Александр Рогов
За…сто…лье (флотские байки)

От автора

За столом собираются для общения. А это и друзья, и единомышленники, и коллеги по работе, по службе и их семьи. Вскоре, кроме обязательных речей по какому поводу собрались и традиционных тостов наступает время, когда разговор переходит в «про работу». Это время характерно и любимо для людей всех специальностей и родов деятельности, а не только для любителей рыбалки, как об этом думают рыболовы и не только артистам, как об этом думают телевизионщики. У представителей военно-морского флота это время тоже не исключение, а скорее часть обязательной программы застолья. Высказать мнения, поделиться опытом, обсудить сомнения в непринуждённой полушутливой обстановке без сарказма и без оглядки – всё это позволяет успокоить душу и, строго говоря, повысить работоспособность. И, хотя жёны через некоторое время отделяются в самостоятельную фракцию, застолью это не мешает, а вдохновляет на рассказы о том, что с каждым из нас происходило за тысячи миль от дома, то есть за сто лье (старинная французская единица измерения расстояния – около 5,5 км= 1,25 градуса меридиана). Эти рассказы, конечно же, субъективны, но достоверны и актуальны по сей день.

Поэтому дабы не терять того, что было когда-то с нами и весёлого, и невесёлого и с учётом принципа: «не запишешь – не сохранишь» составлен этот сборник застольных баек, рассказанных когда-то моими друзьями – офицерами флота советского, а затем и российского. Надеюсь, что сборник найдёт своего читателя, и моя попытка в стремлении – через опыт службы, полученный нашим поколением офицеров – передать нынешним офицерам, курсантам и тем, кто только задумывается о флотской службе вечные военно-морские ценности: корабль, командир, экипаж, морская слава и честь – удалась.

С уважением к читателю,

Кандидат военных наук, профессор капитан 1 ранга в отставке Рогов А.В.

Капитан 1 ранга в отставке А. В. Рогов

ЗАГИБЫ КАРЬЕРЫ

Карьера бывает прямая, с изгибами и с загибами.

Прямая карьера – обычно для везучих и одаренных личностей или для детей высокопоставленных родителей, карьера с изгибами – у большинства, а вот карьера с загибами – это надо или очень постараться, или постоянно ходить на Голгофу за справедливостью.

Коля Куренев в 1976 году был лейтенантом. Но данное обстоятельство нисколько не умаляло его достоинств.

Во-первых, потому, что только вылупившихся из своих училищ лейтенантов на нашем корабле было почти восемьдесят процентов, а во-вторых, потому что он был «целый» замполит огромной радиотехнической службы корабля.

То обстоятельство, что на корабле было мало офицеров, а много лейтенантов, нашего командира особенно не радовало, но и не расстраивало. Он просто делал из них офицеров. Теми способами, методами и приемами, про которые разговор долгий и особый. При этом все категории экипажа: офицеры, мичманы и матросы командира не только уважали, но и действительно хотели, не по требованию Устава, а по совести «беречь командира в бою».

Надо сказать, что мы старались и в повседневщине командира не подводить. А вот Коля его подвел и, как это часто в жизни бывает, из самых лучших побуждений.

Он, прослужив в должности аж целый год, решил, что установленная на кораблях система партийно-политической работы ни к черту не годится. Свои предложения по усовершенствованию ППР, на нескольких листах убористого почерка, он отправил через массу голов отцов-командиров сразу в Москву – тогдашнему начальнику Главного политического управления Министерства обороны генералу армии Епишеву. Мол, товарищ генерал, делается так, а надо делать вот так

Первому, как и положено, досталось командиру. На что командир сказал Коле все, что он думает об очень умных лейтенантах, их службе и понимании ее особенностей и, что к великому его сожалению, он ничем не может помочь в дальнейшей Колиной карьере. И отправили Колю по решению генерала армии с плавсостава на берег. Но донской казак, каковым был наш Николай, никогда не сдается.

И вскоре Коля, пройдя должности заместителя начальника ДОФ одного из дальних гарнизонов ТОФ, корреспондента флотской газеты, уже командиром штурманской боевой части гордился своим сторожевым кораблем.

Когда во время очередных отчетно-выборных партийных собраний решали всегдашний вопрос, кому быть партийным вождем корабля, Коля выдвинул свою кандидатуру. Менее активные коммунисты, обрадованные тем, что все так быстро и без ущерба для них решается, дружно подняли руки. В дальнейшем им часто приходилось поднимать лапки.

Командир БЧ-1 исполнял обязанности секретаря партийной организации сторожевика по всей строгости хорошо ему известной партийной дисциплины. В том числе и поэтому, буквально через год Коля уже был помощником командира корабля.

Став командиром корабля, Коля уже больше никогда не стремился к общественным нагрузкам. Выше должности на флоте, чем командир корабля, не бывает. Бывает только длиннее и больше. Но Колю и это не остановило – службу в Военно-Морском Флоте он закончил командиром соединения.

Итак, в результате больших стараний и через большие загибы карьера, можно сказать, удалась.

ПЕРЕДАЧА ВЛАСТИ В ДЕРЕВНЕ

После успешного выполнения задач полугодовой боевой службы в океане нас решили поощрить отдыхом: недельным пребыванием в небольшом провинциальном порту республики

Мозамбик – Накала. Этот порт не на всех картах-то обнаружишь, но вход в его акваторию запоминается надолго.

Впечатляет, когда крейсер упрямо и вопреки законам самосохранения, с вспотевшим от натуги штурманом, идет прямо на песчаный пляж, поросший пальмами. И, когда нос корабля, уже, казалось бы, зависший над ближней к воде пальмой, начинает наконец-то резко катиться влево в открывшийся почти под прямым углом вход в бухту, у экипажа происходит глубокий выдох. Потому что до этого не дышали.

Но с выдохом мы явно поторопились. Войдя на внутренний рейд и маневрируя для постановки на якорь, корабль начал подготовку к приему гостей: советских и кубинских советников, администрации города и прочих. Боцман не пожалел для приборки и смыва с надстроек морской соли много пахучего туалетного мыла, что-то вроде «Земляничного».

По левому борту корабля вместо приборки все смотрели на перестроившийся из походной колонны в строй фронта десяток, родных с детства, танков «Т-34», стволы орудий которых внимательно отслеживали маневрирование корабля. К этим танкам был послан на катере один из корабельных офицеров. Он когда-то окончил Нахимовское училище и, естественно, имел диплом военного переводчика. Судя по жестикуляции и хватанию за кобуру, переговоры с чернокожим командиром-танкистом нужных результатов не давали.

Народ на палубе начинал хмуриться. Выручил приезд на берег «уазика» советских военных советников. Наш катер вернулся к берегу и танки ушли. Оказалось, что оповещение властям о заходе крейсера запоздало, а Мозамбик тогда воевал на суше и готов был (это доказали манипуляции танковых орудий) встретить врагов с моря.

Наш офицер говорил по-английски, а местный танкист – по-португальски, он любил СССР и не любил США и не знал, что флаг у корабля на ходу находится на гафеле, а не на корме.

Так что, совсем необязательно (как нам утверждали), что в любом порту мира с вами будут говорить по-английски. Выдох же надо делать тогда, когда гости собираются за одним столом в кают-компании корабля и раздумчиво до утра говорят о преимуществах корабельного спирта перед пальмовой водкой.

А по правому борту крейсера на лодчонке, похожей на челн из пальмы, вертко управляясь одним веслом, крутился негр в набедренной повязке, ловко хватая куски советского мыла, запускаемые в него смеющимися матросами. Мыльная горка на дне лодчонки росла на глазах.

На что позже уже в ночной кают-компании главный из наших военных советников, узнав об этом от улыбчивого корабельного лейтенанта, сказал грустно: «Вы мне всю политику здесь поменяли. Придется устанавливать взаимоотношения с новыми вождями близлежащих деревень».

Кто ж знал, что дом из пальмовых веток стоит 3, невеста 5, а передача власти в деревне – 20 кусков мыла?

Кстати, потом многие из экипажа корабля пытались просто удержаться в подобном челне. Хватало не больше, чем секунд на 15-20 с последующим мельканием в воздухе ног добровольца и хохотом его друзей.

ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ УЛИССА НА КОРАБЛЬ

Одиссей – по-английски Улисс. Почему так названа одна из бухт полуострова Муравьева-Амурского – мы на своем «Ташкенте» не знали. Зато хорошо знали, где она находится.

И, если становиться на шпринг* для лучшего обеспечения юстировочных работ зенитных ракетных комплексов под аэростатом, знали расстояние от места стоянки до бухты. Потому что один из нас – ракетных лейтенантов – всегда бегал туда на командирском катере за представителями юстировочной лаборатории и промышленности, которым лень было тащиться три часа на автобусе из Владивостока в Техас** на корабль.

В тот раз дело было поздней осенью. Море было штилевое. Но сала и шуги в нем было много. В бухту Улисс в проливе Босфор Восточный мы ходили из бухты Парис, оставляя по правому и левому бортам бухты Аякс и Патрокл. Все-таки романтики были наши первопроходцы, назвавшие так места на самом восточном краю земли русской.

Расстояние небольшое – около 8 миль. На катере, не спеша, всего удовольствия минут на сорок. Но это при чистой воде. А сейчас, чтобы не пробить днище льдом, шлепали от корабля малым ходом все два часа.

Заждавшиеся и подзамерзшие представители промышленности на берегу, кряхтя от неудовольствия и кляня флотскую организацию, полезли с берега на катер. Пошлепали не спеша на самом малом.

Смеркалось. Низкая облачность. Серое море в льдинках и дымка, но корабль видно хорошо. Настроение у всех резвое. Новые анекдоты, владивостокские бытовые новости для «законсервированных» корабелов. Через час «владивостокцы» притомились и полезли в каюту на диваны.

Удар-то какой-то легкий и почти беззвучный. Но старшина командирского катера, в конце третьего года срочной службы, нахмурился и полез открывать крышку моторного отсека. Заглянули с ним под крышку. Пробоины не видно, но вода в отсеке поднимается на глазах, двигатель исправно молотит. Переглянулись со старшиной: «Молчи». Старшина кивнул.

Из стеклянной двери каюты катера высунулся «промышленник»: «Что случилось?». − «Да нормально все».

На нашей радиостанции «Р-105» мы должны были выходить на связь с кораблем каждые пятнадцать минут. Это требование почти всегда и почти все знали, но, как это по-русски, его имели в виду. Но это когда все хорошо. А тут очень захотелось все-таки, чтобы к нам подошел наш корабельный барказ. Но то ли сигнальщики на корабле забились в рубку, а свою рацию оставили на сигнальном мостике, то ли всей гурьбой ушли ужинать. В общем, корабль молчал.

Катер, шурша льдинками, на малом ходу стремился все-таки преодолеть оставшуюся половину пути до корабля.

Старшина принялся работать ручной помпой. «Промышленники», не первый год имеющие дело с плавсоставом, подсунулись к дверям из каюты:

− А чо это вы делаете?

− Осушаем моторный отсек.

− А откуда там вода?

− Оттуда, − старшина кивнул за борт.

Зря он так. «Промышленники», галдя и скабрезно выражаясь про весь великий и могучий военно-морской флот, полезли на крышу каюты. Места всем на крыше не хватало. От этого раздражение людей, оставшихся в кокпите, нарастало и становилось больше похожим на страх со всеми вытекающими. Ну не верили они в качественную военно-морскую технику и положительную плавучесть. А пуск сигнальных ракет для привлечения внимания корабельных сигнальщиков вызвал и вовсе эмоциональную фразеологию про флотскую организацию. Повторить можно, но пером не описать. Я и не стал за ними записывать, побоялся. К трапу не пошел, сразу под кран-балку. Подняли нас на корабль вместе с еще более перепуганными «промышленниками». Катер на кильблоках тек еще почти сорок минут.

А «промышленники» с тех пор загружались на корабль, идущий на юстировку, приезжая к нам в Техас на автобусе.

*Шпринг – перлинь, ввязанный в скобу станового якоря или взятый за якорную цепь. Коренной конец перлиня заводится на кормовой шпиль. Шпринг заводят, чтобы при всех переменах ветра или течения корабль оставался повернутым бортом к желаемому направлению.

**Техас – пос. Тихоокеанский (г. Шкотово-17), ныне – г. Фокино.

КАК МЫ ИЗБИРАЛИ

Партячейки были везде. В том числе и на нашем корабле. Количество коммунистов в боевых частях разнилось, но все подчинялись Уставу КПСС и строго его соблюдали.

Раз в год, обычно в понедельник после ужина, все коммунисты собирались, чтобы выбрать очередного секретаря партячейки боевой части. Надо сказать, что такие собрания предусматривали строго определенный порядок их проведения:

отчет действующего секретаря;

выступления в прениях с предложениями;

голосование.

Каждый пункт заранее обговаривался и по содержанию и по количеству выступлений, а любое отклонение от утвержденного порядка нещадно пресекалось с последующими строжайшими выводами.

Конечно, самые длительные собрания получались в самых больших по количеству коммунистов боевых частях. На нашем корабле в партийной ячейке боевой части три, у «румын», количество коммунистов совпадало с номером боевой части. Меньше просто не бывает. Для образования полноценной ячейки к двум офицерам-коммунистам боевой части корабля добавили флагманского «румына» бригады.

Однажды, когда во всех, даже в самых больших боевых частях, закончились очередные годовые отчетно-выборные собрания и ответственные лица к 21-му часу доложили об их результатах, начальство взволновалось. Волнение было вполне оправданным: не доложила только боевая часть три. А это значит, что собрание там наверняка пошло по неутвержденному порядку и возникли непреодолимые трудности с выбором в секретари заранее назначенной кандидатуры.

На всякий случай, дабы не нарушать принцип демократического централизма, решили не вмешиваться в процесс и подождать. Подождали до 23 часов. Корабельные офицеры начали роптать: ведь сход на берег до последнего доклада от последней партячейки был запрещен.

Решили поинтересоваться – на каком этапе находится отчетно-выборное собрание в БЧ-3. Назначенный для этой важной миссии коммунист вернулся с докладом: «Коммунистов боевой части три не обнаружил».

Офицеры корабля с горящими во лбу транспарантами «Хочу на сход» в полчаса установили единственное необследованное место на корабле, где могли бы заседать прозаседавшиеся, – каюту командира боевой части. У двери прислушались. Тишина.

Командир корабля доверял своим офицерам и приказал: «Раздвижной упор». Кто служил в плавсоставе знает – нет ничего проще для открытия двери, за исключением, может быть, ключа от замка этой двери.

Открыли, посмотрели и начали ржать здоровым морским хохотом. На столе в журнале протоколов спал младший «румын», на нижней койке в разные стороны спали: командир боевой части три и флагманский «румын». Вокруг журнала протоколов стояли три стакана, немного недопитая трехлитровая банка спирта и банка немного расковырянной севрюги в томатном соусе.

А вы говорите – демократия нынче. Зато в наши годы – принцип демократического централизма.

КАК ДЕЛА?

Этот вопрос я задал Сереге, моему бывшему сослуживцу, приехавшему в отпуск в Севастополь с Тихоокеанского флота.

– На нашем корабле второй год командую ракетно-артиллерийской боевой частью, – был ответ. – Правда, три месяца в заводе простояли.

– По плану или случилось что?

И Серега, щурясь на яркое солнце крымской «сковородки», буднично, монотонно и как-то отработанно начал свой рассказ.

Корабельная поисково-ударная группа в составе трех больших противолодочных кораблей и одного эсминца в течение пяти суток отработала все плановые мероприятия с зачетными стрельбами. Последние сутки занималась отработкой задач поиска и слежения за подводной лодкой «противника». Маневрирование кораблей и многочисленные перестроения из одного строя в другой, грамотное использование технических средств кораблей. В общем, за сутки мало кому удалось поспать.

С окончанием учения около часу ночи на кораблях была установлена БГ № 2. Корабли начали втягиваться в пролив Лаперуза строем кильватера, чтобы выйти в Тихий океан, естественно с японским миноносцем по правому борту. Ты же знаешь, мы и без супостата – это непорядок.

На вахту заступили те, кого из-за недостаточной подготовленности на учениях почти не ставили. Комбрига на флагманском корабле сменил начальник штаба бригады, на командирскую вахту на кораблях заступили даже не старпомы. Остальные повалились в койки.

На этом месте будничность и монотонность рассказа исчезли, и Серега продолжил его нервно и расстроенно.

Представь себе ситуацию: полная ночная видимость, слева Сахалин, справа Япония и ее миноносец, за нами в кильватер наши корабли, почти штиль. Идиллия. Наслаждайся тишиной, луной и ненапряженкой. Но начштаба не навоевался и дает сигнал повернуть всем вдруг на обратный курс.

Один из кораблей путает этот сигнал с сигналом повернуть на обратный курс последовательно. И старательно начинает его исполнять. Эдакий «Умелый». Японский миноносец в панике, но увернулся, наши – кто застопорил ход, кто задним ходом, но как-то выкрутились от столкновения, а вот нам, как я потом по схеме маневрирования понял, деться было уже некуда.

Просыпаюсь от поразительно знакомого звука – такой же, как при стрельбе из АК-630. На часах почти два. Мысль до пота: «днем проверяли цепи стрельбы артустановок, что-то забыли и установки отстрелялись – хоть бы не по японцу».

Как был в трусах, из каюты по трапу наверх в офицерский коридор и с разбегу упираюсь в переборку. Ее не должно здесь быть!

Где-то слышал, чтоб проснуться, надо себя ущипнуть. Щипаю. Без толку. Ярко освещенный коридор, салатного цвета переборка. И наконец-то аварийная тревога. Веришь, первый раз в жизни успокоился из-за колоколов громкого боя. Значит, не сплю. По кораблю уже топот ног.

Я по левому офицерскому коридору на верхнюю палубу, оттуда отдраил дверь и в правый коридор. Картина: освещенный коридор, блестит линолеум, каютные двери все закрыты, а в середине коридора на одной ноге стоит вахтенный секретной части. Глаза-блюдца, руки вытянуты вперед. Узнал меня: «Тащ тан». Это вместо «Товарищ капитан 3 ранга». Но не орет, значит, не больно, значит, ничего не сломано. Подбегаю, наклоняюсь – правая нога зажата переборкой. Да как она здесь оказалась! Расшнуровываю ботинок, и матрос становится на обе ноги. Что интересно, у матроса сразу вопрос: «Что делать?» Наши-то тихоокеанские матросы почти все сибиряки, неизбалованные.

По кораблю уже из всех линий трансляции голос командира. Стало ясно – мы столкнулись. Причем форштевень «Умелого» вскрыл почти все каюты в правом офицерском коридоре, отскочил и ударил в барбеты артустановок. С матросом и другими прибежавшими открываем каюты.

Внешних переборок в каютах нет, почти в каждой каюте верхние койки закручены в восьмерки. Ни запаха дыма, ни пожаров, все живы и ни одной капли крови. До сих пор в двояком состоянии, с одной стороны, крайнее удивление, с другой – вечная благодарность тому, кто так распорядился там наверху.

В одной каюте жили два мичмана – один большого роста, другой маленького. Так вот, маленький после учений добрался до своей каюты и улегся на нижнюю койку калачиком, а большой остался в корме в чужой каюте. Кстати, маленького мы еле разбудили. В другой каюте прикомандированный штурман за несколько секунд до столкновения встал, чтобы сделать замечания расшумевшимся в коридоре матросам. Матросы убежали, а штурман, зайдя опять в каюту, долго не мог понять, при чем здесь во всю переборку ночное море и звезды. Жильцы третьей каюты стояли в это время на вахте. Офицер из следующей каюты пошел проверять несение вахты подчиненными. И прочая, и прочая. А нас в завод.

А ты говоришь – как дела? Да, прекрасно дела! Ну, давай за прекрасные дела и безынициативных дураков.

НЕ ПРОСТАВИЛИСЬ

«Большой брат» как-то сказал «Маленькому брату» о необходимости передать ему часть северных территорий. И, что, дескать, даже «Большой друг» не поможет. Но «Маленький брат» только что выпер «дядюшку Сэма» с этих самых территорий, конечно, не без помощи «Большого друга». Поэтому был уверен в себе и в «Большом друге».

Понятное дело, «Большой друг» не отказал в очередной раз «Маленькому брату». Поэтому мы сказали женам, что не так уж плохо быть женой военного моряка – не пришлось ведь и пары недель подождать, как он опять свалил в море на несколько месяцев.

Три корабля попрощались в очередной раз с родными берегами и пошли оберегать «Маленького брата» от «Большого брата» в районе вблизи Парасельских островов.

Один из пунктов боевого распоряжения требовал: «любая воздушная цель неустановленной государственной принадлежности, подошедшая к ордеру кораблей на дальность тридцать километров, обязана быть обстреляна».

Для офицера плавсостава ВМФ перевести родную матчасть из мирного состояния в военное – пара пустяков. За сим и существуем.

В назначенном районе встали на якоря. Организация дежурства по всем видам обороны была безупречной. Война ведь. Ждем.

Прождали месяц, пошел второй. Погода жаркая и влажная. Из развлечений – острословие по принципу: не служил бы я на флоте, если б не было так весело. Но не скучно. Народ молодой, азартный, делу не столько Коммунистической партии Советского Союза, сколько своей Родины предан абсолютно. Хотя в то время мы не видели разницу в этих понятиях.

И наконец-то, ну вот дождались! Летят. И много! Боевая тревога! Внутри – накал. Мой ракетный комплекс работает без огрехов, как часики. К бою готов. Дальность до группы воздуш-

ных целей почти 300 км. Все нужные команды и доклады уже прозвучали. Остается только дождаться рубежа в 30 км.

Но цели на 150 километрах отворачивают на девяносто градусов, а один самолет все-таки идет на нас. То, что называется: «пеленг не меняется, дистанция сокращается». И на запрос не отвечает. Проверили «свой-чужой» с разных станций – чужой. Надо бить.

Ракеты наверху, режим боевой, до цели 40 км. И тут на центральном командном пункте что-то стало происходить. Мы задраены на своих постах, а там явная борьба за микрофон. То голос дежурного по ПВО, моего товарища Кольки: «Выполнять приказание!», то голос командира бригады: «Я те выполню!».

А магнитофоны пишут и цель уже в зоне стрельбы. Требование боевого распоряжения – 30 км, но ведь комбриг запрещает! Перезапрос на пуск ракет, в ответ скрип вырываемого друг у друга на центральном командном пункте микрофона, ругань из серии «Я вас накажу», «Вы не имеете права».

Комбриг вмешался в действия дежурного по ПВО раньше положенных минут. Значит – не врос в обстановку, значит – кнопка «Пуск».

На полсекунде до кнопки быстрая скороговорка комбрига: «Я получил телефонограмму – это наши, у этого (самолета) что-то произошло. Стрельбу запрещаю».

У меня в голове: «Не врос в обстановку! Но, а если это наш самолет, а дальность-то меньше 30 км!». Тут же доклад оператора дальности: «Цель отворачивает, до цели 31 км, на удаление».

И доклад не убедил, но стрелять не стал. Лучше получить по полной программе за невыполнение требования боевого распоряжения, чем всю жизнь потом ходить в героях за сбитые жизни наших. А вы говорите: не материтесь на корабле.

Командира самолета и бортинженера отправили в Союз и говорят, судили за ошибку в аппаратуре «свой-чужой». Может, поэтому они ни мне, ни комбригу так и не проставились.

А мы с Колей получили самое лучшее поощрение на флоте – ненаказание.

МОРАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ «ОБЕСПЕЧЕНИЕ»

Большой противолодочный корабль уже как два часа закончил первый этап морского учебного боя, а наносить удар было не по кому. У руководителя учений и у командира корабля пока еще не было сомнений в том, что «противник» вскоре появится.

Поэтому корабль уж который час был готов отражать и нападать немедленно из положения «Боевая готовность № 1». Привычный к подобному режиму ожидания, корабельный люд не роптал, и на боевых постах занимались своими неотложными делами. Кто-то еще раз все перепроверял, кто-то травил байки, кто-то, воспользовавшись отсутствием бесконечных построений по малым и большим сборам, «подбивал» вечно «неподбитую» документацию.

Корабельный «комсомолец» (правильное название – секретарь комсомольской организации корабля) – недавно прибывший и тут же «избранный» в секретари выпускник Киевского военно-морского политического училища в воинском звании «лейтенант» не был таким терпеливым и занятым. Личному составу боевого поста, где он, согласно расписанию по боевой готовности № 1, должен морально-психологически обеспечивать, не удалось, как потом было выявлено, установить момент исчезновения лейтенанта. Впрочем, этот личный состав, не привыкший к столь пристальному морально-психологическому обеспечению, вообще был удивлен появлению по тревоге этого лейтенанта.

А лейтенант, радостный от осознания своей независимости от всех и вся, переоделся у себя в каюте в спортивные трусы, двухметровое расстояние от двери своей каюты до двери вертолетного ангара прошмыгнул одним прыжком (чтоб никто не заметил). Штанга, гири, гантели, ровное гудение ангарного кондишина, навевающего прохладу, и никто не лезет под руку – предел мечтаний молодого, здорового тела, лишенного дум и забот об «ответственности за порученное дело». И внутри ангара это тело, озабоченное бодибилдингом, занялось делом.

Но и снаружи дело не стояло на месте.

Мишеньщики наконец запустили все, что надо было запустить, и корабль вступил в противоздушный бой со «средствами воздушного нападения противника». Обнаружили, обработали, выдали целеуказание на зенитные огневые средства – все, как учили.

Корабль работал лучше, чем швейцарские часы. Но…

Носовой зенитно-ракетный комплекс двумя ракетами свою мишень сбил, у кормового с пусковой установки сошла первая ракета, а вот вторая, с бьющим из сопла форсом пламени, явно и открыто, сходить не собиралась. Силовые привода пусковой установки не выдержали тягового усилия реактивной струи ракеты. И установка вместе с воющей струей пламени ракетного двигателя начала медленно, потом все быстрее крутиться, обдавая огнем соседние надстройки и крышу вертолетного ангара.

В ангаре комсомолец, уже изрядно запотевший, начинал надевать блины на штангу. Дюралюминиевая крыша ангара после очередной порции ракетного пламени прогорает и температурные датчики системы «Карат» вертолетного ангара срабатывают.

Естественно, автоматически в ангаре гаснет свет, выключается вентиляция, открываются выхлопные крышки (для уравнивания давления), а под крышки, чтоб не поступал воздух, усиленно пошел шипеть ингибитор. Сработала система орошения и затопления ангара.

Более тридцати труб с разных направлений и плоскостей под давлением 12 килограммов на сантиметр квадратный в полной темноте и ингибиторной вонючести пытались морской водой и прыгающими от ударов воды гантелями и блинами штанги победить накаченного лейтенанта.

Комсомолец, забывший, где дверь и что он хотел сделать еще секунду назад, уворачивался, натыкаясь на невесть откуда взявшиеся железяки, и пытался наощупь найти эту проклятую дверь.

Но всему когда-нибудь приходит конец или…

Для комсомольца он наступил, когда ракета закончила гореть и пришли избавители из состава артиллерийского дозора. Они выключили, убедившись в отсутствии пожара в ангаре, систему затопления.

Включив для осмотра свет, обнаружили полуголого, мокрого, тихо скулящего, в синяках и шишках лейтенанта.

После командирского «разбора» результатов выполнения ракетной стрельбы и ее морально-психологического обеспечения комсомолец сделал «правильные» выводы и по всем тревогам оставался в родной каюте.

ЛЫСЫЙ СТАРПОМ

Ракетный крейсер водоизмещением почти десять тысяч тонн с ракетами, артиллерией, торпедами, реактивными бомбами и прочая, прочая – машина серьезная. Старший помощник командира – второе, после командира, лицо этого крейсера – серьезный человек, серьезнее только бешеная собака. Как-то, изморившись после трудов по укреплению и повышению, освободившись на стыке суток от распорядка дня, решил старпом посетить корабельную сауну.

Надо сказать, конструктивно предусмотренная сауна на крейсере была и гордостью и докукой корабля. На других кораблях саун или не было вообще, или не было ничего подобного. В связи с этим ее посещаемость, в основном, обеспечивалась за счет командного состава как своей бригады, дивизии, так и других. Но! старпом – полновластный хозяин своего корабля, а хозяин, как известно, и в Африке хозяин. Придя раньше назначенного им же часа ночи, пропарившись, он нежился в бассейне, больше похожем на большую ванну.

В назначенное старпомом время, то есть в час ночи, в помещении сауны появился обеспечивающий матрос из трюмной команды. Первогодок-матрос не знал, что старпом пользуется париком, но всеми своими начальниками матрос был заинструктирован по поводу прибытия старпома в сауну.

А тут в сауне, в бассейне нагло бултыхается чье-то тельце с лысой головой. Издав для порядка несколько насквозь пропитанных зловонием мата фраз и этим уподобившись матерому старослужащему-годку, матрос схватил швабру и с криками, из которых на литературном языке было только «пошел вон, скотина, ща старпом придет!», принялся с остервенением тыкать ею, стараясь достать побольнее.

Наутро, во время построения экипажа по большому сбору на подъем флага, старпом сначала снял фуражку, потом парик. Затем порекомендовал командиру электро-механической боевой части первогодков в сауну не посылать, а матроса поощрить за проявленную дисциплинированность и неукоснительное соблюдение инструкций.

И за двадцать минут объяснил экипажу, что будет с тем, кто забудет, как выглядит старпом без парика.

РАХИТИЧНОЕ ДИТЯ БЛОКАДНОГО ЛЕНИНГРАДА

Similia similibus curantur (Подобное лечится подобным)

На оперативной эскадре начальника ее штаба контр-адмирала Мартынюка Николая Ильича уважали. Мало кто из адмиралов умел так морячить, швартоваться, быть грамотнейшим в современном оружии и его боевом применении, относиться к людям.

В один прекрасный день, когда в бухте Абрек залива Стрелок не так уж сильно дуло (а дело было зимой), он решил, что ему надоело слышать на всех кораблях эскадры мат от всех категорий личного и офицерского состава. Начинать борьбу с матом надо, естественно, с офицеров.

И вот офицеры эскадры в обеденный перерыв вместо часового, приятного во всех отношениях расслабона были построены в очень немаленькое каре на причале. Каре недовольно бубнило и гадало, за каким таким и на кой такой Николай Ильич приказал в это время стоять на причале. Но никто особенно не нервничал, так как Николай Ильич всегда был непредсказуемо интересен.

Встретили адмирала со всем положенным этикетом, сомкнулись по приказанию, чтоб слышно было, да и теплее, и приготовились: что ж на этот раз заготовил адмирал.

На первые слова Николая Ильича о том, что матом ругаться и говорить на нем нехорошо и некультурно, отреагировали с вздохом и мыслью: ему положено это говорить. Всякий интерес был утерян, а мысли переметнулись на дела насущные: корабельные и не очень.

Например: правда ли, как утверждают ученые, что юноши думают о сексе каждые шесть секунд, а девушки каждые двенадцать? Тогда кто ж и когда о службе думает? Те, кто постарше, говорили, что это лейтенантская сущность, лейтенанты говорили, что они не юноши, но.... И тут же громко шептались о том, что их командиры думают о «сексе» гораздо чаще. И тем чаще, чем чаще им на глаза попадаются их подчиненные.

Адмирал понял, что его с вежливым безразличием пытается слушать только первая шеренга. Его вопрос: «Кто слышал от меня хоть слово матом?», – заинтересовал всех. Даже те, кто служил с адмиралом несколько лет, пожимали плечами: «Странно, но ведь вот как – не было».

Но ведь так не бывает. Ведь офицеры знали, что адмирал уже старшим лейтенантом командовал эсминцем. Оказывается, прав был Петр I – «небываемое бывает». Все прислушались.

«Вы что думаете, я, рахитичное дитя блокадного Ленинграда, не умею ругаться матом? Меня еще старые боцмана учили. И то, что я слышу на эскадре, – жалкое подобие великого и могучего русского мата. Матерная ругань для тренированного уха – тончайший код. От простой перестановки предлога до богатейших интонационных возможностей – все здесь используется для передачи информации. Матерная ругань коротка, хлестка, образна, эмоциональна и недоступна расшифровке противником. Вы же опошляете все и вся.

Ладно, сейчас за пятнадцать минут скажу вам, что я по этому поводу думаю. Если кто-то повторит, тому я лично разрешу ругаться матом на кораблях эскадры».

Адмирал снял фуражку: «В форме не могу».

Оглядел строй: «Мне нужен конкретный объект, не на всех же. Капитан 3 ранга Смоляненко, выйти из строя! Держите мою фуражку».

Юра Смоляненко – отличник по всем показателям: «Товарищ адмирал, меня-то за что. Ведь полгода хохотать будут. Это ж флот». Первые слова адмирал сказал не матом: «Смоляненко! Вы начетчик, талмудист и вообще опасный для войны человек».

Дальше все стали рыться по карманам в поисках авторучек, бумаги. И не для того, чтобы, записав, повторить, кто ж такое повторит! Для такого талант нужен или хотя бы многогодовые тренировки. А для себя, для осмысления. Осмысливать становилось трудно – все уже не просто хохотали, а заходились смехом в припадках. Но шла только шестая минута. На шестнадцатой адмирал остановился: «Пожалуй, хватит». Дождался, пока все успокоятся, перестанут кашлять и вытирать слезы.

«Кто хочет повторить? Может, у кого лучше варианты есть?» Адмирал надел фуражку: «Так вот – запрещаю на кораблях ругаться матом».

И ведь не ругались. И не говорили на нем. Стыдно было, чувствовали собственный примитивизм. Правда, через три дня комплекс неполноценности прошел. Для офицера плавсостава он непатриотичен. И все пошло, как было всегда, но с самостопором и спохватыванием. И вообще: «Тот, кто первым обругал своего соплеменника вместо того, чтобы дубиной раскроить ему череп, тем самым заложил основы нашей цивилизации» (Джон Хьюлингз Джексон).

В необходимости мата никто и не думал засомневаться, но говорить на нем перестали, а применяли все больше в двух случаях: чтоб не допустить травматизма в целях соблюдения техники безопасности – так до народа лучше и быстрее доходило в критических ситуациях – и когда действия личного состава могли привести к поломке материальной части.

Ведь известно, что первым «засекречивающую связь» применил еще во время Великой Отечественной войны летчик-истребитель трижды Герой Советского Союза А. И. Покрышкин. Пилотам своей эскадрильи он приказал в воздушном бою радиопереговоры вести матерной речью. Немец, даже знающий русский язык, мог перевести своим слово или фразу, но не мог уловить смысловое значение и эмоциональной тонкости.

Как утверждают нейроэндокринологи, юмористическая, не агрессивная матерная речь провоцирует выработку мужских половых гормонов (андрогенов), повышенное образование которых нейтрализуют гормоны стресса. Врачи заметили, что негативные симптомы стресса в «матерных» экипажах космонавтов меньше, чем в «благопристойных», что раны рубцуются лучше, кости срастаются быстрее у больных в палатах, где мат звучал с утра до ночи. Но на женщин и детей матерная речь оказывает прямо противоположное действие. У некоторых женщин и девушек возникает избыточное оволосение, портится кожа, начинает ломаться голос, как у мальчиков. У детей нарушается гормональное развитие.

На основании вышесказанного возможен вывод о том, что матерная речь, как человеческое изобретение, иногда полезна, но в других случаях абсолютно недопустима, а ее применение обусловливается конкретной ситуацией и составом участников. Так что абсолютно ли был прав уважаемый Николай Ильич?

Планирование Боевой подготовки на сутки.

Мой однокашник по ЧВВМУ имени П. С. Нахимова Санька Суслов в звании капитан-лейтенанта давно и успешно на одном из крейсеров Тихоокеанского флота командовал боевой частью 2. Стоял крейсер в столице Приморского края городе Владивостоке. И, мы тихасцы (пос. Тихоокеанский), называли таких – столичными жителями. Изредка швартуясь к столичным причалам, мы не только стремились обойти столичные достопримечательности и рестораны, но и пообщаться со своими.

Как-то в один из заходов в столицу, решил и я навестить с дружественным визитом своего однокашника. У него в каюте был творческий беспорядок, а Санька сидел хмурый и злой, от него явно попахивало свежим, но алкогольным запахом. Зная, что некоторые корабельные офицеры с этим запахом родились, спросил, где радость на лице в связи с моим появлением и почему стол не накрыт. Нервно бегая по каюте и поминая старпома всеми нехорошими словами (объем их был довольно значителен), Санька, постепенно успокаиваясь, поведал причину своей хмурости. А заключалась она в том, что он как командир БЧ-2 со старпомом был, мягко говоря, не в ладах. И решил ему насолить. Зная, что свою подпись в графе «Утверждаю» суточного плана боевой и политической подготовки боевой части старпом ставит не читая, Санька подробно запланировал мероприятия завтрашнего дня. И назавтра, то есть сегодня, действовал строго в соответствии с утвержденным вчера на вечернем докладе планом и после построения по «Большому сбору» в 14 часов 30 минут убыл с корабля. Вернулся тоже в соответствии с планом в 16.30, зная, что командир корабля разнесет старпома за несанкционированный сход командира боевой части с корабля.

Так и получилось – командир разнес старпома, а на вопрос к Саньке: «Где Вы были и почему с запахом?» получил подготовленный ответ: «Действовал в соответствии с утвержденным старпомом суточным планом». Командир схватил план и прочитал «14.30 – 16.30. Питие пива у ларька на проспекте Ленина». Офицеры корабля ржали, а командир влепил и старпому (на что Санька и рассчитывал) и Саньке (на что он ну никак не рассчитывал) по строгому выговору.

Так что, планируя – не забывайтесь и не впадайте в эмоции.

Полковник медицинской службы в отставке Бабков В.В.

Погоны

1974 год. Конец августа. Наше заморенное курсом молодого бойца войско прибыло в Ленинград и готовилось к началу учебного года. После получения положенного комплекта формы одежды (отдельная история), мичман Киреев приказал привести ее в соответствие (пришить погоны, курсовки, звездочки), установив соответствующие сроки. Это потом, где –то через год, он стал для нас Шурой-рыбий глаз, а тогда для вчерашних школьников он был непререкаемым авторитетом, спасшим во время страшного шторма несчастных ученых-гидрографов.

Уединившись в учебном классе, захватив с собой нитку с иголкой, приступил к процессу пришивания погонов к форме. Процесс шел тяжело, почему- то углы швов на одежде абсолютно не совпадали с прямыми углами на погонах. Ценой неимоверных усилий мне удалось совместить несовместимое сначала с одной стороны, затем с другой, затратив на этот сложный процесс всего лишь пару часов. Затем, поглаживая исколотые подушечки пальцев, лихорадочно натянул суконку и радостно поскакал в бытовую комнату полюбоваться на настоящего военмора. В зеркале тупо отразился недомерок в огромной суконке (спасибо нашему бравому мичману, который лично участвовал в подгонке нашего обмундирования при получении), без погон. Для меня это был просто шок. Я же их пришил, это точно, и пальцы тому доказательство! При более детальном обследовании формы выяснилось, что погоны я пришил под мышками. Это была трагедия, причем Трагедия с большой буквы. Уже тогда в голову пришла мысль, что служить на флоте будет не просто, радовало только то, что я не успел пришить курсовку со звездочкой где-нибудь на гульфике.

PS. Этот случай я вспоминал всегда, когда пришивал погоны, включая полковничьи.

Рокфор

В Академию я приехал учиться из деревни, где родился и вырос. Поначалу огромный город пугал и завораживал. Где-то к середине второго курса произошла естественная адаптация, появился исследовательский интерес со всеми вытекающими отсюда последствиями. Однажды вечером после занятий, мне удалось вырваться на почту, которая находилась в Финском переулке, для получения денежного перевода от родителей. Получив деньги, я, сказочно богатым человеком, вышел на улицу и тут же сконцентрировался на магазине «Экспресс», сейчас там банальная «Пятерочка». Для меня это был сказочный магазин, почти Эльдорадо, где было все. Чтобы прийти к такому выводу достаточно было сравнить его с нашим деревенским «супермаркетом», где вино местного винокуренного заводика из гнилых яблок типа «червивка» (народное), разливалось в стаканы страждущим прямо из засиженного мухами ведра. А еще там был хлеб, соль и сахар (иногда). К отделу сыров я пришел по запаху. Как выяснилось при визуальном осмотре, там появился новый сыр – Рокфор. Вид у него, с моей деревенской точки зрения, был весьма непрезентабельным, он был весь в какой-то плесени, а вот запах….. Он меня завораживал. После моего обращения к продавщице, я был послан далеко и надолго, и понял, что надо брать! Надо было слышать те выражения, которые она изливала в мой адрес, отпиливая кусочек вожделенного сыра. Самое мягкое было:-«Вот, б…., теперь нож хрен отмоешь от этой вони.» Это только потом я понял, что за такое хамство надо было попросить ее этот кусочек нарезать, а тогда я был очень молод и несколько напуган неадекватным поведением продавщицы. Я даже не представлял, насколько она была права!

В общежитии в своей комнате я никого не обнаружил, поэтому быстренько зашхерил кусочек сыра в тумбочку и пошел по своим делам с мыслью угостить товарищей вечером, когда все будем в сборе. Вернувшись часа через два, понял, что что-то пошло не так. Во-первых , запах. Воняло так, что хоть топор вешай. Во-вторых, скандал. Сейчас это назвали бы конфликтом интересов. Ну, откуда запах, я понял сразу. В те времена целлофановых пакетов для упаковки продуктов еще не придумали, сыр был завернут в обычную упаковочную бумагу, да и запашок был знакомым. А вот со скандалом все было сложнее. Два члена нашего дружного коллектива, проживающего в комнате, громко обвиняли третьего в том, что что он выставил на просушку нестиранные носки, от которых и исходил вышеупомянутый запах. Аргументы, что он носки постирал и повесил сушиться, в расчет не принимались. Каюсь, струсил, не признался, до сих пор стыдно. Ночью выкинул сыр в бак в туалете, думал на этом все закончится, да не тут-то было. Вонь стояла где-то неделю. И каждый день несчастного товарища наш сержант заставлял стирать носки. Больше я таких рискованных мероприятий с продовольствием не проводил. Единственный плюс в этой истории вижу в том, что у пострадавшего возник стойкий условный рефлекс, и теперь, не постирав на ночь носки, он уснуть не мог. А сыр я все-таки попробовал, но это случилось гораздо позже, не помню уже при каких обстоятельствах, помню только, что оказался он порядочный

гадостью.

Обручальное кольцо-не простое украшенье

Третий курс обучения в Академии. Народ в своей массе уже полностью адаптировался, сданы самые тяжелые экзамены 2 курса, появились и первые свадьбы. Женились, в основном, по двум причинам- по залету и по любви. Жениться по расчету еще не подошло время. Кстати, еще неизвестно, что лучше на выходе. В общем, жизнь била ключом. Не миновала свадебная суета и 11 взвод. Очередной молодожен после трех суток законного свадебного отпуска появился на занятиях, сияя новеньким обручальным кольцом. До очередного увольнения в субботу было четверо суток, так что время для подготовки к началу регулярной семейной жизни у него имелось. Первый день занятий после свадьбы прошел без эксцессов, а вот вечером приключилась история, которую многие помнят до сих пор. Суть этого происшествия заключалась в том, что друг молодожена случайно проглотил обручальное кольцо. В чем причина столь неординарного поступка знают только участники этого процесса, поэтому эта тема сразу же обросла многочисленными версиями. Их можно классифицировать как вероятные и невероятные. К первой отнесли версию, что впавший в детство от невыносимого счастья молодожен вытащил резинку от трусов, привязал к ней кольцо и начал таким образом больно обстреливать тело товарища. Естественно, тому это быстро надоело, в один из моментов экзекуции он перехватил кольцо, оторвал его от резинки и неудачно спрятал во рту. Невероятная версия гласила, что в растущем организме товарища молодого мужа резко возник дефицит золота, что сказалось на эффективности работы головного мозга, поэтому он напал на несчастного, сорвал с него кольцо и съел. Лично мне кажется, что в этом процессе принимал активное участие лучший друг всех происшествий – алкоголь, потому что дальнейшие мероприятия, проводимые этой парочкой в тот вечер, можно списать только на действие этого веселящего напитка. Вместо того, чтобы попытаться с помощью рвотного рефлекса вызволить кольцо из плена, несчастный обладатель кольца собрал нескольких однокурсников поздоровее, которые, схватив за ноги проглотившего, попытались вытряхнуть символ верности и счастья из его желудка. Может и был у них какой-то шанс, но не свезло в тот вечер. Все это безобразие проходило в холле общежития нашего курса. Жаль, что тогда не было тех средств коммуникации, которые мы имеем сейчас. Первое место в передаче «Сам себе режиссер» было бы обеспечено.

Тревожно провел эту ночь обладатель кольца. В голове билась всего одна мысль: -«Не дай Бог диарея, не дай Бог диарея». Заявиться к молодой жене без кольца он не мог. Это в легкую могло привести к разводу. Купить кольцо было невозможно, не было денег, да и продавали их только по справкам из ЗАГСа. К утру он заснул. Приснился ему секционный нож и кафедра нормальной анатомии, где в огромных ваннах в подвале в формалине плавали выпотрошенные трупы. Проснувшись, он взял себя в руки и разработал план своего спасения. Первым пунктом этого плана было посещение кафедры рентгенологии. С этого момента и до разрешения кризиса их видели только вместе, причем из портфеля пострадавшего доносилось отчетливое шуршание, там лежала пачка газет, на всякий случай. На кафедре рентгенологии их сначала встретили неласково, но, узнав причину, дружно отсмеявшись и, вытерев слезы, сделали снимки и обнаружили искомый объект в ЖКТ проглотившего, после чего дали ориентировочный прогноз выхода кольца естественным путем – 2 суток. Надо сказать, что далеко не все на курсе были посвящены в страшную тайну, поэтому на следующий день в нашем сообществе появились ужасающие слухи. Кто-то ночью засек неустановленную парочку, уединившуюся в закрытой кабинке туалета. Парочка громко ругалась и шуршала газетами. Вывод был однозначным: – у нас завелись или геи, или злобные копрофаги. Слава Богу, все быстро закончилось, прогноз рентгенологов оправдался на сто процентов. Вот что значит, когда за дело берутся настоящие профессионалы! В субботу наш молодожен пошел в свое первое семейное увольнение с ночевкой. На его правой руке сияло просто ослепительным блеском обручальное кольцо. Вывод: золото можно найти и в дерьме, если повезет, конечно.

Случай в автономке

Прошло несколько лет после окончания Академии, судьба разбросала нас по флотским гарнизонам, мы постепенно становились довольно уверенными профессионалами с точки зрения медицинского обеспечения кораблей и подводных лодок, бороздили моря и океаны по всей планете. Приходилось и оперировать в море. Когда во главе страны встал Андропов, настали тревожные времена. Одной из новых доктрин стало заявление Генсека о приближении своих ракет к вероятному противнику. Мы тогда готовились в очередную автономку и даже представить себе не могли во что это выльется. В январе 1983 года наш подводный крейсер с трудом протиснулся за ледоколом через ледовые поля бухты Крашенинникова на чистую воду Тихого океана, погрузился и ушел на глубину на долгие три месяца (почти). Куда мы шли, знали те, кому это положено знать, остальным это было очень противопоказано, однако предварительные выводы можно было сделать из доступной информации- скорости хода и температуре забортной воды. Через три недели температура за бортом на глубине 100 метров поднялась до 24 градусов, это в начале февраля, все это время мы шли 14 узловым ходом. Наши корабли больше приспособлены для плавания в северных широтах, поэтому в отсеках стояла страшная жара, особенно доставалось турбинистам, там температура воздуха периодически поднималась до 60 градусов. В общем, было тяжко. Впереди было еще более 2х месяцев увлекательного подводного путешествия, нужно было принимать какие-то меры, чтобы благополучно вернуться домой. Наш командир это прекрасно понимал, поэтому комплекс мероприятий, снижающих напряженность деятельности личного состава в таких условиях был разработан и неукоснительно применялся с ежедневным докладом на главном командном пункте во время подведения итогов за сутки. Одним из мероприятий этого комплекса был обход всех отсеков крейсера командирами боевых частей, начальниками служб с целью проверки несения вахты 2 раза в сутки с записями в специальный журнал. В случае возникновения проблем, помощь оказывалась незамедлительно, а такие случаи были, особенно в энергетических отсеках.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.