Алексей Филиппов
Зверская сила

Зима, еще вчера карающая злыми ночными морозами вестников весны, как-то разом захирела и отступила. На синем небе вовсю хозяйничало ослепительное солнце. Его бойкие лучи к полудню разогнали завесу сердитого холода и разбудили тот сладостный аромат приближающейся весны, какой самозабвенно вдыхал полной грудью судебный следователь Струнников Афанасий Сергеевич и никак не мог надышаться. Благодать, одним словом! Удивительное настроение случилось у человека, вот, только, заунывный скрип левого колеса коляски напоминал счастливцу, что не всё так прекрасно в этом мире. Несколько минут блаженства оставалось Афанасию Сергеевичу, перед тем как соприкоснется он с очередной трагедией рода людского.

Иуу, – словно шершавым камнем терзал кто-то невидимый ликующую душу молодого следователя, погоди, дескать, недолго тебе радоваться, вон дом-то тот…

Весна осталась за тяжелой дверью парадного подъезда.

– Вот сюда он упал, – суетился перед следователем городовой Алядов, – с четвертого этажа в проём кинулся.

Струнников, всё еще крепко сжимавший зубы, чтоб подготовить себя к спокойному осмотру изуродованного трупа, с немалой толикой удивления рассматривал чистые половицы.

– А где…? – растерянно глянул он на городового.

– В лазарет увезли, – торопливо отвечал Алядов. – Дышал он еще, но не жилец. Жуть, как расшибся. Чего людям не живется? Ведь секретарь железнодорожного съезда! Там же, в чугунных дорогах этих, денег теперь, хоть лопату приноси, а он сверху да головой вниз. Чудеса! А баба одна, из прислуги нижнего этажа, полы здесь помыла, пока мы туда-сюда бегали. Она ж разве понимает чего в следствии? Одно слово – баба…

– Фамилия его как? – остановил Струнников разговорившегося городового.

– Гаршин, ваше благородие, – ответил Алядов.

– Гаршин, – нахмурился следователь. – А не тот ли это Гаршин…

– Тот, молодой человек, тот, – сделал шаг из темного угла седовласый господин, по всем приметам: чиновник по ведомству просвещения. – Это писатель – Всеволод Гаршин.

– Да? – глянул на чиновника Струнников. – Я читал его рассказ «Четыре дня».

Афанасий Сергеевич прочитал этот рассказ о военных злоключениях солдата недавно. Рассказ пришелся следователю по душе своей образностью и правдивостью, а фраза доктора в финале «мы одну вашу ножку-то взяли» вызвала у него какие-то ассоциации со странным видением. Вот и сейчас Афанасию Сергеевичу ясно представился старичок доктор с мохнатыми бровями над добротой глаз, держащий под мышкой окровавленную человеческую ногу. Бр-р-р…

– И чего не жилось? – продолжал недоумевать Алядов. – Молодой, при месте хорошем, живи да радуйся…

– Он хотел жить, – подала голос пожилая дама, стоявшая около лестницы. – Я с ним вчера разговаривала: не думал он о смерти. Путешествовать собирался. Счастливый он был в последнее время, по глазам видать. Уж я-то в глазах разбираюсь: не бывает таких глаз у людей несчастных. А вот старик к нему приходил, у того столько несчастья на лице, что мороз по коже.

– Какой старик? – Струнников велел подойти даме поближе.

– Страшный: нос крючком, глаза безумные, уши уродливые, лицо костистое, словно череп тонким пергаментом обтянули. Он и говорит Всеволоду Михайловичу: бояться нам надо, обещал он нас, как красные цветы истребить. Это я случайно услышала: иду мимо, а они возле подъезда беседуют.

– Было у него в руке что-то, вроде, красного цветочка: то ли бумажка, то ли тряпочка, – дождавшись паузы в рассказе дамы, не преминул сообщить городовой.

– У кого? – Струнников вопросительно глянул на полицейского.

– У самоубийцы, у Гаршина. Я же, почесть, первым сюда прибежал, сразу за дворником. Вот и видел.

– А где теперь этот цветок?

– Кто ж его знает? – развел руками полицейский. – Тут такая суматоха случилась. Его поначалу домой понесли. Потом доктор объявился, отругал всех и велел в больницу везти. До цветка ли уж тут?

С места происшествия Афанасий Сергеевич поехал в лазарет, но тщетной поездка та оказалась: не пустили следователя к страдальцу, разрешив лишь глянуть на него через приоткрытую дверь.

– Выживет? – шепотом спросил Струнников доктора.

– М-м-м, – замялся эскулап. – Да как вам сказать, вряд ли выкарабкается, но на всё воля божья.

Во второй половине дня докладывал Афанасий Сергеевич о происшествии своему начальнику. Рассказывал молодой следователь долго и обстоятельно. Всегда строгий начальник подчиненного не перебивал, но смотрел всё больше в окно и еле заметно улыбался. Чего уж там важный чиновник приятного узрел, Афанасию Сергеевичу было неведомо, не до окон ему было. Растревоженная интуиция подсказывала Струнникову, о непременном наличии тайны в попытке самоубийства писателя. Вот об этой тайне он и хотел подробно поведать начальству. Но стоило лишь приступить к главному, стоило только упомянуть о таинственном старике и цветке красном, так, сразу же, всё благодушие начальства, словно ветром сдуло.

– Что?! – рявкнул начальник. – Какой еще старик с цветком?! Вы мне эту мистику бросьте! Из любого плевого случая трагедию раздуют! Да по этому Гаршину давно дом умалишенных плакал! Он умом тронулся, неужели непонятно?! Я тоже сведения о нем имею! Я вам покажу мистику

Открыть уголовное дело товарищ председателя суда не разрешил.

На следующее утро, как только Струнников вошел в присутствие, к нему сразу же подбежал коллежский регистратор Силуянов, чрезвычайно неприятный Афанасию Сергеевичу человек с бегающими блеклыми глазками. Регистратор слащаво улыбался, сообщая следователю распоряжение начальника.

– Бродягу мертвого нашли. Так Иван Петрович велели-с срочно вам туда и отбыть-с. Именно вам-с.

В стороне от парадных улиц столицы, среди нагромождений серых уродливо корявых построек собралась толпа любопытствующих. Поодаль от толпы, положив руку на эфес сабли, стоял городовой. А у ног городового, на сером грязном снегу лежал человек.

– Алядов! – окрикнул Струнников городового.

– Я, – расплылось в широкой улыбке лицо Алядова. – Кому же еще здесь быть? Околоток-то мой, ваше благородие.

– И чего на этот раз?

– Старика по голове ударили так, что дух из него вон.

Следователь подошел поближе и стал рассматривать труп. Лицо старика оказалось не из приятных и, разглядывая его, Струнников тут же вспомнил пожилую даму, которая рассказывала вчера о встречи Гаршина с неизвестным. Схожи были черты лица покойного с описанием дамы: нос, уши… А тут еще городовой осторожно следователя за рукав тронул.

– Ваше благородие, – докладывал Алядов полушепотом, раскрывая перед Струнниковым ладонь, – смотрите, чего рядышком с ним валялось. Точно такой же я вчера у сочинителя видел, который руки на себя наложил. – На ладони городового лежал завязанный узелком кусочек материи алого цвета.

– Не иначе, тут связь какая-то? – шепнул Алядов.

У Струнникова те же мысли в голове завертелись, но вспомнив гнев начальства, он вздохнул и сказал городовому:

– Выбрось всякую мистику из головы, Алядов! Совпадение это! И чтоб больше никому об этих цветах.

– Слушаюсь! – вытянулся перед следователем Алядов, а потом добавил. – Только, вот еще что, ваше благородие, в кармане у него карточка была.

Струнников взял у полицейского карточку и прочитал:

«Чистяков П.П. – адъюнкт-профессор Императорской Академии Художеств».

– Наверное, нашел он её где-нибудь? – нахмурился следователь.

– Не похоже, – покачал головой полицейский, – уж очень бережно он её хранил: два раза бумажкой обернул.

Афанасий Сергеевич сунул карточку и клочок алой материи в карман и сказал негромко городовому.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.