Евгений Борисович Глушаков
Мидасов дар
Роман в стихах

* * *

© Глушаков Е. Б., 2025

© Издательство «ФЛИНТА», 2025

* * *

Посвящается памяти мамы

Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, что на земле внизу, и что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им; ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвёртого рода, ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои.

Вторая заповедь

Первая глава

1

Могущество художника, поэта —
Проклятый дар. К чему ни прикоснусь,
Будь то осколок зимнего рассвета
Или цветок – уродливая грусть
Порабощает существо предмета.
С вертлявой канарейкою займусь,
Учу по нотам… А засвищет – грустно.
И стиснул пальцы зябкие – до хруста.

Уменье боги ниспослали мне:
Реальность побеждать воображеньем.
Увы, победа, лестная во сне,
Готова обернуться пораженьем;
Чреваты неуютным пробужденьем
Любые сны… Прекрасные – вдвойне.
Неровен час: проснувшись, обнищаем,
Лишившись драгоценных обещаний.

Обыкновенно наступает день,
Когда, устав от мутных сновидений,
Спешим стряхнуть мечтательную лень
И расширяем круг своих владений
Реальным миром, где любая тень
Роскошней, слаще полуночных бдений;
Всю чертовщину отметаем разом.
Довольно снов. Покончили с экстазом.

Уже не тщимся мир перевернуть.
И не скандалим. Ценим то, что близко.
Просторней разворачиваем грудь,
Освобождая прежний стих от риска,
Чтоб выдохнуть полнее и вдохнуть.
И смущены, что поступали низко,
Поскольку не однажды верность вдовью
Умели грубо распалить любовью.

Пришло прозренье. Сброшен капюшон
Благополучных, милых заблуждений.
Застукали с любовниками жён,
И сразу – перед пропастью сомнений.
Взываем к истине, но моралист – смешон.
Рога на стенке – атрибут семейный.
Все это знают. Мир без дураков.
По праздникам сметаем пыль с рогов.

Растрачен на бессмертие аванс.
Жизнь прожита случайно, вхолостую…
Вдруг ненароком разобидел вас?
Ещё опасней девственность святую
Хоть пальчиком задеть… На этот раз
Я о вещах серьёзных повествую
И – про любовь! Ну а теперь по плану
От болтовни – перехожу к роману.

2

Героя моего зовут Андрей.
Его с рожденья пеленали в ситец.
В деревне рос. Остался верен ей.
Теперь он – деревенский живописец.
ИЗО ведёт сугубо для детей;
Они ещё в постель изволят пи́сать,
А он их учит красками писáть.
Привадил к дому. Недовольна мать.

И то сказать, его уроки странны:
Рассядется по лавкам детвора,
Галдят, макают кисточки в стаканы
И в краску… Клякса – облако, гора!
Малюют сны, неведомые страны…
Урок? Навряд ли… Шутки, смех, игра!
Бывало, упрекну его при встрече.
Молчит, чудак… Оправдываться нечем?

А помнится, завидовал ему
В студенческую пору, в институте:
Его мужицкой смётке и уму,
Напористо стремящемуся сути,
Упрямству… Но особенно тому,
Как он писал – торжественно до жути:
По-бычьи упирался в пол ногами,
Как будто камень громоздил на камень.

А Муза – и легка, и своенравна:
Безумного надеждой усмирит,
Внушит тихоне громовержца право,
Романтика в корявый ввергнет быт,
Над скромником, глядишь, сияет слава,
А гений всеобъемлющий забыт…
Кто понимает, что за баба – Муза,
Не вздорит – ищет брачного союза.

Мне помириться с Музой удалось.
Капризная? Пришлось приноровиться.
Она шептала: «Стань самоубийцей!»
А я кивал, умно скрывая злость.
Она меня вела – и вкривь, и вкось,
То оттолкнёт, то нежно подольстится…
И, лицемерно разыграв ханжу,
С дурашливою Музою дружу.

Андрюха и в искусстве был упорным.
Натягивая нос профессорам,
Подчас казался чистоплюем нам,
И даже проявлял зазнайство, гонор,
Нередко спорил, надрываясь горлом,
Придирчив – до наивности – к словам…
Для Музы человек такой – обуза,
Но от него не уходила Муза.

3

Учась пониже курсом, чем Андрей,
Я подражать ему пытался даже.
Хотя мой колорит повеселей,
Трагическая боль его пейзажей
Аукалась лиричностью моей…
Весной на институтском вернисаже
Он выставился: «Просека. Этюд»,
Где ощущалось, сколь порубщик лют.

Не мастерство, а нравственная сила
Распорядилась этим полотном;
Нет, роща не кричала – голосила,
Расчерчена суровым топором.
Валялись раскоряченные пилы —
Оружие насилья – под кустом,
И чёрные берёзы догнивали,
И в жутком страхе разбегались дали.

Он был не понят. Говорили все,
Что замысел и опыт неудачен,
Рисунком – угловат, по цвету – мрачен,
Да и берёзкам отказал в красе…
А мой хвалили: «Васильки в овсе».
Я первый год учился. Только начал.
Однако, поле расцветив искусно,
Вложил в работу простенькое чувство.

Мясницкий усмотрел во мне талант,
Любовь к природе. Старцы пожурили,
Поскольку третий план был слабоват.
Зато на первом – сухость, нежность пыли,
Колосьев, чуть примятых, аромат…
Профессора такую чушь любили,
Эффекты в стиле импрессионистов,
Чей путь в искусстве светел и неистов.

Андрей споткнулся именно тогда.
Мальков, академическая туша,
Внушал ему, Андрей его не слушал,
Уставившись в окно, на провода…
Мальков – аж покраснел! Малькову – душно!
Потребовалась ректору вода!
На кресло повалился, багровея…
А я – в буфет, и этим спас Андрея.

Но вправду ли новатор был Мане?
Свет раздраконил?.. Велика ли степень
Новаторства в подобной новизне,
Поскольку веком прежде Джон Констебль
Полдневный зной разлил в голубизне;
Фамилии его основа – стебель,
И корень этот разумею так:
Родился пейзажистом – верный знак.

Вы помните?.. Журчащая река.
Июльский день. По лугу свет разбросан.
Прониклись ожиданьем облака,
Вода чудесным серебрится плёсом,
Миг заступил бессчётные века
Ответом – прошлому, грядущему – вопросом…
Большой пейзаж с телегою для сена
Взят на обложку мной – блестит отменно.

4

Кого ведёт единственно любовь,
Кто с ней одною состоит в совете,
К тому приветлив человек любой,
Того ласкает присмиревший ветер.
Но кто, о лучшем грезя, лезет в бой,
Такому счастья нет на этом свете,
Поскольку он всему, что в мире есть,
Свою мечту согласен предпочесть.

В быту, таланте, творчестве и споре —
Андрей был неизменно одинок,
И лишь со мной в случайном разговоре,
Нет, не открыться – высказаться мог.
Так, смалывая камушки в песок,
От века собеседовало море
С береговою линией своей,
Глубин не открывая перед ней.

Он редко разговаривал без смеха,
Расцвеченная шутками канва
Как бы снижала мысль – слова, слова! —
Серьёзное смотрелось как потеха.
Я в глубину его кричал!.. Едва
Мне отвечало собственное эхо…
Без отзвука с неведомой версты —
Как бездну отличить от пустоты?

Но я, как даровитейшая бездарь,
Непобедимо верил, что Андрей
Отнюдь не пуст. Тем более что «бездна»
Для вящей убеждённости моей
То выбросит медузу – интересно,
То нечто – поизящней, почудней,
Что, поместившись целиком в стакане,
Причастно, может быть, глубинной тайне.

Я иногда вышучивал его,
Андрей тогда смотрелся сиротливо
И уходил, как море – в час отлива.
Ещё со мной, но – где-то далеко.
Так уходил из жизни Жан Виго;
Взъерошенного непризнанья грива
Звенит о тех, кто при избытке сил
Под солнцем место славе уступил…

Искусство – вроде чудака Прокруста:
Едва измыслит некий идеал,
Как под сурдинку пыточного хруста
Всех усреднит – кто рослый или мал.
Хотя в ином юнце бушуют чувства,
Какие свод небесный не вмещал,
И громоздит на фресках груды плоти,
Как потрясавший мир – Буонарроти.

Но мне милей скромняга Рафаэль;
Он в смуте против Бога не замешан,
Перед прекрасным сам благоговел,
Его рисунок – гармоничен, взвешен.
Друзей в избытке и врагов имел,
Любимец Муз, а также смертных женщин.
И, помнится, не прекословил зря
Ни Папе, ни вельможам короля.

Творец «Мадонны» – нежность и веселье,
Творец «Давида» – глыбист и суров,
Один кутил, другой узнал похмелье,
Один скрывал, другой срывал покров…
Что выше: Богородицы любовь,
Державный гнев пророка Моисея?
Кто нам нужнее – мать или отец?..
До истины добрались наконец!

5

Дублёнки, шапки – в угол… Мастерская!
Свет верхний – что теплица под стеклом.
Буржуйку прокалили угольком —
Черна, помятый бок, труба кривая…
Григорьев, табуретку предлагая,
Хромую ножку вправил кулаком.
И, целомудренно раздев картину,
Вприглядку отступил на середину.

«Не правда ли, темно и цвет расплывчат?»
– Расплывчат цвет? Юродствуешь, подлец!
Цвет хлёсткий, бьющий – вроде зуботычин;
И снег, под коим – каждому конец…
И – просветленье… Ты, Андрюха, спец!
Ты – гений! Ты!..
«Лесть очевидна. Вычтем.
Я всё-таки порежу этот холст,
Когда в сугробах видится погост.

Поскольку мне обратного хотелось:
Декабрь. Унынье. На исходе год.
Холмов округлость и оцепенелость.
Но под покровом созревает плод.
Покой трусливый – созревает смелость
Рокочущих, неудержимых вод.
Как роженица, тишина томится,
Чтоб новой, лучшей жизнью разродиться».

– Твой замысел, действительно, хорош;
Да и тебе созвучно ожиданье
И сил, до срока скрытых, клокотанье…
Но можно ли такое – и под нож?
«Я своего не выполнил заданья…»
– Андрюха! Ну прошу тебя – не трожь!
Тут чувствуется всё же вдохновенье…
«Не вдохновенье, друг, а неуменье».

– Вот глупости!.. Ты – мастер, а другим
И помышлять заказано об этом.
Ты можешь на холсте исполнить гимн,
И станет стыдно неучам-поэтам.
Умеешь город написать сквозь дым,
Бутыль чернил наполнить чёрным светом…
Ты в двадцать лет писал, как академик!
«А в тридцать – ни заказов нет, ни денег…»

– Тебе занять?
«Не трудно?.. Так займи!»
– Смешно сказать, но я теперь в фаворе.
Пейзаж купили… тот… «Конец зимы»:
Ручей под снегом, вяз на косогоре…
Тут, кажется, четыреста… Возьми!
«Отдам не скоро…»
– Что болтать о вздоре?
Бездарностям сопутствует успех;
Вот почему твой друг счастливей всех!

«Елена как?»
– Она к тебе приедет.
Сказала – через месяц…
«Подождём…»
– Женись на ней!
«Но счастья нет на свете…»
– Так Пушкин говорил, а мы найдём!
«Я – не ищу…»
– А у меня в предмете.
Причём не в одиночку, а вдвоём
С любимою…
«Зато, пока ты ищешь,
Их было, вероятно, больше тыщи?..»

6

Как цедры глянцевитая спираль
Сияет на фламандском натюрморте,
Так лес, где паутину собирал,
Просвечен весь и до весны в ремонте.
Противиться не в силах комарью,
Жиреющему от невинной крови,
Из термоса китайского налью
Заваренный в Москве бразильский кофе.

По брёвнышку не перейти ручья.
Напрасно гнёздам перепись устроил
И древнего урочища устои
Топчу напрасно сапогами я…
Не высмотрев сюжет, вернусь в деревню,
Где за щекой у скотницы орех,
А конюх объясняет бабьей ленью
Чревоугодье и содомский грех.

Там, в камышах озёрной пасторали,
Хозяйки и посконное своё
На длинных бельевых мостках стирали
И за беседой вряд ли забывали
Перемывать соседское бельё.
Всё на виду: обновки и обноски.
Молодки тёрли преусердно так,
Что под обмылком проступали доски
Сквозь мокрый ситец платьев и рубах.

Переполощут горький срам покуда,
На руку деревянно опершись,
Глядишь, помолвка сладится не худо,
Пьянчугу разбранят, замесят жизнь.
И это всё, не разгибая спины,
И это всё, в подолы пряча взгляд:
Обмоют мёртвых, справят именины,
Семью накормят, вырастят ребят.

А мужики, раскуривая трубки
(Все прочие занятья – ерунда),
Косятся на подоткнутые юбки
И баб чихвостят – нету, мол, стыда!
И рассуждают: какова погода,
Каков укос, когда нальётся сад,
Кому и где какая вышла льгота.
Затянутся и снова глаз косят.

А между тем почтенный горожанин,
Природы обстоятельный должник,
До ветру за овраг бежит в пижаме,
Не уяснив – где баня, где нужник?
Забавен мужикам столичный норов.
Неприбранный оглядывая край,
Затянутся, вздохнут:
«Отъелся боров, —
И крикнут вслед: Порты не потеряй!»

Вторая глава

1

Провинция не лишена достоинств.
Стереотип: природа, тишина…
И можно, ни о чём не беспокоясь,
Предаться вдохновению сполна,
Начать картину или кончить повесть;
За что ни взяться – будет глубина.
Деревня – рай для всякого поэта;
Я на себе готов проверить это.

Ну а пока Андрея навестил,
Художника в изгнанье добровольном.
Остаться бы? – Да не хватило сил
И сменного белья… Уехал, словом!
В Москве часа через четыре был.
И – в ресторан! Лафитник. Закусь пловом.
Уединенья требует искусство,
Но без комфорта, согласитесь, грустно.

В метро столкнулся с Николаем Г.
Не с тем, который Ге и передвижник,
А с Колькой Говорковым. Этот – книжник
И фарисей с портфельчиком в руке.
Сокурсник мой. По части баб – подвижник.
Бородку отпустил на сквозняке
(Уж больно жидковата бородёнка).
Слегка упитан, и глаза телёнка.

Экскурсоводом мается, чудак.
Халтурить мог бы, если нет таланта;
Раскрашивал бы фантики – хоть так,
Малярничал бы – пожирней зарплата…
А, впрочем, Колька говорить мастак,
И, верно, проболтали бы до завтра.
Но тут спешил. Меня с собой позвал.
Как говорится, с корабля – на бал…

Закуски и вино в ассортименте,
С пиликающей скрипкою урод,
Две женщины, литературный сброд…
Лишь не было художников и смерти.
Художники пришли. И смерть придёт.
Ну а пока гуляйте, ешьте, пейте,
Любите женщин, слушайте стихи…
Глядишь, заполнят время пустяки.

А там наступит час, всегда нежданный,
И, слёзную облобызав родню,
Оставим мир. Останется пижама,
Случайный телефон, долги, меню,
Ещё немного бытового хлама…
Пришёл. Ушёл. А мир не изменю.
Меня изменит мир – своей рукою
Препоручая вечному покою.

2

По вечерам засилье горькой тьмы.
Но вскоре сны овладевают нами;
Обязаны воображенью мы
Прекрасными, чарующими снами.
И снова, отдохнув от кутерьмы,
Доверчивыми ясными глазами
С утра готовы целый мир обнять,
И выдохнемся к вечеру опять.

Но радостна минута пробужденья
Приятной свежестью, надеждой молодой,
Ну как облиться из ведра – водой!
С похмелья – хуже… Размышляю – где я?
Да, у себя… А это кто со мной?
Ко мне щекой прижалась, холодея…
Насмешливо спросил:
– Который час? —
Уже не помня, что сроднило нас.

Ах, да! Вчера в «Эльбрусе» джигитовка
По поводу двух проданных картин.
Отменный фарт! Купила Третьяковка!
И заплатили славно… Был один?
Нет, с Говорковым… Танцевали ловко.
За стол соседний к дамам угодил.
Потом ещё добавили вина…
Была при Кольке женщина… Она?

Да или нет?.. Но разве в этом дело,
Поскольку я был пьян, она пьяна…
Опять уснула. Спит. Лучом задело,
И светотенью вспыхнула спина.
Подёрнулось гусиной кожей тело.
И солнышко!.. И сквозняка волна!..
Определённо не знавал Джорджоне
Сиянья, что зажглось в её ладони!

Теперь рассмотрим девушку с лица…
Прекрасна!.. Что-то есть от Магдалины,
Той самой, что явил нам Тициан…
А может быть, Даная – в тёплом ливне?
Нет, Магдалина драпирует стан —
Простынкою… Архитектура линий!
Глаза открыла – затенённый пруд.
– Как звать, простите?
«Машею зовут…»
– Я так и думал… Значит, Магдалина!
Чай или кофе?
«Предпочла бы чай…»
– Вы… вы – каррарский мрамор!
«Просто – глина,
Ребро Адама…»
– Замужем?
«Ничья…»
– Я напишу вас Евою!
«Мне стыдно…»
– Тогда царицей: золото, парча…
«Не стою дорогого переплёта…»
– Приступим?
«Я уже спешу… Работа!»

– Уходите?
«Увы! Но мне пора…»
– А как же я?
«Вы – просто гениальны!»
– Хотя бы чай? Положено с утра…
Я вскипячу. Позавтракаем в спальне.
Трудиться натощак?
«Но я – сыта…»
– Что за работа?
«В школе музыкальной.
По классу скрипки…»
– Дразните струну?
«Прощайте!..»
– Вот… звоните!
«Позвоню…»

3

Позавтракал. К мольберту. Не писалось.
Опять прилёг. Не спится. В окнах – свет.
Легко, а между тем в душе – усталость.
В себе уверен, а покоя нет…
Трельяжу криво улыбнулся – старость?
Смеётся отражение: привет!
И весело подмигивает глазом:
Признания желал? Пришло, наказан!

И, правда, я как будто опустел.
Не чувствую в груди былого тона.
Ещё тружусь, а финиш между тем;
Разыграны медали марафона…
Ещё и силы есть – нехватка дел.
Успех имеет свойства небосклона:
Поманит глубиною звонкой твердь,
Но чуть взлетел, и… некуда лететь!

Счастливее, кто, силы соразмерив,
Не тратил всуе, ложно не берёг,
Кто восполнял признанием потери
И годы заключил в единый вдох.
Но, если человек не выбрал цели
Достойной, исчерпать себя не мог,
Несчастней он того, кто не боялся
И ношей непосильной надорвался.

Тот наголову временем разбит,
Кто безоглядно ринулся за славой,
Не угадав, что мастерская – скит,
Убежище от суеты лукавой;
Ну а добил его – развратный быт,
Пролившись по артериям отравой,
Комфортом добродушным заласкав,
А сердце превратил… в кухонный шкаф!

Запой недельный – и отвык от кисти…
К друзьям податься? Выполнить заказ?
Но линию не схватывает глаз,
Цвет не даётся… Трудимся – артисты,
Лениться будем – нелады как раз.
Ну хоть умри: ни образа, ни мысли…
Поскольку ставку делал на талант,
Какой же я художник?.. Дилетант!

Тружусь наскоком. Если чую рвенье,
Тогда в паренье творческом, в бреду,
Ладонью краску на холсты кладу;
Тогда едины – ясность и сомненье…
Но редко посещает вдохновенье,
Когда ему навстречу не иду;
Небесное, оно не терпит грязи,
Как нагота святейшая – проказы.

4

Я предпочёл бы наглой мишуре
Простой уклад берёзовых предместий,
Где яблоко в тончайшей кожуре
На праздник мама запекает в тесте,
Где простыни воркуют на жаре
В чердачных окнах с голубями вместе.
А деревенских посиделок дрёму —
Пылящему бегами ипподрому.

Открыл окно и слушай птичий гам,
А то пройдись от фермы до погоста…
Но до сих пор – я лишь наездом там.
Удерживают в городе… удобства:
По средам – бридж, бассейн – по четвергам…
И грязь в деревне – с превышеньем ГОСТа,
И на правах такси – колёсный трактор;
Деревня подождёт, теперь – в театр!

Тускнеют, осыпаются мечты,
Что красочный убор иконостаса.
Уже решил уехать, и – в кусты…
«Вон из Москвы!..» И всё-таки – остался
Для смога, для столичной суеты,
Хотя деревню обожаю страстно.
На одеялах лёжа в огороде,
С восторгом размышляю о природе.

А было ведь – этюдов светотень
Дарил ручьям, запененным в овраге,
Когда меня пьянил весенний день,
И акварель плескалась на бумаге.
Звенели стёкла. Птичья дребедень.
И босоногой ребятни ватаги.
Хотелось поселиться возле солнца,
В деревне – по примеру барбизонцев.

Задумал цикл «Земля и человек»
И даже сделал первые наброски.
Потом, пересмотрев, шутя отверг.
Не стоили и куцей папироски,
Что выкурил над ними… Пошлый век!
Донашиваем гениев обноски…
И прежних ожиданий – ни следа,
И новых не явилось – вот беда.

Не замысла мне жалко… Вовсе нет!
К нему бы можно и теперь вернуться,
Когда бы оживить далёкий свет,
Когда бы не разбилось детства блюдце
О деревянный в зайчиках паркет,
Когда бы вновь мечтою обмануться
И снова на пиру воображенья
Отдаться вихрю головокруженья.

5

Погасло лето в августовском ливне,
И сенокос привычно отзвенел.
Плечистый, что петровский корабел,
Андрей к реке спустился. Больше сини.
Этюдник закрепил. На травах иней.
Лодчонка навзничь. Рисовать хотел.
Взял было карандаш… Да нет, отбросил —
Не знает линий живописец-осень!

Горячей охры сочные куски,
Пожары сурика, ультрамарина токи…
Не принимает осень лессировки,
Ей свойственны разгульные мазки,
Она спешит, опережая сроки,
Сгореть на алтаре своей тоски…
В предощущенье гневного мороза
Швыряет краску ярко и пастозно.

Неряшливость безумию сродни,
Вот и чудит, вот и буянит осень,
Оплаканы дождями эти дни;
Что грибника внимательного посох,
Во мху кудрявом роются они…
Юродствуют поля, как дурни Босха.
Без плана по холсту летает кисть,
В движенье осень, как любой эскиз.

Так и весны могучей клокотанье
Не терпит робких, медленных мазков…
Напористая! – смысл её таков.
А вот зима и лето – состоянья,
Стояние сугробов, облаков,
Двух ипостасей противостоянье:
Покоем идеальным дышит смерть,
Гармония и в зрелой жизни есть.

Но прежде чем объявятся морозы
И пристыдят развратное тепло,
Под белое сукно упрятав озимь,
А речку – под музейное стекло,
Ещё успеем разуму назло,
Ещё в костёр – остаток жизни бросим.
И вот, когда сгорим уже дотла,
Запишет холст последней краской мгла.

Листвы неугомонной одряхленье —
Не загостилась пылкая краса!
У торопливой спички век – мгновенье,
Но моложавы строгие леса;
Под веками не старятся глаза,
Приводит к долголетию терпенье.
А паралич – всегда анабиоз,
Которому на пользу и мороз.

6

Осенний ветер пагубен, остёр.
Вода речная схватывает сердце.
Андрей, однако, не развёл костёр.
Бочком попрыгал. Прежде, чем одеться,
Шершавым с бахромою полотенцем
Литое тело насухо обтёр.
Рубаха. Брюки. Пролезает в свитер.
Затем повторно шевелюру вытер.

И зашагал над речкой по тропе,
Ведущей к дому. Солнце на закате.
Оно лучом пологим землю гладит.
Жуёт колючку холм с лучом в горбе.
Андрей прошёл в калитку и – к себе,
Оставив полотенце на ограде.
Со скотного двора вернулась мать.
Щи разогрела. Сели вечерять.

«В лесу сегодня встретилась волчица, —
Сказал Андрей, держа под ложкой хлеб, —
Она к болоту двигалась от верб».
– Мотаешься. Пора тебе жениться.
Глядишь, с внучонком веселее мне б,
Да и тебе, как погляжу, не спится:
Мазюкаешь ночами, днём – в лесу.
Живёшь без корня, вроде – навесу.

Женись, сынок! Оставь детишкам краски,
Детишкам в радость всякая игра.
К земле вернись. Намаялся?.. Пора!
Впишись в колхоз. Окончишь курсы к Пасхе.
Земля, Андрюша, к умному – добра.
А рисовать или калякать сказки —
Пустячное занятие, беда…
Того гляди, заглушит лебеда!

Смолк разговор. Смеркалось. Гаснул вечер.
Темнело в доме. Мать сложила хлеб
В мешок холщовый. Опустила плечи.
Задумалась. Луны крестьянский серп
Пшеницу дожинал, уже далече…
Наполнилась тяжёлой мглою степь.
Мать сожалела о заблудшем сыне,
Не ведавшем в родной земле – святыни.

А сын с улыбкой щурился на мать
И знал, что правота его бесспорна.
Жить – не скрипеть корнями, а дерзать,
Постигнуть беспредельность небосклона
И Родине прощальный звон связать
Из молчаливой ностальгии клёна,
Который повстречается в пути,
Когда уже к началу не прийти…

И мать – права. Земля древней искусства.
Вот почему искусство хлеб растить
Усилий больше требует и чувства.
Себя, однако, не переломить.
Занялся бы землёй, да сердце пусто.
А живопись – единственная нить,
Которою привязан к мирозданью…
Такая узость свойственна призванью.

Третья глава

1

Случайное знакомство в ресторане;
Что может быть вульгарнее, пошлей?
И вдруг – любовь! Повадки чувства странны.
Пришло некстати. Думаю о ней.
Завязкой начинаются романы,
А мне бы – развязаться поскорей.
Тревожиться о женщине – убого,
Вредит комфорту нежная тревога.

Попробовал отвлечься. Не с руки.
За кисти брался. И опять – напрасно.
На лестницу… И тут же – возвращался,
Летел на телефонные звонки:
Нет, не она!.. То Лизонька, то Ася…
Не шла работа. Мазал. Пустяки.
Ещё недавно – весел и доволен,
И вдруг… случайной женщиною болен?

Так, помнится, и славой не болел,
Известности желал, но лишь отчасти;
Была и слава в ранге прочих дел,
Отнюдь не становясь предметом страсти,
А тут не уберёгся, проглядел…
Иные, полюбив, твердят о счастье
И открывают в этом чувстве свойства,
Из коих признаю лишь беспокойство.

В «Эльбрус» поехал. Вечер просидел
За коньяком. Увы, не появилась.
А на бульваре Пушкин… Нужен мел,
Чтоб улыбнулась бронза?.. Мрак и сырость
Усугубили грусть. Зайти хотел
К знакомой той, что никогда не снилась.
И всё-таки отправился домой:
Вдруг Маша позвонит?.. О, боже мой!

Я в мастерской живу. А мастерская —
В полуподвале. Жидок свет окон.
При лампочке пишу, весь свет ругая.
Зато соседей нет, и – телефон.
Устроился уютно. Вроде рая.
Хотя в быту отсутствует балкон,
Но без балкона жить не так уж скверно,
Поскольку дворик – нечто вроде сквера.

Сквер пересёк. В оконце вижу свет.
По лестнице спустился… Кто же? Колька!
Спит на тахте. Окурки сигарет.
Две чашки из-под кофе и настойка.
Я, было, спать пошёл:
– Привет!
«Привет!
Зашёл проведать. Дожидался стойко.
Ты не столкнулся с нею?»
– Что?
«Как раз
Была здесь дама. Машей назвалась…»

2

Ждал – не дождался, ждал – и разминулись:
Судьбы обыкновенный произвол.
Я на судьбу до неприличья зол
За выверты, за женскую премудрость,
За то, что я, как пасторальный вол,
Крутую борозду тянул, сутулясь;
На плуге выволакивал рассвет,
А всходы, всходы – будут или нет?

Да и любовь – разыгранная карта,
Опять моя судьба играет мной…
Сорвал сегодня?.. Проиграю завтра,
Приплачивая жизнью остальной.
Судьба, пожалуй, хитроумней свата:
Оженит с горем, породнит с бедой;
Ещё сравню с капризною несушкой,
С рождественским подарком под подушкой…

Мария, киска! Нет, скорее – рысь…
Мне неуютно. В зябком нетерпенье
Намучался. Довольно… Появись!
Ещё нежнее обниму колени,
А поцелуи – за разлуку пени…
Сто!.. Тысяча!.. И повторю на бис!..
Нет, не приходишь… Ну и чёрт с тобою!
Гуляй себе по крыше – хвост трубою!

Забуду и забудусь… Каламбур?
А может, афоризм – из надоевших?
Пускай трубит им славу трубадур,
Предпочитаю афоризмам – женщин,
Красотам риторических фигур —
Изгибы форм, заведомо нежнейших.
А потому, друзья, намерен впредь
Единственно о наслажденье петь.

«Любовь!..» – Шекспир сказал… или гусар?
Не будь её – не знали бы о счастье.
Бедны её успехи и не часты,
Она – скорей проклятие, чем дар.
По нраву ей – пилястры и пиастры,
Печному родствен чувственный угар…
С любовью стоит к женщине явиться,
Сомкнула губки – всё! – и не напиться.

Ручьи боятся жажды как огня;
К пресыщенному льнут… Противоречье?
Упрямой ложью жадный рот калеча,
Нахальным, сытым притворяюсь я,
Хотя порою разрыдаться легче,
Но плачущего кто поймёт меня?
Омочит кто запёкшиеся губы?
Просящие не очень в мире любы.

3

«Привет!.. Не ждали?»
– Машенька!.. Входи!
С дождя? Промокла? Тапочки скорее!
И в свитер залезай…
«Ты – не один?
Сменила Магдалину – Лорелея?
Ретируюсь…»
– Мария, погоди!
К натурщице ревнуешь?
«Ври – умнее…»
– Сейчас оденется… А ты? Ты – насовсем?
«Нет, завтра мне на службу… Встану в семь».

– И снова ускользнёшь?
«Верней, растаю
Снегурочкой осенней на окне…»
– Утратишь очертания, но мне
Подаришь карандашных линий стаю?
«Рисуй её! Позировать не стану.
Я телом доверяюсь лишь луне…»
– Она сейчас уйдёт.
«Свежо преданье…»
– Ах, Лена! Поскорей же… До свиданья!

«А если я… за Лорелеей вслед?»
– Дождь, вроде бы…
«Уговорил. Останусь.
Притом, что здесь найдётся тёплый плед.
Мне холодно…»
– Пропустим по стакану?
«Ну а фужеров в этом доме нет?
Убогий сервис…»
– Люкс не по карману.
«Я тоже – роскошь!»
– Вряд ли потяну…
Вот разве что в рассрочку… как жену?

Избыток чувств и недостаток снов,
Капризы и сюрпризы карнавала,
Слова – «Я ждал тебя!..», ненужность слов…
Всё это ночь любви в себя вобрала;
А на рассвете был вполне здоров.
И счастлив был! Одно меня смущало:
Уходит Маша, а когда придёт?
Вслепую ждать, вы знаете, не мёд…

– Мария! Ты меня тоске не выдашь?
«Разлука – в прятки детская игра…»
– Мария, ты – мой самый главный выигрыш!
«Льстишь, как чиновник, с раннего утра.
Прости. Целую. Мне уже пора…»
– Я не пущу. Ты от меня не выйдешь.
Вот если только… замуж?
«Не пойду.
Я развелась. Наскучило в аду…»

– Есть предложенье загород поехать.
В деревню, к другу. Знаешь, на пленэр.
Ловить стрижей весёлых по застрехам,
Дышать грозою… К чёрту – пыльный сквер…
Речные ванны, полосканье смехом!
А солнца будет – свыше всяких мер!
И брага четвертями – вместо кваса…
Махнём на выходные?
«Что ж… согласна!»

4

Наличники – тогда изба избой!
А нет – сарай! Славянское искусство
По деревянным гребешкам резьбой
О старине цветастой бает вкусно:
Простым узором – репа да капуста,
Простой задумкой – сон перед косьбой.
Над речкой ходят избы, ходят через,
Поленницами бойко подбоченясь.

Резные распевают соловьи
Над окнами весенними вдоль тракта,
А в окнах отражаясь, тащит трактор
Гусиным шагом дизели свои;
Идёт – вприсядку!.. Эй, останови!
А дизели хрипят, как Эдди Кантор;
Перешибая трели соловьёв,
Гогочет «чёрный гусь» на сто ладов.

И тащит, тащит, тащит – за собой
Задымленное, городское небо,
И горизонт с архангельской трубой,
И площадные крики: «Зрелищ!.. Хлеба!..»
А над колодцем поникает верба
Служанкою, наложницей, рабой…
Раскрепостился человек, но разве
Природа у насильника не в рабстве?

Теперь, уже на грани катаклизм,
Когда за шкуру собственную страшно,
Слащавый воздвигаем гуманизм
В защиту зверя, птицы и пейзажа.
Сочувствием к животным увлеклись,
И боком вышла им забота наша:
Кастрируем, наваливаем кладь…
Самим бы не пришлось осеменять?

Вконец разбитый, шамкающий газик
Причалил, как амфибия, к плите
Шлакобетонной. Выбрались из грязи.
А дальше – вброд… Дороги ещё те!
Расхваливать деревню – можно сглазить.
Дворов несушки квохчут в тесноте;
И тучный небосвод в крутой распашке
Скрывать не хочет грозные замашки.

И чтоб не затвердела колея,
Не запеклась – к суглинистой мучице
Дольёт небесной серенькой водицы
Не скупо, всклень – по самые края!
И снова месим, и кипит земля,
Громами разбухает, пузырится.
А Маша от усталости – без ног,
Из жижи просит вызволить сапог.

5

«Андрей на ферме! – похвалилась мать, —
Ну а картины отданы чулану.
Об этом лучше не напоминать.
Боюсь, не растревожили бы рану…
Проголодались?..» Сразу – хлопотать!
Крестьянский стол описывать не стану:
Откушавшему – скучен натюрморт,
Голодному – заглядывает в рот.

Хозяин задержался. Не дождались.
На сеновале разместились мы.
С десяток звёзд в оконце, и – усталость
В стогу пахучей колющейся тьмы.
Уснули без любви. Такую странность
Одобрят вряд ли юные умы.
Естественно… Но в зрелом поколенье
Не чувству мы поддакиваем – лени!

Да и соблазны, кажется, не те,
Уснуть покойно – разве не блаженство?
И, равнодушны к близкой наготе,
Ныряем в сон без промедленья, с места;
Уже любовь относим к суете,
Развратом называем. Даже лестно
Увериться – ничто не мучит нас,
И радуемся, что огонь погас.

Любите! Заклинаю вас – любите!
Покуда силы и покуда есть
Влечение, единственное здесь,
Оно не даст погрязнуть в мелком быте.
Покинет вас?.. А вы его зовите!
И ждите от любви хотя бы весть,
Хотя бы взгляд, хотя бы просто чувство,
Что сердце ваше – всё ещё не пусто.

Но кто не любит – заживо мертвец,
Кто не сумел осилить боль измены,
И как артист спускается со сцены,
Посторонился, прошептав: конец…
Или, сдувая мыло пьяной пены,
Цинично рассуждающий отец
Ворчит в пивной с цезурою одышки:
– Ребёнка сделал… отдохнуть не лишне!

Любовь – не только молодой инстинкт —
Всеобщий к жизни приговор природы.
В её огне смягчили нрав народы,
Закон которых был суров и дик.
Любовь – река. Нас омывают воды,
Мы человечней делаемся в них…
Любовью ополоснутое сердце
Жестокостью не может разгореться.

Живите чувством прежде, чем умом,
Ум вывезет, когда делишки плохи,
Когда зарвётся чувство – вмиг уймём
Ещё на полпути, на полувдохе.
Но, умничая сразу, при истоке,
До устья, очевидно, не дойдём,
А растечёмся лужею стоячей,
В конце концов, себя же одурачив.

6

Проснулись рано. Разбудил мороз.
Край одеяла превращён дыханьем
В аэродром голубеньких стрекоз.
Укрылся с головой… Пленэр? Купанье?
Мария занялась устройством кос,
За полчаса соорудила зданье.
Покуда я валялся на боку,
Андрей уже работал на току.

Умылись во дворе. Потом поели,
Макая золотистые блины
В растопленное масло. Бодрость в теле,
Как самоощущение струны.
Печь дышит так, что окна запотели.
С медовой необклеенной стены
Смеётся в рамке – щурящийся мальчик,
Андрей Григорьев – и никак иначе.

«Андрюша!.. – взгляд перехватила мать. —
Уж был пострел… Растила – натерпелась.
Втемяшится чего – не удержать…
Учился плохо. Верно, не хотелось?
А в озорстве – и выдумка, и смелость,
Какие только можно пожелать.
За образами прятал папироски.
Рос без отца… Ему б ремень отцовский!

А вырос – будто сглазили, притих.
Задумчив стал, друзей оставил, игры…
Неразговорчив, словно еретик,
Засел, сказать верней, залёг за книги,
Ещё верней – не вылезал из книг.
Он их носил как мученик – вериги,
И, стопу книг прижавши к животу,
Спускался с сеновала поутру.

Соблазн в него вошёл. Смутил лукавый.
Лишён покоя даже по ночам,
Спросонок часто вскакивал, кричал.
А рисовал – драконов семиглавых,
Зелёных, словно вызревшие травы.
Я замечала по его речам,
Что всё земное для Андрюши пусто,
Что искушает мальчика искусство.

А в школе – тройки с горем пополам.
Уроков не готовил и не слушал.
Витал, что в облаках аэроплан,
Воображенью то есть продал душу.
А ежели мечтания нарушу,
Озлится вдруг. Не разрешалось нам
Заглядывать в заветные тетради.
Случалось иногда… Его же ради!

Чего там только не было! Стихи
Бредовые. Я даже помню: „Утки
Озёра гладят, словно утюги…“
А под стихами странные рисунки:
На переезде стрелочник у будки.
Лицо – фонарь. Высокий. Без руки.
Вторая полосата, как шлагбаум…
Понять такое – тратить время даром».

Четвёртая глава

1

С Андреем даже не поговорили.
Едва вернулся – время уезжать.
Он проводил нас. Вышли не спеша.
Мария чуть поодаль. Закурили.
Светилось небо крапинами гнили.
Толкнул Андрея локтем:
– Хороша? —
Не посмотрел на Машу, не ответил.
Был вечер тих и беспричинно светел.

Молчим. Интересуюсь:
– Завязал? —
Григорьев улыбнулся:
«Ты поверил?
Хочу с землёю сжиться в полной мере.
Без этого писать её нельзя.
Пока нутром не чуешь суховеи,
Сочувствовать пригоркам будешь зря.
Чтоб чернозёма выявить фактуру,
Полезно плугом обнажить натуру.

Ты видел на ладони на своей
Суглинка обескровленного колер?
Жалеешь? – потом собственным засей;
Комкуется? – в свои укутай корни;
Воды не держит? – сам ложись на склоне…
Тогда, тогда кричи: как больно ей!
И, кисточкой зализывая раны,
Не забывай проветривать карманы…

Простите, верно, скучновато вам?» —
К Марии повернулся на мгновенье.
Подул на пальцы. Холодно рукам.
И замолчал. Его обыкновенье.
Григорьев презирал чужое мненье
Из ненависти к болтовне, словам;
Но, ежели в беседе остановка,
Смотрелся неуклюже и неловко.

Схватилась грязь. Шагаем, как по льду.
Чуть ветерок – Андрюха вздёрнул ворот;
Уже с собой и с нами не в ладу,
Махнул рукою: мол, мотайте в город,
Попутку хомутайте, я – пойду…
Метнулся к дому – строен, грустен, молод.
В калитке у ворот стояла мать,
Уставшая его удачу ждать.

В дороге Маша вдумчиво молчала:
Молчала до развилки – в «Москвиче»,
И грузовик вихлястый, как мочало,
Молчание развил в другом ключе;
И в электричке, постояв сначала,
Уснула тихо на моём плече…
И лишь в Москве, прогулку подытожив,
Сказала вдруг: «А ничего… художник!»

2

Не верю я долготерпенью
И канцелярской скуке зим.
Учусь мгновеньем жить одним.
Рад солнцу. Наслаждаюсь тенью.
Уставший, радуюсь безделью,
Но и от дела не бежим.
Кто жить мгновеньем не умеет,
Монахов постных не умнее.

Взирает издали на жизнь
И, пребывая за чертою,
Стыкует прошлое с мечтою,
Сам расщеплён, как всякий «шиз».
Кричит мгновенью: «Отвяжись!
Что мне одно, когда со мною
Десятки, сотни тысяч лет?..»
И верит сам в подобный бред.

А между тем, в конечном счёте,
Не бесполезен этот крик.
Мечтатель! Только и живёте,
Когда ругаете сей миг.
А грусть в нежнейшей позолоте
И перечень заумных книг —
Не больше, чем предмет престижа.
Диагноз? Умственная грыжа!

Эрзац для вялого ума,
Элениум для нежной лени —
Тома кладёте на колени
И, проникая в закрома,
Где тлением пропахла тьма,
А суть отвыкла от корений,
Несчётным кормитесь зерном,
Тучнея, как румяный гном.

Но, распухая, не растёте,
Хотя и узок воротник.
Читатель! Только и живёте,
Когда выходите из книг —
В текущий час, в насущный миг,
Враждебный скуке и дремоте.
Для времени заминка – смерть;
Оно должно скакать! Лететь!

«Советует, а пишет книгу, —
Резонно возмутитесь вы. —
Такому верить? Накось фигу!..»
Признаюсь – грешен, вы правы!
Подвержен строчечному игу,
И канитель из головы
Вытягиваю в те минуты,
Когда глаза – мечтою мутны,

Когда оборванная нить
Обязывает к остановке
И сил нехватка, чтобы жить,
И недостаточно сноровки,
Тогда на переподготовке
Учусь дышать, учусь ходить.
Гривастое ерошу темя,
Пишу… И нагоняю – время!

3

Моё мученье – в прошлом, а теперь
Стать энциклопедистом не мечтаю.
Едва до аттестата дотерпел:
Сложенье, умноженье, вычитанье
И школьных четвертей четвертованье…
Зубрёжка – как жевать зубами мел —
Отбила разом к чтению охоту:
Едва за книгу – и кувырк в дремоту.

С чего бы я о книгах? Дело в том,
Что Маша, ресторанами наскучив,
Решила, что я мог бы стать получше —
С пустою головой, но полным ртом.
Осла тянули в грамоту за уши,
Не перестал, упрямец, быть ослом;
А у меня – всё Машенькина милость —
От чтения лицо лишь удлинилось.

Я тоньше стал, однако, не умом,
Вдыхая книжный чад библиотеки;
Премудрость непреложная вовеки:
Родились дураками и помрём.
Над буквами напрасно горбил веки,
Куда приятней преуспеть в ином:
Салфетка – на коленях, морда – глянцем,
А Гегеля оставим гегельянцам!

К чему за силлогизмами плестись?
По словарю метаться бестолково?
Цилиндра взмахом – иллюзионист
Без часиков ручных оставит снова.
Зачем, когда любая наша мысль
Легко вместилась в два российских слова?
А логикою только растрясём
Ветхозаветный кладезь аксиом…

И чтобы смыть чахоточную пыль,
Которою кишели фолианты,
Я шёл в «Эльбрус» – в родимые пенаты,
И там за гуманистов водку пил.
Моим патроном некий Фауст был,
Сочувствовал, что я подался в Канты,
И приставала буйный – Дон Жуан,
Как собутыльник, завсегда желан!

Мария мною попросту вертела,
Как скрипкой, как смычком… В её руках
Своим своё не ощущалось тело;
Не бросила бы – постоянный страх.
Мария – имя светлое звенело
И надо мной, и – на моих губах!
И всё же, недоволен рабским чувством,
Любовь свою перемежал распутством.

Но как не появляется – скучал,
Как не придёт – опять не до измены.
Щемит сердечко, хоть зови врача.
На зеркало наткнусь: бескровен, тени…
Влюбиться угораздило хрыча?
А, впрочем, так всегда бывает с теми,
Кто возомнил, что превзошёл любовь;
Глядишь, уже тому пускают кровь.

Я начал понимать, что дело худо,
Что от неё, пожалуй, не уйти…
А в брак вступить, как завести верблюда —
Нелепо и смешно!.. Всегда – один,
И вдруг – вдвоём?.. Семья страшней, чем тундра:
Равнины безысходный карантин.
Однообразье. Вся-то радость – летом,
Когда она цветёт медовым цветом.

Упёрся и решил не уступать;
Решил всерьёз препятствовать сближенью
(Хомут – не галстук повязать на шею).
Ослабил волю – вновь за пядью пядь
Стал продвигаться прямо к пораженью…
Вдруг – остановка! Маши не видать?
Пришла – и обалдел, ушам не веря:
Она выходит замуж… за Андрея!

4

Прости мою беспомощность, искусство,
Кистей промашки, суетность пера…
Отдал сполна уже, но – пусто, пусто;
Закрасьте, пригласите маляра.
Начав – сегодня, завершал – вчера;
Как бы к истокам возвращалось устье.
Хотел реальность приковать к листам? —
В движении!.. Остановился – сам!

И доктор Фауст сам остановился,
Мгновенье не сумев остановить.
Князь Мефистофель, зол и сановит,
К наивному учёному явился.
Ртом ухмыляясь, унижаясь лысо
(Предполагалось, что уговорит!),
Сменял мгновенье жалкое на Вечность
(В делах торговых преуспела нечисть).

Должно быть, Фауст у своих реторт
В химическом чаду ополоумел.
Желал последней истины и – умер,
С «открытием» – его поздравил чёрт.
Так спекулянт, обосновавшись в ГУМе,
Берёт провинциала в оборот
И, кукиш, запакованный в бумагу,
Всучив ему, даёт привычно тягу!

Да, Фауст был старик. Простой расчёт.
Таких уже сдают на попеченье.
А Дон Жуан, влюблённый в развлеченья,
Алхимика изящный антипод?
Он тоже, тоже предпочёл мгновенье
И тоже не желал смотреть вперёд.
Мохнатый чёрт за ним явился скоро
Под видом рогоносца-командора.

Распутник! Волокита! Дуэлянт!
Любимец жён, равно – мужей убийца
(Разносторонний, стало быть, талант?),
Отнюдь не пожелал остановиться;
До прелестей охоч, но не женат,
Красавиц он менял, как Райкин – лица,
И помышлял об истине едва ли,
Приподнимая сладкие вуали.

Он познавал реальный, зримый мир,
Приятно осязаемый на ощупь,
Фригидных женщин знамя и кумир,
Жуан в победах жил, как в небе – коршун.
Заботился о теле, холил кожу,
Страстями омерзителен и мил,
Он выбрал жизнь в мирских грехах и славе,
Небытие соперникам оставив.

Два возраста – Жуан и Фауст, два
Стремления к тому, что в бездну канет.
Один спешит. Другой ползёт едва.
А между ними на распутье – Гамлет.
Быть или нет? – курьёзные слова,
Альтернатива учтена в программе,
Практически – легко вопрос решить:
Сначала «будем», чтоб в конце «не быть».

5

Пора и мне подумать наконец
О браке, о торжественной карьере
Отца семейства, подчиниться мере,
Пока ещё не надломил крестец.
Ну а развратник старый, как скопец,
Патологичен… Жеребится мерин?
Приспело отдышаться от гульбы,
От выходок, что пошлы и грубы.

Стать Фаустом, скептичным и суровым,
Системе опыт прошлый подчинить,
Никчемное, случайное забыть;
Не примеряя, отвергать обновы,
Как женихов – обвыкшиеся вдовы.
И, медленно нащупывая нить,
Как в перелёте ищет остров птица,
Вдруг с бытием для вечности проститься…

Любовницу не удержал, не смог —
Надёжный признак, что пора жениться.
Да вот ещё – покалывает бок,
В деревне был – застыла поясница,
Стать Фаустом пора, остановиться.
Распутничать кончаю – дал зарок.
Нужна жена. Хотя б для антуража.
Какая и зачем? – уже не важно.

Жаль, Машу проворонил… Поделом!
Наверно, чересчур самоуверен?
Жил без расчёта, смело, напролом.
День завтрашний был у меня в доверье,
А нынче, за собой захлопнув двери,
Подумываю: что там за углом?
Когда уже усталости вкусили,
Надежда есть – да вот нехватка силы.

Похоже, Муза забрела ко мне?
По мастерской, босая, прогулялась,
А заодно пожаловала радость
Как женщина, прекрасная вполне.
Чуть погостила, всё – и не осталась,
Не проявилась, нет – на полотне,
Иных, горячих возжелав объятий,
Того, кто верность – вечностью оплатит.

И всё же больно, страшно осознать,
Что молодость, как женщина, уходит;
Повянет кожа и обрюзгнет стать,
Элегия заступит место оды.
О старость одинокой буквы «ять»,
Была тверда, но вылущили годы.
Как ни держался памяти скупой,
Состарившись – в разлуке сам с собой.

Была удача?.. И она покинет!
Талант?.. Однажды не заговорит!
А плоть, она, известно, – не гранит,
Рассыпаться – судьба библейской глины:
Рассохнемся, растрескаемся, сгинем,
Закончим бытие, отставим быт,
И взглянет смерть столь горько и белёсо,
Что мы невзгодам прошлым улыбнёмся.

И станет ревность прежняя смешна,
И холод станет мил, и даже голод.
Утратят смысл любые имена,
Смех не взорвёт, и шутка не уколет,
Спрессуются в мгновенье времена,
И прорастёт зерном, что было полем;
И, погружаясь в тишину дубрав,
Метафору оценим – Фауст прав!

6

Был в нетерпенье, ждал её прихода,
Ещё недавно, помнится, страдал.
И вот теперь измена – как удар,
Удар под дых! И друг опять же – продал…
Конец всему. Но… веселее стал!
Как видно, такова моя природа,
Что легче мне остаться одному,
Чем счастье и покой стеречь в дому?

Отходчив!.. Чередою настроений
Волнуется, бежит, струится жизнь;
А полотно любое – лишь каприз,
Подсказанный удачею последней,
Мгновение в Галактике мгновений,
Которому шепнул: остановись!
Остановилось. Пожелал другого —
И свежий холст натягиваю снова.

И женщине опять кричу: постой!
Остановись!.. Немного детской фальши
И беззащитность нежности простой
(Так тёплый август омывает пляжи).
И женщина осталась бы со мной,
Но я уже спешу, безумный, дальше.
Постольку всё, к чему ни прикоснусь,
Однообразно посещает грусть,

Однообразно пригибает тяжесть
И неподвижность точного мазка;
Увы, тому, кто красоту повяжет,
В приданое – достанется тоска,
Секунды ради – целый век в пропаже.
По дереву письмо? – на гроб доска…
Мгновенья счастья невозможно скупы,
А мы их бальзамируем как трупы.

Не велика ли за шедевры плата?
Подвижничества каторга, слеза
Возлюбленной, проевшая глаза,
И нетерпимость, и друзей утрата,
И «вечный бой» – передохнуть нельзя,
К штыку приравнен – ремесло солдата…
А с пошлостью, с обыденным война
Без примирений – разве не вина?

Ушла Мария… Нет, не захотела
Остыть в моём дому, в моих руках.
Ведь нелюбовь – не более чем страх
За жизнь свою, за собственное тело.
Расстались мы? Обычнейшее дело!
Не со своей сошёлся впопыхах,
Несу за самозванство наказанье,
Ведь женщина даётся как призванье.

Пятая глава

1

Кто нежен сердцем, лёгок быть обязан,
И прежде чем его сомнёт недуг,
Так уходить, как отлетает разом,
До столкновенья упорхнувший пух;
Кто нежен, для того наречье «вдруг»
Законом служит, заменяет разум…
Когда рискуешь быть зажат в горсти,
Не размышляй, повеяло – лети!

Сливайся с ветром, с бурной непогодой!
Пока не оторвёшься от струи,
Не расшибёшься о гранит холодный
И не растерзан бешенством струны;
Не полагаясь на громоотводы,
Лодчонку-пёрышко по ветру устреми…
Кто нежен сердцем, лёгок быть обязан,
Тому и шорох прозвучит приказом!

Я тоже подчиняюсь не уму.
Когда мне плохо, не сижу на месте,
Спешу открыться, если есть кому,
Шатаюсь по друзьям, где больше лести.
И рад, когда сочувствием пройму,
И замышлять не замышляю мести,
А только бы избавиться вполне
От боли, вовсе нестерпимой мне.

Вот и теперь к приятелю поехал,
К Леднёву Борьке… Физик-холостяк!
Хотя жена – в науке не помеха,
Наоборот – спокойствия костяк,
Но Борька не женат, живёт не так,
Мотается по бабам. Не до смеха.
Талантлив, а теория – не очень,
Поскольку Борька – не сосредоточен.

С эскизами завалишься к нему
Хоть среди ночи – не прогонит Борька.
К беседе будет чай, к ночлегу – койка
И два окна, летящие сквозь тьму.
А мировых вопросов столько, столько,
Что расплывутся лампочки в дыму…
Сверх сыти прихватив духовной пищи,
Спохватимся:
«А как дела, дружище?..»

– Вполне!.. —
И вновь раздолье куражу:
Проблемы сна, любви, метапсихоза,
И звёздный луч, как в темечке заноза…
Эскизы на паркете разложу.
Прищурится Борис официозно
И скажет: «Против охры возражу».
Цвет пожурит, но автора похвалит:
Мол, не картошка, чтобы гнить в подвале.

2

Бориса не застал… Гостит у дамы?
Стою в парадном. Жду. Куда б ещё?
Убить бы вечер мне, и – отомщён
За одиночество, за боль душевной травмы.
Насущнейший вопрос: пойти куда мне?
Нигде не ждут, везде – нехорошо.
Концы отрезал: рыба – пусто-пусто…
Куда теперь?.. В чужую жизнь?.. В искусство?

Двадцатник разменял. Решил звонить.
Блокнотик, истаскавшийся, листаю:
Не то!.. Опять – не то!.. Разгула дни
Оставлены уже – за дальней далью.
Являлась юность за разбойной данью;
Повязаны, в цепях уведены
Года бесовских, жадных наслаждений.
Ушла Мария. Увела последний.

Прощай, невозвратимая пора!
Пяток секунд помедлив возле урны,
Я опустил в неё блокнот амурный,
Где нежных телефонов номера
И тысячи свиданий до утра…
Воспоминания пребудут вечно юны!
Устало сердце, требует: уймись,
Не по годам былой авантюризм.

Любовных связей сумеречный хаос
И сводничество дальних поездов,
Премьера чувств на тысячу ладов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.