаша и полюбила тебя. Если бы ты не отпер этой двери, жил бы со мной вечно, не зная ни трудов, ни старости, ни болезней… Но ты не сдержал слова! Теперь мы должны навеки расстаться. В ту, двенадцатую кладовую часто приходит бог этих гор слушать соловьиное пение. Ты разгневал его, прощай!

И вдруг жена обратилась в соловья, посадила ребёнка верхом на свой хвостик и с жалобным криком пропала вдали.

Тут лесоруб словно от сна очнулся. Сидит он в своём шалаше, а в руках у него топор и пила.

Колпак «чуткие уши»

Жил в одной деревне старик. Пошёл он как-то в лес и нашёл там красный колпак. Обрадовался старик находке: хоть и дырявый колпак, да ведь у него и такого не было.

«Впору ли он мне?» – подумал старик и нахлобучил его на голову. И что же? Слышал он до того только щебет и крики птиц, а тут вдруг весь лес наполнился спорами и разговорами. Где мать детей кличет, где муж с женой спорят, а там слышны нежные любовные речи.

Старик даже в сторону шарахнулся от испуга! Сбила ветка колпак у него с головы, и сразу стихли речи, снова зазвенел непонятный птичий щебет. Поднял старик колпак с земли, надел на голову, и опять послышались разговоры и вверху, на ветках, и внизу, в кустах. Снял колпак – снова птичий щебет да шорох листьев. Надел колпак – опять разумные речи.

«Вот оно что! – догадался старик. – Не простую вещь я нашёл, а сокровище, колпак „чуткие уши“. Кто его наденет, станет понимать язык всего живого на земле: птиц, зверей и растений. Слыхал я про чудесный колпак и раньше, да только не верил, что есть такой!»

Пошёл старик дальше в лес, присел отдохнуть под большим деревом и задремал. Проснулся он от вороньего карканья.

– Что это я, соснул, кажется, – встрепенулся старик. Поднял голову и видит: прилетел откуда-то ворон и опустился на ветку того самого дерева, под которым он спал. Вскоре с другой стороны прилетел ещё один ворон и сел на ветку рядом с первым.

Надел старик поскорее свой красный колпак и стал слушать.

Повели над ним два ворона разговор странными хриплыми голосами.

– Давно мы с тобой не встречались, брат, – сказал один ворон. – Ты откуда путь держишь?

– Был я на морском берегу, но пропала там рыба, нечем стало кормиться, вот я и прилетел сюда, – ответил другой ворон. – А ты где летал, брат?

– Прилетел я из Атами. Право, и там не легче. Всюду одно и то же! Лучше скажи, что на свете нового, небывалого?

– Особых новостей нет. Разве вот что: расскажу тебе, что случилось в моей стороне, на морском берегу. Лет шесть назад строил один богач кладовую. Стали настилать над ней крышу из дранки. И случилось так, что заползла в ту пору на крышу змея, её и прибили гвоздём. Лежит змея, томится, полуживая, и все эти годы её верная подруга носит ей пищу. Терзает их тяжкое горе. Копится их обида на людей год от года, и поразила она дочку богача неизлечимой болезнью¹⁰. Если никто не догадается приподнять доску и освободить змею, то умрут и змея и девушка. Много раз летал я над крышей и каркал об этом во всё горло, да что проку! Никто не внял моим речам.

Другой ворон отвечал ему:

– Правда твоя, непонятливы люди! Как громко ни каркай, всё им невдомёк.

Наговорились вороны и разлетелись: один – на восток, другой – на запад.

Услышал это старик и подумал: «Хорошо, что на мне был чудесный колпак! Надо скорей идти к богачу спасать девушку. Но раньше выряжусь-ка я почудней, пусть думают, что я не простой человек».

Отыскал старик в куче мусора брошенный старый улей, обклеил его бумагой и напялил на голову. Вот приходит старик к дому богача и кричит у ворот:

– Гадатель пришёл, гадатель!

Богач как раз сидел, голову ломал: как ему больную дочь вылечить? Позвал он старика:

– Эй, гадатель, не стой у ворот, зайди ко мне в дом, погадай!

Зашёл старик в дом, спросил:

– О чём погадать нужно?

– Дочь моя уж много лет болеет, вот-вот умрёт. Погадай, с чего на неё болезнь напала и как её вылечить.

– Ведите меня к больной, – говорит старик.

Сел он у изголовья больной девушки и невнятно забормотал:

Плющ, плющ, ползучий плющ,
По горам ползёт, ползёт,
Стелется на двадцать ри.
Плющ, плющ,
Ползучий плющ…

Пробормотал он так, а потом и говорит:

– Выстроил ты шесть лет назад новую кладовую, а к крыше нечаянно прибил гвоздём змею. От неё-то и вся беда приключилась.

– Правду говорит прорицатель! – воскликнул богач. – Как раз шесть лет назад строил я кладовую. Тогда, видно, и случилось такое дело. Надо скорее освободить змею.

Тут же позвали плотника, что жил по соседству, и велели ему поднять дранку. А под ней и в самом деле змея, вся белая, высохшая, словно сброшенная кожа, – еле живая.

– Вот она, причина болезни! – сказал старик.

Осторожно положили змею в корзинку, снесли с крыши вниз, поставили корзинку на берегу ручья и стали поить и кормить змею. А когда она оправилась, отпустили её на волю.

И стала болезнь девушки понемногу проходить. Вскоре она совсем поправилась.

Богач, не помня себя от счастья, подарил старику триста рё¹¹.

Вернулся старик домой, купил себе новую одежду и на радостях отправился странствовать.

Однажды сел он отдохнуть под раскидистым деревом возле дороги. Глядь, снова прилетают два ворона – один с запада, другой с востока. Уселись они на дереве и повели между собой разговор.

– Тоскливо жить всё в одном и том же городе, мало слышишь нового, – жалуется первый ворон, – поневоле улетишь в другие края.

– Это правда, – отвечает второй ворон, – но вот в городе, где я жил, случилось небывалое дело. Тяжело заболел один богач, не сегодня завтра умрёт. А всё от чего? Лет шесть назад пристроил он к своему дому парадные покои и, чтобы расчистить для них место, велел срубить старое камфарное дерево. Пень этого дерева остался стоять под застрехой, и течёт на него дождевая вода с крыши. Не погибли корни дерева, и, пока держится в них жизнь, дают они новые побеги. Да только их тут же обрезают. И жить дерево не живёт, и умирать не умирает. Думает оно горькие думы, и от этих дум напала на богача тяжёлая болезнь. Каждую ночь из горных лесов приходит множество деревьев навещать своего несчастного друга. Жалуется им камфарное дерево, а что они могут сделать! Уж дали бы ему жить на свободе или выкопали бы, чтоб сразу засохло и не мучилось дольше.

Услышал старик рассказ ворона и отправился в дальний край к больному богачу. Пришёл и кричит у ворот:

– Гадатель пришёл, гадатель!

Выбежали люди из покоев богача:

– Гадатель, зайди сюда, хозяин тебя приглашает.

Ввели старика в такие роскошные покои, каких он в жизни не видел. Огляделся он по сторонам и спрашивает:

– О чём же вам погадать?

– Много лет уже болеет хозяин этого дома, – отвечают ему. – Сколько мы ни призывали врачей и заклинателей, пользы от них никакой!

– Не беспокойтесь! – говорит им старик важным голосом. – Я узнаю причину болезни и вмиг вылечу вашего хозяина. Для меня это проще простого.

Забормотал старик свои заклинания:

Плющ, плющ, ползучий плющ,
По горам ползёт, ползёт,
Стелется на двадцать ри.
Плющ, плющ,
Ползучий плющ…

А потом и сказал:

– Шесть лет назад построили вы парадные покои возле дома…

– Ах, прорицатель, откуда ты знаешь, что мы строили такие покои шесть лет назад? – спрашивают его домашние.

– Это мне открыло моё гаданье. Поселите меня в тех покоях, и за три дня и три ночи я открою причину болезни вашего хозяина и вылечу его.

Отвели старика в парадные покои. Первым делом он приказал:

– Не входите ко мне, пока не позову!

Настала ночь, но старик не лёг спать. Надел он свой колпак и слушает, что дальше будет.

В полночь что-то зашелестело, зашуршало под окном и послышался голос:

– Эй, камфарное дерево, откликнись! Как нынче твоё здоровье?

В ответ послышался тихий-тихий голос, точно из-под земли:

– Кто это говорит? Верно, криптомерия с Горы криптомерий? Ты приходишь ко мне каждую ночь. Как мне благодарить тебя за твою заботу! Об одном только теперь я думаю, как бы мне поскорей умереть, но не приходит ко мне смерть, и нет конца моим мучениям.

Стала криптомерия утешать друга:

– Что ты, что ты, нельзя падать духом! Мужайся!

Так побеседовали они и расстались. Но не прошло и часа, как снова послышался шорох, и чей-то голос спросил:

– Эй, камфарное дерево, каково тебе сегодня?

– Кто это говорит со мной? Уж не сосна ли с Сосновой горы?

– Да, это я.

– Ты пришла издалека!.. Спасибо тебе.

– Полно, полно! Просто я собралась погулять и зашла к тебе по дороге. Настанет весна, и ты непременно поправишься! Не теряй надежды!

И снова послышалось: «Шурх-шурх!» Это уходила сосна.

Старик в своём колпаке «чуткие уши» слышал все их речи и думал: «Поскорее бы рассвело!»

Едва наступило утро, старик поспешил к больному, сел у его изголовья и опять забормотал свои заклинанья: «Плющ, плющ, ползучий плющ…» А потом рассказал о том, что слышал ночью. Чужое горе – вот причина болезни. Ведь не только камфарное дерево страдает – все деревья на высоких горах вокруг горюют о своём друге.

– Надо поскорее вырыть пень камфарного дерева, тогда и больной поправится! – сказал старик.

Тотчас же вырыли пень камфарного дерева, поставили в саду, разукрасили, словно божество. И хозяин дома поправился. Покинула его болезнь так легко, как сухой листок падает с дерева.

Все в доме не знали, как благодарить старика. Снова получил он триста рё и вернулся к себе домой.

С той поры бросил старик гаданье. Развёл у себя хороший сад. Поселились там из благодарности к старику самые красивые деревья со всей округи и цвели каждую весну небывалым цветом. И все звери и птицы тоже дружили со стариком, потому что он их понимал и любил.

Вечер второй

Огневой Таро

В старину, в далёкую старину, жила одна девушка по имени о-Кику. Как-то раз гуляла она в поле позади своего дома и вдруг видит: в земле большая яма чернеется. Никогда такой ямы здесь не было. И откуда только она взялась?!

Наклонилась о-Кику над ямой и заглянула в глубину. Темно там и ничего не видно. Разобрало девушку любопытство. Спустилась она в яму и попала в подземное царство. Идёт о-Кику по длинной, длинной дороге, а вдоль дороги растут прекрасные, не виданные на земле цветы. Много ли, мало ли она прошла, вдруг видит – стоят чёрные ворота.

Постучала о-Кику в ворота: дон-дон-дон. Вышел ей навстречу юноша, красивый собой, но бледный до синевы, в лице ни кровинки. Пригласил он её зайти в дом.

– Зовут меня, – говорит, – Огневой Таро, а это царство огня. Отец мой был владыкой этого царства, но он умер, и с тех пор черти не дают мне покоя. Терплю я жестокие муки, и кто меня от них освободит, не знаю…

Пожалела девушка Огневого Таро и осталась с ним.

На другое утро собрался юноша уходить и наказывает ей:

– Не вздумай подсматривать, куда я иду. Жди меня здесь, в этой комнате. Никуда отсюда не выходи.

Отодвинул он фусума¹² в сторону, снова за собой задвинул и ушёл в глубь дома.

А в самых дальних покоях кто-то шумит, и галдит, и гремит железом.

Не выдержала о-Кику, выглянула потихоньку. И что же она увидела? Страшные черти раздели юношу догола, растянули на железной решётке и подвесили над огромным очагом. Корчится юноша в пламени. Уж когда совсем почти жизни в нём не осталось, приказал старший чёрт:

– На сегодня довольно.

Вынули черти юношу из огня.

От ужаса девушка чуть разума не лишилась. Задвинула она потихоньку фусума и вернулась назад в комнату.

На другое утро юноша сказал ей:

– Нынче я опять проведу весь день в дальних покоях дома. Тебе, верно, тоскливо одной… Погуляй в саду, там есть чем полюбоваться. Вот тебе тринадцать ключей от тринадцати кладовых. Двенадцать кладовых можешь отпереть, а в тринадцатую не входи. Ещё мой покойный отец запретил её открывать. Я и сам никогда там не бывал. Слышишь? Не вздумай открыть тринадцатую дверь!

С этими словами Огневой Таро вручил девушке связку чёрных ключей, а сам опять ушёл во внутренние покои.

С тоской в сердце вышла о-Кику на двор. Стоят во дворе рядышком тринадцать каменных кладовых.

Захотелось девушке поглядеть, что в них спрятано. Отперла она ключом первую кладовую. А как увидела, что в ней, всё на свете позабыла.

В первой кладовой праздновали Новый год¹³.

Множество маленьких человечков в парадных накидках с гербами украшали новогодние сосны, а крошечные девочки в ярких платьицах подбрасывали мячики с перьями. Весело там было и шумно.

Во второй кладовой стоял февраль. Цвели, благоухая, сливы. Крошечные мальчики пускали по ветру воздушные змеи.

А что же было в третьей кладовой? Там справляли Праздник цветения персиков¹⁴. Девочки, ростом с пальчик, нарядные и весёлые, любовались великолепно разряженными куколками¹⁴ величиной в горошину.

В четвёртой кладовой светило апрельское солнце. Седобородые карлики, ведя за руку своих внуков, чинно шли в храм по случаю дня рождения Будды¹⁵.

А в пятой кладовой? О-Кику не терпелось заглянуть в пятую кладовую.

Там стоял тёплый май. В синем небе плавали, как живые, пёстрые карпы¹⁶, а крошечные мальчики, весело распевая, устилали кровли домов цветущими ирисами. В парадных покоях красовались куклы-воины с ноготок величиной.

В шестой кладовой солнце сияло жарче. На берегу прозрачной реки заботливые хозяюшки-карлицы усердно мыли бельё. А за рекой виднелись рисовые поля. Крестьяне и крестьянки, такие маленькие, что можно было каждого посадить на ладонь, пели песни, высаживая рядами зелёные ростки риса…

О-Кику отперла дверь седьмой кладовой и увидела ясное звёздное небо. То был вечер «Встречи двух звёзд»¹⁷. Дети карликов привязывали к листьям бамбука тоненькие полоски разноцветной бумаги с надписью «небесная река» и много других украшений.

Наглядевшись вдоволь, о-Кику отперла дверь восьмой кладовой.

Там была ночь осеннего полнолуния¹⁸. Крошечные дети любовались светлой луной, а перед ними на столиках лежали пёстрыми горками яблоки и груши, не крупнее лесной земляники.

Луна, похожая на большой круглый поднос, пристально смотрела с неба на рисовые колобки-данго.

О-Кику заглянула в девятую кладовую. Там всё было красное и золотое. Карлики, опираясь на посох, неторопливо гуляли по горам. То подымались они по крутому склону, то спускались в глубокую долину, любуясь осенними клёнами.

Пришла очередь десятой кладовой. Там стоял октябрь. Карлики, взобравшись на деревья, трясли изо всей силы ветви, и на землю градом сыпались спелые каштаны. Весело было смотреть, как дети собирают их в корзины.

О-Кику открыла одиннадцатую кладовую. Навстречу ей потянуло холодным ветром. Вся земля была покрыта мелкой россыпью первого инея. Под каждой застрехой висели сушёная хурма и редька. Крошечные крестьяне молотили рис, радуясь богатому урожаю.

В двенадцатой кладовой – было царство снега. Куда ни взглянешь – глубокие сугробы. Дети веселятся, играют в снежки, лепят снежных человечков…

Вот и ещё одна кладовая. Но Огневой Таро строго-настрого запретил отпирать тринадцатую дверь. Держит о-Кику чёрный ключ в руке… И не велено входить, а хочется.

Думает девушка, открыть или не открыть, а сама шаг за шагом, шаг за шагом, всё ближе к двери, словно тянет её что-то…

Вложила девушка ключ в замочную скважину, пробует повернуть, но заржавел замок, не поддаётся. Насилу-то отперла она дверь и вошла в кладовую.

Эта кладовая не похожа была на все остальные. Не было в ней ни карликов, ни праздничных зрелищ. Попала о-Кику в богато убранный покой. Оглянулась она вокруг и видит: на полочке в парадной нише стоит шкатулка, покрытая чёрным лаком. Захотелось о-Кику посмотреть, что в ней спрятано. Приоткрыла девушка крышку и заглянула.

Лежат в шкатулке два красных шара. Словно из стекла они сделаны, да только мягкие. Что бы это могло быть? Сунула о-Кику шкатулку за пазуху и выбежала из кладовой. А солнце уже высоко поднялось. Захотелось девушке пить. Видит она: в саду бежит ручеёк. Наклонилась о-Кику над ручьём, пригоршню воды зачерпнула.

В чистой воде, как в зеркале, были видны прибрежные деревья, а на одном из них что-то пёстрое шевелилось… Подняла она голову. Огромная змея обвилась вокруг ветки сосны и смотрит на неё, сверкая глазами.

Не помня себя от страха, перепрыгнула о-Кику через ручей и бросилась бежать. И в тот же самый миг приоткрылась у ней за пазухой шкатулка, выкатился оттуда один шар и упал в ручей. Но девушка с перепугу ничего не заметила.

Вбежала она в дом, а навстречу ей идёт Огневой Таро.

Рассказывает она ему, какие чудеса видела в двенадцати кладовых, а про тринадцатую ни слова. Слушает её юноша и улыбается.

Вдруг раздался топот и гам. Высыпала из глубины дома ватага чертей.

Затряслась от страха о-Кику, а черти низко ей поклонились и говорят:

– Добрый вечер! Благодаря вам нашли мы один глаз нашего главного военачальника. Змея всё нам рассказала… Наш военачальник повелел, чтобы предстали вы оба перед его лицом.

Повели черти юношу с девушкой к своему главарю. А у того лишь один-единственный глаз сверкает во лбу красным огнём, вместо другого – пустая глазница.

– Великое вам спасибо! – склонил главный чёрт свои рога перед ними. – Тому уж несколько десятков лет, как покойный отец твой, юноша, разгневался на меня за одно недоброе дело и лишил меня обоих глаз. С тех пор я долгие годы ходил слепым. В отместку за это я и мучил тебя немилосердно. Но сегодня у меня большая радость, один глаз нашёлся. Отдайте же мне и второй. Я больше ничем вас не потревожу. Если будут у меня оба глаза, мне и сокровищ никаких не надо. Всё вам подарю, только верните мне второй глаз!

Слушает Огневой Таро и ничего не понимает. Спросил он у девушки:

– Ты от меня ничего не скрыла?

– Да, правду сказать, я нарушила твой запрет, отперла тринадцатую кладовую. А в ней стояла шкатулка с двумя красными шарами… Не знала я, что это глаза чёрта. Положила я шкатулку себе за пазуху, да увидела змею возле ручья и, сама не знаю как, уронила один шар в воду.

Обрадовался военачальник чертей:

– Вот, вот, этот самый глаз. Отдай же мне другой, прошу тебя!

Вынула девушка из-за пазухи шкатулку и отдала чёрту второй красный шар, а чёрт сейчас же вставил его себе в пустую глазницу. Засверкали оба его глаза, словно два огня.

На радостях одарил он о-Кику и Огневого Таро несметными сокровищами.

Поженились юноша с девушкой. Весело им жилось, ведь они каждый день могли любоваться всеми временами года.

Желаю счастья! Желаю счастья!

Жена-лисица

В старину, в глубокую старину, были у одного микадо охотничьи угодья на горах, богатые зверем и птицей. Как-то раз устроили для него кэраи¹⁹ облаву на лисиц.

Вдруг выскочила из кустов тысячелетняя белая лисица, притаилась у самых ног одного кэрая по имени Ясунари и просит-молит его со слезами:

– Смилуйся, пощади меня! Оставь мне жизнь хоть до того дня, когда я от бремени разрешусь.

Пощадил Ясунари белую лисицу, отпустил её на свободу. Узнал про это микадо и сослал виновного в делёкий пустынный край. Была у Ясунари молодая жена по имени Кудзуноха – «Листок плюща». Не поехала она вслед за мужем в изгнание, осталась в столице. А Ясунари так по ней тосковал, что занемог тяжёлым недугом. Десять верных слуг, не покинувших его в беде, заботливо за ним ухаживали, но помочь ничем не могли. Ясунари словно таял. Видно было, что уж немного дней осталось ему жить на свете, но жена всё не приезжала.

Узнала про это белая лисица, приняла образ Кудзуноха и отправилась к больному. Но только хотела она войти в дом, как замерла у порога. Амулет, наклеенный на двери, заградил ей путь.

Стала она просить слуг: «Сорвите амулет!» Сняли амулет – и только тогда смогла лисица-оборотень войти в дом.

Обрадовался Ясунари, что жена наконец к нему приехала, и с того часу начал быстро поправляться. Через год родился у белой лисицы сынок, и назвали его Досимару.

Прошло немало времени с тех пор, как сослан был Ясунари, и вот наконец микадо даровал ему долгожданное прощение. Только тогда приехала Кудзуноха навестить своего мужа. И что же! Видит: место её занято. Живёт в доме другая Кудзуноха, похожая на неё, как одна капля воды похожа на другую. И сынок у мужа от той женщины родился: Досимару.

Глядя на них обеих, никто – даже сам Ясунари – не мог понять, которая же из двух настоящая Кудзуноха.

Тогда велел им Ясунари считаться годами. Сочли обе жены свои годы, и вышло, что лисице Кудзуноха исполнилось тысячу три года, а настоящей Кудзуноха всего тридцать три года.

Пришлось белой лисице уходить. Написала она со слезами прощальное письмо:

Кому я ещё дорога,
Тот в дальнем лесу Синода
Пускай навестит меня.

Досимару любил белую лисицу, ведь она была его родной матерью. Он пошёл навестить её в лесу Синода. Радостно выбежала к мальчику белая лисица:

– Добро пожаловать, сынок! – и подарила ему камышовую палку. С тех пор Досимару с этой палкой не расставался.

Получив прощение микадо, Ясунари с семьёй воротился в столицу и зажил прежней жизнью.

Как-то раз отправился он на поклонение в храм морского бога Сумиёси²⁰ и взял с собой маленького сына. Получил Досимару от своего отца сто монов²¹ и, заглядевшись на разные диковины, не заметил, как потерялся в толпе паломников.

Блуждал он, блуждал, да и вышел на морской берег.

Вдруг видит: поймал какой-то мальчишка черепаху и мучает её немилосердно. Пожалел её Досимару, выкупил за сто монов и отпустил на свободу.

Вскоре начался прилив. Поплыл озорной мальчишка в море, и, на беду, попалась ему та самая черепаха. Поймал он её снова и давай мучить хуже прежнего. Но у Досимару больше не осталось ни одной монетки. Стал он просить мальчика:

– Отпусти черепаху. За это я обменяюсь с тобой одеждой.

Досимару был сыном придворного, а тот мальчик – сыном рыбака. Досимару ходил в богатом платье, а сын рыбака – в лохмотьях. Обрадовался он и отдал черепаху. Досимару отнёс её к самому морю и крикнул на прощанье:

– Плыви, черепаха, уплывай скорее, да смотри больше не попадайся, не то худо тебе будет.

Нырнула в воду черепаха и пропала из виду.

Стал Досимару бродить по берегу. Всё кругом ему незнакомо. Где ему своего отца искать? Вдруг видит он: плывёт к нему по волнам красивая ладья. Вышел из неё сам Повелитель драконов²² и говорит:

– Приехал я звать тебя в гости к себе. Спас ты от смерти не черепаху, а дочь мою любимую, принцессу Отохимэ.

Сел Досимару в ладью и поплыл в подводное царство Повелителя драконов.

Радостно встретила своего спасителя прекрасная Отохимэ. В честь Досимару был устроен весёлый праздник. Все рыбы на нём танцевали. Тридцать дней пролетели незаметно, пятьдесят дней промелькнули как один час. Начал Досимару тревожиться о своих родителях. Потянуло его вернуться на родную землю. Поведал он о своём желании Повелителю драконов, и тот вручил ему три прощальных дара.

Первый дар – жемчужина прилива. Поднять её высоко над головой, хлынет море на землю, затопит всё вокруг, а опустить, так снова уйдёт в свои берега.

Второй дар – жемчужина сытости. Кто её лизнёт – пятнадцать дней будет сыт, да ещё исцеляла она многие недуги.

Третий дар – жемчужина «чуткие уши». Кто поднесёт её к уху – станет понимать язык птиц и зверей.

В придачу к чудесным жемчужинам подарил Повелитель драконов мальчику наряд из золотой парчи и проводил его в ладье до самого берега Сумиёси.

Вышел на берег Досимару, поглядел вокруг. Когда отплывал он в море, на полях только-только начали зеленеть побеги риса, а сейчас спелые колосья отливают золотом.

Был он ещё мал годами и не знал, что же ему делать теперь, куда идти.

Вдруг прилетела к нему белая лебедь.

Досимару быстро поднёс к уху «жемчужину – чуткие уши» и услышал, как лебедь стонет:

– Досимару, Досимару, спеши скорее домой. Твоя приёмная мать с горя умерла, твой отец тяжко болен.

Опечалился Досимару. А лебедь кричит:

– Ты, верно, не знаешь дороги. Иди за мной, я полечу вперёд, стану путь показывать.

Пошёл Досимару вслед за лебедью, и вскоре привела она его к родному дому. Правду сказала лебедь. Кудзуноха, его приёмная мать, умерла от горя, а Ясунари был при смерти. Едва теплилось в нём дыханье. Досимару потёр отца чудесной жемчужиной, полученной в дар от Повелителя драконов, и Ясунари опять стал здоров. Болезни как не бывало.

Как-то раз видит Досимару: опустился на кровлю его дома голубок и воркует. Быстро поднёс мальчик жемчужину к уху. Воркует голубок:

– Досимару, Досимару, скорее ступай в столицу. Не пойдёшь – упустишь своё счастье.

Отпросился мальчик у отца и пошёл в столицу. Не взял он с собой никакой еды, ведь с ним была жемчужина сытости: лизнёшь – пятнадцать дней есть не захочется.

Пришёл он в столицу в самый разгар дня, притомился на солнцепёке и лёг возле дороги отдыхать в тени.

Вдруг прилетели два ворона, один с запада, другой с востока. Опустились они на соседнее дерево и повели между собой беседу.

– Ты, друг, откуда? – спрашивает восточный ворон.

– Я из Кумано²³, – отвечает западный. – У нас в этом году плохой урожай, с голоду умираем. А у вас как?

– У нас в столице всё бы хорошо, – отвечает западный ворон. – Вот только люди – страшные они существа. Волшебник Доман напустил на государя злые чары. Зарыл он под северо-западным углом дворца²⁴ змею, источающую три смертельных яда. Люди этого не знают. Им и невдомёк, отчего государь тяжко заболел. Созвали они знахарей и заклинателей, но ничего не помогает. Не будет государю легче, пока не выкопают змею.

«Важную весть я услышал», – подумал Досимару и поспешил в столицу. Там остановился он в доме одного друга своего отца по имени Цунэмото. На следующее утро пошёл Досимару по городу с камышовой палкой в руках. Идёт он и кричит громким голосом: «Достоин жалости тот, кто не ведает, почему его постигла нежданная беда!»

Как раз тогда по улице проходили слуги чародея Домана. Услышали они возгласы Досимару.

«Неспроста этот мальчик говорит такие слова», – подумали слуги и набросились было на Досимару, но он их всех крепко побил и разогнал своей камышовой палкой.

Узнал об этом Цунэмото и подивился силе мальчика. А тот говорит ему:

– Я могу исцелить нашего государя.

Поверил ему Цунэмото, явился к государю и доложил, что пришёл в столицу один мальчик по имени Досимару. Наделён он чудесной силой и берётся излечить недуг государя.

Чародей Доман находился в это время в опочивальне больного.

– Я сам лечу государя! – воскликнул он. – Мне это дело поручено, и я не отступлюсь от него ради глупых россказней какого-то мальчишки.

Цунэмото вспыхнул от гнева.

– Если так, – говорит, – то надо устроить состязание между Доманом и Досимару. Пусть каждый покажет своё умение. Кто победит, тот пусть и пользует государя.

На том и порешили. Микадо захотел сам посмотреть, как будут состязаться чародеи.

Призвали Досимару. Вот уселись оба, мальчик и чародей Доман, друг против друга. Сначала Досимару взял листок бумаги и положил в цветочный горшок. Потом прикоснулся камышовой палкой к листку, и вдруг обратился он в дерево сливы. Стали распускаться на ветках алые цветы. Весь дворец наполнился ароматом.

Взял Досимару другой листок бумаги, изрезал его на мелкие кусочки, коснулся их камышовой палкой, и обратились они в соловьёв. Вспорхнули соловьи на ветки сливы и запели. Потом Досимару три раза хлопнул в ладоши, и всё сразу исчезло.

Тут пришлось Доману призадуматься. Непростой оказался у него соперник. Взял Доман два листка бумаги и сделал из них змею. Поползла змея к Досимару, вот-вот ужалит. Но Досимару даже не пошевельнулся, только взглянул на неё – и змеи как не бывало.

«В самом деле, он хоть с виду и мал, но могучий волшебник», – решил Доман. Незаметно положил он в ларец-дзюбако²⁵ двенадцать лимонов и апельсинов и спрашивает мальчика:

– Отгадай, что я положил в ларец? И сколько?

Не мог отгадать Досимару и спросил потихоньку у своей камышовой палки.

– Двенадцать мышей, – шепнула ему камышовая палка.

– Двенадцать мышей, – повторил Досимару.

Обрадовался чародей: «Моя победа!» С торжеством раскрыл он ларец, и что же! Стали из всех ящичков ларца мыши выскакивать, и было их ровным счётом двенадцать.

Увидел Доман, что побеждён, и бросился бежать. Но поднял Досимару над головой жемчужину прилива, и в то же мгновение нахлынула откуда ни возьмись высокая волна и накрыла Домана с головой. Тут и пришёл конец чародею.

Тогда опустил Досимару жемчужину низко-низко:

– Волна, воротись, воротись. – И волна послушно отхлынула.

– Вели копать под северо-западным углом дворца, – сказал мальчик государю, – там зарыл чародей змею, испускающую три страшных яда. В этом причина твоего недуга.

Бросились государевы слуги копать землю там, где указано. И правда! Появилась из земли смертоносная змея. Только змею убили, как прошёл недуг микадо.

Получил Досимару богатую награду и вернулся в дом своего отца, опираясь на камышовую палку.

Чудесный кувшинчик

Некогда на острове Мияко жил один молодой рыбак по имени Масария. Было ему лет двадцать, не больше.

Однажды в ясный лунный вечер пошёл он на берег моря рыбу ловить. Вдруг удочка в его руках изогнулась дугой, словно лук:

– А-а, клюёт!

Вытащил Масария из воды огромную рыбину. От глаз до хвоста была она длиной в добрых три сяку²⁶. Только хотел обрадованный Масария снять её с крючка, как вдруг его руки онемели, словно их отшибло. Свалился он на землю без памяти.

А как пришёл в себя, видит: рыба исчезла и стоит перед ним, откуда ни возьмись, девушка дивной красоты.

– Застала меня темнота в дороге, – говорит она голосом чистым, как серебряный колокольчик. – Позволь мне провести одну ночь в твоей хижине.

– Да ведь живу я в тесном шалаше, там и лечь-то как следует негде.

– Мне всё равно, лишь бы укрыться от дождя и ночной росы. Прошу тебя, дай мне приют на одну ночь.

Впустил Масария девушку в свой шалаш, а у самого сердце так и стучит в груди! В жизни не видал он такой красавицы.

Провели они вместе ночь, а на другое утро, только открыл молодой рыбак глаза, красавица исчезла, словно ветром её унесло.

Долго не мог рыбак позабыть красавицу. Каждый вечер ходил он на берег моря, но она всё не появлялась.

Как-то раз, в безветренный тихий день, закинул Масария сети в море и стал поджидать улова. Вдруг он видит: на волнах покачивается челнок-однодеревка, а в нём сидят двое маленьких мальчиков – каппа²⁷. Тело у них чешуёй покрыто, а глаза навыкате, как у больших рыб.

– Отец! Здравствуй, наш отец! – закричали они.

Сильно удивился Масария.

– Почему вы меня так зовёте? Какой я вам отец! Вы же каппа, дети воды!

– Что ты отпираешься! Разве не было у тебя любовной встречи с нашей матушкой года два-три назад? – не по возрасту смело спрашивают дети. – После этого и родились мы на свет, двое братьев-близнецов.

– Ну, если так, то вы и вправду мои дети. Но где же ваша матушка?

– На дне моря, во дворце Повелителя драконов.

– Да неужто?

– Она послала нас за тобой, отец.

Как услышал это Масария, не стал долго раздумывать, обнял своих детей за плечи и нырнул на дно моря. В то же мгновение очутился он перед воротами подводного дворца.

– Матушка, матушка, мы отца привели! – крикнули мальчики.

Громко заскрипели подводные ворота из алого коралла и распахнулись настежь.

Окружённая толпой прекрасных прислужниц, под звуки тихой музыки вышла ему навстречу в ослепительном наряде сама принцесса Отохимэ, дочь Повелителя драконов.

– Добро пожаловать, долго я тебя ждала.

Взяла Отохимэ своей рукой, похожей на белую рыбку, Масария за руку и повела во дворец. Вся утварь в покоях кораллом изукрашена, алым, чёрным, белым и лазоревым. В зеркалах пёстрые рыбы проплывают, морские чудища глаза пялят.

– Давно я хотела с тобой свидеться. Ведь родилось у нас двое сыновей. Останься же с нами навек в этом дворце. Будем с тобой жить неразлучно, – молвила Отохимэ.

Масария только смотрел во все глаза и слова не мог вымолвить в ответ.

Провела его Отохимэ в парадную залу. А там уже весёлый пир наготове, столы яствами уставлены, прислужники-рыбы вино наливают.

Заиграли лютни, цитры, скрипицы, флейты, барабаны²⁸. Начались весёлые пляски. То краб ходит боком, то осьминог выкидывает коленца. До слёз хохотал Масария.

Так прошло пять дней. Но не в радость молодому рыбаку был вечный праздник. Потянуло его на землю, к людям. Видят дети, что у отца лицо затуманилось, ходит он нерадостный, и спрашивают:

– Невесело тебе у нас, отец? Верно, хочешь на землю вернуться.

Удивился Масария.

– Вот правду говорят, что дети приметливы! Тяжко мне стало на морском дне. Помогите же мне вернуться на вольный воздух.

– А наша матушка что говорит?

– Я попрошу её отпустить меня.

– Да, расскажи ей всё, что у тебя на сердце. Но когда будешь с ней прощаться, то, уж верно, она подарит тебе что-нибудь на память. Попроси тогда маленький голубой кувшинчик. Это лучшее сокровище нашего дворца, – посоветовал Масария один из мальчиков и повёл его в покои Отохимэ.

– Я уже всё знаю от наших детей. Так ты непременно хочешь вернуться на землю?

– Что поделаешь! Привык я каждый день трудиться. От безделья не по себе мне стало, тоска грызёт. Я – созданье земли и должен вернуться на землю.

– Если так, то и говорить не о чем. Но хочу я дать тебе подарок на память. Выбери сам, что приглянется.

– Что ж, дай мне тогда вот этот лазоревый кувшинчик.

Опечалилась было Отохимэ, но потом улыбнулась:

– Этот кувшинчик – бесценное сокровище. Но для тебя, мой любимый Масария, мне ничего не жаль, возьми его! Только всегда помни обо мне.

И с этими словами Отохимэ отдала Масария лазоревый кувшинчик.

Простился с женой молодой рыбак, обнял своих сыновей за плечи и в тот же миг очутился на берегу острова Мияко.

Пошёл Масария назад в свою деревню. Но что это? Как она изменилась! Всё в ней выглядит чужим. Если б не горы да не река, он и места того не признал бы. Ищет рыбак свой дом, но от него и следа не осталось. Там, где он стоял, поднялась высокая роща.

Глазам своим не верит Масария. Уж не сон ли? Вдруг увидел он, что по дороге бредет, опираясь на палку, седой старичок лет семидесяти. Сказал ему Масария:

– Я рыбак из здешних мест, зовут меня Масария. Пять дней пробыл я во дворце Повелителя драконов, и вот – не узнаю родной деревни. Всё здесь так изменилось!

– Масария, говоришь ты? Верно, был такой среди нас, рыбаков. Да только добрых пятьдесят лет прошло, как уплыл он в море и не вернулся. Уж не призрак ли ты? Скройся с моих глаз! Пропади! – И старик замахнулся на Масария посохом.

«Дивное, непонятное дело!» – И Масария, спотыкаясь, неверным шагом побрёл к старому пруду на краю деревни.

Наклонился Масария над прудом. Но в воде он увидел не юношу двадцати лет. Нет, на него глядел седой, морщинистый старик, похожий на того, с каким он повстречался.

– О, я несчастный! Пять дней провёл я во дворце Повелителя драконов, а за это время на земле прошло пятьдесят лет! Потерял я свою молодость!

И в отчаянии Масария встряхнул свой лазоревый кувшинчик. Что-то в нём заплескалось. Он открыл крышку, и оттуда потянуло крепким духом старого вина.

– Так, значит, там драгоценное ароматное вино. Что ж, хоть напиться с горя, что ли!

И, опрокинув вверх дном кувшинчик, Масария осушил его одним духом.

Побежало вино по его жилам горячей струёй. Поднёс он руки к лицу – лицо стало гладким, как прежде.

Поглядел Масария в пруд и подскочил от радости.

– Мне снова двадцать лет! Так вот отчего этот кувшинчик – бесценное сокровище! Эх, жалко, что я всё вино сразу выпил.

Потряс он кувшинчик, а в нём опять вино булькает.

– Эге, чудо за чудом!

Выходит, пей, сколько хочешь, из того кувшинчика, а вино никогда в нём не иссякнет, как струя в роднике. Масария не помнил себя от счастья:

– Теперь я смогу помогать людям. Вина на всех хватит.

Начал он ходить по всему острову и всюду рассказывать людям про свои приключения. Выпьют чудесного вина старики – станут молодыми, выпьют больные – и станут здоровыми.

Пронёсся об этих чудесах слух по всем окрестным островам. Люди толпами пошли к дому Масария. Кто сам идёт, кого ведут, а кого и несут.

Но верно говорят: между радостью и горем тонкая стена.

Как-то раз пришло к Масария людей втрое больше обычного. Лёг он спать еле живой от усталости, но только заснул первым сном, как в ворота так сильно застучали, словно хотели разнести их вдребезги.

– Эй, Масария, отворяй! С дальнего острова привезли на лодке больного. Он чуть дышит. Дай ему выпить целебного вина. Скорей, а не то помрёт. Отворяй ворота, живо! Не откроешь подобру-поздорову, вышибем.

Масария встал с постели, протирая заспанные глаза.

– Это что ещё! Что за наглость такая! Я даром пою каждого, кто ни попросит, чудесным вином из дворца Повелителя драконов. Могли бы, кажется, быть мне благодарны. А вы ломитесь в мой дом посреди ночи, покоя не даёте. Хороша награда за мою доброту. Что я нажил, кроме хлопот и беспокойства! Из-за этого проклятого кувшина мне и ночью отдыха нет. Да пропади он пропадом!

И только он это вымолвил, как кувшинчик с треском разломился пополам. Обратились его осколки в двух белых лебедей и полетели в сторону моря. С криком бросился Масария за ними в погоню.

Но лебеди, сверкая в лунном свете белыми крыльями, скрылись из виду. В ту же минуту Масария вновь превратился в дряхлого старика. И все люди, кому чудесное вино вернуло молодость, снова стали стариками. А больные, исцелённые вином, сразу умерли.

Вот что случилось в делёкую старину.

Пепельник

Давным-давно жили в краю Омура муж с женой. Родился у них сынок, и дали они ему имя Мамитиганэ. Но не исполнилось мальчику и трёх лет, как мать его умерла. Погрустил отец, погрустил и привёл в дом новую жену. Невзлюбила мачеха пасынка, но при отце и виду не подавала.

Когда исполнилось Мамитиганэ девять лет, отец поехал в Эдо²⁹ на три месяца, а перед отъездом сказал своей жене:

– Можешь хоть ничего в доме не делать, но одного не забывай: каждый день причесывай Мамитиганэ.

Пошла мачеха провожать мужа на корабль, а как вернулась, так и приказала пасынку:

– Эй, ты, иди в горы, наруби дров.

Принёс Мамитиганэ большую охапку дров.

– А теперь двор подмети, – велит мачеха.

Так и пошло. Ни единого раза мачеха гребнем не провела по волосам мальчика. Целый день Мамитиганэ делал чёрную работу по дому и скоро стал лохматым и грязным оборвышем, словно нищий с большой дороги.

Через три месяца пришло письмо из Эдо, а в письме сказано: «Ждите меня. Завтра приеду на корабле».

На другой день рано утром Мамитиганэ говорит мачехе:

– Матушка, я пойду на берег встречать отца.

– Хорошо, ступай вперёд. Я как следует причешусь, приберусь и приду вслед за тобой. Ещё поспею.

Послала мачеха пасынка вперёд, а сама порезала себе лицо острой бритвой, легла в постель и укрылась с головой одеялом.

Сошёл с корабля отец на берег и увидел, какой Мамитиганэ нечёсаный и грязный.

– Что с тобой? Да ты сам на себя не похож, – удивился отец.

– Матушка меня ни разу не мыла, не чесала, – ответил мальчик.

– Где же она?

– Сказала, что придёт потом, как нарядится и причешется.

Стали отец с сыном ждать её на берегу. Не дождались и пошли домой.

Видит отец: лежит его молодая жена в постели.

– Здорова ли ты? Уж не захворала ли? – спрашивает отец.

Приподнялась мачеха и откинула одеяло с головы. Ахнул отец: всё лицо у неё в кровь изрезано.

– Полюбуйся, что твой сынок со мной сделал. С той самой поры, как уехал ты на корабле, он каждый день не переставал бранить меня. Только я и слышала от него: «У-у, подлая мачеха!» А однажды бросился на меня с бритвой и поранил. Стыдно мне на люди лицо показать, потому и не встретила тебя на берегу.

В страшный гнев пришёл отец. Не стал он слушать мальчика.

– Уходи из моего дома, непочтительный сын. Видеть тебя больше не хочу!

Нарядил он сына в красивую одежду, которую привёз ему в подарок из Эдо, посадил на самого лучшего коня и прогнал из дому.

Пришлось Мамитиганэ покинуть родную деревню. Поехал он, сам не зная куда. Едет-едет, вдруг перед ним река, длиной в тысячу ри, шириной в одно ри. Не перейти через реку в верховье, не переплыть в низовье.

– Эй, конь Мамитиганэ, скоком скачи, лётом лети!

Как хлестнёт он коня бичом. Перелетел конь птицей на другой берег.

Поехал Мамитиганэ дальше. Едет-едет, вдруг явилась перед ним гора Ибара в венце белых туч. Не объедешь справа, не объедешь слева.

– Эй, конь Мамитиганэ, скоком скачи, лётом лети!

Хлестнул он коня бичом раз, конь только головой мотнул. Хлестнул другой, конь птицей перелетел через гору.

Поехал дальше. Едет Мамитиганэ, едет, и встретился ему косматый старик.

– Дедушка, дедушка, скажи мне, не нужен ли в этой деревне кому-нибудь работник?

– Вон в том доме на Западной горе, – ответил старик, – держат тридцать пять работников. Нынче седьмой день пошёл, как один из них умер. Там бы нашлась для тебя работёнка, да только уж слишком ты нарядно одет для простого слуги.

– Ну, так сменяй свою безрукавку на моё платье.

– Что ты, сынок, слыхано ли это менять такой богатый наряд на старое отрепье! Лучше бери мою безрукавку даром.

– Ведь я, дедушка, сам по своей доброй воле предложил меняться. Но уж если ты хочешь подарить мне безрукавку, дай в придачу и сундучок. Я спрячу в нём своё платье.

Старик согласился.

Надел мальчик старую безрукавку, а нарядное своё платье и богатое седло спрятал в сундучок. Отпустил он коня пастись на воле в бамбуковой чаще, а сам отправился к богачу на Западную гору и просит:

– Возьмите меня в работники.

Богач охотно нанял его в услужение.

Стал Мамитиганэ работать в доме богача. Послали его для начала рубить солому на корм скоту. Прошло немного времени, воротился он и говорит хозяину:

– Эта работа не по мне, только руки себе натрудил. Лучше велите мне двор подметать.

Послал его богач двор мести. Но скоро мальчик опять пришёл к хозяину:

– Нет, и эта работа не по мне. Вон какие на ладонях волдыри вскочили! Лучше вот что, дайте мне в подмогу семь работников, я сложу такие печи, что кушанье будет поспевать сразу для всего дома, а не так, как теперь: одни едят, а другие голодными дожидаются.

– Ну что ж, постарайся, сложи печи, – согласился хозяин.

Дали мальчику в подмогу семерых работников. Работа так и закипела. Кто песок тащит, кто камни кладёт, кто вёдра с водой носит, тот рубит солому, этот глину месит. Скоро сложили работники семь хороших печей и стали варить рис сразу в семи котлах.

Прежде случалось, завтрак поспевал лишь к полудню, полдник к вечеру, а ужин бывал готов лишь к середине ночи. Теперь же, едва рассвет забелеет, а уж рис к завтраку для всех готов. Не успеет солнце подняться высоко в небе, как поспеет обед. Чуть начнёт темнеть, как готов ужин. Люди всегда сыты. А Мамитиганэ знай себе топливо в печи подкладывает. Дали ему прозвище «Пепельник», потому что теперь он всегда был измазан пеплом и сажей.

Обрадовался богач.

– Хорошего истопника мы нашли, – похвалил его богач. – Оставайся у меня сколько захочешь.

Прошло с тех пор немало времени. Однажды богач говорит:

– Завтра в храме большой праздник. Будут давать представление³⁰. Пойду-ка я посмотреть. Приготовь пораньше еды на дорогу.

На другое утро приготовил Мамитиганэ завтрак рано-рано.

Хозяин позвал его:

– Иди, Пепельник, и ты с нами.

– Нет, сегодня как раз третья годовщина со дня смерти моей матушки. Не могу я идти туда, где люди веселятся.

– Тогда оставайся за сторожа дом караулить.

– Хорошо, – говорит Пепельник.

Вот ушёл хозяин вместе с семьёй и со всеми слугами смотреть на представление. Зрителей там собралось видимо-невидимо, сам владетельный князь приехал зрелищем полюбоваться. Возле храма помост поставлен под высокой крышей. А Мамитиганэ отмылся добела, взял из сундучка свой красивый наряд, оделся, обулся и позвал коня из бамбуковой чащи. Конь мигом прибежал на голос своего хозяина. Оседлал Мамитиганэ коня, вскочил на него и крикнул:

– Эй, конь Мамитиганэ, скоком скачи, лётом лети!

Хлестнул он коня один раз, конь понёсся, как птица, и остановился перед самым помостом, с южной его стороны. Хлестнул Мамитиганэ коня другой раз, перескочил конь через крышу, только копыта в воздухе сверкнули, и остановился возле помоста, с северной его стороны.

Все зрители разом вскричали:

– Глядите! Глядите! Это светлый бог спустился к нам с неба. Встанем, поклонимся ему!

Все встали со своих мест и, молитвенно сложив руки, поклонились Пепельнику. Хозяин Мамитиганэ тоже склонился перед ним. Но дочка богача сказала:

– Это совсем не бог, это же наш Пепельник! Я его узнала. У него на левом ухе чёрная метина.

Девушка, лукаво смеясь, тоже преклонила голову перед Пепельником.

А Пепельник вернулся домой раньше всех, отпустил своего коня пастись в бамбуковую чащу, спрятал свой драгоценный наряд в сундучок и скорей надел старую безрукавку. Потом затопил он все семь печей и улёгся на куче золы, подложив охапку бамбука себе под голову.

Вскоре возвратился хозяин со слугами и домочадцами.

– Пепельник, эй, Пепельник, отворяй ворота!

Отворил Пепельник ворота. Хозяин говорит ему:

– Жаль, что не ходил ты смотреть представление. Сегодня прилетел туда с неба светлый бог невиданной красоты и все поклонились ему.

– Ах, знал бы я, непременно пошёл бы вместе с вами.

– Послезавтра мы опять пойдём на праздник. Встань с утра пораньше и приготовь нам еды на дорогу, – приказал хозяин.

В назначенный день Пепельник поднялся рано на заре и сварил рису больше, чем обычно, всех накормил и ещё дал с собой на дорогу. Хозяин опять позвал его:

– Иди и ты с нами, Пепельник.

– Нет, сегодня как раз годовщина со дня смерти моего дедушки. Не пойду я туда, где люди веселятся, а останусь в тишине дом сторожить.

Проводил Пепельник всех в дорогу, живо помылся, нарядился и только оседлал коня, как вдруг хозяйская дочь во двор входит. Придумала она для отвода глаз, будто забыла дома свои дорожные сандалии. Что будешь делать! Говорит ей Пепельник:

– Садись и ты со мной на коня.

Села девушка на коня позади Мамитиганэ.

Конь поскакал и остановился у самого помоста, с восточной его стороны.

Хлестнул Пепельник коня бичом и крикнул:

– Эй, конь Мамитиганэ, скоком скачи, лётом лети!

Конь взлетел, как птица, перескочил через крышу и остановился возле помоста с западной его стороны. Все зрители закричали:

– К нам с небес божественная пожаловала чета.

Поклонились они Пепельнику и девушке.

А Пепельник с дочерью богача воротился домой. Отпустил он своего коня пастись в бамбуковой чаще, снял богатое платье, развёл огонь в печах и лёг на куче золы отдыхать.

А девушка спряталась у себя в самом дальнем покое и притворилась больной.

Вот послышались крики:

– Эй, Пепельник, отворяй ворота!

Это возвратился хозяин со своими слугами и домочадцами. Говорит хозяин Пепельнику:

– Напрасно ты не пошёл с нами. Сегодня пожаловала на представление чета небесных богов.

– И правда, жаль, что я остался дома, – посетовал Пепельник.

Вошёл богач в дом и стал искать свою дочь. А она на постели лежит, будто занемогла. Поднялась в доме суматоха. Хотели сейчас же позвать врача, но девушка попросила:

– Нет, мне врача не надо. Позовите лучше жрицу-мико³¹.

Позвали трёх жриц и велели им погадать. Погадали они и говорят:

– Эту болезнь скоро не вылечить. Тяжелым недугом занемогла ваша дочь.

Девушка в ответ:

– Нет, не отгадали они правды. Позовите ещё одну жрицу, ту, что недавно приехала в наши места.

Пригласили и её. Погадала она и говорит:

– Не телесный это недуг, а любовный. Полюбила девушка одного из ваших работников. Дайте ей чарку вина, пусть поднесёт любому из них по своему выбору. Тогда и узнаем, который ей мил.

Послушался богач. Дал своей дочери чарку вина и велел всем своим работникам вереницей пройти перед нею. Прошло их тридцать четыре, но она никому чарки не подала.

– Нет ли ещё какого-нибудь слуги в доме? – спрашивает богач.

– Да будто все здесь. Только один грязный Пепельник возле печи остался, – отвечают слуги.

– Что ж, и он такой же человек, как вы. Зовите и его, да пусть принарядится немного.

Послал хозяин Пепельнику старое платье со своих плеч. А Пепельник помылся в чане с горячей водой, обтёрся пожалованным ему платьем, да и забросил его в свинарню.

Услышал об этом хозяин и послал ему новое, хорошее платье. Но Пепельник и этим платьем обтерся и кинул его, словно старую тряпку, позади конюшни. Тогда послал ему хозяин парадную накидку с гербами. А Пепельник накидкой ноги вытер и сунул её в навоз.

Потом достал он из сундучка свой драгоценный наряд, надел его и вскочил на своего коня.

Как увидел богач прекрасного юношу, взял его за руку и почтительно провёл в парадные покои. Болезнь девушки как рукой сняло. Радостно поднесла она своему избраннику чарку вина.

– У дочери моей острее глаза, чем у меня, – улыбнулся богач. – Прошу тебя, будь моим зятем.

Сыграли свадьбу. Три дня шло веселье, а на четвёртый сказал Мамитиганэ своему тестю:

– Отпустите меня на три дня. Хочу я отца своего навестить.

Но тесть молвил в ответ:

– Нет, на три дня я тебя не отпущу. Даю тебе сроку лишь один день от утра до вечера.

Пришёл Мамитиганэ проститься со своей молодой женой, а она его спросила:

– Какой дорогой поедешь ты: по берегу моря или через горы?

– Берегом моря надо три дня ехать, отец же твой отпустил меня лишь на один день. Поеду я через горы напрямик.

– А если поедешь ты горной дорогой, – говорит жена, – то упадут тебе на луку седла тутовые ягоды. Как бы ни мучился ты жаждой в пути, смотри не ешь их. Если поешь ты этих ягод, то мы с тобой больше в этой жизни не увидимся.

Поскакал Мамитиганэ через горы напрямик, и упало к нему на луку седла несколько ягод с тутового дерева. Спелые они были и сочные, но вспомнил юноша наказ своей жены и первое время крепился. Стояла жаркая пора. В полдень так захотелось ему пить, что язык к гортани присох. Не выдержал Мамитиганэ и съел одну ягоду. В тот же миг отлетело от него дыхание и повалился он на шею своего коня. Почуял конь, что хозяин его мёртв, захрапел и понёсся, как птица. Взлетает на гору, передние ноги подгибает. Слетает с горы, задние ноги на скаку подгибает.

Принёс он хозяина к воротам родного дома и три раза тревожно заржал.

Услышал его отец Мамитиганэ:

– Ах, это конь моего сына! Что же сын мой сам меня не зовёт! Ступай, посмотри, что там такое, – послал он свою жену.

Жена отворила ворота. И в то же мгновение конь бросился на неё и загрыз насмерть. Вышел тогда к воротам сам отец.

– О горе, сын мой! Уехал ты от меня живым, а вернулся ко мне мёртвым.

Положил он мёртвого Мамитиганэ в большую бочку с вином и крышкой прикрыл.

А жена Мамитиганэ ждёт его не дождётся:

– Если б знала я, куда уехал мой муж, так письмо бы ему послала. Уже прошёл день, другой, и третий миновал, а его всё нет. Уж не поел ли он в пути тутовых ягод?

Купила жена три мерки живой воды и помчалась, как ветер, по следам своего мужа. За полдня пробежала она столько, сколько быстроногий конь Мамитиганэ за целый день проскакал, и оказалась у чьих-то ворот.

– Не здесь ли дом Мамитиганэ? – спросила она.

– Здесь-то здесь, да только Мамитиганэ уж на свете нет, – ответил ей отец юноши.

– Покажите мне его хоть мёртвого, – заплакала жена.

– Нет, не могу я сына моего показать чужому человеку.

– Разве я чужая ему? Он был мужем мне, да только уехал четыре дня тому назад и не вернулся…

– Ну простите, коли так. Вот он, бедный мой сын…

Вынул отец тело Мамитиганэ из бочки с вином и показал невестке.

Лежит Мамитиганэ как живой, только что не дышит.

Омыла жена мужнино тело чистой водой из родника, а потом сбрызнула живой водою. Открыл глаза Мамитиганэ и спрашивает:

– Спал ли я утренним сном? Спал ли вечерним сном?

– Нет, не спал ты утренним сном, не спал ты вечерним сном, – отвечает молодая жена, – а спал мёртвым сном. Не послушал ты меня, поел тутовых ягод… Но я тебя спрыснула живой водой, и возвратилось к тебе дыханье. Пойдём же теперь ко мне домой.

Тут отец Мамитиганэ воспротивился:

– Это мой родной, мой единственный сын. Не отпущу его больше от себя.

– Что ж, тогда мы останемся с вами, отец, – сказала молодая жена.

Но Мамитиганэ сказал:

– Не могу я сразу служить двум отцам. Возьми себе приёмыша, а я навсегда останусь в доме жены, ведь она мне жизнь спасла.

Простились молодые супруги с отцом Мамитиганэ и пошли в обратный путь.

Слышно, они и теперь живут в любви и согласии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

* «Японские народные сказки», перевод с японского и обработка Н. Фельдман, под общей редакцией Самуила Маршака. Л.: изд-во «Детская литература», 1936; «Японские сказки», перевод с японского В. Марковой и Б. Бейко. М.: Гослитиздат, 1966 и др.

Вернуться

2

* А. С. Пушкин. Полн. собр. соч., т. 7. М.: изд-во Академии наук СССР, 1958, с. 38.

Вернуться

3

* В. Г. Белинский. Полн. собр. соч., т. 2. М.: изд-во Академии наук СССР, 1953, с. 507.

Вернуться

4

«Волшебные повести». Перевод с японского В. Марковой. М.: Гослитиздат, 1962.

Вернуться

5

* Садзанами Сандзин. Нихон мукаси банаси. Сказания древней Японии. Перевод с японского с примечаниями В. М. Мендрина. С.-Петербург: издание А. Ф. Девриена.

Вернуться

6

** Киносита Дзюндзи. Журавлиные перья, перевод с японского И. Львовой («Театр», 1955, № 12).

Вернуться