# Операция «Крепкий поцелуй»

Андрей Болонов

Он – лучший. Но и у него есть слабые места…

Петр Олейников:

1. Знает английский, французский, испанский.

2. Внимателен к мелочам.

3. Водит машины и самолеты всех типов.

4. Знает твой характер и мечты.

Звучит как блистательный любовник…

Но Петр – один из лучших агентов Советской разведки.

В августе 1961 года США разрабатывают план нападения на СССР. ЦРУ хочет выяснить, сможет ли Советский Союз нанести ответный удар. КГБ запускает операцию «Крепкий поцелуй» и забрасывает на Запад своего разведчика – обаятельного и бесстрашного Петра Олейникова.

Под видом американского журналиста Питера Грина он заводит дружбу с американской богемой, харизматичным Фрэнком Синатрой и обожаемой всеми Мэрилин Монро.

Благодаря влиятельным друзьям Петр входит в контакт с представителями высших эшелонов власти – Джоном и Робертом Кеннеди. Нашему советскому Джеймсу Бонду предстоит опаснейшая миссия: внести панику в американскую контрразведку, дезинформировав их о ядерном потенциале СССР…

Но даже у идеального суперагента есть слабость, о которой только и жаждут узнать враги…

«Это динамичная советская бондиана о разведчике-нелегале Петре Олейникове, ведущем двойную жизнь. Он, русский Джеймс Бонд, предпочитает не просто взболтать, но и перемешать как следует. Действует с иронией, с юморком, иногда полагаясь на авось и неоправданно рискуя, но всегда ставит милосердие выше справедливости. Его чуткое сердце всегда знает, кто друг, кто враг, а кто… Пытается быть и тем, и другим». – Чингиз Абдуллаев, писатель, президент ПЕН-клуба, Первый секретарь Союза писателей Азербайджана

© Корявов Д., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Все события, персонажи, названия в настоящем киноромане вымышленные, а любые совпадения с реальными случайны

Август 1961 года в Потсдаме выдался грозовым.

Ослепительная вспышка молнии на мгновение выдернула из опускающейся на землю мглы сказочный силуэт старинной готической виллы.

Пробившиеся с оглушающим раскатом грома сквозь витражное окно разноцветные лучи-стрелы скользнули муаром по шелковому балдахину, покрывавшему старинную, резного дерева, кровать и высветили два сплетенных в страстном порыве обнаженных тела.

– Еще… еще… еще! – страстно шептали ее губы, ногти судорожно впивались и царапали в кровь его спину. – Целуй, целуй меня крепче!

Налетевший порыв ветра распахнул окно, еле тлевшие в камине дрова, глотнув свежего, наполненного дыханием грозы воздуха, озорно вспыхнули, и на каменных стенах таинственными призраками заметались тени от скользящих волнами тел…

Глаза ее сверкали, губы целовали нежно и страстно. Ее дыхание становилось все чаще и чаще… Еще… Еще…

– Да-а-а-а!.. – эхом заметался по углам комнаты ее стон.

* * *

– Да-а-а-а! Да! Да! – один длинный, два коротких… один длинный, два коротких… гудки локомотивов и речных судов, несущиеся со всех сторон Москвы, сливаются в единый, режущий до боли уши какофонический гул. По улицам бегут люди, крича и толкая друг друга, падая и поднимаясь, наступая на распростертые тела, – они пытаются протиснуться в узкие двери станций метрополитена. Но многие не бегут – осознавшие бессмысленность или просто любопытные и не подозревающие, что означают тревожные гудки паровозов, – они стоят, задрав головы, и завороженно смотрят вверх, в голубое прозрачное небо, где еще высоко, но быстро приближаясь к земле, оставляя за собой пушистый инверсионный след, виднеется маленькая черная точка. А левее – еще одна. И еще. И справа – три… Кажется, десятки белоснежно-кудрявых стрел проткнули небесный свод.

Где-то далеко, в районе Химок, первая стрела вонзается в землю – ослепительная вспышка, и через мгновение уже растет на месте падения огромный термоядерный гриб. Через секунду взрывается вторая ракета – уже ближе, за Белорусским вокзалом, потом на юге – в Капотне…

Из окна кремлевского кабинета видно, как стрела-молния бьет прямо в высотку на Котельнической – секунда тишины, словно ничего и не случилось, потом разом, будто по команде, во всех окнах высотки зажигается ослепительный свет и рвется, словно бумага, гранит стен – на месте здания-исполина вспыхивает еще одно солнце! Вода в Москве-реке вскипает, все вокруг – дома, мосты, машины, деревья – стальное, бетонное, деревянное – все мгновенно воспламеняется и тут же пожирается гигантским огненным шаром, раздувающимся во все стороны с невероятной скоростью. Раскаленный вихрь неумолимо приближается к окну…

* * *

Хрущев отшатнулся и задернул занавеску. За окном было тихо и спокойно: поблескивала в лучах заходящего солнца золотая звезда на шпиле Котельнической высотки, по набережной сновали автомобили и плыли по Москве-реке речные трамвайчики, заполненные веселой публикой.

– А ежели… ну… неправда это? – нервно мотнул головой Хрущев, все еще находясь под впечатлением привидевшейся ему апокалиптической картины, и с надеждой заглянул в глаза генерала Седова – начальника Главного разведывательного управления Генштаба Вооруженных сил СССР. – Ежели у американцев не в двадцать раз атомных бомб больше, а, Ваня?

– Сведения достоверные, получены от Арамиса.

– Арамиса? – переспросил Хрущев.

– Псевдоним завербованного нами высокопоставленного сотрудника в штаб-квартире НАТО в Париже. План нападения подготовлен Стратегическим авиационным командованием США: 179 целей в Москве, 145 – в Ленинграде, сотни по всей стране. И кое-кто в администрации Кеннеди убеждает его, что сейчас самое время нанести удар.

Хрущев вздрогнул:

– Почему сейчас?

– После полета Гагарина они понимают, что теперь у нас есть ракета, способная доставить атомный заряд в Америку. Единственное, что их останавливает, – это то, что они не знают, сколько у нас таких ракет и сколько у нас ядерных зарядов.

– Вот так и не знают? – недоверчиво ухмыльнулся Хрущев.

– Как сообщил Арамис, на это сейчас направлены все усилия ЦРУ – хотят понять, сможем ли мы нанести ответный удар, как говорится, «неприемлемого ущерба». Если б знали, то, думаю, уже б ударили.

Хрущев поежился и непроизвольно вновь выглянул в окно – высотка была на месте.

– И что ты предлагаешь? – нахмурился он.

– Ну… – замялся Седов, – ну, надо строить быстрее ракеты и, пока мы не нарастили наш ядерный потенциал, не допустить утечки о нашем отставании.

– Быстрее… нарастить… не допустить… – профыркал, передразнивая Седова, Хрущев. – Пока наращивать будешь – они нас в муку распотрошат! Какая-нибудь гнида точно найдется – выдаст им все наши секреты.

– Мы предпримем меры, повысим секретность, ограничим круг лиц… – залепетал Седов.

– Меры?! – побагровел Хрущев и тыкнул пальцем в увешанный орденами генеральский мундир. – Иконостас повесил, а башка – как ведро с болтами, одна дурь звенит! Ты хоть что-нибудь дельное можешь предложить?

Седов побледнел.

– Никита Сергеевич, разрешите мне? – подал голос сидевший в углу кабинета председатель Комитета государственной безопасности Александр Шалепин. – Есть у меня одна идея. Мы сейчас одну операцию по внедрению готовим, «Крепкий поцелуй» называется. В ближайшее время два наших агента, проходящие адаптационную подготовку в Потсдаме, будут направлены на территорию предполагаемого противника – в Западный Берлин…

– Ка-а-а-к? – удивленно взметнулись брови Хрущева.

– Как направлены? – не понял его Шалепин. – Так между Восточным и Западным Берлином границы ж нет, контроль на переходах формальный.

– Как… как операция называется?

Шалепин слегка стушевался и повторил:

– «Крепкий поцелуй»…

* * *

Олейников ласково провел рукой по растрепанным волосам Алены, нежно поцеловал ее вишневые губы и еле слышно выдохнул:

– Боже, как ты прекрасна.

Она крепко, вложив в объятия всю свою любовь, всю страсть, всю нежность и весь страх, прижалась к нему, дрожа всем телом.

– Ты мой… единственный, единственный и настоящий… – прошептала Алена. – Петя, Петенька. Я тебя очень…

Олейников прижал палец к ее губам, не дав ей договорить.

В изнеможении они упали на подушки, ныряя в бездну тишины, истомы, неги…

* * *

– Бесаме, бесаме мучо… – напел Шалепин. – Очень популярная сейчас песенка! Девчонка одна написала, из Испании – весь мир поет[1].

– Бесы мучат? – хмыкнул Хрущев, опускаясь в кресло во главе стола.

– Бесаме мучо. Это пароль.

– Что еще за пароль?

– Контактный пароль ЦРУ – назвавшему его оказывается всяческое содействие со стороны любых американских официальных лиц, – пояснил Шалепин. – Был заготовлен для отхода их агента Томаса, пытавшегося осуществить диверсию у нас на ракетном заводе в Волжанске, чтобы помешать нам первыми запустить человека в космос. Томас был ликвидирован Дедалом…

– Кто такой?

– Еще один агент ЦРУ. Он и воспользуется этим паролем.

– То есть один американский агент ликвидировал другого американского агента? – удивился Хрущев.

– Дедал, его настоящее имя – Петр Олейников, на самом деле работает на нас. Американцы подозревали его в двойной игре, но ему вроде удалось убедить их, что двойную игру вел Томас, а он сам верой и правдой служит ЦРУ. Поэтому мы решили направить Дедала за рубеж для проведения специальной операции…

– Хрен вас поймешь, кто у вас на кого работает! – поморщился Хрущев. – А поцелуй-то тут при чем?

– «Бесаме мучо» переводится «Целуй меня крепче». Вот Дедал и предложил назвать операцию «Крепкий поцелуй».

– Балаган какой-то… – попытался встрять Седов.

– А мне нравится! – неожиданно поддержал председателя КГБ Хрущев. – А что? Зацелуем американцев в десны, чтоб не продохнуть им было! Так и в чем идея операции-то?

– Схитрим.

– Схитрим? – оживился Хрущев, на которого слово «хитрость» всегда производило магическое впечатление. Хрущев обожал авантюры и интриги, сам себя считал невероятно хитрым и всегда с радостью отзывался на предложение «схитрить» – об этом знали многие, включая Шалепина.

– Никита Сергеевич, – продолжил председатель КГБ, добавив в интонацию таинственности, – вы сказку про мальчика, который все «Волки! Волки!» кричал, помните?

– Это когда волки опосля и впрямь набежали, никто на помощь не пришел? – загорелись глаза Хрущева в предвкушении «хитрости».

– Вот именно! Столько раз соврал, что, когда сказал правду, никто ему и не поверил. И нам надо сделать так, что, когда будет утечка и ЦРУ узнает, сколько у нас на самом деле ракет и бомб…

Хрущев напрягся. Шалепин, чуть смягчив интонацию, продолжил:

– Ну… если вдруг. Если будет утечка реальной информации, надо сделать так, чтоб американцы в нее не поверили. Закружить заранее им голову враньем, чтоб они во всем только это вранье и видели – принимали б любую поступающую им информацию за дезу.

Хрущев хлопнул себя по коленям, вскочил и довольно потер ладошки:

– Когда?

– Дедал готов, – доложил Шалепин, – а вот его напарница… Думаю, еще пара недель – максимум месяц, и начнем.

– Поздно, – наморщился Хрущев. – Сам же говоришь: в любой момент информация потечь может. Да и обстановка по всему миру вон как накаляется: и в Азии, и вокруг Кубы, и в Германии особенно! Я Кеннеди[2] сказал: уводите свои войска из Берлина. Не хочет, упирается. А границы там нет, народ туда-сюда шляется, бациллы капитализма заносит!

Неожиданно Хрущева понесло, видно было, что он сам себе «на больную мозоль наступил»:

– Что за хрень: живет такой немец в нашем секторе Берлина, а работать и развлекаться ездит к американцам! Или к французишкам с англичанами! Всеми благами социализма у нас пользуется: квартплата, цены на продукты, детские сады, а на работу – там, видите ли, платят больше – в Западный Берлин таскается! Киноленты из Голливуда этого там смотрит, газетки их буржуазные почитывает. А самое главное, тысячи… десятки… сотни тысяч восточных немцев уже к ним перебежало! Врачи, инженеры, ученые, как мухи на говно, поддались на их пропаганду и полетели… Ну ничего, мы им с товарищем Ульбрихтом такой подарочек подготовили – ахнут! Завтра же утром и ахнут!

– Завтра? – напрягся Шалепин. – Какой подарочек?

– А вот утром и узнаете! – потирая руки, хихикнул Хрущев, довольный очередной своей «хитростью». – Поэтому с вашим «поцелуем» откладывать нельзя. Сегодня ж ночью начинайте!

Шалепин хотел было возразить, что, мол, подготовка еще не закончилась, но Хрущев, разгоряченный своей пламенной речью, уже ничего не хотел слушать:

– Давайте, действуйте – зацелуем их в десны!

Шалепин вздохнул и вышел из кабинета. За ним, козырнув Хрущеву и неловко щелкнув каблуками, последовал и Седов.

Никита вернулся к своему креслу, сел и решительно нажал кнопку селектора:

– Соедините меня с Ульбрихтом!

– Одну минутку, Никита Сергеевич, – булькнул голос секретаря в селекторе.

Хрущев нервно почмокал губами, почесал за ухом, глянул на висевшую на стене политическую карту мира и, ловко скрутив своими коротенькими и толстенькими пальцами фигу, злорадно тыкнул ей в сторону Америки.

– Никита Сергеевич, – пропищал селектор, – Председатель Государственного совета Германской Демократической Республики товарищ Ульбрихт на линии…

* * *

Олейников дремал. Приподнявшись на локте, Алена слушала его тихое и ровное дыхание и с нежностью всматривалась в его спокойное лицо. На ее ресницах блеснула слезинка, жемчужинкой скатилась по щеке и, сорвавшись с подбородка, упала прямо на губы Олейникову. Петр открыл глаза.

– Ты почему не спишь? – удивился он.

Она не ответила. Упала на спину и стала рассматривать кружевные тени, устало отбрасываемые складками балдахина на потолок. Губы ее слегка подрагивали, глаза увлажнились, дыхание стало прерывистым, спотыкающимся.

– Аленка, что с тобой? – нежно погладил Петр ее по щеке.

Она вздрогнула, словно обожглась о его руку, и отодвинулась.

– Я дрянь… – прошептала она.

– Что ты говоришь, Аленушка? – удивился Петр.

Алена встала, запахнулась простыней, вытащила из пачки, брошенной на прикроватном столике, сигарету, слегка пошатываясь подошла к камину и, прикурив от дымящейся головешки, плюхнулась в кресло у огня.

– Я просто тварь, – пустив дым в потолок, жестко заявила она и, смотря прямо в глаза Олейникову, продолжила: – Ты ведь не знаешь меня, Петр, не знаешь. Я тварь и мразь. Я ведь предала тебя тогда…[3]

Олейников встал, подошел к ней и сел рядом.

– Выпить хочешь? – спросил он. – У нас еще осталось шампанское. Или уже коньячку?

Она мотнула головой. Покрутила в руках сигарету, поднесла к губам… и, не затянувшись, швырнула ее в камин.

– Это было в прошлой жизни, Алена… – попытался взять ее за руку Олейников.

– Я много кого предала… – словно не слыша его, продолжала шептать Алена. – И себя тоже… Я всю жизнь жила не своей жизнью. И теперь живу. Я вру… Вру, вру, вру… Все время вру! Ради чего?

– Ради чего? – по-доброму улыбнувшись, переспросил Олейников. – Жизнь штука непростая. У каждого есть свой скелет в шкафу.

– И у тебя?

– И у меня…

– Я не верю, – твердо заявила она. – Ты просто меня успокаиваешь.

Алена закрыла лицо руками, плечики ее стали вздрагивать, простыня соскользнула вниз, обнажив янтарную грудь. Петр поправил простыню и, притянув Алену к себе, нежно погладил по волосам.

– Тебе плохо?

– Мне очень плохо… – всхлипнула она. – А я ведь просто хочу быть счастливой. Просто счастливой. Просто хочу того, что хотят все. И не могу понять: почему, почему все вокруг хотят заставить меня делать то, что я не хочу?

– Ну… каждый ведь хочет своего, Аленка. Желания людей так редко совпадают. И не надо думать, что люди должны оправдывать твои ожидания.

– А как же любовь? Ведь если любишь, исполняешь желания того, кого любишь. Ты делаешь, что ему нравится, он – что тебе.

– Нет, Аленочка, настоящая любовь – она не за что-то. Ты просто любишь и не ждешь ничего в ответ. И радуешься, что любишь. Иначе это не любовь, а… кооперация какая-то получается! – улыбнулся Олейников. – Ну и любовь-то, она тоже разная бывает. Мужчины и женщины, например… Любовь к Родине, любовь по крови…

– По крови?

– К родителям, к детям…

Алена задумалась.

– Скажи, а у нас с тобой что? – спросила она. – Кооперация?

– Ну…

– Не надо, не говори! – она закрыла ему рот ладошкой. – Только ты… ты не исчезай из моей жизни – никуда… никогда! Я не могу быть одна. Не могу! Мне так одиноко… Пожалуйста, не исчезай…

– Главное, чтобы ты сама никуда не исчезла, – улыбнулся Петр. – Как тогда, в Риге.

Алена махнула рукой и рассмеялась:

– Главное, чтоб сейчас не зазвонил телефон, как тогда, в Риге, и приятный женский голос…

Она не успела закончить фразу – словно насмехаясь над ее словами, затрезвонил телефон.

Олейников подошел к аппарату, снял трубку. Слушал, ловя обреченный взгляд Алены.

– Голос мужской, – вздохнул Петр, повесив трубку. – И до боли неприятный.

– Не уходи… – прошептала Алена. – Пожалуйста… ты же знаешь, я не могу быть одна…

Олейников молча обнял ее и стал одеваться.

* * *

Дождь почти закончился. Лишь одинокие капли изредка били в зеркальную гладь разлившихся по брусчатке луж, дробя отражения подсвеченных уличными фонарями очертаний старинной виллы на сотни калейдоскопических осколков. Но вот нарастающий рев мотора нарушил мерный перезвон капель, и упругие автомобильные шины беспощадно расплескали сказочную картинку.

К дверям виллы стремительно подкатил черный «Опель», спустя секунду скрипнула тяжелая дубовая дверь парадного входа, из него вынырнула темная фигура Олейникова и юркнула в приоткрытую дверцу автомобиля.

– Здравия желаю, – немного смущенно поздоровался сидевший за рулем «Опеля» майор Зорин.

– И тебе, Серега, не хворать, – ответил, пристраиваясь на пассажирском сиденье, Олейников и, заметив на отглаженной форме Зорина новенький орден Красной Звезды, присвистнул: – Ух-ты! Никак за Томаса?

Майор смущенно кивнул, суетливо достал свой любимый «Казбек», закурил.

– Меня Павел Михайлович прислал, – словно извиняясь, сообщил он.

– А я думал, тебе ночью просто выпить не с кем, – пошутил в ответ Олейников.

Зорин кисло улыбнулся.

– Документы и деньги не забыл?

Петр кивнул.

– Там – одежда, надо будет переодеться, – показал Зорин на лежащий на заднем сиденье сверток.

– А она? – посерьезнев, внимательно глянул Олейников на светящееся окно виллы, в котором виднелся силуэт Алены.

– Она – позже, – сухо сказал Зорин, включая передачу.

* * *

Черный «Опель» попетлял по ночным потсдамским улицам и притормозил у небольшого кафе, окна которого одиноко светились на фоне уснувшего города.

Зорин с Олейниковым вышли из машины и направились к входу. Майор решительно толкнул дверь с болтавшейся за стеклом табличкой на двух языках:


GESCHLOSSEN

ЗАКРЫТО


и вошел в кафе.

Петр оглянулся, убедился, что «хвоста» нет, и последовал за ним.

* * *

В кафе было пусто, лишь бармен за стойкой уныло тер полотенцем фужеры да за дальним столиком в углу, спиной к вошедшим, сидел человек в сером плаще. Услышав, как хлопнула входная дверь, он встал и обернулся.

– Павел Михайлович! – узнал генерала Плужникова Олейников и, широко улыбаясь, бросился в его объятия.

– Здравствуй, здравствуй, Петр! – по-приятельски похлопал тот по спине Олейникова. – Смотри, какой! Отъелся тут на немецких харчах.

Олейников смущенно заулыбался.

– Давай присядем-ка, Петр, – есть о чем поговорить.

– Это я уж понял, раз раньше срока встречаемся, – улыбнулся Олейников, опускаясь на стул, и, кивнув в сторону бармена за стойкой, усиленно натиравшего полотенцем пивной стакан, спросил: – Надеюсь, глухонемой?

– Капитан Клюев – наш сотрудник, – пояснил генерал. – Я тебе про него рассказывал еще в Москве. Будет содействовать в этой операции. Помнишь наш разговор?

– А как же! – улыбнулся Олейников.

– Вот и хотел вас познакомить лично, – сказал генерал и махнул рукой Клюеву: – Виталий, подойди поздоровайся.

Клюев подошел к столику и, буркнув «здравия желаю», пожал протянутую Олейниковым руку.

– Товарищ Клюев хоть и не разговорчивый, но блестяще владеет немецким, французским и английским языками, имеет дипломатический паспорт и открытые визы, так что может беспрепятственно передвигаться по всей Европе, – отрекомендовал его Плужников. – Ну, посмотрели друг на друга – и ладно. Иди, капитан, мы тут пока между собой потолкуем.

Клюев молча вернулся к барной стойке.

– Ну а ты, майор, чего стоишь-то? – как бы в шутку нахмурился генерал, взглянув на переминающегося с ноги на ногу Зорина, так и не решившегося присесть за их столик. – Неужто думал, что я тебя просто водителем вызвал? Садись и слушай. От тебя секретов нет – тебе тоже вариться во всем этом придется.

Зорин приосанился, быстро сел, бросив гордый взгляд на Олейникова, вытащил из кармана пачку «Казбека», извлек папиросину и щелкнул зажигалкой, намереваясь прикурить.

– Ну что, товарищи… – начал Плужников, потянувшись за брошенной на стол Зориным пачкой папирос.

– Вы ж бросили? – хитро улыбнулся Олейников.

– А, ну да… – вздохнул генерал, отодвигая пачку, и, взглянув на застывшую перед папиросой горящую зажигалку в руке Зорина, улыбнулся: – А ты кури, кури, майор, не стесняйся.

Но Зорин прикуривать не стал – неловко покрутив папиросу в руке, он спрятал ее назад в пачку и изобразил на лице абсолютную готовность слушать.

– Ну вот, Петр, – начал генерал, повернувшись к Олейникову. – Центр принял решение о немедленном начале операции.

– Сообразил, Пал Михалыч, раз вы из Москвы специально прилетели. Да и не просто ж так майор мне новую одежонку с барского плеча выдал.

– Понимаю, что подготовка еще не закончена…

– Я готов, товарищ генерал, – не дав договорить Плужникову, уверенно заявил Петр. – Материалы изучены, легенда усвоена, английский, как и был, в совершенстве, немецкий, французский, испанский – уровень вполне разговорный. Один вопрос: почему схема изменилась? Почему без Алены?

– Слышал, у вас с ней не только служебные отношения? – лукаво прищурился генерал. – Нет-нет, я не против, даже за, коли вы должны были по легенде изображать любовников, но все же, для понимания, это у вас больше для тела или для души? Как говорил Хемингуэй, изумительный, кстати, писатель: «Никогда не отправляйтесь в путешествие с теми, кого не любите».

– Ваш любимый Хемингуэй, Пал Михалыч, еще говорил: «На свете так много женщин, с которыми можно переспать, и так мало женщин, с которыми можно поговорить». Я ответил на ваш вопрос?

– Ответил… – задумчиво кивнул генерал. – Ну вот смотри… Ты-то в Америке уже бывал, а у нее, сам знаешь, опыта нелегальной работы за рубежом нет. Советскому человеку ведь непросто, впервой оказавшись за границей, вести себя естественно, не так ли? Я надеялся, что здесь в Германии, во время подготовки, она сумеет адаптироваться, но, к сожалению, результаты ее последнего психологического теста не очень хорошие. Внутреннее волнение, которое по мере адаптации должно было снижаться, почему-то напротив нарастает, причем чем ближе к началу операции – тем больше. И причину понять пока не можем.

Генерал придвинулся к Олейникову чуть ближе:

– Ты, кстати, ничего «такого» за ней не замечал?

– Нет, Пал Михалыч, ничего «такого» не замечал, – быстро ответил Олейников. – И мне кажется, не стоит отступать от заранее спланированной схемы.

– Рисковать, Петр, не имеем права. Неуверенность Алены может привести не только к ее провалу, но и к твоему – а значит, и всей операции.

– Я знаю, как подстраховаться, Пал Михалыч…

Зорин внимательно смотрел то на Плужникова, то на Олейникова, хотел было что-то вставить, но сдержался.

– Дело решенное, Петр. Пока будешь действовать в одиночку.

– Пока?

– Пока мы не поймем, что так ее беспокоит. Тогда и решим, – твердо сказал Плужников. – Ясно?

Олейников кивнул.

– Когда идти? – спросил он.

Генерал обернулся, глянул на скучающего «бармена» и почему-то чуть громче, чем говорил до этого, произнес:

– Идти надо прямо сейчас. Необходимо как можно скорее передать инструкции нашим нелегальным резидентам в Европе и в Америке. Пришло время активных действий. Тебе все понятно?

– Так точно, товарищ генерал, – ответил Олейников.

Плужников еще раз бросил взгляд на Клюева, достал из кармана бумажник, вынул четыре разноцветные банкноты, протянул Петру и громко, четко выговаривая слова, сказал:

– Ты знаешь, как их потратить.

* * *

У контрольно-пропускного пункта на мосту Глинике, отделяющем город Потсдам, расположенный на территории Германской Демократической Республики, от территории американского оккупационного сектора Берлина, поеживаясь от ночной прохлады, вяло прохаживался начальник караула – молоденький лейтенантик Советской армии.

Докурив папироску, он ловким щелчком сбросил окурок в темную, еще по-ночному свинцовую речную воду и уже пошел было к сторожевой будке, где дремали двое фельдфебелей погранслужбы ГДР, как вдали на Берлинерштрассе мелькнули фары.

Через несколько мгновений к КПП подкатил черный «Опель», открылось водительское окошко, выглянул Зорин.

– Здравия желаю, товарищ майор! – козырнул лейтенантик, вглядываясь в удостоверение Зорина.

– Майор Зорин, комендатура Потсдама, – представился тот и махнул в сторону Олейникова, развалившегося на соседнем сиденье: – А это – Питер Грин, корреспондент из Америки. Работал с нашими из «Комсомолки», вчера командировка закончилась, решили отметить это дело – ну и загуляли до ночи…

– Сдравий шелаю, товарисч! – расплылся в изящно сыгранной пьяной улыбке Олейников и протянул паспорт, держа его вверх ногами.

Лейтенантик посветил фонариком в лицо Петру и перевел луч на паспорт. Чтобы разглядеть перевернутую фотографию в документе, лейтенантик неуклюже наклонил голову, еще раз глянул на Олейникова, кивнул и обратился к Зорину:

– Одну минутку, товарищ майор, только в журнал запишу, – кивнул лейтенант и направился к будке.

В этот момент со стороны Берлинерштрассе донесся глухой рокот тяжелых моторов, и три грузовика с солдатами Национальной народной армии ГДР стремительно подъехали к КПП. Из кабины головной машины выпрыгнул обер-лейтенант и с ходу стал бросать резкие и сухие приказы посыпавшимся из машин солдатам. Из кузовов полетели на землю рулоны колючей проволоки, солдаты быстро и слаженно разматывали их и набрасывали на деревянные крестовины, преграждая въезд на мост.

Олейников присвистнул и, наклонившись к Зорину, прошептал:

– Сети ставят? На рыбалку, видать, приехали.

Навстречу «нежданным гостям» из будки в явном недоумении выскочили заспанные караульные. Лейтенантик, проверявший у Зорина с Олейниковым документы, подбежал к руководящему возведением заграждений обер-лейтенанту, козырнул, обменялся с ним парой фраз и тотчас вернулся к Зорину.

– Что случилось? – с волнением спросил майор.

– Народная палата ГДР приняла решение о запрете свободного перемещения между Восточным и Западным Берлином. Возводится инженерно-оборудованная государственная граница. Говорят, с нашим руководством согласовано.

Зорин нервно взглянул на Олейникова:

– Что же мне теперь с этим американцем делать-то? Ему домой надо.

– Не знаю, товарищ майор, – пожал плечами лейтенантик, возвращая документы. – Приказано никого не пускать.

– Так, может, давай этого, – Зорин махнул в сторону Олейникова, – последнего, пропустим, а?

– Не могу, товарищ майор, – извиняясь, развел руками лейтенантик. – Вон тот, обер ихний, наблюдает – потом все начальству настучит. Утром, говорит, инструкции будут: пускать – не пускать, кого и как.

Зорин чертыхнулся:

– Могли б предупредить…

– Чего-то не хочется мне тут до утра прохлаждаться, – шепнул ему Олейников, когда лейтенант отошел в сторону. – Будут – не будут пускать, хрен его знает. А меня там, надеюсь, уже томительно ждут, и опаздывать на романтическое свидание не очень-то красиво.

– Может, Павлу Михайловичу позвонить? – брякнул Зорин и осекся, сам поняв глупость своего предложения.

– Знаешь что… – оглянулся по сторонам Олейников, – ты тут машину постереги, а я по нужде отлучусь.

– В смысле? – не поняв, мотнул головой Зорин.

– На атасе постой! – с улыбкой пояснил Олейников. – Согласно анамнезу.

Олейников распахнул дверцу и, поймав на себе подозрительный взгляд немецкого обер-лейтенанта, демонстративно расстегнул ширинку и направился к кустам у реки.

* * *

– Я прождал его полчаса, – взволнованно докладывал Зорин, вернувшись в кафе к Плужникову, – он так и не появился из кустов. Я даже сам пошел по его следам, как бы по нужде…

– Черт! – стукнул кулаком по столу генерал. – Мне же сказали: до утра время есть.

– Товарищ генерал, – выглянул из подсобки Клюев, – звонят из нашей комендатуры: граница с Западным Берлином перекрыта.

– Вовремя звонят! – саркастически заметил Плужников.

– Говорят, немцы поторопились, – виновато, словно боясь, что гнев генерала перекинется на него, сообщил Клюев, – на несколько часов раньше перекрыли.

– На несколько часов! – фыркнул Плужников. – У нас тут каждая минута на счету.

Плужников вытащил папиросу из пачки «Казбека», понюхал ее, засунул обратно в пачку и взглянул на Зорина:

– Ну и что думаешь: где он сейчас-то?

Зорин растерянно пожал плечами.

* * *

Там, где секунду назад скользнул по воде луч прожектора, вынырнул Олейников. До Павлиньего острова, где начиналась американская зона оккупации, оставалось еще более ста метров. Лет двести назад король Фридрих Великий, по прозвищу Старый Фриц, возвел на этом острове замок, да непростой – строился изначально в виде руин, словно уже разрушенный какими-то варварами – и теперь его странные очертания, напоминающие кривые зубы громадного хищника, зловеще проглядывали в сумрачном небе.

Петр оглянулся на описывающий круги за его спиной сторожевой катер и, несколько раз глубоко вдохнув, погрузился под воду.

Последние метров двадцать, уже вынырнув, Олейников проплыл на спине, наблюдая, как сторожевой катер скрывается за изгибом реки. Наконец, почувствовав под собой землю, он встал на ноги и, стараясь не шуметь, выбрался на сушу. Олейников устал – река Хафель здесь весьма широка, да и большую часть пути пришлось плыть под водой. Петр сделал несколько шагов и в изнеможении опустился в густую траву. На мгновение он закрыл глаза.

И тут рядом с ним в траве что-то шевельнулось и ночную тишину прорезал душераздирающий крик: то ли испуганно закричал младенец, то ли завыло привидение. Олейников вскочил на ноги.

– Тьфу ты, – с облегчением улыбнулся он, разглядывая толстого павлина, невозмутимо копошащегося в зарослях. – Опять к дождю, что ли?

* * *

В комендатуре американского сектора Западного Берлина царила суета на грани паники. Надрывно звонили телефоны, пулеметами стучали телетайпы, под окрики офицеров сновали взад-вперед посыльные.

Военный комендант генерал Альберт Уотсон, словно восковое изваяние, неподвижно сидел в глубоком кожаном кресле и угрюмо смотрел в одну точку на потолке.

Двери его кабинета то и дело хлопали, на пороге возникали встревоженные офицеры и, нервно жестикулируя, докладывали:

– Господин генерал, со стороны Восточного Берлина идет установка бетонных и проволочных заграждений!

– Господин генерал, на территории Восточной Германии наблюдается активное передвижение колонн советских танков!

– Господин генерал! Четыре советские дивизии подошли к Берлину с запада и окружили его…

Но генерал лишь изредка кивал, безвольно махал рукой и продолжал в прострации разглядывать все ту же точку на потолке.

– Господин генерал, там к вам журналист рвется, – с опаской поглядывая на Уотсона, доложил вошедший в кабинет адъютант.

– Кто? – слегка качнув головой, переспросил генерал.

– Журналист.

– Пошли его к черту!

– Господин генерал, он настаивает. Говорит, что вы его обязательно примите. Его зовут Питер Грин.

– Ты не понимаешь, что сейчас происходит?! – рявкнул выведенный из себя Уотсон. – Мы в полдюйме от войны с русскими. Гони его в шею!

– Слушаюсь, господин генерал! – крутанулся на каблуках адъютант и уже в дверях тихо, остерегаясь новой вспышки генеральского гнева, произнес: – Только он зачем-то просил обязательно передать вам, что его любимая песня: «Бесаме мучо».

– Как ты сказал? – с удивлением поднял брови генерал.

– «Бесаме мучо» – его любимая песня.

– Зови немедленно!

* * *

Глубокая ночь спугнула с вашингтонских улиц последних прохожих, разогнала по парковкам и гаражам автомобили, задула огни в окнах домов, и лишь в Белом доме, в его западном крыле, все еще ярко пылал свет.

* * *

Игла легко пронзила кожу и нежно вошла в вену. Несколько секунд – и желтоватая жидкость, наполнявшая шприц, уже струилась по сосудам самого молодого за всю историю президента США Джона Фицджералда Кеннеди. Президент открыл глаза и с благодарностью посмотрел на доктора Джекобсона – странного субъекта с брюшком, со всклокоченными волосами, в очках с толстыми стеклами – ловко складывающего в маленький чемоданчик свои принадлежности.

– Спасибо, Макс, – выдохнул Кеннеди. – Благодаря твоему «коктейлю» я вновь чувствую себя прекрасно. Пожалуй, я и впрямь, как все, буду звать тебя доктор Неболит.

– Всегда к вашим услугам, господин президент, – поклонившись, хрипловатым голосом с небольшим немецким акцентом ответил Джекобсон.

– Для тебя Джек, просто Джек, – улыбнулся Кеннеди. – Меня так все близкие зовут. Старая традиция.

Президент оперся на стол и, слегка поморщившись от еще не отпустившей до конца боли в спине, медленно поднялся с кресла-качалки.

– Если вдруг тебя не окажется рядом… – Кеннеди бросил умоляющий взгляд на Джекобсона, – ну, на всякий случай… можешь дать мне хотя бы одну ампулу?

Джекобсон покачал головой:

– Я готовлю препарат вручную, прямо перед введением. Но…

Он порылся в своем чемоданчике и протянул Кеннеди пузырек с красной крышечкой, заполненный сине-белыми капсулами:

– Здесь семь капсул. Одну, максимум – две в день. Поможет на пару часов. И зовите сразу меня.

Кеннеди с благодарностью поглядел на доктора и спрятал пузырек в карман.

– Спасибо, доктор Неболит, – пожал он руку Джекобсону. – Меня ждут.

Держась за спину и пошатываясь, Кеннеди вышел из Овального кабинета, сделал несколько шагов по коридору, свернул за угол и остановился у дверей зала заседаний Кабинета министров. Собравшись с силами и глубоко вдохнув пару раз полной грудью, Кеннеди изобразил на лице уверенную улыбку и распахнул дверь.

* * *

– Прошу извинить за вынужденный перерыв, – бодро входя в зал заседаний, бросил Кеннеди участникам совещания, расположившимся вокруг массивного дубового стола, по форме чем-то напоминавшего громадный гроб.

Немного прихрамывая, хотя стараясь и не показать этого, президент прошел во главу стола. Опустившись в высокое кресло, он слегка поморщился от боли, что не осталось незамеченным для его брата Роберта – генерального прокурора США, сидевшего за столом по левую руку от вице-президента Линдона Джонсона. Подняв глаза, Джон поймал сочувствующий и в то же время слегка укоризненный взгляд брата и улыбнулся ему в ответ.

Затем повернулся к директору Центрального разведывательного управления Аллену Даллесу, стоящему возле большой карты Европы, висевшей на стене:

– Ну, на чем мы остановились?

– Господин президент… – пыхнув трубкой, начал было директор ЦРУ.

Но в этот момент Джонсон, бросив злобный взгляд на Даллеса, закашлялся, слишком рьяно – напоказ, и замахал рукой, разгоняя дым, которого было и не так уж много, затем демонстративно вытащил из кармана маленький ингалятор и, поморщившись, засунул его себе в нос.

– Господин президент, – проигнорировав демарш Джонсона, продолжил Даллес, еще яростнее попыхивая трубкой, – общая численность Вооруженных сил СССР превышает три миллиона человек, количество танков – больше, чем во всех остальных армиях мира вместе взятых. Я считаю, что ввязываться сейчас в войну с Советами…

– У нас, кажется, есть «Единый интегрированный операционный план»[4] или как он там называется! – перебил его Джонсон и резко повернулся к министру обороны Роберту Макнамаре: – И как докладывал в свое время господин министр обороны – у нас куча атомных бомб и боеголовок, мы легко можем стереть Москву с лица земли, не так ли?

– Так, – кивнул Макнамара и, поправив очки на переносице, с достоинством студента-отличника, спорящего с впадающим в маразм престарелым профессором, заметил: – У нас действительно более шести тысяч боеголовок с общей мощностью в миллион с лишним раз превышающей бомбу, уничтожившую Хиросиму. Но смею напомнить, что наша концепция «гарантированного уничтожения» предполагает исключительно ответные меры, а отнюдь не нанесение ядерного удара первыми.

– Какие же вы все трусы! – чуть ли не взвизгнул Джонсон. – Из-за вашей трусости кубинцы надавали вам по шее в заливе Свиней[5], из-за вашей трусости Хрущев вытер об вас ноги на переговорах в Вене[6] – и вот снова вы позволяете разевать пасть русскому медведю! Сегодня красные сожрут Берлин, завтра всю Германию, потом Францию вместе с этим неврастеником де Голлем[7], Англию, всю Европу!

– Это не трусость, а разумная предосторожность, – возразил Даллес. – И если вы думаете, что и на этот раз война не затронет территорию США, то глубоко ошибаетесь. Русские умеют делать межконтинентальные ракеты! Неделю назад они продемонстрировали это в очередной раз – их космонавт Титов более суток кружил над Землей, пролетая в том числе и над нашими головами! А вы уверены, что на борту у него не было хотя бы одной бомбочки, которую он мог аккуратно «положить» прямо на Белый дом? Сегодня у нас нет точных данных ни о количестве ядерных боеприпасов у русских, ни о средствах их доставки. Не зная, чем они могут ответить, мы не можем планировать ядерный конфликт.

– Что лишний раз лишь подчеркивает слабость вашей работы, Даллес! – бросил ему Джонсон.

Даллес хотел было возразить, но президент остановил его жестом.

– Здесь я, пожалуй, соглашусь с господином вице-президентом, – прищурившись, посмотрел на директора ЦРУ Джон Кеннеди. – Непонятно, почему строительство стены оказалось для нас такой неожиданностью? Чем занимаются ваши люди в Берлине и в России? В последнее время качество, да и количество, поставляемой вами информации, Аллен, существенно снизилось. Очень сложно действовать вслепую. Подумайте об этом!

Бросив ненавистный взгляд на Джонсона, Даллес сел на место и яростно пыхнул трубкой, демонстративно послав клубы дыма в сторону вице-президента.

– Не имея информации, чем могут ответить русские, война с ними, тем более ядерная, – безумие, – подал голос Роберт Кеннеди. – Мы не можем рисковать миллионами жизней американцев даже ради Берлина.

– Неужели вы все утретесь этим плевком красных? – с презрением взглянув на брата президента, прошипел Джонсон. – Неужели позволите им построить эту стену в Берлине?

Джон Кеннеди помедлил, обвел всех присутствующих взглядом и тихо, но очень твердо произнес:

– Лучше стена, чем война.

* * *

Плюхнувшись на задний диван автомобиля, поджидавшего его у Белого дома, Даллес с удивлением обнаружил на соседнем месте генерала Холгера Тоффроя, своего заместителя и начальника разведывательного центра ЦРУ «Форт Фелисити» – «Дабл ЭФ».

– Доброй ночи, сэр! – поздоровался генерал.

– Надеюсь, причины вашей внезапной материализации в моей машине достаточно весомы, – еще не отойдя от учиненного ему разноса на совещании буркнул в ответ Даллес, раскуривая трубку.

– У меня чрезвычайно важная информация, – сказал Тоффрой, закрывая стеклянную звуконепроницаемую перегородку, отгораживающую их от водителя. Убедившись, что перегородка полностью закрылась и водитель их не слышит, Тоффрой продолжил: – Я хотел сообщить…

– Вам наконец удалось устранить Фиделя Кастро?[8] – язвительно прищурился Даллес.

– Мы работаем и над этим. Но сейчас, мне кажется, есть более срочное дело: через час я вылетаю в Берлин.

– Вы читаете мысли, Тоффрой? – усмехнулся Даллес. – Или у вас стоит прослушивающая аппаратура даже в Белом доме? Я как раз намеревался поинтересоваться у вас, почему мы прохлопали действия русских в Берлине?

– Поэтому я и лечу туда. Несколько часов назад в нашу комендатуру в Западном Берлине обратился…

– Если вы про Богдана Сташинского[9], – перебил его Даллес, – то я уже в курсе. Это, конечно, большая удача! В КГБ, думаю, уже все в панике. Один из лучших их агентов перебежал к нам и уже дал показания, что именно он ликвидировал Степана Бандеру!

– Да, сэр, я знаю, это – серьезный удар для русских.

– Но это просто везение, а отнюдь не результат вашей работы. И это вряд ли поможет объяснить, почему вы не знали заранее о начале строительства стены.

Тоффрой нервно куснул губу и продолжил:

– Сэр, я хотел сообщить вам не о Сташинском, а об объявившемся в Берлине человеке, который, как мне кажется, и поможет нам понять, почему не сработала наша агентура.

– Вот как? И кто же это?

– В нашу берлинскую комендатуру обратился Дедал.

– Дедал? – удивился Даллес.

– Он воспользовался документами на имя Питера Грина и его паролем содействия.

– При чем тут Питер Грин? Ведь эти документы…

– В том-то и дело! Документы на имя Грина и пароль для оказания содействия были заготовлены для чрезвычайного отхода Томаса. Да и о тайнике знал только сам Томас!

Даллес пыхнул трубкой, откинулся на сиденье и задумался.

– После того как Томас сообщил нам, что полет Гагарина состоится не раньше июня, он исчез, – продолжил Тоффрой. – Честно говоря, я думаю, что Томас, на которого мы возлагали такие надежды, на самом деле работал на русских.

– Да… – вздохнул Даллес, – это был колоссальный провал. Если б мы тогда не поверили переданной им информации, мы были бы первыми в космосе! Фон Браун[10] мог запустить ракету еще в конце марта.

– Были технические риски, сэр.

– Были. Но он, да и Шепард[11], были готовы пойти на них. Просто тогда мы были уверены, что у русских до начала лета ничего не получится.

Тоффрой поморщился, как от зубной боли.

– Сэр, я согласен: уроки нельзя забывать, но это все в прошлом. Меня сейчас больше интересует неожиданное появление Дедала и почему он воспользовался паролем и документами Томаса.

– Они что – братья-близнецы? На документах же есть фото…

– Мы не исключали, что Томасу придется воспользоваться гримом, поэтому все документы были бланковыми. К ним прилагались соответствующие печати, что позволяло вклеить любую фотографию.

– Похоже на игру советской разведки. Не исключаете?

– Я никогда ничего не исключаю, – твердо ответил Тоффрой и продолжил: – Хотя выглядит слишком уж нагло.

– Русские никогда не отличались скромностью, – усмехнулся Даллес. – Ну и в чем ценность этого Дедала, что вы готовы бросить все и мчаться в Берлин?

– Дедал сообщил, что обладает весьма важной информацией о советской агентурной сети в Европе и в Америке. В том числе он утверждает, что один из наших высокопоставленных сотрудников в Западном Берлине работает на КГБ. Если это так, то это может объяснить, почему мы узнали о строительстве стены лишь когда оно началось. С учетом нынешней обстановки эта информация чрезвычайно важна. Не говоря уж о возможности получить имена русских агентов по всему миру! Даже если это – игра русских, то, проанализировав информацию Дедала как дезинформацию, мы сможем понять многое.

Даллес, соглашаясь, качнул головой и добавил:

– Возможно, это даст шанс получить достоверную информацию об атомном потенциале Советов. Сейчас это необычайно важно…

* * *

Двери распахнулись, и шестеро рослых офицеров КГБ, пыхтя и потея, внесли в овальный зал заседаний Кремля огромный деревянный макет водородной бомбы.

Сидевшие вместе с Хрущевым за большим круглым столом руководители партии и правительства: члены Президиума ЦК Леонид Бережнев, ведавший «ядерными вопросами», Михаил Тусклов – главный по «идеологии», Дмитрий Истинов – председатель Комиссии Президиума Совета министров СССР по военно-промышленным вопросам и человек двадцать военачальников и представителей научно-технической интеллигенции, допущенных к высшим секретам страны, которых Бережнев любил называть «бомбовиками», кто с удивлением, кто с восхищением, а кто и с опаской уставились на водруженную посреди зала громадную конструкцию.

Хрущев вскочил из-за стола, с горящими от возбуждения глазами подбежал к макету и ласково погладил полированную поверхность бомбы.

– Мы решили возобновить испытания ядерного оружия, – хитро улыбаясь, сообщил Хрущев. – Пора показать империалистам, на что мы способны! Что там эти американцы имеют? Две, пять, ну десять мегатонн на один заряд. А мы жахнем водородную бомбу небывалой мощности – в сто миллионов тонн тротила! Пять тысяч Хиросим сразу!

Хрущев еще раз ласково похлопал бомбу по блестящему брюху:

– Красавица! И это, между прочим, уменьшенная копия.

– Товарищи! – неожиданно подал голос с места академик Цукеров, прерывая уже начавшиеся в зале аплодисменты. – А вы не считаете, что возобновление испытаний нанесет ущерб переговорам о разоружении? Создание такого оружия, способного в миг уничтожить сотни тысяч людей…

– Сейчас, Андрей Дмитриевич, идет борьба, – обратился к Цукерову Тусклов и замахал руками, чтобы осадить нарождавшийся гул в зале, – сражение, так сказать, не на жизнь, а на смерть между силами империализма и коммунизма. От исхода этой борьбы зависит будущее всего человечества. И ради нашей победы, ради светлого будущего мы готовы на любые жертвы – сотни, тысячи, миллионы!

Хрущев одобрительно кивнул Тусклову и, считая дискуссию закрытой, направился к своему месту.

– Такая арифметика неправомерна принципиально, – возразил Цукеров. – Мы слишком мало знаем о законах истории, будущее непредсказуемо, а мы – не боги. Мы должны исходить из конкретных нравственных критериев, которые категорически диктуют нам – не убий!

Хрущев побагровел, развернулся и подскочил к Цукерову.

– Знаете что, – быстро заговорил он, брызгая слюной и размахивая пальцем перед лицом академика, – предоставьте нам, волей-неволей специалистам в этом деле, делать политику, а вы делайте и испытывайте бомбы – тут мы вам мешать не будем и даже поможем. Мы должны вести политику с позиции силы – другого языка наши противники не понимают. Вот мы помогли избранию Кеннеди. Можно сказать, это мы его избрали в прошлом году. Мы встречаемся с Кеннеди в Вене. Эта встреча могла быть поворотной точкой. Но что говорит Кеннеди: «Не ставьте передо мной слишком больших требований, не ставьте меня в уязвимое положение. Если я пойду на слишком большие уступки – меня свалят!» Хорош мальчик! Приехал на встречу, а сделать ничего не может. На какого черта он нам такой нужен? Что с ним разговаривать, тратить время? Вы, товарищ Цукеров, не пытайтесь диктовать нам, политикам, что нам делать, как себя держать. Я был бы последний слюнтяй, а не председатель Совета министров, если бы слушался таких, как вы!

– В любом случае, Никита Сергеевич, – спокойно ответил Цукеров, – я остаюсь при своем мнении. И еще – на всякий случай хочу предупредить: никто никогда за всю историю человечества не взрывал такой мощности заряд. А что, если стомегатонный взрыв расколет земную кору или столкнет, например, нашу планету с орбиты, что приведет к гибели всего человечества, включая и социалистические страны?

Хрущев фыркнул, отмахнулся, но видно было, что эта мысль заставила его задуматься. Озираясь на зал, он вернулся на место, сел и вытер вспотевший лоб носовым платком. Вдруг лицо его озарилось – он нашел решение!

– А вот чтоб не раскололось ничего, Андрей Дмитриевич, – ехидно улыбнулся Хрущев, – возглавить эту работу мы поручим вам.

Цукеров хотел было возразить, но Хрущев резким жестом остановил его.

– И еще, – продолжил Хрущев, переводя взгляд на сидевших по другую сторону стола академиков Царева, Юнгеля и Чаломея: – Бомбу-то товарищ Цукеров нам сделает – я и не сомневаюсь, а вот как она до Америки долетит-то? Помнится, не так давно сам же товарищ Цукеров, который теперь радеет за разоружение, предлагал доставлять ядерные заряды торпедами с подводных лодок, но это не сработало. У американцев боеприпасов, конечно, пока более нашего будет, но мы, в отличие от них, люди не кровожадные, это они намереваются бить по мертвым, а нам и одного раза достаточно. Но как-то бомбу нашу туда доставить надо же, а, товарищи академики-конструкторы? Сколько у нас, товарищ Царев, ваших ракет на дежурстве стоит? По пальцам руки пересчитать можно? Сколько нам нужно времени, чтобы подготовить ракету к пуску? Сутки? Двое? Это уж некому запускать ракеты будет – всех к ядреной матери американцы разбомбят!

– Никита Сергеевич, – приподнимаясь со стула, обратился к нему Юнгель, – в настоящий момент мы заканчиваем испытания ракеты Р-16 на высококипящих компонентах, которая позволит постоянно нести боевое дежурство…

– Заканчивайте, заканчивайте, товарищ Юнгель, – осадил его Хрущев, – да побыстрее. Только учтите, что ракеты нам нужны надежные, которые на старте не взрываются! А то будет как в прошлый раз, когда ты своей ракетой на испытаниях сотню человек угробил.

Юнгель опустил глаза и молча сел на место.

– Да… – покачал головой Хрущев. – Нет у нас сегодня надежных ракет, чтоб до Америки долетели. Не справляются товарищи.

Истинов наклонился к сидящему рядом с ним Бережневу и ехидно зашептал ему на ухо:

– Сейчас Чаломея толкать будет, у которого Никиткин сынок работает.

Бережнев понимающе кивнул.

– Может, вы, Владимир Николаевич, поможете? – подтверждая догадку Истинова, тут же тыкнул пальцем в сторону академика Чаломея Хрущев. – Вы же малые ракеты неплохо делаете, вот пора и за большие взяться.

– Я бы с радостью, Никита Сергеевич, – ответил Чаломей, с видом победителя оглядывая присутствующих. – Но вот мощностей у меня таких, как у товарищей Царева и Юнгеля, нет, да и финансирования маловато.

– А с финансированием мы поможем, – дружелюбно улыбнулся Хрущев. – Что же касается мощностей, то забирайте под себя, например, КБ Месяцева – все равно бомбардировщики в нынешней войне ничего не значат. Сегодня все решают ракеты, только ракеты! И пора нам начать производить их, как сосиски!

* * *

– Как сосиски! – раздраженно хмыкнул Бережнев, плюхаясь в широкое плетеное кресло на веранде своей дачи. – Хорошо, что не как початки кукурузы.

– И КБ Месяцева – с барского плеча! – поддакнул Тусклов, суетливо накладывая сахар в стакан с чаем и помешивая ложечкой. – Хоть бы с Президиумом ЦК посоветовался. Американцы и ракеты, и бомбардировщики строят наперегонки, а нам, видите ли, теперь бомбардировщики и не нужны.

– Этот Чаломей вообще ни хрена в ракетах не понимает! – хрястнул по столу кулаком Истинов. – Мы запустили межконтинентальную ракету, запустили спутник, человека в космос отправили, а тут этот, «авиатор», как черт из табакерки, выскакивает и заявляет, что может делать ракеты лучше нас! В зародыше давить его надо было, клепал бы свои самолетики да ракетки для моряков, а теперь вот сынком хрущевским прикрылся и нас жизни учит!

– Да, много на себя берет Никита, много. Пора нам… – задумчиво сказал Бережнев и осекся, увидев вошедшую на веранду горничную, несшую на подносе рюмочки и запотевший хрустальный графин с зубровкой.

Горничная неторопливо продефилировала к столу, томными движениями расставила рюмочки, водрузила в центр композиции графин и, кокетливо поправив челку, спросила:

– Что-нибудь еще, Леонид Ильич?

Бережнев заулыбался.

– «Что-нибудь еще» – попозже, – сострил он.

Горничная улыбнулась, крутанулась на каблучках, дернула плечиком и так же неторопливо, как и вошла, удалилась.

Проводив масляным взглядом покачивающиеся бедра, Бережнев взял со стола графин, налил Истинову и задорно глянул на Тусклова: – Ну, что, Михал Андреич, по маленькой? Зубровочка, моя любимая.

Тусклов, подносивший стакан ко рту, вздрогнул и чуть не расплескал чай.

– А, ну да, – махнул рукой Бережнев, – ты ж не пьешь. Коммунист и святой в одном лице.

– Леонид Ильич, – обратился неожиданно появившийся на веранде офицер охраны, – к вам товарищ Семидольный.

– А вот это вовремя. Зови! – махнул Бережнев рукой. – Третьим будет.

– То есть ты все-таки согласился с моей идеей о Семидольном? – оживляясь, спросил Тусклов у Бережнева, когда офицер скрылся из виду.

– С какой идеей? – полюбопытствовал Истинов.

– Я, Михал Андреич, с твоими идеями всегда соглашаюсь, на то ты у нас и главный идеолог, – вставая, похлопал Бережнев по плечу Тусклова и, так и не ответив Истинову, а лишь подмигнув, пошел навстречу поднимающемуся на веранду с огромной дыней в руках Семидольному.

# Примечания

1

Bésame mucho (с исп. – «Целуй меня крепче») – песня в жанре кубинского болеро, написанная в 1940 году мексиканской пианисткой Консуэло Веласкес; одна из известнейших песен XX века (источник – Википедия).

2

Джон Фицджералд Кеннеди (c англ. John Fitzgerald Kennedy, известный также как JFK (Джей-Эф-Кей) или Джек; (1917–1963) – американский политический и государственный деятель, 35-й президент США (1961–1963) от Демократической партии.

3

События описаны в книге А. Болонова «Двойное сердце агента» (ЭКСМО, 2024).

4

Единый интегрированный оперативный план (c англ. Single Integrated Operational Plan, SIOP), в США – комплекс оперативных документов, составляющих подробный регламент боевого применения ядерного оружия. SIOP являлся особо секретным документом, обновляется ежегодно.

5

Операция в заливе Свиней (бухте Кочинос), или Операция на Плайя-Хирон, – военная операция по высадке на Кубе формирования кубинских эмигрантов, организованная в апреле 1961 года при участии правительства США с целью свержения правительства Фиделя Кастро, закончившаяся провалом.

6

Встреча Хрущева и Кеннеди в Вене состоялась 4 июня 1961 года. В начале переговоров Кеннеди сказал Хрущеву, что его интерес – обеспечение такого положения, при котором США и СССР могли бы жить в мире. Кеннеди признал ошибкой подготовку вторжения на Кубу. Хрущев объявил, что «мы войны не хотим, но если вы ее навяжете, то она будет». Кеннеди ответил: «Да, кажется, холодная зима будет в этом году» (источник – Википедия).

7

Шарль де Голль (1890–1970) – французский военный, политический и государственный деятель, бригадный генерал. Во время Второй мировой войны стал символом французского Сопротивления. Основатель и первый президент (1959–1969) Пятой республики, призывавший к дружеским отношениям с СССР и единению Европы от «Атлантики до Урала».

8

Фиде́ль Алеха́ндро Ка́стро Рус (c исп. Fidel Alejandro Castro Ruz; 1926–2016) – кубинский революционер, государственный, политический и партийный деятель, руководивший Кубой с 1959 до 2008 года, на которого было совершено несколько сотен покушений, в том числе разработанных ЦРУ. Фидель Кастро скончался от естественных причин в возрасте 90 лет 25 ноября 2016 года, пережив большинство из тех, кто планировал его устранение.

9

Богдан Николаевич Сташи́нский (род. 1931) – агент советских спецслужб (МГБ СССР, а затем КГБ СССР), убивший лидеров украинского националистического движения Льва Ребета (1957) и Степана Бандеру (1959). В августе 1961 года Сташинский и его жена немка Инге Поль бежали в Западный Берлин накануне закрытия границы властями ГДР. Сташинский сдался полиции ФРГ, признался в двух убийствах и подробно рассказал об операциях советских спецслужб. Процесс над ним, прошедший в 1962 году, привлек широкое внимание к операциям КГБ за рубежом. Получив скандально мягкий приговор (восемь лет заключения), Сташинский отбыл его не полностью и был тайно освобожден в 1966 году. Власти ФРГ вывезли его за границу, вероятно, в США или ЮАР, где Сташинский поселился под новым именем и предположительно с измененной внешностью. Его дальнейшая судьба неизвестна.

10

Вернер фон Браун (1912–1977) – германский, а с 1955 года – американский конструктор ракетно-космической техники, один из основоположников современного ракетостроения, создатель первых баллистических ракет. Член НСДАП с 1937 года, штурмбаннфюрер СС (1943–1945). В США считается отцом американской космической программы.

11

Алан Шепард (1923–1998) – американский астронавт, совершивший первый суборбитальный космический полет. Второй человек в космосе после Ю. Гагарина.