Джон-Пол Стонард
Творение
История искусства с самого начала

John-Paul Stonard © 2019

This translation is published by arrangement with Bloomsbury Publishing Plc

© Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2024

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2024

Предисловие

Зачем люди создают изображения? Для чего нам нужно искусство? На эти вопросы история знает множество ответов – не меньше, чем самих художественных произведений. Однако любые образы обладают одним свойством, объединяющим разные страны и эпохи: они отражают соприкосновение человека с природой. Они показывают, как мы мыслим, как относимся к миру вокруг, показывают наше любопытство и страх, нашу смелость и наше ощущение своего места среди других форм жизни.

Это также встреча с самими собой, с человеческой природой. Мы пытаемся отразить не только то, что́ мы видим или ощущаем, но и то, что́ храним в памяти или создаем в своем воображении: призраков, богов и прочих порождений нашего сознания. Художественные образы помогают нам противостоять самой таинственной и неотвратимой стороне человеческого бытия – той, о которой нам напоминает темная пещера или комната: нашей бренности и смерти, своей и чужой.

Однажды ночью японскому художнику Кацусике Хокусаю приснилось, как он гуляет по бескрайним пейзажам, соединенным между собой сотней мостов. Ему так понравилось бродить по этому открытому и постижимому миру, что, проснувшись, он тут же взялся за кисть и тушь и нарисовал его.

Рисунок Хокусая является своеобразной картой истории, рассказанной в нашей книге: это мир мостов, перекинутых сквозь время и пространство, связывающих идеи, образы и предметы; и как бы ни были они далеки друг от друга, какие бы океаны их ни разделяли, в каких бы недоступных глубинах времени они ни были спрятаны, мы всегда сможем найти к ним путь. В конечном счете ничто – даже японское искусство эпохи Хокусая, когда острова Японии были отрезаны от всего остального мира, – не существует в полной изоляции. Нам стоит лишь отправиться в путь, открыв глаза и разум, вооружившись бесстрашным любопытством.

Первые изображения человек вырезал и рисовал не только в пещерах, где находил приют, но и на собственной коже, в виде татуировок и украшений тела. Постепенно мы научились жить в окружающем нас мире, пользоваться его ресурсами и изображать его. Мы научились подчинять себе пространство, рационализируя его: самый известный пример – перспективный рисунок, основанный на математических правилах. Историю искусства можно представить как движение, берущее начало в точке, где мы находимся, и постепенно охватывающее весь мир.

В наше время произведения искусства могут принимать форму «инсталляций» – реальных пространств, в которые можно войти. Быть может, весь мир стал произведением искусства? Он превратился в человеческое творение, ведь мы живем в среде, целиком созданной человеком. Именно это превращение хранит история изображений, и это одна из тем, которую мы прослеживаем в данной книге. Поскольку для человека сегодня настала пора держать ответ перед природой, понимание истории нашего взаимодействия с миром, запечатленного в произведениях искусства, приобретает необычайную значимость.

Глава 1
Тайные знаки жизни

Первобытные люди жили в непосредственной близости к природе: скитались по земле небольшими группами, укрывались в скалах, пили воду из рек… Существуя наравне с другими животными, человек никак не выделялся.

И всё же разница была. Руки человека превращали камни в орудия, а его глазомер придавал им симметричную форму. Из погасших костров люди брали угли и рисовали ими на шершавых стенах пещер и на гладких плоских камнях. Свои тела они украшали ракушками, найденными на берегу, а кожу разрисовывали красноватыми красителями, смешанными в пустых раковинах. Они оставили следы своего присутствия в пещерах, куда возвращались каждый год, поколение за поколением.

Примерно пятьдесят тысяч лет назад небольшая группа людей покинула дом своих предков, африканский континент, и отправилась бродить по миру. Именно с этого момента до нас дошли самые ранние свидетельства нового человеческого умения, существовавшего, быть может, уже десятки тысяч лет, но только теперь оставившего след, – умения создавать образы. Несколько угольных штрихов – и возникал олень, бегущий по стене пещеры. Несколько надрезов вдоль куска дерева или слоновой кости – и в руке оказывался пойманный лев.

Как будто в человеческом сознании зажегся свет.

Примечательно, что самые ранние из известных изображений появляются в разных концах света примерно в одно и то же время.

На известковой стене пещеры одного из островов Малайского архипелага (современном Сулавеси) человек с помощью красной охры изобразил свинью – вероятно, целебесскую, обитающую на острове. Можно представить, как, разжевав конец палочки и набрав размягченными волокнами охру, древние художники нарисовали четырех волосатых свиней, а рядом оставили два трафаретных отпечатка ладоней, раздувая краску между растопыренными пальцами: словно это руки охотника, тянущиеся к своей добыче [1]. Похожие рисунки целебесской свиньи наряду с аноа (небольшим пугливым буйволом), а также по крайней мере одно изображение крохотных человеческих фигурок, вероятно, охотников, обнаруживаются на стенах многих пещер юго-западного побережья острова Сулавеси: они были сделаны на протяжении долгого периода – возможно, десятка тысяч лет.

Несколько тысяч лет спустя на другом конце света за работу принялся еще один художник: он взял бивень шерстистого мамонта и с помощью каменного орудия вырезал из него фигурку льва, стоящего на задних лапах [2]. Пустоту внутри кости он умело превратил в промежуток между львиными лапами, а благодаря изгибу бивня фигура приняла наклонно стоячую позу, словно лев слушает или даже говорит что-то, будто человек.

Отпечатки рук и рисунок целебесской свиньи. Леанг Тедонгнге, Сулавеси. Возраст более 45 500

Изделие, должно быть, наделялось магическими свойствами или даже становилось объектом божественного поклонения – но не исключено, что фигурки вырезались просто ради того, чтобы ими любовались. Мы никогда не узнаем этого наверняка. Однако нет никаких сомнений в умелости резчика, в его способности увидеть в бивне мамонта форму льва еще до того, как он приступил к своей работе. Должно быть, он вырезал таких стоящих львов и раньше, оттачивая мастерство, обдумывая, какую форму можно создать из бивня, а возможно, и из других материалов – куска дерева или камня мягкой породы. Как и целебесская свинья с Сулавеси, стоящий лев, найденный в регионе современной Южной Германии, является одним из самых ранних из дошедших до нас художественных изображений, созданных с мастерством, за которым стоит долгая традиция предков, изготавливавших каменные орудия.

Уже на протяжении десятков тысяч лет, быть может, еще со времен первого современного человека (известного нам как «человек разумный»), появившегося в Африке примерно триста тысяч лет назад, люди начали выцарапывать на камнях и раковинах зарубки, чертить линии палочками с охрой – косые штрихи и «сеточки», смысл которых до сих пор не разгадан. Они могли обозначать общее для тех людей знание о каких-то сторонах жизни, а может, это просто были знаки человеческого присутствия.

Стоящий лев (?). Возраст более 40 000. Бивень мамонта. Высота 31,1 см

Рисунки лошадей, мамонтов, носорогов. Пещера Шове, Валлон-Пон-д’Арк. Около 32 000–30 000 г. до н. э.

Через несколько тысяч лет после создания стоящего льва другой рисовальщик взял из погасшего костра уголек и принялся рисовать линии на стене пещеры. В дрожащем свете масляной лампы или деревянного факела эти образы, должно быть, оживали в танце, и казалось, что по стене галопом неслись кони. Прежде чем изобразить столь живую картину, их создатель должен был наблюдать табуны лошадей и наверняка тренировался чертить их контуры на земле или процарапывать в камне. Тот человек научился отделять лошадей от других животных с помощью звука, ставшего затем их именем, быть может, он шептал его про себя, когда рисовал. Линии художника верно отражают силу лошадиных голов и мягкость их гривы – рисунок выполнен с любовью и вниманием. Эти кони стали частью целого бестиария, собранного на юге Франции в пещере, известной как пещера Шове, заняв свое место среди дерущихся носорогов, оленей и шерстистых мамонтов.

Почему эти резные фигурки и рисунки одновременно появились в разных концах света, остается загадкой. Этого невозможно объяснить контактами между их создателями, ведь они жили на разных континентах. Возник ли в долгом процессе человеческой эволюции единый импульс, благодаря которому в этот самый момент в ответ на изменившиеся обстоятельства в человеке пробудился инстинкт созидания образов? А может, он появился еще раньше, зародившись вместе с человеком, но те изображения оказались утрачены [3]?

Само странствование, миграция на восток и на запад Евразии, перемещения по земным просторам и океанам также могли подстегнуть развитие художественных способностей. Приспособление к территориям вдоль прибрежных путей миграции подразумевало новые способы коммуникации, сигнализирующие об опасной или, наоборот, благоприятной ситуации. Перед бродячими охотниками открывался новый мир природы – птицы, животные, растения, леса, реки и горы; менялись климатические зоны – от засушливых знойных пустынь до холодных горных перевалов и бескрайних просторов тундры. Это было опасно и физически тяжело, поэтому охотники не только любовались природой, но и вели против нее войну, истребляя на своем пути целые виды.

Изображение фигур животных было частью этой борьбы – познанием открывавшегося мира. Образ мог служить также актом мемориализации. Дойдя до оконечности скалистого полуострова, уходящего в океан, вдали от дома своих предков, охотники вырезали на рассыпанных по берегу огромных валунах очертания бесчисленных животных. Одно из них изображает волка с полосатой спиной, известного как тасманийский тигр, который вскоре был истреблен в этом районе, получившем название полуостров Бурруп, в Северной Австралии.

Люди начали запоминать и фантазировать, воображая то, что может оказаться за горой или в долине вниз по реке. Развитие способности мыслить образами было неотделимо от длительной истории миграции и знакомства с природой во всём ее поразительном многообразии и изобилии – знакомства, начавшегося задолго до этого, еще в африканской колыбели.

Одно мы можем сказать с уверенностью: первые три десятка тысяч лет изобразительное творчество было посвящено единственному сюжету – животным. Однако не все виды животных нашли своих художников: большинство рисунков, во всяком случае, на стенах пещер, изображают либо бизонов, либо лошадей. Уникальная пещера Шове наполнена также мамонтами, львами, лошадьми, оленями, медведями и носорогами, не считая необычных зверей вроде ушастой совы или пантеры.

Эта одержимость животными обнаруживается везде, куда бы ни пришли люди: от пещер Южной Франции до скалистых берегов Австралии. За тридцать тысяч лет не было создано ни одного пейзажа, рисунка растений, деревьев, неба, моря, солнца или луны – всего того, что окружало древних людей и играло неменьшую роль в их выживании.

Возможно, животных выделяла их изменчивая наружность. Древние люди промышляли охотой и собирательством, им было необходимо мгновенно распознавать добычу. Создаваемые образы отражали глубокое знание повадок и внешности животных – например, зимнюю окраску или возраст оленей в зависимости от вида их рогов [4].

Женская статуэтка из Дольни-Вестонице. 29 000–25 000 до н. э. Обожженная глина. Высота 10,1 см

Тысячи лет спустя после того, как один древний человек вырезал льва, другой мастер создал из бивня шерстистого мамонта изображение двух оленей, чьи вытянутые тела и задранные головы говорят о том, что они плывут. Окраска на боках показывает, что это олень-самец преследует самку. Все детали тщательно соблюдены: сохранен не только пол животных, но и их видовая принадлежность к северным оленям, а также время года – развитые рога и длинная шерсть говорят о том, что олени плывут через реку осенью. Их глаза выпучены от усилия и от страха перед опасной задачей [5]. Подобные наблюдения были результатом ежедневного сосуществования с животными, – способствующего изучению и даже духовной связи с ними, – которые человек обратил в свое преимущество. Изображения хранили знания об охоте, накопленные многими поколениями, и благодаря им человек постепенно обрел свое выигрышное положение в мире.

И всё же в этом новом мире образов явно отсутствовало одно животное – сам человек. География следов присутствия древнего человека очень разнообразна – начиная с древнейших орудий из тесаного камня и заканчивая линиями, сделанными охрой на камнях и раковинах, которым более ста тысяч лет. Трафаретные изображения рук, созданные выдуванием красителя на прижатую к стене и растопыренную ладонь, обнаруживаются везде, куда люди смогли дойти на своем долгом миграционном пути: от современной Индонезии до Аргентины, Борнео, Мексики и многочисленных стоянок в Европе и Азии. Судя по разнице длины безымянного и указательного пальцев, многие из этих рук принадлежали женщинам [6]. Но первые двадцать тысячелетий творения образов не оставили ни одного изображения беззащитного прямоходящего человеческого тела. Похоже, что в его образах не было потребности.

Древнейшие из дошедших до нас изображений людей – это резные женские фигурки с подчеркнуто крупными детородными частями тела. Лицо одной из них, созданной около двадцати шести тысяч лет назад и найденной на стоянке Дольни-Вестонице (в современной Чехии), не имеет никаких черт, кроме двух диагональных глазных прорезей, как будто на ней надета балаклава. Она является самым древним известным нам предметом из обожженной глины. Фигурка создана по меньшей мере на десять тысяч лет раньше, чем глину начали обжигать для изготовления утилитарных вещей, например, горшков [7]. «Вестоницкая Венера» могла служить талисманом, наделенным волшебными свойствами, однако в силе выразительности и красоте она едва ли сравнится с вздыбленным львом или плывущим оленем. Люди считали себя животными среди множества других, но вовсе не самыми прекрасными или приспособленными к выживанию в этом враждебном мире [8].

Изображения целебесской свиньи на Сулавеси, как и отпечатки человеческих рук в Аргентине или животные на стенах пещер Шове, Ласко, Альтамира и других древних стоянок, говорят о том, что инстинкт создания образов сопутствовал человеку на всём его пути. Но иногда это была лишь короткая вспышка просветления, после которой странствующие охотники вновь надолго погружались в период, лишенный образов. Во многих местах изображений не было вовсе, по крайней мере, в тех формах, которые бы дошли до нас [9]. Но несомненно, творческий импульс проявлялся как-либо иначе – в танце и пении, в древнейших формах музыки или в украшении человеческого тела.

Постепенно – на протяжении тысячелетий – тяга к творчеству и узнаванию образов стала неотъемлемой частью человеческой жизни: частью самой человеческой сущности. Создание изображений стало признаком того, что человек отделился от других животных и природного мира, обретя способность покорить их своей воле.

Через образы мы также увидели самих себя, сквозь время и пространство связали свои мысли с памятью о животных, которые встречались нам во время охоты, о том, как в зависимости от времени года менялась их внешность, и даже о странных и причудливых зверях, являющихся в наших снах. Войти в темную пещеру, где искали укрытия наши предки и где они украшали стены изображениями животных, – всё равно что войти в человеческое сознание: невероятный, волнующий и очень-очень долгий пролог к будущей истории творения.

Примерно двенадцать тысяч лет назад у человека возник еще один инстинкт, продиктованный уже не кочевой жизнью, а новым оседлым укладом – сельским хозяйством, жизнью среди полей и пастбищ [10]. В естественном пейзаже стали появляться большие стоячие камни, совсем не напоминающие естественные скальные образования. Потемневшие от дождей и нагретые солнцем валуны служили местами собраний, где люди отмечали перемены сезонов, – это были вместилища духов и хранилища памяти могучих предков. Знаки нового укорененного образа жизни. Сельское хозяйство позволило человеку производить, обменивать и продавать излишки еды, накапливать богатство. Сильные вожди стали ограничивать свои владения, а люди – воспринимать себя частью обширных групп, объединенных стремлением к общей цели. Вместе эти древнейшие общества оказались способны создавать то, что было не под силу отдельному человеку или семейству. И эти перемены отразились в новых, впечатляющих своим величием каменных формах – первых постоянных знаках человеческого господства.

Дольмен Бугок-ри. Канкхва, Южная Корея. Около I тыс. до н. э.

Развитие каменных построек не заставило себя ждать. Одной из наиболее распространенных форм стал узкий навес или проем, когда большой плоский камень укладывался на верхушки двух стоячих камней.

Подобно древнейшим изображениям охотников-собирателей, эти каменные формы появились во многих местах оседлой жизни далеко за пределами Африки. На одном из полуостровов восточного океана (в нынешней Корее) сосредоточено самое большое количество этих стоячих камней, достигающих порой веса в триста тонн и называющихся «дольменами» (на современном корейском – «коиндоль», или «чи-со’мьо») [11].Эти места были кладбищами – ритуал погребения стал важной частью оседлой жизни, – кроме того, камни маркировали территорию: служили точкой привязки к земле для семей и династий. Случайно наткнувшись на грубые, стоящие посреди равнины обветренные камни, путник мог подумать, что они созданы силой природной магии. Кроме того, в них подсознательно отразилось строение человека – прямохождение, «двуногость», монолитность верхней части «тела».

Постепенно люди начали не просто перетаскивать и ставить камни один на другой, но и придавать им форму – научились сглаживать края и делать их плоскими. На древней стоянке под названием Гёбекли-Тепе (в современной Турции) – одном из древнейших скопищ стоячих камней, которые нам известны, – на плоских поверхностях вертикальных монолитов были вырезаны изображения змей, кабанов, лис, уток и туров (разновидность диких быков), а также грифов и скорпионов [12]. Эти камни поставлены вокруг двух более высоких камней в форме буквы Т. На некоторых монолитах Гёбекли-Тепе вырезаны рельефы рук, что превращает их в человеческие фигуры – вероятно, предков или племенных вождей. По сторонам камней также вырезаны небольшие изображения животных. Старые способы выживания – жестокость охоты, убийство животных – вытеснили новое оседлое хозяйство и одомашнение скота, и камни Гёбекли-Тепе свидетельствуют о новом мироощущении человека – его господстве над животными и природой.

Сделав поверхность камня плоской, изготовив блоки с ровными гранями, человек получил возможность создавать более сложные постройки, более прочные стены, защищающие его от ненастья и холода. Они стали первой альтернативой временным укрытиям и пещерам, в которых люди ютились сотнями тысяч лет.

Таршиенский храмовый комплекс. Мальта. Около 3000–1400 до н. э.

Эти постройки – как те, что найдены на современных островах Мальта и Гоцо, – создают впечатление уютных убежищ, хотя украшающие их рисунки порой незатейливы и лишены изящества и жизнеподобия более ранней пещерной живописи и резьбы. Землепашцы и торговцы воплощали в своей каменной «архитектуре» более широкие представления о мире природы и в то же время более внимательное отношение к окружающему пейзажу, восходам и заходам солнца, сочетаниям звезд на небе и к самому человеку, утратив при этом энергию непосредственного наблюдения за дикими животными, которая отличала рисунки и резьбу охотников, поскольку это знание перестало быть необходимым для выживания.

Теперь более важную роль играли смена времен года и знание небесных сфер. Многие храмы на Мальте расположены так, чтобы можно было ясно видеть ночное небо. За неимением календарей и возможности отмерять время, только по движению и положению небесных созвездий можно было составить план – когда сеять, когда ждать дождя, когда собирать урожай. Само здание служило хронометром: часами и календарем одновременно, направляя человеческую жизнь в сторону будущего и в то же время сохраняя память о прошлом. Так называемые коридорные гробницы – представляющие собой крытый переход, спускающийся к расположенной глубоко под землей погребальной камере, – были ориентированы в сторону восходящего солнца. Коридорная гробница Ньюгрейндж (в нынешней Ирландии) ориентирована на восход в день зимнего солнцестояния – так что один раз в год солнечный луч проходит через весь коридор и освещает погребение.

Возведение столь сложно ориентированного каменного сооружения занимало много лет, порой сотни лет – иными словами, этот труд был рассчитан на многие поколения. Их память наслаивалась, создавая ландшафты, в которых глубоко укоренились признаки человеческого бытия. На южных холмах холодного и сырого острова (современной Британии) подобного рода строительное поселение сначала возникло в виде круглого земляного вала, по периметру которого стояли деревянные столбы [13]. Сотни лет спустя из так называемого голубого камня люди вытесали огромные глыбы, перетащили их сюда с гор, расположенных за двести сорок километров к западу, и установили вертикально по кругу.

Стоунхендж. Равнина Солсбери, Уилтшир. Около 3200–1600 до н. э.

Тысячи людей жили в окрестностях возводимого ими сооружения, которое позднее назовут Стоунхендж («хендж» в англосаксонском языке изначально могло означать «висячий», сочетание «висячие камни» указывает на их вертикальное положение). Много поколений спустя после начала строительства с холмов, находящихся в тридцати двух километрах, были привезены еще более крупные блоки песчаника, которые стали опорами для стоечно-балочных конструкций, напоминающих гигантские дверные проемы. Такая операция, включающая в себя обтесывание камней и вырезание в них специальных пазов, чтобы они прочно соединялись друг с другом, была потрясающим образцом планирования и совместных действий большой группы людей.

Воображение человека становилось всё смелее, и каждое новое поколение стремилось превзойти достижения предков. Стоячие камни слегка расширяются кверху, поэтому снизу они кажутся одинаковой толщины – поразительно умное решение. «Перемычки», лежащие на вершинах стоячих камней, слегка изогнуты, выстраивая форму замкнутого кольца. Как и коридорные гробницы, круговое расположение камней ориентировалось на предельные точки солнечного вращения: восхода солнца в день летнего солнцестояния и, с противоположной стороны, его заката на юго-западе в день зимнего солнцестояния. Вероятно, строители подготовили тщательные расчеты, которые потом передавались из уст в уста из поколения в поколение. Стук каменных молотков о вытесанные из породы блоки, должно быть, раздавался в окрестных долинах и на холмах еще сотни, а может быть, тысячи лет.

Судя по найденным здесь костям и обугленным останкам, Стоунхендж был местом захоронения, хотя это не объясняет, зачем понадобилась такая сложная конструкция и последующие изменения, растянувшиеся на века. Кто придумал эту композицию? Как жили строители? Что при виде этих сооружений ощущали люди, прибывшие издалека, возможно, из-за океана? Этого мы никогда доподлинно не узнаем. И всё же эти стоячие камни по-прежнему хранят нечто от тех первых впечатлений: их упрямое присутствие, кажется, замедляет течение времени как непоколебимое свидетельство новых взаимоотношений человека и природы, человека, почувствовавшего единение с миром и другими людьми.

Являясь символом этого нового мироощущения, Стоунхендж едва ли был самым передовым сооружением, особенно на завершающем этапе своего создания, примерно четыре тысячи лет назад. Возникали новые цивилизации, основанные на принципиально новых материалах, таких как железо и бронза. По всему миру, где бы ни поселились потомки первых современных людей, развивались всевозможные способы создания образов, и этот процесс шел поразительно быстро в сравнении с предыдущими тридцатью тысячами лет.

На островах Японии люди на протяжении нескольких тысяч лет изготавливали керамические горшки, украшенные графическими рисунками, образованными веревкой, прижатой к сырой поверхности необожженной глины. А на материке, в Китае, с самого начала оседлости производились искусно расписанные керамические изделия, а также изящные предметы из нефрита. Первая посуда из обожженной глины, по нашим данным, появилась в Японии, Китае и севернее, в Сибири, по-видимому, одновременно: в середине XII тысячелетия до нашей эры, когда в конце последнего ледникового периода стали отступать ледники [14]. В дельте китайской реки Янцзы в IV тысячелетии до нашей эры развивалась цивилизация, основанная на выращивании риса и удивительной системе ирригации. Ее центром был окруженный толстыми стенами город Лянчжу (неподалеку от современного Ханчжоу в провинции Чжэцзян), где мастера с помощью алмазных инструментов обрабатывали камень и с необычайной точностью вырезали замысловатые изображения на символических предметах из нефрита.

Другие цивилизации развивались ближе к колыбели человечества, в жарких регионах, простиравшихся от Египта в Северной Африке, где были построены первые пирамиды, до плодородных речных дельт Месопотамии (современный Ирак) и далее к востоку, к Долине Инда (нынешний Пакистан). Жителя каменного века из Британии, или землепашца из Гёбекли-Тепе, или древнего кочующего охотника из Южной Франции, с Сулавеси или из самой Африки эти новые человеческие сообщества поразили бы своей скученностью, амбициозностью построек и детализацией изображений.

Мы покидаем первобытный, магический мир животных и природы и входим в новую историческую эру непрерывно растущих городов и монументальных зданий – украшенных замысловатыми изображениями и символами, – в которых живут могущественные правители под неусыпным оком грозных незримых богов.

[1] Научно доказано, что изображению целебесской свиньи в Леанг Тедонгнге более 45 000 лет, см: Aubert M. et al. Oldest cave art found in Sulawesi // Science Advances. Vol. 7 (3). 2021; Aubert M. et al. Earliest hunting scene in prehistoric art // Nature. Vol. 576. 11 December 2019. P. 442–445. – Здесь и далее цифрами обозначена примечания автора, а астерисками – примечания переводчика и редактора.

[2] Conard N. J. Palaeolithic ivory sculptures from southwestern Germany and the origins of figurative art // Nature. Vol. 426. 18/25 December 2003. P. 830–832.

[3] Aubert M., Brumm A., Taçon P. S. C. The timing and nature of human colonization of southeast Asia in the late Pleistocene: a rock art perspective // Current Anthropology. Vol. 58. December 2017. P. 553–556.

[4] Clottes J. The identification of human and animal figures in European Palaeolithic art // Animals into Art / ed. H. Morphy. Oxford, 1989. P. 21–56.

[5] Cook J. The Swimming Reindeer. London, 2010.

[6] Pettitt P. et al. New view on old hands: the context of stencils in El Castillo and La Garma caves (Cantabria, Spain) // Antiquity. Vol. 88. No. 339. March. 2014. P. 47–63.

[7] Vandiver P. B., Soffer O., Klíma B., Svoboda J. The origins of ceramic technology at Dolni Věstonice, Czechoslovakia // Science. Vol. 246. 24 November 1989. P. 1002–1008.

[8] Klíma B. Recent discoveries of Upper Palaeolithic art in Moravia // Antiquity. Vol. 32. No. 125. March 1958. P. 13–14.

[9] Image and Imagination: A Global Prehistory of Figurative Representation / eds. C. Renfrew, I. Morley. Cambridge, 2007. P. xv.

[10] Древнекаменный век, или палеолит, когда большинство людей использовали каменные орудия труда, датируется периодом от 3,3 миллиона лет назад до 12 000 лет назад. Новый каменный век, или неолит, датируется периодом от 12 000 до 5000 лет назад.

[11] Yong-Hoon W. The general aspect of Megalithic culture of Korea // Megalithic Cultures in Asia / ed. B. Kim. Seoul, 1982. P. 41–64; Nelson S. M. The Archaeology of Korea. Cambridge, 1993. P. 147.

[12] Schmidt K. Göbekli Tepe: a neolithic site in southwestern Anatolia // The Oxford Handbook of Ancient Anatolia / eds. G. McMahon, S. R. Steadman. Oxford, 2011. P. 917–933.

[13] Pearson M. P. et al. The age of Stonehenge // Antiquity. Vol. 81. No. 313. September 2007. P. 617–639.

[14] Kusmin Y. Chronology of the earliest pottery in East Asia: progress and pitfalls // Antiquity. Vol. 80. No. 308. June 2006. P. 362–371.

Глава 2
Широко открытые глаза

В одном из храмов речной долины Месопотамии стоит небольшая скульптура. Руки сложены в молитвенном жесте у груди, огромные глаза широко открыты. Густые волосы, широкие плечи и заплетенная борода придают мужчине важный вид. Его окружают другие адоранты, в тех же молящих позах и с характерными большими глазами. Здесь, в храме города Эшнунна (нынешний Телль-Асмар в Ираке), их установили древние язычники, чтобы они молились за них Абу, богу-покровителю города.

Адорант из Эшнунны (ныне Телль-Асмар, Ирак). Около 2900–2550 до н. э. Алебастр, раковина, черный известняк, битум. Высота 29 см

Глиняные изображения человека создавались на протяжении тысяч лет, начиная с самых ранних женских фигур из Дольни-Вестонице. В Восточном Средиземноморье – на Кипре и в Леванте – грубые глиняные скульптуры появились уже в VII тысячелетии до нашей эры. Однако ни один из тех древних образов не кажется связанным с внешним миром: это были обособленные, «слепые» формы. Совершенно иначе воспринимается завораживающий взгляд распахнутых глаз молящихся из Эшнунны: он излучает совершенно иное самосознание человека, его уверенность и ощущение высшей цели.

В этой перемене выражается один из важнейших скачков в истории человечества – возникновение в южных долинах Месопотамии, между реками Тигр и Евфрат, примерно за три с половиной тысячи лет до нашей эры, первых городов-государств. Люди, населяющие эти города, назывались шумерами, а их земля – Шумер. Один из городов, Урук (городище Эль-Уарка в Ираке), со временем стал самым крупным поселением Междуречья и, возможно, самым большим городом в мире. Обильно снабжаемый окрестными сельскохозяйственными общинами, город численно прирастал, и через несколько сотен лет в нем уже было несколько десятков тысяч жителей. В центре города возвышались два храма, построенные из кирпича-сырца в честь богини Инанна и бога Ана. Из того же кирпича возводились окружавшие их дворцы и дома чиновников, а также крытые склады для товаров, которые увеличивающимися потоками растекались по торговым путям на восток и на запад. Здесь же была изобретена и первая письменность: сначала для ведения расчетов и записи торговых операций, но постепенно она стала отражать более широкий круг событий в жизни человека. Шумерский язык записывался на глиняных табличках с помощью так называемой клинописи (клиновидного шрифта), породив первое великое литературное произведение – историю легендарного царя Урука Гильгамеша, пересказы которой были впервые записаны примерно за две тысячи лет до нашей эры.

«Идол с глазами» из Телль-Брака. Около 3700–3500 до н. э. Алебастр. Высота 7,6 см

Расцвет городов из кирпича-сырца, соединенных торговыми путями и пульсирующих энергией городской жизни, уверенность, которую обрела благодаря письменности устная речь, и чистое наслаждение литературной фантазией – всё это придавало жизни и истории новый смысл, порождая в человеке новое понимание своего места в мире. Горожане следовали правилам нового уклада, осваивали новые способы взаимодействия и поведения в повседневной жизни – например, манеру вести себя по отношению к иноземцам – и, конечно же, накапливали богатства. На древние, доставшиеся в наследство от предков страхи и желания влияло более сложное понимание мира и роли человеческого разума – письменность помогала сохранять прошлое, воображать будущее и обращаться к сверхъестественным силам. Изображение и письменность существенно расширили представления о мире.

Изобразительный мотив широко открытых глаз вобрал в себя эти новые представления. Этот символ впервые появился в Месопотамии еще раньше в виде резных плакеток, которые зачастую помещались в ладони. Они символизировали человеческое тело, лишенное конечностей и увенчанное двумя пристально смотрящими глазами.

Некоторые из этих «идолов с глазами», как их называют, были украшены геометрическими узорами; другие включали в себя изображение фигуры поменьше – возможно, обозначающей ребенка. Как и молящиеся из Эшнунны, эти вотивные предметы устанавливались в храмах – к примеру, многие из них были впоследствии найдены в городище Телль-Брак в Северном Междуречье, – где их глаза молили городских богов о здоровье, благополучном разрешении родов, обильном дожде и хорошем урожае [1].

Сам мир тоже становился шире благодаря росту торговли между городами и регионами. Долины Междуречья давали неплохой урожай, но там не хватало материалов – древесины, меди и яркого твердого синего камня под названием ляпис-лазурь, который привозили с восточных гор, из нынешнего Афганистана. Торговля этими ресурсами привела к появлению богатейшего и весьма неожиданного источника изображений в культуре Месопотамии. На небольших каменных цилиндрах – из мрамора, лазурита, серпентина, – помещавшихся в ладони, вырезался рисунок, который при прокатывании цилиндра отпечатывался на сырой глине. Торговцы и чиновники использовали цилиндры, чтобы запечатывать товары, перевозимые в сосудах: для сохранности и в качестве знака владельца [2]. Рисунки печатей не изображали, как можно было бы предположить, содержимое сосудов, а представляли живые сценки с людьми и животными, часто в виде некой ритуальной борьбы. Популярный сюжет, используемый многими торговцами, показывает обнаженного героя (или героиню), держащего каждой рукой по дикому зверю. Сцена «повелитель зверей» была символом равновесия в природе, где человек находился над схваткой за выживание.

Цилиндрическая печать с рукояткой в форме барана. Урук. Около 3000 до н. э.

Другие печати изображали сцены из жизни земледельцев. На одной из них, принадлежащей к раннешумерскому периоду, показана нескончаемая вереница скота, идущего на водопой или на рынок, а под нею – череда хижин, сделанных из болотного тростника и глины, для хранения сосудов с товаром. Тонкость резьбы изумительна – между хижин изображены телята, пьющие из водяного желоба. Из самих хижин торчат шесты или флаги, украшенные кольцами, возможно, означавшими статус владельца наподобие магазинных вывесок. Одна из необычайно крупных печатей имеет ось с навершием в форме стоящего на коленях барана, отлитого из серебра; человек, использовавший его вместо рукояти, очевидно, был успешным и богатым торговцем, который мог себе позволить столь увесистую и украшенную тонкой резьбой печать [3].

Животные, вырезанные на цилиндрических печатях (в большинстве случаев это крупный рогатый скот), принадлежали к старой традиции изображений, восходящей к самым древним рисункам и резьбе. Были среди животных и фантастические твари. Шумеры придумали четвероногое существо с длинной змеиной шеей – «серпопарда», или смесь змеи и леопарда, сочетание силы и хитрости.

И всё же один из самых пугающих анималистических образов происходит из царства Элам, расположенного в горах и долинах юго-западной части современного Ирана. Лев или львица, повернув свою величественную голову, сжимает передние лапы, демонстрируя силу напряженных мускулов. Тело было вырезано из светлого камня, магнезита, а хвост и грива, сделанные из драгоценного металла и вставлявшиеся в отверстия на спине льва, впоследствии были утрачены. Глаза, изготовленные, вероятно, из полированных раковин, грозно сверкали. Человек, создавший эту статуэтку, хорошо знал строение льва: прекрасно передано напряжение лап, спины и загривка – кроме того, он сумел уменьшить фигуру, сохранив при этом ощущение величия божественного животного [4]. Возможно, это был горный демон или одно из воплощений месопотамского божества войны Иштар. В любом случае этот образ отразил темную сторону периода зарождения городов – страх перед соперничающими царствами, необходимость защищать торговые пути и богатства, накопленные в городских дворцах, храмах и цитаделях.

Стоящий лев. Около 3000–2800 до н. э. Магнезит. Высота 8,8 см

Вторым великим династическим оплотом шумеров был город Ур, расположенный в восьмидесяти километрах южнее Урука, на другом берегу Евфрата. Шумерские богатства, накопленные благодаря региональной торговле, оставили длинный след в истории, но не в виде храмов и дворцов, а в царских погребениях [5].

Где-то в середине III тысячелетия до нашей эры возник обычай хоронить правителей и крупных чиновников в ямах вместе с целой россыпью роскошных изделий из золота, серебра, ляпис-лазури, меди и сердолика. Это были невиданные доселе сокровищницы ценных и богато украшенных предметов.

В одной из могил была найдена пара лир (разновидность арфы), а также цимбалы и систр (ударный инструмент, родственный погремушке), вероятно, их поместили туда для развлечения покойного в загробной жизни. Резонатор лиры венчала голова быка: глаза были сделаны из светлых раковин, а зрачки – из ляпис-лазури, из того же драгоценного синего камня были изготовлены развевающаяся борода и кончики рогов. Ниже располагались четыре загадочные сцены, изображающие животных и людей. В верхней части – обнаженный бородатый герой обнимает двух бизонов с человечьими головами, хотя их веселый вид напоминает не столько борьбу «повелителя зверей», сколько сцену шумной карнавальной вечеринки. В нижних регистрах животные стоят на задних лапах и готовят праздничный пир: собака несет на подставке блюдо с мясом, за ней идет лев с кувшином вина. Музыканты – тоже животные, или переодетые люди: осел играет на огромной лире, украшенной фигурой быка, а саму лиру держит медведь, у ног которого еще один зверь (возможно, лиса) трясет систром и поет по нотам, записанным на глиняной табличке. Под эти звуки танцует человек-скорпион, пока ему подливает вино служанка-газель.

Радостные сцены, вроде карнавальной процессии, украшающей лиру, противоречат самой церемонии царских похорон в Уре. Лира была положена на тела трех женщин – может быть, музыкантов, состоявших в большой свите из слуг и стражей, замурованных в могиле заживо или опоенных и оглушенных насмерть прямо перед погребением. Их ждала печальная перспектива путешествия в загробный мир, чтобы вечно играть, прислуживать и охранять. Эта дорога должна была привести на восток, за горы, туда, где восходит солнце и где животные совсем как люди, – такова, по мнению шумеров, была судьба души после смерти. «Можно ль мертвому видеть сияние солнца?» [1] – в горе восклицает Гильгамеш после смерти своего друга и соратника Энкиду в «Эпосе о Гильгамеше». Путь шумеров к загробной жизни скорее был освещен отблеском золота и сердолика во тьме могилы.

Инкрустация «Большой лиры» из царского захоронения в Уре. Около 2500–2400 до н. э. Раковина, битум. 31,5 × 11 см

Богатство и драгоценности, а также храмы и города, выраставшие вокруг, привели к возникновению самого чудовищного явления новой человеческой цивилизации (помимо возможности быть заживо погребенным) – войны. Борьба и господство, границы и оборона – всё это становилось обыденностью, по мере того как в III тысячелетии до нашей эры города стали превращаться в цитадели. Примерно в 2300 году до нашей эры начала свое неуклонное восхождение первая великая империя Древнего мира, распространяясь от своей столицы Аккада на берегах реки Тигр (точное местонахождение неизвестно). Аккадцы завоевывали соседствующие горы и равнины, уничтожив первые шумерские города-государства. Величайшему из аккадских правителей, Нарамсину, внуку основателя имперской династии Саргона Аккадского, вероятно, казалось, что он повелевает всем миром. Согласно шумерскому Списку царей (длинному перечню, который много раз переписывался на глиняные таблички), Нарамсин правил с 2254 по 2218 год до нашей эры.

Энергия завоеваний перетекала в художественные изображения побед. В завоеванных городах устанавливались отлитые из медного сплава бюсты новых правителей, которым поклонялись, как богам. Рельефы повествовали о битвах – по крайней мере, победных, – а на искусно вырезанных цилиндрических печатях впервые в истории стали изображать пейзажи: виды завоеванных и приобретенных земель, которые также наверняка изображались и в стенных росписях, не дошедших до нас, как и большинство аккадских изображений. На одной из печатей мы видим сцену в горах, где люди и львы охотятся на козлов, а над ними возвышается сверкающий диск – бог солнца Шамаш. Одна гора имеет отвесный склон, другая представляет собой орнаментализированную пирамиду, что указывает на священные горы Загрос на востоке. В картине нет жизнеподобия: козлы словно парят в воздухе, а окружающий пейзаж лишь намечен несколькими линиями, – и всё же художнику удалось передать новое ощущение природы, единства всех живых существ, показанных в естественной среде [6].

Победная стела Нарамсина. Около 2250 до н. э. Известняк. Высота 200 см

На одном из стоячих камней (называемых стелами) Нарамсин отважно позирует с луком, топором и копьем; на голове у него рогатый шлем, символизирующий его богоподобие. Этот камень был вырезан из известняка и установлен в завоеванном городе Сиппар. Нарамсин попирает ногами искореженные тела своих врагов – живших в горах Загрос луллубеев, которые посмели напасть на аккадских воинов, когда те стали подниматься в горы. Фигура Нарамсина в два раза крупнее остальных изображенных, а на вершине горы, на которую он поднимается, ему навстречу льются божественные лучи двух солнечных дисков. Подобно аккадским печатям, это одновременно и символ, и собирательный образ той далекой реальности. Резчик потрудился изобразить даже дерево, характерное для места битвы: считается, что это горный дуб [7].

Повелители нового мира политического господства довольно скоро осознали власть образов. В городе Гирсу (нынешний Телло) – поселении государства Лагаш в Южной Месопотамии – пришедший к власти примерно через сто лет после правления Нарамсина царь Гудеа установил множество своих изображений, вырезанных из необычайно прочного камня – диорита. Одна из уцелевших статуй показывает царя с планом храма, который, по его словам, явился ему во сне. В нанесенной на статуе надписи говорится, что храм под названием Энинну был посвящен Нингирсу, богу войны и покровителю Лагаша. На плане изображены массивные стены, окружающие Г-образный внутренний двор, а также шесть ворот, по обе стороны которых расположены пилоны и караульни. Во времена правления Гудеа Лагаш был одним из крупнейших городов Междуречья, а возможно, и мира, а в храме Энинну – с его толстыми кедровыми и самшитовыми балками, широкими дверями, украшенными резными «сияющими цветами», и посвященными богам статуями из меди и золота – наверняка хранилось оружие, а возможно, даже располагалась армия Гудеа. Длинные надписи на статуе Гудеа из темно-зеленого диорита восхваляют этот храм, предупреждая о каре, которой подвергнутся царские враги и те, кто нарушат его приказ или испортят его статуи: они будут «зарезаны, как быки <…> как буйволы, будут вздернуты на свирепые рога» [8].

Современный оттиск цилиндрической печати. Около 2334–2154 до н. э. Высота 3,6 см

Зиккурат в Уре. Около 2100 до н. э.

Самыми величественными и могучими из всех символов власти и господства той ранней эпохи человеческой цивилизации были циклопические пирамиды из кирпича-сырца, известные как зиккураты (от аккадского слова «зиккурату», означавшего «вершина» или «вершина горы»). Самая древняя из этих ступенчатых построек, появившаяся примерно в одно время с первыми египетскими пирамидами, была возведена в городе Киш в середине III тысячелетия до нашей эры. Большинство зиккуратов было построено несколько столетий спустя, после падения аккадской династии, когда Ур вернул себе доминирующее положение и стал центром нового царства так называемой Третьей династии Ура.

Один из самых больших зиккуратов был построен в центре Ура и посвящен богу луны Нанне, покровителю этого города-государства. Жрецы и вельможи поднимались по величественной лестнице и совершали ритуалы на плоской вершине, символизировавшей вершину священной горы, которую было хорошо видно из любой части города и со всех окрестностей. В отличие от египетских пирамид, которые служили усыпальницами и хранили свои секреты внутри, зиккураты, возникшие почти одновременно с ними, представляли собой храмовые платформы, откуда люди получали живой доступ к горним сферам богов – к тем самым сферам, к которым более тысячи лет назад обращал с надеждой взор своих широко открытых глаз молящийся из Эшнунны.

Несмотря на свою грандиозность, эти строения воплощали собой не преемственность, а непостоянство жизни и проблемы державы. Власть была охвачена тревожным ощущением недолговечности. Новый мир богатства и господства, казалось, перечеркнул былую уверенность, которая на протяжении тысяч лет была свойственна сельскому образу жизни. Это чувство было знакомо и автору «Гильгамеша»:

Разве навеки река несет полые воды?
Стрекозой навсегда ль обернется личинка?
Взора, что вынес бы взоры Солнца,
С давних времен еще не бывало… [9]

Аккадская империя едва продержалась две сотни лет, а затем пала от набегов племен гутиев, пришедших с гор Загрос. После падения Аккада возрожденный Ур отчасти присвоил себе славу первых шумерских городов, продолжив развитие шумерской литературы: именно тогда была записана клинописью классическая версия «Эпоса о Гильгамеше». Особым – и более печальным – литературным жанром стали городские плачи: поэмы, оплакивающие разрушенные шумерские города. «Плач о гибели Ура» был создан около 1900 года до нашей эры и записан на глиняной табличке клинописью. Богиня Нингаль, жена бога луны Нанны, умоляет богов спасти город: «Да не будет разрушен мой город, – сказала я им. – Да не будет разрушен Ур». Но слова Нингаль оказались напрасны: как отмечает поэт, в святилище храма ныне гуляет ветер, и весь город лежит в руинах. Ко времени написания поэмы Ур и царство Третьей династии – последний вздох первой шумерской цивилизации – пали под натиском завоевателей, пришедших с горных долин на востоке, на сей раз – из царства Элам.

История изобразительного искусства Древней Месопотамии неразрывно связана с возвышением и падением Шумера, с аккадцами и шумерами, их великим городом Ур. С возникновением четвертого великого государства на этой территории – Ассирии, истории, рассказанные в этих образах, обретают новую жизнь.

К концу II тысячелетия до нашей эры ассирийцы, которые издавна правили мирным государством с центром в торговом городе Ашшур, расположенном на берегах реки Тигр, начали успешно совершать завоевательные набеги. Через несколько веков ассирийцы уже владели обширной территорией от Египта до Персии: их империя намного превосходила аккадскую. Ассирийские цари были воинами и охотниками, славящимися как своей жестокостью, так и любовью к огромным дворцам, украшенным статуями, мозаиками и рельфами. Эти дворцы и храмы, окруженные толстыми стенами, заняли собой три великие цитадели, выстроенные за четыре столетия ассирийскими правителями к северу от нынешнего Багдада: сначала Нимруд, затем Дур-Шаррукин (ныне Хорсабад) и, наконец, величественную Ниневию [10].

Нимруд стал столицей Ассирийской империи при царе Ашшурнасирапале II около 878 года до нашей эры. Никто точно не знает, почему царь решил перевести свой двор из старого города Ашшура, но сделал он это с размахом, возведя монументальные городские стены толщиной около двенадцати метров, новый дворец и девять новых храмов. Подобно своим предшественникам – Гудеа из Лагаша и Нарамсина, – он знал, что образы способны транслировать идею власти, и превзошел их обоих, поставив устрашающих крылатых быков с человеческими головами, называвшихся шеду или ламассу, охранять входы в свои дворцы и храмы. Эти величественные создания изображались с пятью ногами, чтобы сбоку казалось, что они угрожающе выступают вперед, а спереди – неподвижно стоят на страже.

Когда Ашшурнасирапал представил свой новый дворец и крепость вместе с ботаническим садом и зоопарком, посетители, допущенные во внутренний двор и тронный зал, были, вероятно, глубоко потрясены настенными рельефами. Изумляли не только четкость и изящество резьбы, выполненной на огромных известняковых глыбах, но и то, как живо она передавала историю военных походов Ашшурнасирапала – реально происходивших событий. На одном из рельефов показано, как воины переплывают реку (вероятно, Евфрат), держась на плаву с помощью надутых мочевых пузырей животных. Никогда раньше анатомия человеческого тела не изображалась в таких деталях: мускулы ног, вытянутые торсы и проступившие ребра воинов, которые, борясь с течением, стремятся к другому берегу. Если каменная стела Нарамсина лишь символически обозначала события, то рельефные изображения во дворце Ашшурнасирапала подробно рассказывали историю – в виде последовательных картин, разворачивающихся во времени. Фигуры в натуральную величину, раскрашенные яркими красками, казались живыми и давали представление о происходящем вне стен дворца.

Более двухсот лет ассирийские цари подражали Ашшурнасирапалу, строя дворцы и украшая их изображениями, повествующими о своих военных и охотничьих победах. И в этом они были неутомимы. Саргон II перенес столицу севернее, в Дур-Шаррукин, и построил дворец, на страже которого стояли одни из самых гигантских и устрашающих шеду. Череду поражающих воображение построек продолжил четырехэтажный зиккурат, каждый уровень которого был выкрашен в отдельный цвет: белый, черный, красный и, у самого неба, синий.

Сын Саргона Синаххериб перенес столицу обратно в старинный город Ниневию, значительно расширив крепость, чтобы она могла вместить его огромную новую резиденцию, которую он называл «Дворец, не имеющий равных». Ниневия оставалась оплотом ассирийского владычества вплоть до внука Синаххериба Ашшурбанапала. К тому времени империя достигла своего расцвета, а искусству ассирийских мастеров и резчиков не было равных. Наиболее выдающимся их творением стал резной фриз для Северного дворца Ашшурбанапала в Ниневии с изображениями охоты на льва.

Стоя на деревянной клетке, мальчик поднимает дверцу, чтобы выпустить льва в загон. Его охраняют стражники с пиками и злые собаки. Царь, в полном царском облачении, держа лук, украшенный львиной головой, выпускает во льва стрелы, стоя в своей колеснице, то есть находясь в относительной безопасности. Стражи с пиками помогают добить льва, пока тот, ослабев, не падает в пыль. Страдания животного запечатлены в последовательной серии картин: его тело обмякает, глаза сужаются, а язык вываливается наружу, когда лев захлебывается кровью, текущей у него изо рта и из ран от стрел, пронзающих его тело. Львов, которых когда-то боялись и которым поклонялись, как богам, чей образ хранили как оберег, теперь убивали ради забавы. Равенства борьбы, отраженной на цилиндрических печатях в сюжете «повелителя зверей», нет и в помине: охота на льва, показанная на рельефе Северного дворца Ашшурбанапала, – это утверждение абсолютного превосходства человека над животным миром.

Резные рельефы Ниневии, Дур-Шаррукина и Нимруда открывают перед нами окно в ассирийский мир, пусть даже приукрашенный художниками царского двора, но всё же дающий представление о той жизни. Эти художественные образы дополняли бытописания и предания, что записывались на протяжении тысяч лет. Ашшурбанапал собрал эти записи в Ниневии, создав одну из первых библиотек – архив выпуклых глиняных табличек и покрытых воском дощечек с текстами, отобранными и изготовленными по указу царя. Тексты охватывали различные темы: от предсказаний, основанных на астрологических представлениях, до медицинских трактатов и руководств по царским церемониям, а также поэзии и повествований. Одной из величайших находок стал набор табличек с полным текстом эпоса о Гильгамеше, записанным вавилонским писцом Син-Леки-Уннинни примерно в конце II тысячелетия до нашей эры. Этот вариант получил название по первому стиху: «О всё видавшем».

Если бы не эти записи, многие из которых были сделаны вавилонянами, жившими на юге, где находились центры образования и письма, история Древнего Междуречья была бы по большей части утрачена и смысл дошедших до нас образов остался бы в основном загадкой. В 612 году до нашей эры вавилоняне совместно с восточным племенем, называвшим себя мидянами, взяли Ниневию. «Разорена Ниневия! Кто пожалеет о ней?» – написал один иудей, живший в Иерусалиме, городе, который несколькими десятилетиями ранее был также завоеван [11]. Ассирийцев резали прямо в их цитадели, они умирали перед своими статуями крылатых стражей-быков и барельефами с царской охотой. В их дворцы врывался огонь, выжигая деревянные балки, раскалывая кирпич, опаляя камень; верхние этажи, где находилась библиотека и архивы, обрушивались сквозь потолок, рассыпая по полу осколки. Эти разрушения чудесным образом способствовали сохранению: пламя обожгло глиняные таблички, сохранив их тем самым среди руин, и более двух тысяч лет спустя они были найдены.

Вавилон вошел в историю как архетип города греха, хотя подобной репутацией позднее пользовались многие великие метрополии. Он стал великим более чем за тысячу лет до падения Ниневии, при царе Хаммурапи, который построил Вавилон как средоточие могущественного и рационально устроенного государства, во всем наследовавшего аккадской и шумерской культурам. Вслед за «древневавилонским» периодом последовал период вторжений и завоеваний как со стороны ассирийцев, так и со стороны хеттов – народа, жившего на северо-западе, в Анатолии. И всё же, в отличие от других городов Междуречья, Вавилон сохранил свой величественный облик и ауру города южных равнин.

После падения Ассирии древний Вавилон вновь обрел могущество при царе Навуходоносоре, который лишь усугубил дурную репутацию города, согнав в него огромное количество людей из восточно-средиземноморских государств – Израильского и Иудейского царств – после завоевания в 587 году священного Иерусалима. Пленение иудеев вавилонянами описано в ветхозаветной Псалтири [12].

Однако главным злодеянием Навуходоносора остается разрушение самого священного строения Иерусалима – храма, построенного царем Соломоном для Ковчега Завета – переносного ящика на шестах, сделанного из древесины акации и увенчанного золотой крышкой, в котором хранились каменные плиты со скрижалями Завета, данного Богом Моисею в откровении на горе Синай [13]. Храм Соломона, построенный на высоком холме в Иерусалиме, позднее названном Храмовой горой, представлял собой величественное строение из камня, оливкового и кедрового дерева, убранное золотом. Череда помещений, отделанных деревянными панелями с резными изображениями «херувимов и пальмовых дерев и распускающихся цветов» [14]. Они вели к Святая Святых – святилищу кубической формы, где хранился Ковчег; в это пространство мог входить только первосвященник, который делал это раз в год, чтобы провозгласить священное имя единого и незримого Господа, создателя всего сущего.

Ворота богини Иштар в Вавилоне (реконструкция), деталь. Около 575 до н. э.

Разрушив храм, Навуходоносор, вероятно, забрал в Вавилон и Ковчег как символ своей победы над иудейским народом. От Ковчега, как и от самого храма царя Соломона, не осталось никаких следов. Вне зависимости от того, был ли Ковчег привезен в город Навуходоносора, само похищение его из храма Соломона было недобрым знамением. Менее чем через пятьдесят лет Вавилон сам оказался разрушен. Остались лишь едва заметные очертания фундамента на месте великой храмовой «башни» под названием Этеменанки – зиккурата, посвященного покровителю города, богу Мардуку, и подарившего миру притчу о Вавилонской башне, рассказанную в ветхозаветной Книге Бытия: ее разрушение стало карой за гордыню Вавилона и истоком множества мировых языков [15]. Ничего не осталось и от так называемых Висячих садов Семирамиды – расположенных уступами садовых террас, украшавших город пышной зеленью; говорят, они были созданы, чтобы напоминать супруге Навуходоносора о ее родной Мидии. Сады сохранились лишь в коротких описаниях древних авторов, что порождает сомнения в том, что они действительно существовали [16].

Вавилон мог бы считаться мифическим городом, если бы не руины одной из его самых впечатляющих частей – окруженной высокими стенами процессионной дороги и прекраснейших ворот, ведущих во внутренний город. По фасаду царственных врат из темно-синего глазурованного кирпича чинно вышагивают быки со сверкающими глазами и фантастические змееголовые драконы, сирруши или мушхушу. Вдоль всей процессионной дороги, ведущей к вратам, маршируют рычащие львы, провозглашая силу Вавилонской империи и ее богов, величие покровителя города, бога Мардука, и богини войны Иштар, которой и посвящены эти врата. Эти дошедшие до нас памятники дают представление о том, что мог чувствовать посланник, торговец или путник, входящий в месопотамский город в эпоху Аккада или Ассирии, – ошеломляющий страх, смешанный с восхищением.

Цилиндр Кира. После 539 до н. э. Обожженная глина

Однако ни богиня Иштар, ни мифические стражи мушхушу не смогли спасти Вавилон от неизбежной участи. В 539 году до нашей эры великий город южных равнин Междуречья и всё подвластное ему Нововавилонское царство были завоеваны пришедшим с востока племенем всадников под предводительством «Царя четырех стран света». Этим царем был Куруш II, более известный как персидский царь Кир Великий. Триумфальное прибытие Кира в Вавилон по процессионной дороге было запечатлено клинописью на большом глиняном цилиндре, похожем на гигантский орех, где Кир представлен освободителем вавилонского народа от тирании последнего царя, Набонида, в соответствии с волей покровителя города, бога Мардука. «Я – Кир, царь множеств, царь великий, царь могучий, царь Вавилона, царь Шумера и Аккада, царь четырех стран света» [17]. Текст восхваляет Кира, перечисляя его мирные намерения, и подчеркивает его религиозную терпимость и стремление к сотрудничеству. Кир отстроил храмы, заброшенные правителями Вавилона, и восстановил изображения богов в святилищах, в том числе в Ашшуре, Аккаде и Эшнунне. Он восстановил городскую стену, вероятно, разрушенную во время его же осады. Хотя надпись на цилиндре об этом не упоминает, в Библии Кир прославлен за то, что вернул иудейский народ в Израиль, положив конец почти пятидесятилетнему Вавилонскому плену. Лишь немногие старики могли помнить о своем уходе из Иерусалима, когда наконец вернулись домой.

Основанная Киром Персидская империя (или держава Ахеменидов) стала последней великой державой в Западной Азии, где сохранялись древние государства Месопотамии – Шумер, Аккад, Ассирия и Вавилон. Однако она была гораздо масштабнее любого из них, достигнув своего апогея примерно на рубеже V века до нашей эры, в период правления Дария Великого, вельможи, узурпировавшего трон и собравшего воедино земли от Ливии на западе до реки Инд на востоке, а также захватившего другую великую державу на западе – Египет, столица которой, Мемфис, покорилась персам в 525 году до нашей эры. Изображения, созданные Ахеменидами (от Ахемена, царственного предка Дария, имя которого он использовал для легитимации своего правления), отражают широкую географию владений, а также древние месопотамские традиции.

Искусство Ахеменидов, подобно искусству вавилонян и ассирийцев, а еще ранее – аккадцев, служило отражением царской власти. Это было исключительно придворное искусство. Со всех уголков империи съезжались лучшие мастера, чтобы строить и украшать великую столицу династии Ахеменидов в долине Мервдешт на юго-западе Ирана, основанную в период правления Дария. Здания города Парсы (греческое название – Персеполис, или Персеполь), возведенные на просторной каменной террасе, к которой вела монументальная лестница, заключали в себе колоссальные залы, уставленные колоннами, увитые раскрашенными в яркие цвета нескончаемыми барельефами, наполненные статуями крылатых стражей-быков, похожих на шеду Нимруда, Ниневии и Дур-Шаррукина. Ападана – зал для торжеств, начатый Дарием и законченный его сыном Ксерксом, – поражал своими гигантскими размерами, он должен был внушать трепет даже самым могущественным из царственных гостей. Колонны, взмывающие на двадцатиметровую высоту, были увенчаны раскрашенными капителями в форме парных скульптур быков и львов, поддерживающих огромные кровельные балки. Этот зал был расположен посреди комплекса зданий, куда созывались представители всей империи, чтобы платить дань, как о том свидетельствуют рельефы вокруг основания входной лестницы: индийцы несут специи и золотой песок; арабы, армяне и египтяне – одежду и посуду; эламиты приносят луки и кинжалы, а бактрийцы ведут двугорбого верблюда; ионийские греки несут клубки шерсти и тюки тканей; эфиопы дарят слоновьи бивни и жирафа, ливийцы ведут горного козла; а шестеро вавилонян преподносят персидскому царю буйвола [18]. Весь мир приходил в Персеполь, чтобы заплатить дань и восхититься великолепным дворцом, построенным на равнине, на фоне скалистых утесов и гор.

Персеполь вместе с двумя другими великими городами Ахеменидов – Сузами и Пасаргадами – сосредоточил в себе всё изобразительное искусство Древней Месопотамии за три тысячи лет и сам просуществовал почти двести лет – довольно приличный срок по сравнению с городами Междуречья. И всё же к моменту его завоевания и разрушения в 330 году до нашей эры царем-воителем Александром Македонским великое наследие Древнего Ирана и Междуречья уже воспринималось архаичным, устаревшим. В греческом мире города уже преобразились в соответствии с новым представлением о человеческой жизни, об архитектуре, и главное – о человеческом теле. Это новое представление распространилось по всему Средиземноморью, а Александр Македонский принес его далеко за пределы своей родины, в те края, что будут названы эллинистическим миром (от слова, которым греки называли свою страну, Элладу). Подобно тому как Стоунхендж показался бы весьма устаревшим ранним шумерам (если б они его увидели), так и дворцы Ахеменидов должны были восприниматься старомодными воинам Александра Македонского: это были пережитки былого, уходящего мира. В греческом искусстве уже более ста лет создавались удивительно жизнеподобные скульптуры. Портреты Александра выглядели живыми по сравнению с застывшими и орнаментализированными рельефными портретами Дария, вырезанными на стене его дворца, – хотя это вовсе не означает, что изображения Дария уступали в своем воздействии. Однако с точки зрения стилистики резьба Ахеменидов воспринималась омертвевшими старыми формами в сравнении с исполненными жизненной силы греческими скульптурами.

Царская львиная охота, деталь резного фриза для Северного дворца Ашшурбанапала, Ниневия. Около 645–635 до н. э.

И всё же, если окинуть взглядом художественный мир Древней Месопотамии, от широко открытых глаз молящегося из Эшнунны до драматических сюжетов царских рельефов Ассирии, в нем можно рассмотреть идею пробуждения нового ви́дения, включающего в себя новые эмоции и новое течение жизни. Не все ассирийские рельефы строго подчинялись формулам придворного искусства – к примеру, здесь впервые возник образ, словно запечатлевший само время: стрела на царском рельефе Ашшурбанапала изображена висящей в воздухе между царским луком и львом, чью плоть она готова пронзить.

[1] Collins P. Mountains and Lowlands: Ancient Iran and Mesopotamia. Oxford, 2016. P. 32.

[2] Frankfort H. Cylinder Seals: A Documentary Essay on the Art and Religion of the Ancient Near East. London, 1939.

[3] Hamilton R. W. A Sumerian cylinder seal with a handle in the Ashmolean Museum // Iraq. Vol. 29. No. 1. Spring 1967. P. 34–41.

[4] Porada E. A leonine figure of the protoliterate period of Mesopotamia // Journal of the American Oriental Society. Vol. 70. No. 4. October – December 1950. P. 223–226.

[5] Woolley L. Ur: The First Phases. London, 1946.

[6] Kantor H. J. Landscape in Akkadian art // Journal of Near Eastern Studies. Vol. 25. No. 3. July 1966. P. 145–152.

[7] Winter I. J. Tree(s) on the mountain: landscape and territory on the Victory stele of Naram-Sîn of Agade // Landscapes: Territories, Frontiers and Horizons in the Ancient Near East / eds. L. Milano, S. de Martino, F. M. Fales, G. B. Lanfranchi. Padua, 1999. P. 63–72; 70.

[8] Edzard S., Edzard D. O. Gudea and His Dynasty: The Royal Inscriptions of Mesopotamia, Early Periods. Vol. 3. Toronto, 1997. P. 30–38.

[9] Цит. по: Эпос о Гильгамеше. О всё видавшем / пер. И. Дьяконова. М.; Л., 1961. С. 71.

[10] Collins P. Assyrian Palace Sculptures. London, 2008.

[11] Книга пророка Наума, 3:7.

[12] Псалом 136.

[13] Исход, 25.

[14] Третья книга Царств, 6:29.

[15] Бытие, 11.

[16] Иосиф Флавий. Иудейские древности. X. I.

[17] Curtis J. The Cyrus Cylinder and Ancient Persia. London, 2013. P. 42–43.

[18] Shahbazi S. A. The Authoritative Guide to Persepolis. Tehran, 2004. P. 69–71.

Глава 3
Эпоха утонченности

Когда в Месопотамии возникали первые города, к западу от них, на узкой полоске зеленой растительности в пустыне Сахара, зарождалась еще одна цивилизация. Возникновение городов и письменности первых человеческих цивилизаций происходило одновременно в последние годы IV тысячелетия до нашей эры. Но в то время как города Древнего Междуречья, от Урука до Вавилона, постоянно разрушались и отстраивались заново, цивилизация Древнего Египта на берегах реки Нил более трех тысяч лет сохраняла дух неизменной преемственности.

Эта преемственность уходила вглубь бесчисленных тысячелетий существования человека на африканском континенте задолго до появления первых оседлых поселений. Бродившие в человеческом воображении животные, которых скотоводы сахарской саванны тысячелетиями вырезали на камнях, стали культовыми в династическом Египте. Изменение климата и опустынивание саванны, случившееся примерно за пять тысяч лет до нашей эры, вынудили скотоводов мигрировать в долину Нила, на единственную полосу плодородной земли, оставшуюся в регионе. Они принесли с собой изображения животных и превратили их в богов – вероятно, памятуя о своей прежней кочевой жизни [1].

Скотоводы превратились в землепашцев: от ежегодных разливов Нила зависел их урожай, выращиваемый на черноземе, от которого и пошло название их страны – Кемет, «черная земля». Как и в Месопотамии, здесь стали расти города и мощные крепости, но около III тысячелетия до нашей эры произошло революционное событие – возникло первое политическое государство, власть которого распространялась не просто на один регион, как в городах-государствах Междуречья, а объединила собой обширные земли.

Это единство символизирует плита эпохи начала династического Египта, напоминающая по форме щит и сделанная из темно-серого сланца. Изображенные на ней животные и люди, а также пиктограммы, которые мы называем иероглифами, представляют довольно упрощенные, но вполне законченные формы, которые будут воспроизводиться на протяжении более трех тысяч лет. Сокол, воплощающий бога Гора, восседает выше фараона, разящего булавой врага. Пиктограммы в верхней части палетки – между двумя рогатыми головами – обозначают имя фараона: сом («нар») и резец («мер») – царь Нармер, возможно, первый правитель Первой династии. На голове царя двойная корона Верхнего и Нижнего Египта (похоже, что корона также является египетским изобретением), что говорит о нем как об объединителе, царе всего Египта. На оборотной стороне палетки Нармер представлен в виде рогатого быка, а над ним – две кошачьи фигуры серпопардов, чьи длинные шеи, сплетаясь, образуют круг – полый диск, в котором, как предполагается, толкли краску. Это странное животное могло попасть в Египет из Месопотамии, где примерно в это же время его придумали шумеры. Но оно также могло родиться и в воображении скотоводов Сахары, хотя ни на осколках их расписных горшков, ни на камнях в пустыне следов изображений этого зверя не найдено.

Палетка фараона Нармера. Около 3200 до н. э. Алевролит. Высота 64 см

Загадочные символы на плите Нармера создавались в соответствии с набором не слишком четких правил, которые придают всем древнеегипетским изображениям неподвластный времени и мгновенно узнаваемый облик. Все фигуры изображены в профиль и образованы четким контуром и, без каких-либо трюков иллюзии глубины и других визуальных тонкостей. Разделение на регистры, словно линейка на писчей бумаге, придает сценам упорядоченность, хотя не понятно, пользовались ли египтяне какими-то фиксированными пропорциями для изображения человеческих фигур [2]. Целью этих разделительных линий было скорее обозначение места образа на плоской поверхности, включение его в ряд иероглифического письма.

Сочетание слов и изображений, однако, было нормировано: на египетских памятниках редко встретишь изображения без надписей. Иероглифы были одной из форм рисунка, а резные и живописные изображения обладали ясностью письма; подобным образом египетская скульптура – массивная и кубическая – была тесно связана с архитектурой, а здания часто принимали скульптурную форму. В этом смысле письмо и архитектура являли собой двойной идеал египетских моделей и форм – идеал основательности и ясности. Само пространство природы, запечатленное в человеческом сознании, казалось созданным в соответствии с правилами этого идеала: река Нил с ее неизменным течением с юга на север пересекала ежедневный путь солнца, которое прочерчивало свою линию от пустынного горизонта на востоке до пустынного горизонта на западе. В этих линиях координат происходили разливы Нила, по обе стороны которого вода заливала луга с божественной регулярностью. Геометрия была животворящей силой Древнего Египта.

Неудивительно, что совершенная форма пирамиды воплотила культурно-архитектурный идеал древнеегипетской культуры, однако первая постройка этого типа, возведенная примерно через 400 лет после правления Нармера, своей ступенчатой структурой скорее напоминала зиккурат. Пирамида была построена в Саккара, неподалеку от недавно основанной столицы, города Мемфис, в качестве усыпальницы фараона Джосера и являлась частью погребального комплекса, окруженного стеной, с нефункциональными домами, служившими декорацией для похоронных церемоний, продолжающихся долгое время после кончины фараона. В отличие от шумерских зиккуратов, сложенных из сырца примерно в тот же период, пирамида Джосера была построена из камня: это первое известное нам строение, возведенное из обтесанных кусков скалы. В то время как зиккураты являлись цельными сооружениями – храмовыми лестницами, ведущими в небо – пирамиды были полыми усыпальницами, своеобразными воротами в загробную жизнь. Пирамида Джосера и погребальный комплекс вокруг нее были созданы жрецом-архитектором Имхотепом, чья статуя когда-то стояла у входа. То, что имя Имхотепа сохранилось в веках (а мы не знаем ни одного имени архитекторов Древней Месопотамии), является свидетельством величия его замыслов: благодаря созданным им удивительным постройкам, вырастающим посреди пустыни, его, в конце концов, стали почитать как бога.

Разделение истории Древнего Египта на тридцать династий, начиная со времен Нармера, впервые было предпринято грекоговорящим египетским жрецом по имени Манефон в III веке до нашей эры. Впоследствии, полагаясь на наивысшие достижения египетского искусства, были выделены Древнее царство (династии с IV по VI), Среднее царство (династии с XI по XIII) и Новое царство (династии с XVIII по XX).

Золотыми веками египетского искусства признаны IV династия Древнего царства и XVIII династия Нового царства. В период IV династии Древнего царства начинается великая эпоха строительства пирамид – хотя ее начало не было гладким. Первый правитель IV династии, Снофру, обладал собственным взглядом на то, как должны выглядеть пирамиды в Мемфисе: им надлежало быть геометрически безупречными, ведь их грани должны были символизировать лучи божественного солнца, – и по сравнению с ними нагромождение камней пирамиды Джосера казалось недостаточным. Снофру даже назвал свою пирамиду «явление», имея в виду восходящее солнце, однако в реальности она явилась далеко не идеальной: из-за осадки строения рабочим пришлось урезать наклон верхушки, поэтому теперь она имеет куда менее величественное название – «ломаная пирамида», или ромбоидальная. Снофру заставил инженеров выстроить новую пирамиду, и им удалось создать более совершенный вариант, который теперь иногда называют «розовой пирамидой», откуда фараон в итоге и начал свой путь в загробную жизнь.

Демонстрация могущества через создание огромных, геометрически безупречных сооружений, не похожих ни на какие природные формы, в дальнейшем оттачивалась в более прочных материалах (известковый камень) в Гизе, где сын Снофру, Хуфу (Хеопс), и внук Хафра (Хефрен) возвели собственные «побеждающие смерть машины». Вместе с пирамидами сына Хафры, Микерина, эти сооружения явили собой небывалое грандиозное зрелище: покрытые белым турским известняком, они ослепительно сияли в свете яркого полуденного солнца, чьи лучи они и символизировали, заманчиво мерцали в сумерках и таинственно растворялись в утреннем тумане на краю пустыни, там, где дюны незаметно сливаются с небом, а из долины внизу ветер доносит шум города. Здесь, как и среди монолитов Стоунхенджа, время как будто исчезает, а с ним – как надеялись фараоны – исчезает и смерть.

Статуя фараона Хафра. IV династия. Около 2558–2532 до н. э. Диорит

Самой большой была пирамида фараона Хеопса: она построена из более чем двух миллионов камней, каждый из которых весит не меньше тонны, и достигает почти 150 метров – она была выше, чем зиккурат в Уре, и на протяжении нескольких тысяч лет являлась самым высоким зданием в мире. Несмотря на свои колоссальные размеры, она создана с величайшей точностью: три вентиляционных канала, выходящие из центра гробницы и открывающиеся наружу в верхней части пирамиды, направлены точно на три звезды – на юге это Сириус из созвездия Большого Пса – звезда, связанная с богиней Исидой, на севере это Бета Малой Медведицы – созвездия, в состав которого входит также Полярная звезда; во времена Древнего Египта звезда Тубан созвездия Дракона была ближе к небесному Северному полюсу, и ее можно было видеть через третий вентиляционный канал, соединенный с усыпальницей. Такое космическое представление о человеке как центре непостижимо огромной Вселенной не повторится уже никогда.

Подобно гробнице Джосера, каждая пирамида в Гизе являлась частью целого архитектурного комплекса, включающего мастабы – небольшие усыпальницы для членов семьи фараона и высших придворных (слово «мастаба» происходит от арабского «каменная скамья», поскольку снаружи она действительно имеет форму скамьи). Ежедневные поминальные ритуалы совершались в заупокойном (верхнем) храме, построенном у восточной стороны пирамиды. Оттуда тропинка вела ко второму заупокойному храму (нижнему), служившему воротами в поминальный комплекс. Внутри заупокойного храма Хафры, сверкавшего полированным красным гранитом и белым кальцитом, стояли 23 статуи фараона, вырезанные из твердого темного камня диорита, лишь слегка отличавшиеся позами и формами. Фараон показан сидящим, его голова украшена немесом – головным убором, символом царской власти; над его головой парит Гор, раскинув крылья, словно оберегая его. Хафра совершенно неподвижен и бесстрастно смотрит вдаль.

Этот застывший взгляд был обязательным атрибутом облика фараона, создаваемого в царских мастерских. Он мог иметь весьма отдаленное отношение к реальности, особенно если говорить о роскоши, в которой жил изнеженный фараон. И даже если бы Хафра был милостивым правителем, славящимся своим состраданием и умом (что, похоже, было совсем не так), его бы изображали несгибаемым тираном.

Резная панель из гробницы царевича Рахотепа. IV династия. Около 2613–2494 до н. э. Известняк

Статуя фараона, создававшаяся умелыми мастерами, которые отделывали ее с большим тщанием, выполняла еще и практическую роль – вместилища жизненной силы Хафры, его ка, покинувшей тело после смерти. Для этого статую в храме следовало оживить с помощью ритуала «отверзения уст», когда различные магические инструменты – амулеты, ритуальные ножи и части животных – прикладывались к глазам, ушам, носу и рту, символически открывая их, чтобы могла войти ка. В этом тяжелом камне, устремленном в вечность любой ценой, выраженной не только в деньгах, но и в жизнях, утверждалось беспредельное могущество – причем не только в момент торжественного открытия статуи и пирамиды после смерти фараона, но и само строительство храма и гробниц олицетворяло постоянное размышление о власти и могуществе царя, учитывая, что над возведением всех великих заупокойных комплексов царских династий инженеры, рабочие и скульпторы трудились все годы фараонова правления.

Однако египетские мастера изображали и иные стороны жизни. Рахотеп, брат Хеопса (и, стало быть, дядя Хафры), служил верховным жрецом в Гелиополисе, в храме бога солнца Ра. Его гробница в Медуме была богато украшена резьбой и росписями, изображающими сцены охоты, рыбалки, пахоты и строительства корабля согласно египетским канонам, [3]– все эти занятия должны были обеспечить ему богатство и могущество в загробной жизни. На панели из известняка, украшающей ложную дверь, – наглухо заделанный проем, через который душа покойного должна была войти в загробную жизнь, – Рахотеп изображен в профиль, сидящим у стола с подношениями, на котором лежат половинки хлебов. Наверху иероглифами даны обозначения различных полезных предметов, которые ему следует взять с собой в путешествие в загробный мир: благовония, подводку для глаз, вино и инжир. Изначально панель была расписана, и утраченные краски изображали Рахотепа в леопардовой шкуре, спускающейся до самых щиколоток. Всё это говорит не только о загробном пути, но и о стремлении продлить наслаждение земными благами. Когда у вас в распоряжении царские богатства, что может быть досаднее, чем тягостная смерть, внезапно оборвавшая жизнь? И что может быть лучше, чем перспектива бесконечной жизни без каких-либо невзгод?

Статуя царевича Рахотепа и его жены Нофрет. IV династия. Около 2613–2494 до н. э. Раскрашенный известняк

Строгий изобразительный канон исключал «лишнюю» информацию, и мы не можем узнать, кем был Рахотеп помимо того, что приходился сыном фараону Снофру и, стало быть, братом Хеопсу. Однако кое-что узнать всё же можно. Две оштукатуренные и раскрашенные каменные скульптуры комплекса представляют Рахотепа и его жену Нофрет сидящими рядом (во всяком случае, сейчас они сидят вместе, хотя, возможно, статуя Нофрет изначально была в ее могиле, неподалеку). Рахотеп одет в скромную белую набедренную повязку, его кожа темнее, чем кожа супруги, что тоже соответствовало не столько действительности, сколько канону. Его глаза подведены сурьмой, а на шее висит амулет. У Нофрет на голове пышный парик, из-под которого виднеются ее собственные волосы. Под полосатым воротником с серебряными подвесками видны бретели ее облегающего белого платья. Эти незначительные детали позволяют нам заглянуть в их жизнь, невзирая на условность и символичность этих скульптурных портретов. У Нофрет как будто более решительное и умное выражение лица, чем у ее мужа. Возможно, в семейной жизни она играла лидирующую роль и управляла домом, тогда как Рахотеп был сосредоточен на своих жреческих обязанностях, поклоняясь солнцу в Гелиополисе.

У Хеопса был еще сводный брат, Анххаф, надзиравший над строительством его пирамиды и погребальных храмов. Едва ли строительство таких масштабных и сложных сооружений было легким делом, несмотря на то что в Египте сложилась невероятно эффективная система рабочей силы, делившая рабочих на бригады примерно по две тысячи человек, а те подразделялись на более мелкие группы, которые часто соревновались между собой, придавая делу строительства пирамиды дух спортивного состязания. Однако условия труда были весьма тяжелыми, и соперничество нередко оборачивалось бедами и несчастьями, что только добавляло визирю забот. Впоследствии Анххаф стал еще и советником Хафры, известного своим деспотизмом. Сохранившийся бюст Анххафа, сделанный из известняка и покрытый гипсом, являет образ не божественного величия, но практической силы, которая видна в его тяжелом взгляде, мешках под глазами и суровой складке губ. Такого жизнеподобия скульптору удалось достичь благодаря податливому материалу: гипс очень пластичный материал, а известняк мягче, чем диорит. Вполне возможно, что этот образ был создан мастером самого высокого уровня [4]. Впрочем, вряд ли портрет действительно передавал реальные узнаваемые черты Анххафа: древние египтяне, по-видимому, не считали реалистичность доблестью. И всё же перед нами как будто живой человек со своими жизненными проблемами. Кажется, он размышляет вовсе не о том, как будет пировать в загробном мире, а об известковых карьерах Туры, расположенных чуть ниже Гизы по течению Нила, о предстоящей погрузке облицовочного камня для пирамиды… Это образ живого человека, а не бесстрастной власти фараона [5].

Бюст царевича Анххафа. IV династия. Около 2520–2494 до н. э. Раскрашенный известняк. Высота 50,5 см

Бюст был установлен в гробнице Анххафа в Гизе. Заказывая работу, Анххаф, возможно, хотел создать нечто отличное от стиля фараонов. Может быть, он только что узнал о грандиозном проекте Хафры и подумал, что тот перешел границы разумного: племянник приказал вырезать в скале на плато Гизы, неподалеку от своей погребальной пирамиды, монументальную фигуру льва. Лицу этого гигантского существа были приданы черты самого Хафры, и сегодня он известен как Большой сфинкс – загадочный и безмолвный свидетель воли тирана.

Древнее царство казалось вечным, однако в конце VI династии, примерно в 2180 году до нашей эры, оно как будто исчезло в вихре песчаной бури. Причиной тому, несомненно, стали засухи – самый страшный кошмар любого фараона. Судьба династии зависела от ежегодного разлива Нила, орошавшего земли по обоим берегам и обеспечивающего хороший урожай. Нет дождя – нет пищи, и виноват во всём фараон.

Если правителей Древнего царства почитали как богов, то фараоны так называемого Среднего царства держались у власти благодаря военной силе, ведь это были времена политической нестабильности, а затем и гражданской войны. В то же время это был период великой литературы, и по этой причине эпоха представляется нам, потомкам, более живой, чем любой другой век династий. Возникли сюжеты, располагающие к более глубокому осмыслению человеческой судьбы, чем когда-либо раньше. Это касается и философских текстов («Беседа разочарованного со своим духом»), и захватывающих историй («Сказка о потерпевшем кораблекрушение»), и великого повествовательного произведения «Странствие Синухета» – истории о придворном, бежавшем в Палестину и там тоскующем о возвращении на родину. Были среди этих текстов и не по-фараонски забавные: так «Поучение Хети» рассказывает о человеке, который советует своему сыну выбрать из всех профессий ремесло писца, другие же профессии он выставляет в черном цвете. В конце концов, что может быть лучше, чем целыми днями оставаться дома и зарабатывать на жизнь письмом? Уж лучше, чем работать на строительстве пирамиды.

Скульпторы Среднего царства почти не продемонстрировали какого-либо технического развития относительно своих предшественников. Из мастерских фараонов вышло немного работ, сравнимых со строгой статуей Хафры времен Древнего царства или реалистичными портретами Анххафа, Рахотепа или Нофрет. Пирамиды этой эпохи тоже не превзошли размерами пирамиду Хеопса, и не было создано столь же поразительных памятников, как Большой сфинкс.

Однако возник новый тип царского портрета, придававшего фараону больше индивидуальности: его изображали с изможденным заботами лицом и более «портретными» чертами, хотя, разумеется, мы не можем сказать, насколько эти изображения передавали настоящий облик фараона [6]. Одним из лучших является портрет Сенусерта III, правителя XII династии, который, опираясь на достижения своих предшественников, вернул фараонам абсолютную власть после длительного периода феодализма, когда политическая воля сосредоточивалась в руках местных принцев – номархов. Сенусерт создал систему укреплений, протянувшуюся до самой Нубии, откуда везли золото, слонов и рабскую силу, а также основал новую столицу неподалеку от Мемфиса. Кроме того, он ввел новый тип изображения фараона. Его бюст, вырезанный из желтоватого кварцита, показывает лицо человека «пожившего» в обрамлении головного убора немеса [7]. Его глаза словно омрачены усталостью, между бровей залегли морщины, а под иссохшей кожей проступают кости скул. Увеличенные уши показывают, что благодаря разветвленной сети шпионов фараон-тиран слышит всё. Скульптор, создавший портрет Сенусерта, чтобы впоследствии другие делали с него копии, дотошно воссоздал очертания костей под кожей, подмечая мельчайшие изгибы формы на лице и превращая кварцит в закаленную властью плоть фараона.

Голова Сенусерта III. XII династия. Около 1874–1855 до н. э. Желтый кварцит. Высота 45,1 см

Во времена XII династии на Нил вернулась стабильность, которая продолжалась еще примерно пятьдесят лет после смерти Сенусерта III, до восшествия на престол первой правительницы Египта Нефрусебек. Прошло еще более трехсот лет, прежде чем на берегах Нила наступил следующий период расцвета цивилизации фараонов, когда на протяжении двух с половиной веков правления царей и одной царицы XVIII династии властвовала эпоха Нового царства.

Южный город Фивы превратился в блистательную столицу Египетской империи. При втором царе, Аменхотепе I, были построены храмы и большие ворота в форме так называемого (греческого) пилона, состоящие из двух трапециевидных башен по обе стороны узкого прохода, напоминающего иероглиф «ахет» (что означает «горизонт»), так что сам храм-портал являл собой символ восходящего и заходящего солнца. На западном берегу Нила, в сухой части русла – вади, – где находилась знаменитая Долина Царей, издревле располагался фиванский некрополь. Здесь Аменхотеп построил собственный храм и ввел новый тип погребения: тело хоронили в отдельной подземной гробнице с длинным наклонным входом, расположение которого держалось в тайне, чтобы не привлекать грабителей (до такой степени, что могила Аменхотепа до сих пор не найдена).

Из всех построек XVIII династии, инновационных по форме, но покрытых теми же иероглифами и рисунками в том же стиле, что больше тысячи лет назад украсили палетку Нармера, самым неожиданным выглядит храм, возведенный в Дейр-эль-Бахри: в этой скале, по поверьям, обитала богиня материнства Хатхор. Храм был построен для царицы – пятого фараона XVIII династии по имени Хатшепсут, одной из величайших правительниц среди всех фараонов и одной из первых поистине могущественных женщин в летописной истории (хотя она не была первой женщиной-фараоном: тремя веками раньше правила уже упомянутая царица Нефрусебек).

Храм царицы Хатшепсут в Дейр-эль-Бахари. XVIII династия. Около 1507–1458 до н. э.

Заупокойный храм Хатшепсут в Дейр-эль-Бахри, как и великая пирамида Хеопса, словно вырастает из окружающего ландшафта – кажется творением природы, а не человеческих рук. От зеленых равнин к храму вела широкая аллея, по сторонам которой когда-то стояли около двухсот сфинксов с лицом Хатшепсут, затем по двум широким пандусам дорога поднималась к окруженному колоннадой храмовому двору, вокруг которого располагались небольшие святилища. Благодаря своей почти идеальной симметрии этот храм кажется не массивной каменной горой, воспевающей солнце, а стройным фасадом, образованным лесом колонн. Глядя из нашего времени, кажется, что он больше похож на архитектурные постройки Древней Персии или Греции, чем любое другое здание Египта, хотя храм был возведен более чем на тысячу лет раньше.

В самой глубине храма, прямо в скале, вырублено святилище Амона-Ра, ставшего к тому времени верховным божеством Египетского царства. Вокруг были расставлены статуи Хатшепсут, хотя не все из них представляли ее в женском облике. Большинство статуй изображают ее, согласно древней традиции, фараоном-мужчиной с немесом на голове: для вековых канонов царской иконографии изображение фараона-женщины являлось проблемой. Только несколько сидячих статуй изображают ее как женщину: ее руки лежат на коленях, символизируя то, что статуя предназначена для подношений, а потому она располагалась в молельне. На статуях своих предшественников-мужчин Хатшепсут написала женские эпитеты, как бы феминизируя их: это нарушало традицию и одновременно продолжало тысячелетнее фараоново подчинение мира своей власти.

Хатшепсут была великолепным правителем, она построила торговые пути и много способствовала процветанию и могуществу династии. Ее храм в Дейр-эль-Бахри был лишь одним из ее грандиозных архитектурных проектов в Фивах, которые стали осуществимы благодаря богатствам фараонов Нового царства: эти богатства приплывали из провинций, завоеванных могучей армией и простиравшихся от Месопотамии и Сирии до африканских стран к югу от Сахары.

Всего через сотню лет, в царствование Аменхотепа III, девятого правителя XVIII династии, величие империи достигло своего апогея, что нашло буквальное выражение в величайших каменных статуях фараона. До нас дошло больше статуй Аменхотепа III, чем любого другого фараона, и ни один фараон не развернул столь бурного строительства и не оставил своего следа на уже существующих храмах Египта и Нубии, превратив их, где это было возможно, в центры поклонения богу солнца Ра, создателя всего сущего. Аменхотеп III перестраивал старые и возводил новые храмы в Фивах, украшая их сотнями статуй богини-львицы Сехмет, а также построил собственный погребальный комплекс – крупнейший за всю историю Древнего Египта. Этот комплекс, однако, находился слишком близко к реке, и через несколько сотен лет после смерти фараона от него остались лишь две гигантские статуи Аменхотепа III, охранявшие вход: в римскую эпоху они стали известны как «Колоссы Мемнона». Статуи Аменхотепа воплощали славу Египта и зенит его могущества. Сам Аменхотеп считал себя инкарнацией самого солнца, средоточием солнечного культа, благодаря которому Ра ежедневно поднимался и проезжал по небу [8].

Казалось, этот культ будет существовать вечно, но судьба внесла свои коррективы. Одним смелым решением второй сын Аменхотепа III, также носивший имя Аменхотеп, изгнал Амона-Ра, верховное божество с древнейших времен, а также сокола Гора и всех прочих богов, которым поклонялись от низовий Нила на севере до Нубии на юге. Их заменил всемогущий бог Атон – видимое, воплощенное солнце, от которого исходят лучи-ладони.

Чтобы закрепить этот судьбоносный переход, фараон взял себе имя Эхнатон и перенес царскую столицу в новый город Ахетатон (современная Амарна), построенный у известковых скал на берегу Нила между Фивами и Мемфисом. Здесь стали поклоняться Атону, то есть солнечному диску, и почитать солнце и свет в храмах под открытым небом: Эхнатон в окружении стражей ежедневно проезжал по городу в золоченой колеснице, символизируя зримое движение светила [9]. Эхнатон даже сочинил восторженную поэму «Гимн Атону», которая известна из надписей на могилах высших сановников; этим гимном он прославлял «единого бога» Атона за создание всего сущего:

Ты сияешь прекрасно на небосклоне неба,
живой солнечный диск, положивший начало жизни!
Ты восходишь на восточном небосклоне,
и ты наполняешь всю землю своей красотой!
Ты прекрасен, велик, светозарен
и высок над всей землей!
Твои лучи объемлют страны
вплоть до предела всего того, что ты создал! [10]

Это была революция веры. Никогда раньше и нигде в мире так не почитали единого бога – даже Птаха, египетского бога-творца, создавшего мир своей мыслью.

Говорят, что отец Эхнатона женился по любви. Его жена Тия была незнатной, но красивой женщиной, которая обладала заметным влиянием при дворе. Многие статуи представляют ее сидящей рядом со своим супругом, причем их фигуры соразмерны, что необычно для изображения жены фараона.

Возможно, по примеру своей матери, или даже по ее наущению, Эхнатон тоже женился по любви: в его случае это была женщина, чьи изображения стали эталоном красоты – Нефертити. Их семнадцатилетнее правление, позднее названное «амарнским периодом», положило начало новому утонченному стилю в изобразительном искусстве Египта. На смену древним священным ценностям и строгим канонам пришло новое ощущение открытости чувств и нескрываемой радости жизни. Человеческая фигура стала более округлой, женственной, живот и бедра – чуть припухлыми, а голова – продолговатой и покатой, словно тянущейся за новым духовным знанием. Дух неограниченной власти как будто покинул их тела, уступив место идее удовольствия и плодовитости. Если ранее Хатшепсут изображалась мужчиной, то Эхнатон – напротив – чувственным и женственным, как и окружающий его мир: чья-то рука машет синей оливковой ветвью; по расписным полам дворца разлетаются утки. Мы видим, как Эхнатон и Нефертити, элегантные и влюбленные, проводят время в кругу семьи и наслаждаются обществом друг друга. В лучах египетского солнца она протягивает ему цветок – сцена полна дыханием жизни.

Это новое мироощущение вдохновило придворного ваятеля Тутмоса на создание великого скульптурного гимна красоте – бюста Нефертити. Утонченность сквозит не только в безмятежности и серьезности ее лица, в изящном наклоне ее длинной шеи, обрамленной искусно расписанным воротником, в ее тонко вылепленных чертах и элегантной синей короне, в необычной форме ее глаз, с грациозным прищуром устремленных к храму. Она видна и в тонких, аккуратно прорисованных морщинках на шее Нефертити, и в почти незаметных складках под глазами – едва уловимых признаках старения. Даже в весеннюю пору жизни истинная красота проявляется в накопленном опыте.

Бюст Нефертити был создан в мастерской придворного скульптора Тутмоса – во всяком случае, там он был найден среди руин более двух тысяч лет спустя. Имя самого Тутмоса было обнаружено в виде надписи на вырезанных из слоновой кости шорах лошади. Гипсовые портреты, также найденные в его мастерской, представляют реалистичные образы людей – быть может, членов семьи Эхнатона. Среди них встречались и слепки с лиц – скульптор мог использовать их в работе над художественным образом. На гробнице самого Тутмоса в древнем некрополе Саккары (возможно, даже рядом с гробницей Имхотепа, обожествленного архитектора) есть надпись: «Руководитель художников во дворце Истины». И хотя мы можем лишь фантазировать о том, как рождались творения Тутмоса, эта истина читается в отлитых из гипса формах, в их ярком жизнеподобии, вытекающем из непосредственного наблюдения внешней реальности, которое помогло воспроизвести в бюсте пленительные черты Нефертити. «Истина» в Древнем Египте передавалась словом «маат», имевшим значение и истины, и космического порядка. Это понятие воплощалось в образе богини – статной женщины с пером страуса в волосах. Маат и ее перо проходят через все образы амарнского периода, подрывая официальные каноны. Природа перестала быть стилизованным фоном: ее разбудили и согрели лучи солнца.

Эхнатон с женой Нефертити. XVIII династия. Около 1353–1336 до н. э. Раскрашенный известняк. 24,8 × 20 см

Однако после смерти Эхнатона его образ нового Египта канул в забвение. Были восстановлены старые боги, а вместе с ними и древние каноны, диктовавшие изображение богов и царей. Двор вернулся в проверенный временем культовый центр – Фивы. Преемник Эхнатона (который не приходился ему сыном) стал известен под именем Тутанхамон (изначально оно звучало как Тутанхатон, но его последняя часть была изменена в связи с восстановлением прежнего царя богов Амона). Тутанхамон взошел на трон, будучи мальчиком, и всю жизнь уничтожал плоды трудов своего предшественника; он умер молодым и был похоронен в небольшой гробнице, доверху заполненной предметами роскоши. Его золоченая посмертная маска является образцом мастерского исполнения, однако всё это мастерство положено на алтарь тщеславной демонстрации богатства, накопленного его предками, по большей части в результате торговли, налаженной при неутомимой Хатшепсут. Маска Тутанхамона обращает свой взгляд на тысячелетие назад, к Большому сфинксу в Гизе, воплощению застывшей державности.

Голова жреца («Бостонская зеленая голова»). XIII династия. Около 380–322 до н. э. Песчаник. Высота 10,5 см

Когда греческий историк Геродот в 450 году до нашей эры приехал в Египет, здесь уже властвовали персы [11]. Иноземные правители присутствовали в этой стране уже сотни лет, и наследие прошлых эпох постепенно разрушалось, сокровища Древнего царства привлекали как наследие старины, но сам дух эры пирамид был полностью утрачен. И только когда персы были изгнаны из Египта, во время правления греческой династии Птолемеев, воцарившейся примерно через 70 лет после завоевания Александра Македонского, мы обнаруживаем – по крайней мере, на дошедших до нас изображениях – отблеск былого великолепия. В этот период возникают скульптурные портреты, напоминающие своим реализмом творения Тутмоса и его мастерской, а также более ранние портреты Рахотепа и Анххафа. С поразительным вниманием к деталям выполнен образ неизвестного жреца: гладкий, неровный силуэт его черепа, его мясистые щеки, тонкие губы, выразительные глаза. Столь живое изображение скорее напоминает римские портреты, которые в то время создавались на Апеннинском полуострове, и только спокойная, сдержанная аура выдает в изображенном человеке египетского жреца. Вместо мягкого, податливого мрамора, распространенного в латинском мире, портрет египтянина выполнен из твердого грауваккового песчаника – жесткого и непластичного, как сами египетские догмы; и всё же мастерство скульптора, чье имя, как и большинство имен древнеегипетских мастеров, не сохранилось, сделало этот материал подобным живой плоти.

При Птолемеях – греческой династии, которая правила Египтом около трех столетий после вторжения Александра Македонского, – было построено множество новых храмов, воссоздавших старые формы: этот «архаизм» говорит о том, что, по крайней мере, внешне, в долине Нила сохранялась преемственность. Новая столица Александрия, основанная на берегу Средиземного моря лично Александром Македонским, являлась метрополией, где говорили по-гречески, и она задавала тон в течение всего птолемейского периода, когда на равных сосуществовали греческий и египетский художественные стили. Птолемей I основал в Александрии библиотеку, которая была частью научно-культурного центра, так называемого Мусейона (или музея), привлекавшего к себе ученых тем, что он предоставлял им стипендии, еду и кров. Среди сотрудников Мусейона были и образованные египтяне – например, Манефон, жрец, поделивший историю фараонов на соответствующие династии, – но большинство всё же составляли греки: среди них, как известно, был математик Евклид и изобретатель Архимед Сиракузский. Как и от другого великого александрийского памятника – Фаросского маяка, выстроенного из гигантских каменных блоков и возвышавшегося более чем на сто метров над гаванью, – от Александрийской библиотеки остался лишь образ в истории.

Хотя огромная статуя Зевса на вершине маяка долго напоминала о греческом владычестве над Египтом, судьбу Египта в итоге определил Рим, как и судьбу его извечного врага, персидской империи Селевкидов, разгромленной в 63 году до нашей эры римским полководцем Помпеем. Когда в 30 году до нашей эры на руках последней великой правительницы Египта Клеопатры, дочери Птолемея XII, умирал ее любовник, римский полководец Марк Антоний, она, должно быть, понимала и свою судьбу, и судьбу своей страны. Ее самоубийство, каким бы способом оно ни было совершено, никак не могло быть изображено согласно строгим канонам образа египетских царей: едва ли можно было показать фараона поверженным. Очарованию и великолепию Клеопатры, ставшей богиней собственной жизни, поклонялись еще долго после ее смерти, но к тому времени великие сокровища Египта уже были разграблены первой из длинной череды иностранных держав-завоевательниц – Римской империей.

Вероятно, художники и скульпторы Древнего Египта не видели себе равных на африканском континенте, однако они были далеко не одни. Долина Нила – длинная и узкая полоска цивилизации в окружении бесплодной песчаной пустыни – была физически изолирована, но не полностью отрезана от земель к востоку, за Синайским полуостровом, и от континентального массива на юге и на западе. Идти через пески пустыни было легче, чем совершать переходы через горы. Торговые пути вели на юг Сахары и на запад до самой реки Нигер. Именно здесь, в деревнях, разбросанных по луговым долинам и лесам современной Нигерии, был создан самый крупный массив дошедших до нас изображений Древней Африки за пределами Египта [12]. Выразительные терракотовые фигурки с удивительными головами изготавливались специально для установки в местах погребений и рядом с ними. Это были полые сосуды с тонкими стенками: глину укладывали кольцами, затем сглаживали и придавали нужные формы [13].

Голова. Культура Нок. Рафин Кура, Нигерия. После 900 до н. э. Терракота. Высота 36 см

Эти фигуры и головы – относимые к культуре Нок, получившей свое название по небольшому селению, где были сделаны находки, – часто были выполнены в натуральную величину и гармонично сочетали жизнеподобие с декоративностью. Глубоко высверленные зрачки, тщательно проработанные прически, состоящие из пучков и косичек, а также «артикулирующие» рты, создающие впечатление, будто изображенные говорят или поют, – характеризуют стиль культуры Нок. Возможно, они должны были воспевать умершего в его загробной жизни: такой обычай был гораздо менее кровожаден, чем практики шумеров, и предлагал более радостную перспективу, чем быть вечно замурованным в безмолвии каменной пирамиды.

Наиболее ранние из найденных фигурок культуры Нок датируются примерно 900 годом до нашей эры, но, как и многие «древнейшие» находки, принадлежат к традиции, которая уходит в далекое прошлое, примерно на 400 лет назад, к эпохе Тутанхамона и последним дням XVIII династии. Некоторые фигурки держат посох и плеть фараона или украшены заплетенной в длинную косу бородой, хорошо знакомой нам по посмертной маске Тутанхамона. Откуда народ нок знал о существовании великой цивилизации на востоке, за пустыней, раскинувшейся на тысячи километров, мы точно не знаем. Возможно, изображения и предметы привозили с собой торговцы, курсировавшие по дорогам, соединявшим североафриканское побережье и богатые медью и оловом рудники Западной Африки [14]. Подобно египетским изображениям фараонов, головы в стиле культуры Нок, похоже, изображались в едином стиле на протяжении тысячи лет, при этом существовали бесконечные вариации отдельных черт. И всё же эти работы по своему характеру совсем не похожи на египетские, что говорит о совершенно ином мышлении – том, что желает преобразовывать и выдумывать, создавать образы, транслирующие не только идею власти, но и эмпатию. Через тысячи лет после застывших и безмолвных монолитов Египта эти поющие головы возвестили о наличии совершенно иного представления о цивилизации на африканском континенте.

[1] Wilkinson T. The Rise and Fall of Ancient Egypt. London, 2010. P. 23.

[2] Iversen E. Canon and Proportions in Egyptian Art. London, 1955; Robins G. Proportion and Style in Ancient Egyptian Art. Austin, TX, 1994.

[3] Harpur Y. The identity and positions of relief fragments in museums and private collections: the reliefs of R’-htp and Nfrt from Meydum // The Journal of Egyptian Archaeology. Vol. 72. 1986. P. 23–40.

[4] Anthes R. Affinity and difference between Egyptian and Greek sculpture and thought in the seventh and sixth centuries B.C. // Proceedings of the American Philosophical Society. Vol. 107. No. 1. 1963. P. 60–81.

[5] Spanel D. Through Ancient Eyes: Egyptian Portraiture. Exh. cat., Birmingham Museum of Art. Birmingham, AL, 1988.

[6] Aldred C. Some royal portraits of the Middle Kingdom in ancient Egypt // Metropolitan Museum Journal. Vol. 3. 1970. P. 27–50.

[7] Taggart R. E. A quartzite head of Sesostris III // The Nelson Gallery and Atkins Museum Bulletin. Vol. IV. No. 2. October 1962. P. 8–15.

[8] Kozloff A. P., Bryan B. M. Egypt’s Dazzling Sun: Amenhotep III and His World. Exh. cat., Cleveland Museum of Art. Cleveland, OH, 1992.

[9] Wilkinson T. The Rise and Fall of Ancient Egypt. Op. cit. P. 285.

[10] Гимн Атону / пер. Н. Петровского // Хрестоматия по истории Древнего Востока. М., 1963. С. 105–108.

[11] Геродот. Греко-персидские войны. II.

[12] Fagg B. A preliminary note on a new series of pottery figures from northern Nigeria // Africa. Vol. 15. No. 1. 1945. P. 21–22.

[13] Garlake P. Early Art and Architecture in Africa. Oxford, 2002. P. 111.

[14] Lamp F. J. Ancient terracotta figures from northern Nigeria // Yale University Art Gallery Bulletin. 2011. P. 48–57.

Глава 4
Нефрит и бронза

Первые цивилизации возникли вдоль великих рек. На берегах Тигра и Евфрата в Междуречье, на берегах Нила в Египте, на реках Хуанхэ и Янцзы в Китае, на реке Нигер в Западной Африке. Самой крупной из этих поселений была цивилизация, возникшая на реке Инд и ее притоках на территории современного Пакистана.

Оттиск печати с однорогим быком и ритуальными подношениями. Долина Инда. Около 2500–1500 до н. э. Глина

Люди, жившие в городах долины Инда, – одни из самых загадочных обитателей ранних цивилизаций. Они почти не оставили после себя следов. Мы знаем, что у них была письменность, но смысл написанного до сих пор не расшифрован. От их больших городов не сохранилось ни одного храма или крупного здания, по которому можно было бы судить об их верованиях, чаяниях, страхах и пристрастиях.

Большинство дошедших до нас изображений – это миниатюрная резьба на торговых печатях. В отличие от цилиндрических «валиков» Междуречья и Персии, это плоские, квадратные штампы. На многих из них изображено животное, похожее на быка, с единственным рогом, напоминающим рог антилопы. Однорогий бык стоит перед столбом, к которому привязан сосуд – возможно, предназначенный для ритуальных благовоний или жертвенной крови. Загадочный образ сопровождается набором символов, вероятно, отображающим имя бога [1].

Этот бык – одна из тех химер, которых люди выдумывали тысячелетиями. Это был способ создать связь и одновременно возвыситься над животными, превосходящими человека в скорости и силе или обладающими способностью летать. Подобно серпопарду, который, по-видимому, проник в культуру Египта из Месопотамии, однорогий бык также проделал путь на запад через Персию, где его изобразили на стенах Персеполиса в виде однорогого быка, убиваемого львом. К тому моменту, когда этот бык добрался до Европы, он испытал новую трансформацию, став единорогом.

На индских печатях также встречался мотив «повелителя зверей»: человек, держащий двух укрощенных животных. Однако, судя по незначительности следов, оставленных обитателями Инда, они не очень-то стремились к господству. В отличие от городов у Нила и Евфрата, в индских поселениях дома были построены из обожженного кирпича. Причем крупнейшие здания, вероятно, служили для хранения продуктов земледелия: на Инде не возводилось ни храмов, ни дворцов, и уж конечно, никаких пирамид и зиккуратов. Бронзовая фигурка стоящей женщины, найденная в городе Мохенджо-Даро, – удивительный предмет, дошедший до нас со времен раннего периода. Может быть, это отдыхающая танцовщица, а может, она просто наслаждается свободой и уверенностью в себе, что едва ли было характерно для других древних цивилизаций. Возможно, обитатели Инда ощущали, что боги уже находятся среди них, сопровождают их в путешествиях по рекам и открытым пространствам, населенным священными деревьями, у которых они собирались.

Статуэтка из Мохенджо-Даро. Около 2600–1900 до н. э. Медный сплав. Высота 10,5 см

Сидящая женщина из царского некрополя в Гонур-Депе. Около 1700–1400 до н. э. Стеатит, кальцит. Высота 9 см

К северу от Инда, на землях Центральной Азии между Каспийским морем и горами Тянь-Шаня, во II тысячелетии до нашей эры стали возникать города поменьше: они напоминали города Междуречья, в них имелись дворцы и неприступные укрепления. Государство Маргиана было частью большой области, так называемой Бактрийско-Маргианской или Оксианской цивилизации (от древнего наименования реки Амударья – Окс). В окруженном стенами городе Гонур-Депе, столице Маргианы (сегодня это территория Туркменистана), идее власти уделялось больше внимания, чем в культуре долины Инда, – об этом свидетельствуют оригинальные скульптуры, найденные в погребениях. Они изображают сидящую женщину в объемном наряде, сплетенном из прядей овечьей шерсти и напоминающем накидки-каунакесы, которые носили в Персии и Месопотамии. Каунакес безусловно являлся признаком высокого статуса, так же как маленькие руки и голова, выглядывающие из массива одежды. Возможно, это изображения маргианских цариц, которые дают аудиенцию, хорошенько укутав свое царское величество.

Жизнь развивающихся торговых пути, соединяющих Египет на западе и Китай на востоке, начала проникать и в поселения на реках и вокруг оазисов Центральной Азии, окруженных горами и плоскогорьями. По дороге, которая впоследствии стала известна как Великий шелковый путь, из Китая на запад везли шелк, а в противоположном направлении шли караваны с твердым зеленым камнем нефритом.

Диск би. Культура Лянчжу. Около 3000–2000 до н. э. Нефрит. Диаметр 18,9 см

Для жителей Гонур-Депе, так же как и для бесхрамовых городов долины Инда, эти товары были первыми вестниками мощной цивилизации, возникающей на востоке. На реке Янцзы, неподалеку от озера Тайху, в древнем городе Лянчжу, окруженном рвами и гигантскими крепостными стенами, мастера изготавливали невероятные – технически и эстетически – предметы начиная с середины IV тысячелетия до нашей эры, то есть еще до появления в западном мире первых городов [2]. С помощью сверления и шлифовки (нефрит слишком тверд для иной обработки) зеленому камню придавались формы животных – например, оленей, драконов, птиц и лягушек, – а также ритуальных предметов: топоров и ножей, на удивление гладких и ровных. Кажется, будто их изготовили в каком-то другом мире, а не том, где с незапамятных времен руки человека держали лишь грубые каменные орудия. Прохладная и гладкая твердь нефрита воспринималась совершенно иначе, чем прочие скульптурные материалы.

Самыми загадочными остаются для нас нефритовые диски с искусно выверенным и вырезанным точно посередине отверстием. Это так называемые би – артефакты, символизирующие совершенство мироздания, как круги на воде от брошенного камня или диск полной луны. Би представляли собой недремлющие обереги, их клали в могилы, чтобы охранять покойного, вместе с похожими на сосуды предметами: прямоугольниками с полой цилиндрической сердцевиной из нефрита, украшенными тонкими узорами – так называемыми цун.

Столь сложные и совершенные артефакты говорят о том, что в Древнем Китае владели продвинутыми технологиями. К северу от Лянчжу, в прибрежном районе, нынче называемом Шаньдун, вдоль реки Хуанхэ мастера керамики изготавливали из мягкой черной глины тонкостенные, идеально отполированные сосуды, невесомые и хрупкие, как скорлупа птичьего яйца. Так же как би и цун, эти сосуды сделаны с поразительной точностью, что было бы невозможно без изобретения быстро вращающегося гончарного круга. Однако, как и многие полезные открытия, эта технология возникла в IV тысячелетии до нашей эры одновременно в нескольких местах: в городах Азии, а также в Египте. Совсем другое дело – шелк. Древние обитатели Китая ревностно охраняли секрет разведения шелкопрядов и изготовления тканей, придававших жизни новое ощущение роскоши: они были намного более гладкими и легкими, нежели клочковатые шерстяные одежды маргианских цариц.

Все эти новшества стали результатом появления не только новых эффективных методов производства, но и развития дальнего торгового обмена, стимулировавшего их.

Бронза впервые была открыта в Западной Азии примерно в конце IV тысячелетия до нашей эры. Постепенно ремесленники поняли, как выкованные из меди предметы можно сделать прочнее, добавив немного мышьяка или олова, чтобы образовался сплав, или смесь, позднее названная бронзой [3].

В то время как в западном мире из бронзы в первую очередь изготавливали оружие и инструменты, а также нательные украшения, древнекитайские мастера создавали из нового сплава еще и искусные ритуальные сосуды. Их поразительные формы помогают судить об их предназначении: приземистые котелки на трех расходящихся ножках, называвшиеся дин, были крепкими и непритязательными – как раз подходящими для приготовления пищи. Вытянутая форма цзюэ, винных графинов-треножников, украшенных рельефными узорами, кажется воплощением самого действия разливания. Их формы напоминали прежние виды керамических сосудов, которые возникали на протяжении многих веков для различных нужд [4]. В окруженном стенами городе Эрлитоу, в центральной части Китая, одном из первых мест, где появились литейные мастерские, мастера изготавливали бронзовые сосуды такой же формы, как и керамические горшки, созданные более тысячи лет назад [5]. Это были ритуальные сосуды, их ставили в могилу для почитания покойного. Те, кто занимался их изготовлением, обладали высоким социальным статусом – литейщики бронзы относились к благородному сословию [6]. В городе Аньян, столице династии Шан, ознаменовавшей первую великую эпоху Древнего Китая, мастера отливали цзунь – похожий на кувшин сосуд для вина с двумя ручками по бокам: его полные бока указывали на полноту содержимого, а веселые изображения вдыхали жизнь в безмолвный и тяжелый горшок.

Литые скульптурные элементы придавали особый шарм бронзовым изделиям династии Шан. Чаще всего сосуд украшало некое фантастическое существо, покрытое орнаментом из завитков и линий. Когти, клыки, морды, рога и хвосты облепляли стенки сосудов настолько, что зачастую непросто было разглядеть за ними саму форму сосуда. Фигуры располагались симметрично – но невозможно сказать, то ли это два дракона, глядящих друг на друга, то ли два профиля одного и того же чудовища. Изначально они отражали некий принцип, который копировался снова и снова, пока не стал почти нераспознаваемым: двойной дракон появляется даже на древнейших нефритовых ритуальных предметах. Впоследствии таких драконов прозвали таоте, по имени мифического чудовища. Что эти существа означали, не совсем ясно. Похоже, они служили неким предостережением: жители Центральной равнины, где таоте изображались чаще всего, подвергались множеству смертельных опасностей [7]. Эти фантастические твари принадлежат к анималистической художественной традиции, свойственной народам, жившим на территории северных степей, простирающихся через всю Среднюю Азию от современной Монголии и Сибири, то есть монголам, киммерийцам и сарматам, до народов, живших к северу от Черного моря, впоследствии названных скифами [8].

Цзунь с двумя баранами. Династия Шан. Около 1200–1050 до н. э. Бронза. Высота 45,1 см

Город Лянчжу на берегу реки Янцзы был, вероятно, самым крупным из ранних поселений Древнего Китая. Он возник примерно в то же время, что и Урук в Месопотамии, около 3500 года до нашей эры, хотя, по дошедшим до нас свидетельствам, сильно превосходил его своими размерами. Это был первый великий город цивилизации, объединенной общими технологиями производства и строительства, обработки нефрита и шелководства, а позднее – бронзового литья. Его во многом можно сравнить с Аньяном, столицей династии Шан, возникшей тысячу лет спустя. Эти древнекитайские города были схожи по своему мироощущению, как были схожи города долины Инда или города долины Тигра и Евфрата.

А в горах, более чем в трех тысячах километров к западу от Аньяна, в обнесенном стенами городе на территории нынешней провинции Сычуань, расцвела еще одна цивилизация. Однако, в отличие от жителей столицы династии Шан, жители Саньсиндуя, по-видимому, не имели письменности: всё, что осталось от их культурного очага, это великолепные бронзовые скульптуры, которые они закапывали в больших жертвенных ямах. Это были фигуры, маски и головы с резко обозначенными чертами: большими угловатыми глазами и неестественно широкими ртами. Страшнее всего выглядят толстые, выпирающие глаза – словно окаменевшие взгляды. Возможно, они воплощают какое-то особое представление о власти взгляда, о глазах, излучающих свет, который освещает мир, – о взгляде как инструменте повелевания. В жертвенных ямах также было найдено множество бронзовых глаз, зрачков и глазных яблок, словно для того, чтобы вмонтировать их в глазные впадины. Интересно, что они скорее напоминают стилизованные черты западноафриканской скульптуры нок, о которой уже шла речь выше, чем те изображения, которые создавались на территории Древнего Китая или Юго-Восточной Азии.

Маска с вытаращенными глазами. Культура Саньсидуй. Около 1100 до н. э. Бронза. Высота 66 см

Культура Саньсиндуй исчезает примерно в 800 году до нашей эры. Вероятно, именно отсутствие письменности определило то, что она не оставила ни традиции, ни живой памяти о себе: кажется, будто этот мир просто угас. То же самое можно сказать и о великом городе Лянчжу, где способ общения с помощью символов так и не перерос в письменный язык. И только династия Шан осталась в истории благодаря своему великому достижению – письменной форме коммуникации, которая, в отличие от клинописи Междуречья и египетских иероглифов, так и не вышла из живого употребления. Эта письменность началась с небольших символов, вырезаемых на костях животных и панцирях черепах как способ обожествления, – то есть ее истоки сильно отличаются от истоков клинописи и иероглифов, возникших из бухгалтерских отчетов. В отличие от графических систем Египта и Месопотамии, формы письменности Древнего Китая развились в систему, которая за последующие тысячелетия распространилась по всей Восточной Азии, – такое долголетие вполне можно приписать тому, что ее язык восходит к поэзии и магии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пер. И. Дьяконова.

Вернуться