А Калина
По следам утопленниц

Глава 1

Пролог

Она плотно подвязала новый, расшитый белым бисером, платок под подбородком и вышла на улицу, где в это время не было ни души. Она уверенно двигалась в сторону церкви, где уже шла служба, но дойдя до неё, не останавливаясь, прошла мимо и свернула в сторону леса. Никто её не останавливал, никто не гнался за ней, но молодая женщина все равно шла быстрым шагом, немного задыхаясь, озираясь по сторонам, по дороге вдоль низких молодых берез. Она шла вперед в гущу более старых деревьев и чем дальше, тем выше становились они. Она уже ничего не боялась, а только шла упорно к своей цели как к главному предназначению в своей судьбе. Сжимая ладони в кулаки и шурша новой юбкой, дошла до развилки, где она, не думая свернула налево, туда, откуда издавался тяжелый хор лягушек и бульканье воды. И чем ближе она подходила к болоту, тем громче становился лягушачий концерт, и все сильнее смердело вокруг, но её было уже не остановить, и сильнее сжимала кулаки, царапая ногтями кожу ладоней. Не замедляя шага, она развязала платок с головы и бросила его на землю, так, будто сейчас начнется неведомой красоты танец. Вместо этого она уверенно стала входить в болотную жижу, подняв руки над собой, с трудом пробиралась вперед, рассекая колыхающую на поверхности ряску своим телом, пока болото наконец- то её не начало затягивать на дно в свои смертельные объятия.

– Простите…,– произнесла она, перед тем как вода полностью скрыла её подбородок, и потоки воды залили ей рот, навсегда забрав в своё темное царство.

Глава 1

Уже прошла неделя, как пропала Марфа Малова в селе Серапионово. В доме рыдали трое детей: Никита, Фотиния и Анфиса. Отец семейства, Спиридон Николаевич, с мужикам обежал все окрестности, побыл во всех ближайших деревнях и даже заглянул во все кабаки на всякий случай, но жену найти так и не смог. В тот день, когда она пропала, Марфа не пошла на службу вместе с семьей, сославшись на болезнь, и лежала в постели, отвернувшись к стенке. Николай Феофанович, отец Спиридона, обычно строго следящий, чтобы все члены семьи посещали церковь, в тот самый день дал слабину, видя бледное лицо женщины, он согласился, скрепя зубами, что ей лучше отлежаться сегодня дома. Как же теперь он ругал и себя и её различными скверными словами, что даже у его супруги, Евдоксии Алексеевны, не находилось сил утихомирить мужа, чтобы как то смягчить его пыл. К поискам так же были привлечены отец и брат Марфы, которые лениво ходили по лесу и вдоль болота, изредка выкрикивали её имя. На судьбу дочери и сестры им было глубоко наплевать, лишь репутация семьи их вытащила из уютного дома и заставляла принимать участие в этом мероприятие. Мало кого заботила сама Марфа, кроме искренне любящих её детей, которые плача, по велению деда, стояли на коленях под образами и просили бога вернуть им их родную мать.

Чуда не случилось не тогда, не через неделю и даже не через месяц. Николай Феофанович проклял бедную женщину и при каждом удобном случае вымещал свою злость на своих близких. Однажды, немного присмирев, он попросил у Евдоксии взять из сундука один из сарафанов Марфы, и подойти к нему в курятник. Евдоксия так и сделала, а супруг на её глазах, тут же свернул шею старой Чернушке, потом полоснул ножом куриную тушку и стал обильно окроплять куриной кровью одежду. Евдоксия смотрела, молча, держа, дрожащими руками так, чтобы Николаю было удобнее воплощать свой план. Но этого ему показалось не достаточно, и он, как дикий зверь начал рвать на части сарафан, а после под испуганный взгляд супруги, ушел куда-то с этим окровавленным тряпьем, не сказав Евдоксии не слова. Вернулся он только на следующий день, а по селу уже быстро стали распространяться слухи, что якобы Николай Феофанович с сыном нашли останки Марфы в лесу, у самого его края ближе к Смородово, растерзанную дикими животными. Тела никто так и не увидел, только остатки сарафана, вымазанного в крови. Этот сарафан вскоре и похоронили, вместо невестки. Евдоксии только и оставалось удивляться, когда и как её супруг успел все это придумать и воплотить, чтобы отвести от семьи злые разговоры.

Через шесть месяцев в один из обычных дней Николай Феофанович запряг Булана и уехал один в деревню Скоморохово, откуда он вскоре привез сироту по имени Марфа. Собрав всю семью, он сообщил, что теперь это новая жена его сына и тот не смея возражать, вскоре обвенчался на ней, живя дальше своей обычной жизнью.

Самой Марфе всего исполнилось пятнадцать лет, но она уже стала мачехой для восьмилетнего Никиты, шестилетней Фотинии и трехлетней Анфисы. У неё у самой никогда не было толком семьи, не было ни сестер. Своих родителей, Марфа лишилась еще в детстве, когда ей было всего шесть лет. Отца растерзал медведь на охоте, а мать в том же году умерла от лихорадки, забрав на тот свет только что родившегося младенца. Тогда же умер от поноса и её годовалый брат Ваня. После смерти родителей её забрала к себе тетка Авдотья, где жила она, работая от рассвета до заката, не жалуясь на невыносимые условия и скверное отношение к ней. Авдотья имела своих пятерых детей, поэтому Марфа была для неё вроде служанки, которую можно было заставить делать всю работу по хозяйству всего за кусок хлеба и миску похлебки. В семье же Маловых было не лучше, особенно брюзжащий злой свекор, который при удобном случае мог ударить, обругать, на чем свет стоит или заставить стоять ночь на горохе, ради, как ему казалась, усмирения. Её супруг, Спиридон Николаевич, был совершенно к ней холоден и никогда не обращался к ней даже по имени, и если ему что-то было нужно ей сказать, он произносил: " Эй, ты": или: " Пошла туда-то и сделай то-то": и все в таком же духе. Единственным светом в этом доме была Евдоксия, кроткая женщина, её свекровь, которая при случае, помогала ей и почти всегда без слов. У этой женщины были грубые от работы руки, но заботливые и утешающие в трудную минуту. С детьми Марфе было тоже сложно, ведь своих у неё пока не было, а чужие не слушались и доводили её до слез. Особенно самым непослушным был старший из них, Никита. При случае он всегда делал какую-нибудь пакость, например, кидал лягушек в ведро с молоком, которая она приносила, и когда дома начинали его цедить, при виде выпрыгивающего животного из ведра, она визжала от ужаса, а свекор бил её за это по спине, как будто она это сделала нарочно. Жизнь в семье Маловых была не лучше чем у её тети Авдотьи. Единственной отдушиной в жизни Марфы, кроме Евдоксии, была еще и церковь, где проводил службы старенький отец Сергий. Он никогда не отказывался выслушать любую женщину, помочь ей добрым словом, принять правильное решение и дать надежду. Он лечил словом её истерзанную душу, пока, к сожалению, вскоре не почил. А вместо его очень скоро прислали молодого отца Алексия, который не то, что вылечить душу, он и выслушивать не хотел. Все женщины для него были заведомо грешницы и, если одна из них подходила к нему за благословением или советом, он отчитывал её, как неразумное дитя, что те краснели и бледнели одновременно. Каждый раз, не давая им договорить, он выставлял перед собой указательный палец, заставляя тех замолчать, и начинал грозить им геенной огненной, а потом, не прощаясь, разворачивался и уходил, оставляя женщин в полной недоумении. Теперь даже церковь для Марфы была пыткой, и каждый раз, пока отец Алексий читал проповеди, она уходила в себя, в свои мысли, думая для чего она живет.

Однажды в жизни Марфы все поменялось. В тот год ей исполнилось двадцать лет, началась германская война и её супруга, Спиридона Николаевича, забрали вместе со всеми на фронт, оставив её одну с его родителями, детьми и общим сыном Феденькой. Провожая селом мужчин на войну, женщины рыдали, бросались на телеги с их мужьями и причитали, как на похоронах. Не было слез только у Марфы. Она стойко простояла с двухлетним сыном все это время, рассматривая толпу мужиков и баб, терпела их плач и причитания, и как только телега с мужьями тронулась в путь, она развернулась и пошла домой. Её поступок не был незамечен свекром, и как только он переступил порог дома, схватил невестку за косу и потащил её в сарай, где остервенело бил ту хлыстом, пока она не потеряла сознание. С того момента в сознание Марфы что то перевернулось, не давая иногда спокойно спать или делать ежедневные работы по дому, все время отвлекая её и заставляя думать. Она понимала, что ненавидит этот дом, свекра, супруга и не родных детей. Особенно свекра и тринадцатилетнего пасынка Никиту, который уподобившись своему деду, не мог не показать свое превосходство перед женщиной и не задеть её словом или делом. Кроткая Евдоксия не могла заступиться за невестку, она молчала, пряталась за печку или делала вид, что ничего не случилось. Часто и сама Евдоксия становилась жертвой в этом доме, но для неё это было уже привычным, и она не обижалась на дурной тон мужа, на непослушание внука и несправедливую судьбу. Так и жили, пока не случились первые перемены.

В марте 1915 года был убит на фронте Спиридон Николаевич, супруг Марфы. Она ничего не почувствовала в тот момент, когда об этом узнала, и это было одновременно и гадко и превосходно, но врать себе она не умела. В доме же все накрылось мраком, воздух стал тяжелым и липким, что хотелось из него куда-нибудь сбежать. Евдоксия же, от этой новости слегла на пару месяцев в постель, и только одна Марфа ухаживала за бедной женщиной. Евдоксия отказывалась есть, только пила кипяченую воду, а Марфа таскала практически её на себе до бани, где и мыла её тоже она. Что же касается Николая Феофановича, то с неделю он молчал, был задумчив, а потом, как и прежде, в привычном своем ритме стал занимался делами. Как будто он не хотел, чтобы кто увидел или узнал о его слабости и каждый раз, заходя в дом, видя, что его супруга все так же в постели, называл его различными паскудными словами, как бы мстя ей за то, что он не может так же позволить себе оплакивать сына. Кроме Спириродона у него еще оставалось трое живых сыновей, и смерть одного он принял как данность, а не траур. В его мире все было просто, незамысловато, так как удобно только ему самому, как он привык. Уже к маю стала вставать с постели и Евдоксия и то, только потому, что её супруг каждый день читал ей мораль, а однажды даже пригласил отца Алексия. Тот читал ей нравоучения, что, дескать, нельзя печалиться о смерти, ибо это начало новой жизни, и не забывал, конечно, что она, женщина, грешная, за то, что бросила свою семью в трудный час, попадет обязательно в геенну огненную. Впрочем, к этому уже привыкли все женщины в Серапионово. А с приходом весны Николай Феофанович с внуком Никитой и внучкой Фотинией стали пропадать целый день на земле, чтобы успеть посеять свою делянку. С ними, как только с постели поднялась свекровь, стала ходить и Марфа, молча выполняя приказы свекра и её пасынка.

Несмотря на тяжелый труд, соленый пот, стекающий прямо в глаза, иногда, в моменты отдыха, она садилась на расстеленный холщевый мешок, закрывала глаза и жадно вдыхала теплый аромат земли, трав и пряно-сладкий запах полевых цветов, доносившийся с соседнего луга. Жужжание насекомых и их стрекочущий звук крыльев, пение птиц погружал в такую безмятежность, что казалось, она уже не тут, а в каком-то другом, лучшем месте, где не существует не свекра, ни её пасынка, ни этой жизни.

Приезжая с поля, Марфа всегда спешила помочь свекрови накрыть стол, а после ужина накормить скотину, подоить корову, замесить на завтра тесто и постирать кое-какое белье, если была в этот день затоплена баня. Жизнь со всеми ежедневными заботами бежала и не оставляла места для переживаний и мечтаний.

Поздней осенью Серапионово неожиданно забурлило как кипящий котел. Вернулся из госпиталя солдат Афанасий Волков без обеих ног и правой руки. Привезла его супруга, Пелагея, вместе со своим свекром. Пока они ехали на своей двуколке через все село, из домов выходили бабы с ребятишками, крестились и плакали, кто от радости, что тот живой, кто от горя, что безногий. Плакала и Марфа, видя, как медленно проезжает двуколка с лежачим Афанасием, а по правую сторону под уздцы вел лошадь его седой отец, не глядя ни на кого. Семью Волковых Марфа любила, особенно уважала Афанасия и его отца Петра Степановича. Мужчины не разбрасывались словами, всегда были заняты делом у себя в хозяйстве, не таскали за косы своих жен и не обижали попросту их, никогда не отказывали никому в помощи, если кто-то их просил. Однажды, видя, как Николай Феофанович повалил Марфу на землю и стал бить её кулаками по спине, за то, что разбила десяток собранных в лопухах яиц, проходящий мимо Афанасий не смог этого вытерпеть. Он кинулся к её свекру, отбросил его в сторону и пытался его вразумить словом, объясняя, как дитю, что грех подымать руки на женщину. Пыхтя от злости, свекор только сверлил его глазами, так как совладать с такой силой как у Афанасия, было никак нельзя. Немного присмирев, Николай Феофанович все-таки ушел в дом, громко хлопнув калиткой ворот, оставив ревущую Марфу вместе с Волковым, а тот ничего не сказав, пошел дальше, как ни в чем не бывало. Эту сцену из жизни Марфа видела и сейчас перед глазами и не могла поверить, что тот самый могучий мужик проезжал на двуколке словно ребенок, завернутый в серую шинель, а под ней не было ни правой, ни левой ноги. Жена Волкова, Пелагея, шла с другой стороны двуколки, держась одной рукой за деревянную жердь, и только изредка поглядывая на мужа, как бы проверяя, жив он или нет, она опускала заплаканные глаза в землю и шла, не замечая людей. Марфа провожала взглядом эту троицу, пока она вовсе не исчезла за поворотом на соседнюю улицу и стояла еще так пока не услышала слова Николая Феофановича.

– Покарал, господь бог, его,– произнес с явным удовлетворением в голосе, свекор.

Евдоксия открестилась от слов мужа и смахнула слезу с глаз, вспомнив о своем убитом сыне. Марфа упрекающее посмотрела на свекра, но тот, махнув рукой, пошел к воротам, не заметив, что все присутствующие осуждают его поступок.

Вечером, за горячими щами, они сидели привычно за столом, ожидая пока глава семейства возьмет свою ложку и снимет первую пробу. Никто до него не имел право, начинать есть, иначе ждала неминуемая кара, в лучшем случае удар ложкой по лбу. И сейчас все смотрели на Николая Феофановича, который важный, как царь на троне, приглаживал свою седую короткую бороду, попутно громко причмокивая, специально тянул время. Наконец-то он медленно взял свою ложку, оглядел её на предмет чистоты, подведя её к свету, и взяв в другую руку ломоть хлеба, он медленно потянулся к чугунку с горячими щами, и чтобы не пролить ни капли, подставил под ложку хлеб. Когда эта ложка, полная щами, дошла до его рта, все присутствующие услышали аппетитный звук, работающих челюстей главы семейства. Все установились на него, ожидая реакции, и тот, прекрасно это зная, сначала делает недовольный вид, пугая хозяйку дома, и уже после одобрительно кивает. Это означало, что теперь имеет право снять пробу его внук, так как из мужчин после деда он в доме считался старшим. Никита с большой важностью делал ровно то, что делал до него его дед, и, поморщив нос, обычно так же одобрительно кивал, потому что другой реакции, которую показал Николай Феофанович, просто не могло быть. Вот только теперь начинали стучать ложки всех домочадцев, пока чугунок не показывал свое дно, где покоились куски жирного мяса, и тут был свой особенный ритуал. Все разом прекращали есть, и Николай Феофанович, перекрестясь, брал рукой самый лучший кусок мяса и клал себе на хлеб, после этого он снова тянулся к чугунку, чтобы другой хороший кусок отдать внуку, а остальные куски он распределял по старшинству и чаще всего, обделял Марфу, считая, что она его не заслужила. Это каждый раз унижало Марфу, но бороться с этим она не умела и не хотела, а по правде, стала уже и привыкать.

После ужина, первым из-за стола тоже вставал Николай Феофанович, после него его внук, Евдоксия и уж потом и остальные. Это был тоже важный ритуал в семье, который ни в коем случае нельзя было нарушать. По первости Марфа сразу как то встала после свекра, чтобы убрать посуду со стола. На неё сразу уставились испуганные взгляды домашних, а свекор с выпученными глазами вытащил её за ворот на середину избы и стал хлестать лежащим рядом полотенцем. После этого Марфа больше никогда не нарушала этого порядка и тихо терпела эту власть мужчины, который считал в этом доме не меньше, чем богом.

Кроме Спиридона, в семье Маловых было еще трое сыновей: Ермолай, Макар и Терентий. Все трое в свое время ушли жить отдельно, не выдержав власти отца, и только смиренный Спиридон жил с ним, терпя и не отделяясь от него. Самый старший был Ермолай. Он, как и Спиридон, и Макар был призван на фронт и иногда присылал письма, которые адресовал, не отцу, а матери, так как имел большую ссору с ним. В свое время Ермолай решил жениться не на той, которую ему выбрал отец, а на Насте, дочери бедного пьющего рыбака. Разругавшись в пух и в прах, он ушел из дома, нашел священника, который согласился повенчать влюбленных, и стали они жить с женой в худой избушке рыбака своего тестя, где родилось уже немало, как пятеро детей. Со временем к избушке он сумел пристроить сруб, и вырос новый дом, с палисадником и маленькой банькой по-черному. С отцом он здоровался, только если встречались на улице, но друг другу в гости они так и не ходили, ни тот, ни другой.

Был еще Макар. Лебезящий перед отцом первое время, он даже женился на хромой Прасковье по его велению. Все изменилось в раз, когда он застукал своего отца за неприкрытыми развратными действиями в сторону его супруги. Завязалась драка, катались по грязному полу коровника, а Прасковья визжала подле них, как будто её убивают. На следующий день Макар сообщил, что отделяется от отца, а так как работал с женой на общее хозяйство, то и полное право на отдел имеет. Криками и проклятиями он вытребовал свою долю и все-таки на другой день, они собрали свои вещи, и ушли для начала жить у родителей супруги, а потом с помощью брата поставили дом, где теперь живет Прасковья с тремя детьми.

Терентий же был самым младшим из всех братьев. Еще подростком после большой ссоры с отцом он сбежал в город и изредка присылал письма на имя матери и даже высылал немного денег. Ни кем он там работает, ни как он та живет, никто не знал. Этот член семьи, был самым загадочным и его Марфа никогда даже и не видела.

Марфа хорошо знала про эти отношения свекра с его сыновьями, но для неё все еще остался один секрет-это смерть её предшественницы, первой супруги её покойного ныне мужа. Мало кто верил, что Марфа, первая жена Спиридона, вместо того, чтобы со всеми пойти в церковь, пошла в лес, да еще в то время когда не было ни ягод, ни грибов. Не верила в это и она, Марфа, вторая жена покойного Спиридона.

Она часто, когда никого не было в доме, открывала сундук, рассматривала вещи своей предшественницы и замечала, что у неё были богатые вещи: красивый расписной гребень, яркие алые бусы, расписные платки на все случаи жизни, сарафаны и юбки остались ни разу не ношенные. Трогать это все запрещалось, под страхом смерти, а почему ей не объясняли. Нельзя и все. Запрещал это свекор, а его слово в доме – закон.

Уже в начале 1916 года снова пришла горькая весть с фронта, погиб Макар. Евдоксия снова слегла в постель, отказываясь, теперь и есть, и пить, а Николай Феофанович вдруг неожиданно стал задумчивым, растерянным, как будто ушел в себя.

После поминок Прасковья, жена Макара, в черном платке ходила по дому и выла, как дикий зверь, что, в конце концов, детей пришлось забрать на какое-то время её сестре. А потом Прасковья и вовсе пришла в дом Маловых и стала просить Никлая Феофановича дать ей денег, чтобы отправить одиннадцатилетнего парня в город на заработки. Жадный свекор смотрел с неприкрытым отвращением на скорбящую женщину и ждал, пока она устанет выть и уйдет восвояси. Но Прасковья, хоть и была хромая, не была глупа. Поняв, что свекор не хочет ей помогать с деньгами, она встала, раскинув руки в стороны, и стала кричать:

– Всем расскажу, что с Марфой было! Всем! Не уйдешь от кары божьей!

– Уймись, дура, – грубо отвечал он ей.

– Не веришь? Вот сейчас и пойду и доложу всё властям! Я все видела! Все!

– Иди, дура, может, за клевету тебя посадят. Посидишь – остынешь.

Прасковья плюнула ему под ноги и резко развернувшись, ушла в сторону своего дома. Николай Феофанович еще, какое-то время смотрел ей вслед, чтобы убедиться, что неразумная невестка и правда не пойдет к местным представителям власти. Потом обратился к Марфе:

– Ты, завтра, этой убогой, пирога гречневого снеси и шматок сала, чтоб уж не сдохла.

Марфа покорно кивнула, а на следующий день, утопая в снегу по колено на заваленной, после ночной метели, улице, она шла к дому Прасковьи, который находился на краю села. Пробравшись сквозь сугробы, она дошла до калитки палисадника и увидела, как лопатой орудует сын Прасковьи, одиннадцати лет Петя, чистя крыльцо. Заметив её, он, пыхтя, весь раскрасневшийся от натуги, поднял на неё глаза и поздоровался:

– Здравствуйте, а вы к мамке?

Марфа, переводя дух от сложной дороги, ответила:

– К ней, родимый, только, как и пробраться к вам не знаю.

– Не успеваю я один, теть, в доме только бабы остались. Вот двор почистил, теперь тут тропинку пытаюсь расчистить до дома, – с сожалением в голосе, как взрослый, ответил паренек.

Переведя дух, Марфа как и прежде, утопая в снегу стала пробираться к крыльцу дома. Дойдя до него, она посмотрела на парня, улыбнулась ему и вошла наконец-то в сени. Её сразу укутал пар с мороза и запах овчины смешанных с сеном. Привыкнув к темноте, она открыла дверь в избу и вошла, немного щурясь от света, исходящего от растопленной печки. Пятнадцатилетняя Анфиса, старшая дочь Прасковьи, в это время разбивала кочергой сгоревшие дрова на угли, чтобы быстрее поставить чугунок с кашей. По правую сторону от неё, за плетью заблеяли ягнята, которых оставили зимовать тут. Видя, Марфу, она поставила кочергу рядом и крикнула мать:

– К тебе пришли, мамань! – и как ни в чем не бывало, принялась делать, то, что делала до этого, попутно прицыкивая ягнятам, чтобы те успокоились.

Марфа сняла пуховый платок с головы и неспешно прошла за печь, на вторую половину избы. За столом сидела во всем черном Прасковья и смотрела на неё красными от слез глазами.

– Зачем старик тебя послал? – спросила она, высмаркивая с платочек.

Марфа встала перед ней, достала из под овчинного тулупа сверток, и положила на стол:

– Вот, прислал. Не обижайся.

Прасковья, потянулась белой, как молоко, рукой к свертку, развернула его, и увидел гречневый пирог и шмат белого сала, усмехнулась:

– Чтоб он сдох.

С этими словами Прасковья встала из-за стола и пошла, пошатываясь к буфету. Что-то нервно ища, она попутно роняла какие-то пуговицы, нитки, а найдя, вытащила, подняла над собой и Марфа смогла разглядеть письмо.

– Вот, передашь. Сын его последнее письмо прислал. Пусть все читает, там Макарушка все о нем написал.

Она с размаху вложила в руку Марфы письмо и ушла снова за стол, где вертя шмат сала и разглядывая его, стала причитать:

– На внука денег пожалел. На сына денег жалел. Только на девиц всю жизнь тратил. Ты лучше спроси, куда невестка его делась, тезка твоя. Не знаешь? Да утопла она. Давно уже по селу шепчутся, а ты и не знаешь. Понятное дело, почему утопла. Ты на Никитку то посмотри, он на Спиридона то похож?

– Ну, хватит, Прасковья! – оборвала её резко Марфа,– Ты свои грязные сплетни оставь себе! Я к тебе с миром пришла, а не грязь эту слушать. Ты уж прости, но я пойду. Прощай!

С письмом в руке, она развернулась к выходу и быстро вышла из дома, попрощавшись на крыльце с Петей. Марфа шла вся не своя, от слов Прасковьи. Хоть и не верила она ей, но слухи и правда ходили, что Никита был рожден не от Спиридона, а от Николая Феофановича. Марфа остановилась, набрала снега в ладонь и вытерла им лицо. Не хотелось в это верить! Не хотелось!

Дома её ждала больная Евдоксия, которая охала в постели, прикладывая мокрое полотенце к голове. Фотиния периодически забирала это полотенце, смачивала в ведре с водой и снова отдавала бабке.

– Ела? – первым делом спросила Марфа Фотинию.

– Нет, отказывается,– с отчаянным вздохом ответила девочка.

– Да я про тебя, Фотя, а с бабушкой мы разберемся, – снимая платок с головы, произнесла Марфа.

Фотя встала со стула, что стоял возле кровати больной Евдоксии, и, пройдя мимо Марфы, ответила:

– Ели, дед заставил.

Марфа тем временем вытащила письмо и, посмотрев на больную женщину, спрятала его в печную полку до прихода свекра.

– Вы, мама, хоть ложечку съешьте, – уговаривала Марфа свекровь, доставая теплый чугунок с кашей из печки, – Вы бы поправились, а там война закончиться и Ермолай придет. Гулять еще будем!

Евдоксия только тяжело вздохнула на её слова и убрала с лица полотенце:

– Смочи, горю вся.

Марфа послушно забрала у неё полотенце и смочив его в ведре, сама положила ей обратно на лоб. Посмотрев внимательно на старую женщину, она спросила:

– Федя то где?

Евдоксия тяжело вдохнула, потом громко сглотнув слюну, ответила:

– С Фиской вроде на задний двор убежали.

– Не заболел бы…,– рассуждала вслух Марфа, обеспокоившись о сыне.

Евдоксия ничего не ответила и, отойдя к окну, Марфа задумалась, отдавать письмо свекру или нет. Не устроил бы побоище после его прочтения, а ей как "гонцу с плохой вестью" попадет больше всех. Она вздохнула: "Ну, сколько можно его бояться?".

И все же, когда в дом вошел свекор с Никитой, после возвращения из леса, она отдала письмо. Делала это дрожащей рукой, а он смотрел на неё так, как смотрят на умалишенных, и, забрав, ушел во двор, откуда пришел только час спустя и вел себя, на редкость, как обычно. Прошел после этого день, два, месяц, но Николай Феофанович не давал виду, что в письме было что то, что могло его тронуть или хоть как то задеть. Возможно, Прасковья ошиблась? Все-таки женщина прибывает в горе и не совсем адекватно себя ведет, ей можно все простить.

В начале марта с постели поднялась Евдоксия. Она, как и прежде суетилась по дому, пытаясь создать уют и чистоту. Выстирала все кружевные занавески и половики, выбелила печь, оскоблила до нового дерева дощатые полы, и все это делала молча, как будто она и не лежала в постели несколько месяцев и не говорила, что умирает. Какая она все-таки светлая женщина. Марфа смотрела на неё с восхищением и понимала, как сильно они отличаются, ведь в ней самой давно произошли перемены, и обратного пути нет. Она как обычно ходила со всеми вместе в церковь, делая вид, что слушает отца Алексия, который всех грозился покарать, а в особенности женщин, но мыслями была далеко от этого места. В последнее время именно женщин приходило все меньше и меньше на его проповеди, так как многие, теряя на войне своих сыновей, отцов и мужей, не могли слушать спокойно этого "святого" самодура. Впрочем, семьи Волковых и Силантьевых тоже не было давно в церкви и видимо возвращаться туда были не намерены.

Однажды, в конце уже марта, Марфа проходила мимо двора Волковых и заметила, что младший брат Афанасия разговаривает с каким-то незнакомцем. При видя её, незнакомец быстро скрылся за воротами, а Денис Волков кивнув в знак приветствия Марфе, тоже поспешно удалился. Это так заинтересовало её, что обратной дорогой она решила пройтись там же, но ворота были наглухо закрыты, а окна были все занавешены, и не было уже видно уже никого. Через день Марфа снова шла мимо дома Волковых по пути к вдове Прасковье, чтобы отнести от свекра гостинец в виде каравая хлеба и рыбного пирога. Как только она сравнялась с волковским домом, кто-то её окликнул и Марфа, остановившись, повернула голову в сторону голоса. На неё смотрел загадочно Денис Волков, немного нервничая и озираясь по сторонам, он дал рукой знак, чтобы она подошла. Марфа медленно с недоверием подошла к восемнадцатилетнему парню:

– Здравствуй, Денис Петрович, – поздоровалась она с ним.

– Марфа Петровна…,– он замялся, – Вы идете к Прасковье Григорьевне?

– К ней…,– ответила Марфа.

– Вы сможете передать ей весточку от нас?

– От Волковых?– она явно не понимала, чего от неё хотят.

Денис вытащил из нагрудного кармана маленький клочок бумаги и протянул его Марфе:

– Передайте это Прасковье Григорьевне, скажите от Удальцова. Прошу, только не смотрите, что там.

Парень был явно смущен, но Марфа была не меньше поражена таким доверием. Она взяла в руки клочок и спрятала в карман кофты. Денис еще раз посмотрел по сторонам:

– Ну, идите, Марфа Петровна. Мы вам очень благодарны.

Всю дорогу до Прасковьи, Марфа шла со странным ощущением, что ей доверили, что-то важное, что должно знать только узкий круг людей. Но почему доверили ей? Разве они мог ли заранее знать, что она не раскроет бумагу и не прочитает её? Нет, просто он знает, что она не грамотная и ничего не сможет понять в этой записке. Войдя во двор к Маловой, она застала Прасковью, когда та выходила из курятника, выгоняя метлой огромного рыжего кота.

– Вот, бес, наладился яйца воровать!– увидав Марфу, оправдывалась Прасковья.

Марфа, пока не забыла, протянула ей клочок бумаги:

– Здравствуй, Прасковья. Это передали тебе, сказали от Удальцова.

Женщина с недоверием посмотрела на неё, но все-таки протянула свою ладонь, чтобы забрать бумагу:

– Вот как, через тебя…,– рассуждала она вслух.

Марфа пожала плечами и тут же протянула корзину, где лежал хлеб и пирог:

– А это от нас, гостинец.

Прасковья горько ухмыльнулась:

– Черт пытается меня умаслить. Каждую неделю тебя ко мне подсылает.

– Ты, Прасковья, не забывай, родители уже старые люди и тоже двух сыновей на войне потеряли, – пыталась поставить её на место Марфа.

– А ты сильно за них не заступайся, мало знаешь,– обиженно ответила Прасковья, забрав все-таки из её рук корзину, – Ты больше к Волковым не ходи, не твое это дело. И людям не болтай. Народ у нас злой, напридумает лишнего.

Марфа обиженно поджала губы:

– Никогда сплетен не распускала. Пойду я, Прасковья.

Этой ночью Марфа спала беспокойно – ей снился странный сон. Она шла по бескрайнему ржаному полю, рукой задевая их колосья, чувствуя, как сбивает с них росу, а над ней необычайное небо во всполохах и цветами такими разными, которых она и на яву не видела. Идет в одной ночной рубашке босиком и не холодно ей и не жарко, а в душе какая-то тревога и смотрит она по сторонам, все пытается понять, что не так, а вокруг кроме неё никого и птицы не поют и звуков привычных не слышно. Вдруг впереди неё в небе она замечает, как засветились ярко семь звезд и стали они двигаться, и не просто двигаются, а летят через весь небосклон, освещая все вокруг. Марфа встала на месте, чтобы получше разглядеть это мистическое зрелище и никак не могла понять, что это за звезды такие и звезды ли. А звезды все двигались и уже приближались к горизонту, как неожиданно яркая вспышка ослепила женщину, и, закрыв ладонями глаза, она осознала, что свет настолько яркий, что даже через закрытые веки, он её ослеплял и жег глаза. Она хотела закричать, но жар достиг и её гортани, и она проснулась от собственного крика в полной темноте в своей постели.

– Мама, мамочка…, – услышала она плач трехлетнего Феди, который спал вместе с ней и видимо проснулся от её крика.

Марфа, отойдя от сна, повернулась на бок и обняла сына, поцеловав его макушку, чтобы тот успокоился, произнесла:

– Все хорошо, просто дурной сон. Ты спи, я рядом.

Сама она уже не могла уснуть. Марфа все смотрела в потолок и пыталась разгадать, к чему мог присниться такой сон. Сердце её так быстро стучало и озноб бил её тело. На соседней постели завозилась, кряхтя, Евдоксия, видимо крик разбудил и её. Она встала, еле слышно, подошла к Марфе:

– Ты, чего, голуба? Заболела что ли?

– Все хорошо, мама, просто дурной сон, – попыталась успокоить её Марфа, не отрывая взгляда от потолка.

– Ох, беда-беда…,– Евдоксия, покачав головой, прошла обратно на цыпочках к себе на постель, но, как и Марфа уснуть больше не смогла.

Глава 2

2. Кикимора.

А время летело, летели дни, недели, месяцы. Сменялась весна летом, лето осенью, а осень зимой. Наступил год 1917, и в стране скоро случилась Февральская революция. Пока какие-то перемены происходили в Петрограде, разделяя страну на до и после, в селе Серапионово оставалось все по-прежнему.

Уже весной в село стали возвращаться с войны солдаты, те, кто осмелился покинуть после революции службу. Больные, голодные и раненые мужчины приходили в свои родные дома, где их ждали чаще всего голодные жены и дети. Превозмогая боль душевную и физическую, они меняли свои винтовки на плуг и соху, чтобы успеть засеять свои земли и спасти от не минуемого голода свою семью. С фронта вернулся и старший сын Маловых, Ермолай. Гуляли в честь его прибытия всем селом, как свадьбу, три дня. Счастливая Настя не отходила от мужа далеко, каждый раз плача возле него и целуя его не бритые щеки.

Марфа даже завидовала этой женщине, ведь так любить, не каждому дано, как ей, Насте. Но больше расстраивало, что видя, как у некоторых возвращаются отцы, её сын Федя стал спрашивать, а где и его. Сказать правду не хватало ей смелости, но хуже, если кто-то другой скажет за неё. И тогда, выйдя с сыном вечером во двор, когда на небе стали появляется первые звезды, она рукой показала на небо и спросила:

– Ты видишь звезды?

Федя внимательно пригляделся:

– Вижу.

– Найди самую яркую звезду, – попросила Марфа.

Федя еще внимательнее пригляделся, потом поднял свою детскую ручку и показал куда-то в небо:

– Вон яркая!

Марфа глубоко вздохнула, и, преодолев эмоции, которые её начинали захлестывать, она сказала:

– Теперь папа живет на этой звезде. Он смотрит оттуда и видит тебя.

Мальчик, не отрывая взгляда от неба, спросил:

– А как же мы? Он нас заберет?

– Когда-нибудь …но надеюсь не скоро…, – у Марфы встал ком в горле от слез.

– Мама! Почему он там?

– Так получилось, сынок, так получилось…, – а слезы уже стекали и капали с подбородка.

– Его убили, как дядю Макара?– вдруг неожиданно спросил Федя.

Марфа вытерла слезы со щеки и ответила:

– Да, сынок, он пал как герой. Гордись им и помни.

Это был странный разговор, между ней и сыном, который в силу возраста даже не помнил лица своего отца. Он не воспринимал еще эту новость как трагедию жизни, оттого так спокойно он реагировал на её слова, а уже перед сном спросил, может ли он махать рукой отцу тут с земли, чтобы тот увидел.

– Конечно можно…, – ответила Марфа и всю ночь она, молча, плакала, вытирая слезы с лица и сдерживая всхлипы.

Наутро она делала вид, что все хорошо. Помогала Евдоксии, которая немного расцвела с приходом сына с войны. Убирались в доме и на дворе, пока с улицы не стали доноситься звуки брани. Они все нарастали и нарастали, и было уже четче слышно как ругаются двое вернувшихся солдата: Родион Завалихин и Степан Силантьев. Марфа тихонечко навалилась на ворота и стала подсматривать в щель, чтобы рассмотреть ссорившихся. Родион махал руками в воздухе, объясняя, как довели страну всякие коммунисты, эсеры и другие бунтовщики до этой нищеты и безысходности. Степан был не согласен, но руки держал в кармане и спокойно отвечал, что довели страну царь и его немецкая супруга, а коммунистов не трогай, они такие же, как и мы. Оба все экспрессивнее начинали доказывать друг другу свою правоту, пока все это время, более спокойный Степан, внезапно не ударил в челюсть Родиона. Увидев это, Марфа ахнула и отошла от ворот, но еще можно было услышать, как двое мужчин ругаются, а потом началась драка. На этот шум выбежала соседняя собака, которая бегала вокруг мужчин и громко лаяла, как будто подначивая их. Марфа не выдержав, тоже выбежала из калитки ворот и, встав поодаль от драчунов, закричала:

– Да что же вы делаете! Ведь вы оба воевали! Как вам не стыдно! Прекратите это немедленно! Караул, люди! Ну, помогите же их разнять!

Как назло на улицах села никого больше не было, или они просто наблюдали эту картину из своих окон. Отчаявшись, Марфа побежала во двор, где стояла полное ведро воды для кур. Она схватила его и понеслась к мужчинам. Как только драчунов окатило с головы до ног холодной водой, они отцепились друг от друга и бешенными глазами теперь смотрели на женщину с ведром.

– И не стыдно вам, бесстыдники? Не навоевались?

– Уйди, Марфа, от греха подальше, – пыхтя, ответил ей Родион,– Не твое это дело…

– Ах, не моё! Вот принесу я еще ведро да опять окачу тебя, чтоб знал!– предупредила Марфа и для убедительности подняла пустое ведро перед собой и потрясла его.

Степан устало улыбнулся женщине и ответил:

– Уходим мы, Марфа, уж извини за это представление. И, правда, не навоевались…

Он поднял с земли фуражку и, стряхнув с неё грязь и пыль, пошел в сторону своего дома. Родион, сверля его глазами, плюнул себе под ноги и пошел в противоположную, не попрощавшись с Марфой.

Женщина так и осталась стоять на дороге с пустым ведром, пока из калитки ворот её не окликнула Евдоксия. Она стояла, высунувши только голову из калитки, как будто боялась, что её кто-то увидит.

– Ну чего ты, родная, делаешь? – спросила она, когда молодая женщина уже подошла к ней,– Ведь люди видят, чего подумают?

– А что они могут подумать? – непонимающе спросила Марфа, заходя в калитку.

– Подумают скверное, а нам потом краснеть.

– Мама, они из-за политики поссорились! – воскликнула Марфа,– А вы что подумали?

– Я-то правильно подумала, а вот соседи иное могут. Сидела бы тихо, не высовывалась. Ну чего ты вдруг полезла!– в голосе, обычно тихой женщины, звучали сердитые нотки.

Марфа поставила пустое ведро рядом с крыльцом и ответила:

– Чего теперь об этом говорить?

Евдоксия посмотрела молодой женщине прямо в глаза:

– Иди в дом за сыном присмотри, я там чугунок с горячей водой оставила.

Спорить со свекровью Марфа не стала и послушно ушла в дом, где Федор спокойно играл с кошкой.

Вечером, когда уже стемнело, все стали готовиться к ужину. Марфа с Фотей накрывали стол: принесли чугунок картошки, чугунок со щами и миску с хлебом и луком. И вроде все готово и надо всем сесть за стол, а Федя куда то пропал. Марфа поначалу растерялась, стала его звать, вышла в сени и видит, как её сын стоит и с кем то разговаривает.

– Сыночек, а ты с кем разговариваешь? – испугано спросила его Марфа, пытаясь разглядеть в полутьме хоть кого-нибудь.

Федя повернул к ней голову и так радостно ответил:

– Ну, ты что, мама, папа же вернулся! Он по нам так скучал!

По спине у Марфы пробежал холодок. Она схватила сына за руку и потянула в избу.

– Мама! Мама! Папа же вернулся!

Марфа ничего не могла на это ответить, а свекор, услышав, встал из-за стола и быстрым шагом пошел в сени, по пути схватив кочергу. Его не было с минуты две, а когда вошел обратно в избу, сел на лавку рядом, поставил около себя кочергу и сказал:

– Завтра отца Алексия позвать надо. Пусть дом осветит. Нечисть в доме разыгралась.

У Марфы от страха по телу бегали мурашки и ночь она потом заснуть не могла, все чудились ей шаги и вздохи. А утром, когда в дом вошел отец Алексий, она кошкой вылетела во двор и, дыша всей грудью теплый весенний воздух, пыталась занять себя чем угодно, лишь не попадаться этому батюшке на глаза. После того как он ушел, к Марфе подошла Евдоксия и тихо попросила:

– Сходи, родная, к Ершихи, попроси трав, чтоб дом окурить от нечисти. Она знает какие,– а сама в руки сует ей маленький сверток, в котором чувствуется прохлада сала.

– Схожу, только страшно как то после батюшки.

– А ты, родная, делай, как говорят.

Марфа не стала спорить, тем более в доме была напряженная атмосфера, и хотелось меньше всего видеть сейчас тяжелый взгляд свекра. Она обошла дом и огородами пошла в сторону леса, где прямо у болота стояла маленькая изба не старой еще женщины, которую все знали как Ершиха. Этот дом, когда то был брошенной баней, в которой в своё время поселилась семья бродячих нищих и осталась в ней жить навсегда, занимаясь знахарством и колдовством. Все кроме самой Ершихи давно померли, а она продолжила дело своей матери и бабки. Она спасла немало душ и так же немало загубила неродившихся младенцев. Сама Марфа ходила к ней только раз и то только за лекарством от поноса для сына и впечатление у неё остались от Ершихи, не самые лучшие.

Уже дойдя до развилки можно было услышать дружный хор лягушек, издаваемый из болот, а сам воздух тяжелел с каждым вдохом. Все вокруг как будто было сосредоточено на нежданном госте, и следило за Марфой из-за каждого куста и дерева невидимыми глазами. Обычно у всех таких мест есть какое-нибудь название, как, например, Чертово болото или Поганое место и все в таком духе. Даже имелось несколько легенд на этот случай, что когда то во времена еще Екатерины второй в этом болоте утопил свой золотой сундук с краденным добром разбойник Филька Самородок. Гнали его по этим лесам, как дикого зверя, а он, чуя свою гибель, утопил сундук и сам утопился. Многие этот сундук искали, то так и не нашли, кроме пары монет, и то, это тоже стало легендой. Была еще одна легенда про богатую крестьянскую дочь Пелагею. Семья её была богатая и дочерей было четверо и решили они однажды выдать замуж свою старшую дочь за такого же зажиточного крестьянского сына, чтобы и других побыстрее выдать. Вот только на другой день свадьбы невеста сбежала и утопилась прямо в этом болоте, и нашли её платок у того места на следующий день, а тело так и осталось на дне. Шла молва, что любила она пастуха Игната, а его за день до свадьбы убили и тело сбросили в болото, а не состоявшая невеста решила вслед за ним уйти. Много легенд ходило об этом болоте, но в Серапионово название этому месту никак не давали – болото оно и есть болото.

И вот, не доходя самой воды, надо было снова свернуть налево, пройти по узкой илистой тропинке, которая шла до самого дома Ершихи. Деревья тут росли малорослые, скрученные и почти всегда мертвые, от этого всем, идущим по этой тропе казалось, что они попали в потусторонний мир и тропа эта ведет не меньше чем к избе ведьме, а деревья тянуться своими голыми ветвями и попытаются при удобном случае их схватят в свои смертельные объятья. Впрочем, Ершиха немало напоминала ведьму. Ей было только сорок лет, и она имела стройный стан, любила носить на голове яркие цветастые с бахромой платки, как цыганка, а её карие глаза, были такие жгучие, что многие молодые парни не могли потом уснуть ночами, не вспоминая их.

Подходя все ближе и ближе к её дому, у Марфы начинался озноб, и забегали мурашки под кожей. Она часто озиралась то на лес, то на болото, спотыкаясь и два раза чуть не уронив сверток с салом. Воображение рисовало, что за ней как будто кто-то следит и преследует. Так сильно хотелось отсюда сбежать, что Марфа прибавила шаг, чтобы хотя бы поскорее добраться до дома Ершихи.

У дома её встретил не привычный лай собаки, как это обычно принято в Серапионово, потому что знахарка её и не держала, за то с низкого бревенчатого забора на неё уставились два ярко желтых светящихся глаза огромного и упитанного камышового кота. Прошипев на нежданную гостью, он спрыгнул с забора и одним прыжком скрылся в камышах, оставив Марфу одну. Перекрестившись, она прошла к двери и неуверенно постучав, сделала два шага назад, в ожидании хозяйки дома. Дверь быстро и неожиданно отворилась и на пороге стояла сама Ершиха, немного растрепанная, как будто только встала с постели. Её черная коса свисала до самых бедер и при разыгравшемся воображении, можно было подумать, что она живая, словно змея и вот-вот броситься на гостя и смертельно ужалит. Оглядев гостью своими жгучими каре-желтыми глазами, Ершиха отворила дверь шире и кивнула в сторону избы, в знак, чтобы та заходила вовнутрь. Марфа неуверенно сделал шаг вперед, еще раз посмотрела по сторонам и вошла все-таки в дом знахарки. Её сразу окутал пряный запах полевых цветов, сена и свежего хлеба. Так странно было, с виду изба был маленькой, как и все бани, но внутри он был больше и просторнее. "Точно ведьма!": подумала про себя Марфа, оглядывая дом. Видимо Ершиха сегодня пекла хлеб, потому что на столе стоял, покрытый льняным полотенцем, каравай ржаного хлеба, а на буфете еще не отправленный в печь пирог с дырочкой в тесте посередине.

– Чего пришла? – послышался сзади резкий тон Ершихи, после того как она громко хлопнула дверью.

Марфа обернулась к ней и растеряно ответила:

– Меня послали к тебе за травой от злых духов.

Ершиха странно улыбнулась, как будто только и ждала этого:

– Чего принесла?– и кивнула в сторону свертка с салом в руках Марфы.

Марфа протянула этот сверток знахарке и та, схватив его, сразу пошла в сторону трав, которые висели привязанные на веревку, протянутой от печи до стены. Ершиха понюхала сверток, развернула его и положила на стол рядом, а сама, подняв нос к верху, стала присматриваться к траве, какую бы дать.

– Сын его видел?– не оборачиваясь, спросила неожиданно Ершиха.

Марфа сначала открыла рот, но как будто слова проглотила, и громко сглотнув, все-таки ответила:

– Я не знаю.

– Видел. Все дети их видят, – и, набрав пучки пахучей полыни, зверобоя и чертополоха, добавила,– Сегодня.

Она всунула пучки трав в руки Марфы, дрожащей от озноба, и быстро отошла к окну:

– Иди и не оборачивайся. Духи рядом бродят.

Марфа смотрела на её спину испуганными глазами и медленно стала отходить к выходу.

– Да не в доме они!– вдруг крикнула, не оборачиваясь, Ершиха.

Марфа тихо поблагодарила знахарку и вылетела, как ошпаренная, из дома, идя быстрым шагом по той же тропинке, по которой она сюда пришла. Прижимая пучки пахучих трав к своей груди, Марфа смотрела себе по ноги быстрым шагом шла к заветному повороту, не озираясь по сторонам. Вокруг все как будто замерло, даже лягушки не голосят, а только шумел рогоз, от слабого неожиданно налетевшего ветра. Марфа левым ухом неожиданно уловила шуршание со стороны болота, потом – бултых! Видимо лягушка прыгнула в воду. Сердце забилось быстрее, а Марфа все идет вперед и смотрит, только на дорожку, не оглядываясь. Из камышей вдруг сорвалась, какая-то неведомая птица и полетела, шумно свистя в воздухе крыльями. Марфа сильнее прижала пучки трав в груди, и, не оглядываясь, смотрела только на дорожку. Снова шуршание в камышах и ветер шумит в них, как будто разговаривает, а потом снова – бултых! "Ну, распрыгались дружно лягушки, до обморока доведут!": подумала Марфа и с радостью осознала, что впереди уже показался поворот в лес. Вот шаг, еще шаг, еще немного и она вывернет и этого проклятого места, как вдруг позади она услышала негромко голос:

– Стой!

Марфа и не думала останавливаться, это все ветер играет с её сознанием, не больше этого. Но позади со стороны болота снова раздался уже чуть громче голос:

– Стой!

У Марфы задрожали руки и холод по спине. Не уж то духи! Не оборачиваться, только не оборачиваться!

– Стой!

Голос был ближе, и от этого Марфа не удержалась и резко обернулась на него, смотрит вокруг – никого! " Что за чертовщина?": подумала она и опять повернула в сторону леса. Успев сделать пару шагов как снова голос сзади:

– Стой, Марфа!

Марфа вся обомлела от страха. Голос был ей не знаком, и от этого стало еще жутко. Она снова обернулась назад и дрожавшим голосом спросила:

– Кто это? Не узнаю по голосу.

Вокруг тишина, только рогоз шумит от усилившегося ветра. Сердце Марфа застучало громко: бух-бух, вот-вот вырвется и груди:

– Ну, покажись уже, чего в прятки со мной играешь! – кричит Марфа, сама не узнавая свой голос.

В камышах снова послышалось шуршание, только теперь кто-то шел в её сторону, раздвигая рукой высокий рогоз. Марфа внимательнее стала приглядываться к выходящей фигуре, она была явно женской.

– Ты кто? Не узнаю, – снова спрашивает Марфа незнакомку.

Фигура полностью вышла из-за рогоза и перед Марфой стояла девушка, лицо которой не возможно было разглядеть. На ней был красный из жаккардовой ткани сарафан, с фиолетовым шелковым поясом, белая с кружевными манжетами рубашка, а на голове фиолетовый расшитый золотом повойник, поверх которого красовался фиолетовый шелковый платок, заколотый на кромку. Она была настолько нереальной, что Марфа задумалась, не сошла ли она с ума. Марфа внимательно всматривалась в её лицо, но так и не узнавала кто это, а женщина смотрела прямо на неё и как будто даже открывала рот, но ничего не говорила. Может она говорит тихо? Марфа сделала два шага к фигуре и та протянула ей свою руку, с губ женщины все-таки сорвались слова:

– Помоги мне ребеночка найти.

Её голос был настолько ласков, что Марфе показалось, что он её обнял материнскими руками, и она не смогла этому сопротивляться. Она сделала еще три шага вперед и спросила:

– Как ребеночка зовут?

– Феодосия, – и только сейчас она заметила, что лицо у женщины было белым как снег, а глаза заплаканные и опухшие от слез.

Марфа задумалась, ни в Серапионово ни в Скоморохово таких имен не было, да и одета женщина, как староверка, а в последний раз тут они жили только век назад, пока местный священник их не погнал отсюда и не сжег их дома. Местные иногда говорят об этом тихо, почему то бояться. Может, конечно, и схоронились они, где то не далеко, леса ведь вокруг много, тут часто находят охотники одиночные лесные деревни на две-три избы, но все чаще дома те уже пустуют.

Марфа смотрела на загадочную женщину, и что-то её останавливало, было немного жутко от этого. Женская фигура сделала шаг назад и поманила Марфу рукой:

– Пошли со мной. Она может, ждет меня, а одна я найти её никак не могу. Помоги.

Марфа огляделась еще раз по сторонам, потом снова на женщину:

– Ну, веди меня.

Женщина сразу повернула и быстро скрылась за рогозом, а Марфа медленно стала пробираться за ней. Жесткие стебли хлыстали непокрытые кисти рук, лицо, а под ногами уже чавкало вонючее болото. Марфа все пыталась не потерять из виду женщину и никак не могла понять, как её ребенок попал сюда, ведь все местные женщины чуть ли не с зыбки страшат своих детей болотом, что даже во взрослой жизни без надобности сюда никто не ходит.

– Ну, скорее, скорее, ведь моя доченька где то тут,– пролепетала с ужасом в голосе женщина.

Марфа, одной рукой прижав пучки трав, вторую приложила у рта и крикнула:

– Феодосия! Феодосия! Феодосия!

– Доченька моя родимая, где же ты…,– негромко пролепетала женщина.

– Феодосия!

Марфа пыталась идти за женщиной, чтобы не упустить её из виду, но её фигура все удалялась и удалялась дальше в гущу рогоза, оставляя за собой только шуршание.

– Феодосия! – эхом раздавался голос Марфы, и только мать девочки еле тихо лепетала свои причитания, как будто она и вовсе её не ищет.

– Феодосия!– снова крикнула Марфа и остановилась, слушая свое эхо и пытаясь уловить голос девочки, но она все равно молчала.

– Феодосия!– сделала она еще одну попытку и поняла, что потеряла из виду ту женщину, а сама она стояла в воде по щиколотку в высоком рогозе.

Стало как то тихо и жутко, и слышно только как шумит на ветру рогоз. По телу Марфы пробежал холодок:

– Феодосия! – и снова, зачем то она кричит это имя, но вокруг тишина и рядом никого.

Марфу накрыла грусть и страх одновременно. Что-то было не так. Впереди вдруг всплеск воды, сильнее, чем от выпрыгивающей лягушки. Марфа двинулась осторожно на звук. Лишь бы только не потеряться! Она шла, осторожно ступая по воде и высматривая хоть какое-то движение.

– Доченька моя, где же ты…

Ага, эта женщина тут! Марфа чуть увереннее уже шла на голос, пока не заметила снова эту женщину, которая стояла у открытой воды, так же по щиколотку стоя в иле. Она смотрела вниз и причитала:

– Доченька, где же ты…

В голосе был плач и скорбь, которое брало за душу Марфу и на её глазах у самой появились слезы, которые быстро стали скатываться на подбородок. Когда Марфа подошла к стоящей спиной женщине, она посмотрела в воду, куда, держа одной рукой свой красный платок, смотрела та. Она всматривалась внимательнее и даже сделала вперед шаг и хотела сделать еще один, как вдруг из глубин стали подниматься пузыри, которые выходили сначала по одному, потом их становилось больше, а на поверхности стал появляться различимый силуэт похожий, о боже, на ребенка, на вид не более двух лет! Марфа не могла уже оторвать своего ошеломлённого взгляда от этого зрелища. Она в ужасе наблюдала, как со дна подниматься бледное тельце ребенка в маленьком сарафане как у этой женщины, с кружевными рукавами рубашки. Марфа не могла поверить в происходящее, и ей хотелось сделать еще шаг, чтобы попробовать поймать и воды тело ребенка. Не может такого быть! Это не с ней!

– Помоги, помоги мне её достать моё милое дитя…,– тихо умоляла женщина, не поворачиваясь к ней.

Марфа вопреки её ожиданиями сделала шаг назад и услышала громкое чавканье ила, он как будто вырвал её в реальный мир. Ей стало настолько жутко от происходящего, что на какой-то миг она застыла на месте, пока женщина не стала снова голосить о помощи. Марфа посмотрела вокруг себя и поняла: да ведь её завели в само болото! Ершиха ведь её предупреждала! В Марфе вдруг поднялся такой гнев, что она вдруг накинулась на женщину и стала хлестать её по спине пучками трав, которые дала ей знахарка:

– Ах, ты, болотница, завела меня!– она стегала её со всей дури по спине, а женщина не поворачиваясь дико закричала на все болото, – Убирайся обратно в свое болото! Убирайся, говорю! К черту пошла отсюда!

Марфа и сама не ожидала такого всплеска гнева от себя, но чем дольше она хлестала неизвестную женщину, тем громче становился голос той. Внезапно она резко к ней повернулась лицом и Марфа от страха отпрянула и даже перестала бить её: вместо молодой женщины на неё смотрела глубокая старуха с испещренным морщинами лицом, а вместо глаз всего лишь пустые глазницы из которых вываливались улитки и жирные черные пиявки. Она внезапно протянула свои когтистые коричневые, покрытые водорослями, руки и накинулась на Марфу. Она повалила её и дыша гнилым дыханием ей в лицо, пыталась рвать на ней одежду, больно царап когтями нежную кожу. Сначала Марфа от ужаса вопила на все болото, но сильно сжав в одной руке пучок трав, она со всей дури стала бить тут им по лицу монстру. Оно завопило, оглушая все вокруг, а Марфа не сдаваясь, все тыкала им прямо в незрячие глаза и кричала:

– Пошла к черту! Убирайся к себе в болото!

Хватка неведомого монстра стала ослабевать, когда рядом послышался крик коршуна, охотившегося рядом. Оно вдруг вскочило на ноги, нервно огляделось, издавая клокот и вонючей глотки и одним прыжком прыгнуло в болото, оставив после себя только круги на поверхности воды. Марфа лежала мокрая и раненая, часто дыша и держа в руках, то, что осталось от пучков трав. Она услышала снова крик коршуна, только ближе и от этого почувствовала себя безопаснее. Марфа с трудом встала и пошла в кажуюшиеся ей правильном направление, чтобы выйти из болота. Она глубоко и тяжело дышала, придерживая оторванный рукав рубашки одной рукой, и никак не могла поверить, что с ней только, что произошло. Когда впереди показался просвет, она от счастья ускорила шаг и, выйдя из рогоза на ту самую тропинку, уже не оглядываясь назад, шла только вперед и так до самого дома.

Глава 3

3. Воспоминания.

С ней с детства происходили странные вещи, но она пыталась их забыть, заставляя себя думать, что это все лишь сон. Это началось со смерти её матери, когда та, лежала на смертном одре, прижимая к груди новорожденного младенца. Марфе тогда было всего шесть лет, и она только что потеряла своего любимого отца, а всего три месяца назад почил и её дед, после того, как год харкал кровью. Бабка умерла еще до её рождения, а родителей у матери и вовсе не было, она была сиротой. В тот день, когда умирала её мать и новорожденный брат, Марфа стояла на коленях у её постели и молила бога о выздоровлении той и просила прощения за свои мелкие грехи, которые и грехом назвать было трудно. Она сидела в одной льняной рубашке по щиколотку, без узоров, без кружев, в простой серой рубашке, подаренной еще теткой Авдотьей, сестрой её отца. Поверху на шее висел крестик на темно-серой лоснившееся веревке, который теперь сжимала девочка в своей крохотной ладошке и, часто в слезах, целовала его, ведь видя такие старания, ей не могут не помочь высшие силы. Но у высших сил были свои планы и мать и новорожденного брата, и, издав предсмертный страшный вздох, навсегда перестала дышать и смотрела теперь стеклянными глазами в иной неведомый мир. Но Марфа еще была не готова в это поверить и молилась дальше, еще усерднее, чем прежде, а через несколько минут покинул это мир и родившийся сутки назад некрещеный новорожденный. Тогда Марфа еще и не знала, что и её годовалый брат тоже был уже болен, но пока она послушно молила бога, как и советовала ей перед уходом её тетя Авдотья. Это теперь, вспоминая, она понимала, как жестоко поступили с ней взрослые, оставив одну с умирающей матерью и только рожденным братом. Одну, поставить на колени и просить помощи у высших сил, когда они были все обречены.

Когда Марфа, сидя на коленях, вдруг поняла, что не слышит, как дышит мать, она осторожно встала и заглянула на постель, где та лежала, не реагируя, уставившись стеклянными глазами в потолок. У Марфы все еще дрожали руки от страха и от голода (она не ела все эти мучительные три дня с момента начала родов у матери), она осторожно притронулась до бледной руки матери, которой она все еще держала уже мертвое тело новорожденного, но на прикосновение оно не реагировало. Марфа притронулась еще раз и еще, потом стала трясти мать за плечо, но, увы, все тщетно. Из её рта вырвался отчаянный крик, и она припала к постели, громко рыдая.

В тот момент она не сразу почувствовала чье-то присутствие, только когда на её плечо легла легкая ледяная, как лед, рука. Марфа, все еще всхлипывая, повернула медленно голову и увидела, что рядом с ней кто-то стоит. Это было так странно, ведь она не слышала, чтобы кто-то входил в избу. Марфа встала и повернулась к нежданному гостю, и каково было же её удивление, когда перед собой она увидела высокую беловолосую женщину в белоснежной сорочице с длинными рукавами, с яркими горящими зелеными глазами. Она смотрела мимо девочки на её мертвую мать, одной рукой она держала плетеную корзину, а другой теперь указывала на постель.

–Кто вы?– спросила Марфа дрожащим голосом.

Но женщина не отвечает, она продолжает стоять и показывать рукой на постель. По спине Марфы прошел холод:

– Вы пришли забрать мою маму?

Марфа не понимала, кто эта женщина и почему она молчит. Пока девочка ждала ответа от незнакомки, на постели кто-то зашевелился. Марфа резко оглянулась и заликовала от радости – мама с братиком проснулись и, улыбаясь ей, встает с постели!

– Мама! Мама! – Её молитвы все-таки услышаны! Марфа бросается к ней, пытается её обнять, но она как будто неосязаема. Да что же такое, в самом деле!– Мамочка!

Но женщина медленно встала с постели, обнимая новорожденного сына, грустно улыбается своей дочери и протягивает незнакомке сына. Незнакомка берет его одной рукой, как будто он ничего совсем не весит и так же легко его кладет в свою плетеную корзину. Потом протягивает снова руку и помогает встать женщине с постели, и та легко поддается, все так же грустно улыбаясь.

– Мамочка, кто эта женщина? Мамочка!– Марфа снова рыдала, она пыталась ухватить мать за руку, пыталась до неё дотронуться, но как будто её не ощущала.

А тем временем, взяв её мать за руку, а в другой руке неся корзину с новорожденным, незнакомка пошла к выходу из дома, ничего так ни разу не сказав. Марфа опешила сначала, ничего не понимая, что происходит, и что ей делать, но когда две женщины скрылись за дверью, девочка бросилась за ними вслед на улицу. На безлюдной улице был уже полдень, и была невыносимая июльская жара, от которой пот покрывался испариной уже через несколько секунд. Марфа выскочила на крыльцо и присмотрелась, куда пошла её мать и незнакомка, уловив их на дороге, ведущей к выходу из деревни, девочка кинулась за ними:

– Мамочка, подожди меня, я с тобой!– кричала вслед Марфа.

Мать не обернулась на её крик, она как будто и не слышала её вовсе. Марфа шла за ними, не отводя глаз, по пыльной дороге и вскоре она вышла за пределы деревни, идя в сторону леса.

– Мамочка, я не успеваю!– кричала Марфа, удивляясь, что две фигуры не ускоряя шага, стали быстрее удаляться вперед и как бы быстро девочка не шла, она их все равно не могла догнать.

А дорога уже заводила их в лес, где росли вековые сосны и ели и издавали страшные звуки совы по ночам. Марфа не выпускала из виду свою мать, она все шла за ними, пока две фигуры не повернули в сторону поляны, откуда так вкусно пахло земляникой и полевыми пряными травами и нагретой землей. Они сошли с дороги, и пошли прямо на поляну и при свете яркого солнца их фигуры стали как будто сиять и растворяться в этом свете. Марфа испугалась, что сейчас потеряет из виду свою мать и незнакомку с ней, и ускорила шаг, а потом и вовсе побежала навстречу исчезающим силуэтам.

– Мама, мама! – кричала отчаянно Марфа, но фигуры таяли при свете дня и вскоре совсем исчезли, а девочка бегала еще по поляне до самой ночи, пока без сил не упала в траву и не уснула.

Разбудил её уже рано утром пастух Проша, прямо перед рассветом. Сначала Проша испугался, что девочка мертва, уж больна она была худа и бледна, а потом, узнав в ней Марфу Чернову, попробовал разбудить и проводил её до дома, где уже ждала тетка Авдотья.

Та уже знала о смерти её матери и новорожденного ребенка, готовила их в последний путь, а про Марфу надеялась, что та сбежала и пропадет пропадом, чтобы не досталась ей на воспитание, чтобы не тратить на неё и её приданное. Но когда её привел старый пастух Проша, да при свидетелях, она отчаянно вздохнула и приняла сиротинку в свой дом.

После этого Марфа болела три дня, горела огнем, бредила. Ей все виделась улыбающаяся мама на той самой поляне, пока снова не исчез её силуэт в лучах полуденного солнца. Когда Марфа очнулась, первым делом спросила у тетки, много ли мама набрала ягоды на той поляне. Та сильно удивилась, подумала, что все, девка умом тронулась. Даже сходила к бабке Егошихе, которая жила в их деревне, чтобы та почитала что-нибудь над девчонкой, может, пройдет. Марфа не понимала, почему ей не верят, ведь она сама видела, как мама встала с постели и пошла на поляну, уж точно в это время за ягодой только можно было сходить. Егошиха читала над девочкой молитвы, шептала какие-то заговоры, приговоры, а через три дня плюнула у порога дома Авдотьи и сказала:

– Смерть глазами своими видела, не жить ей теперь долго.

Авдотья не поверила бабке, решила, что та тоже не меньше сошла с ума и прогнала ту с проклятиями, а Марфу с годовалым Ваней она забрала к себе в дом в Скоморохово. А вскоре умер и Ваня, умер от поноса, а девочку превратили в бесплатную работницу в доме Финогеновых. Кроме неё в доме росли еще три дочери Авдотьи и четыре сына, и каждый считал своим долгом унизить Марфу и чем-нибудь обязательно обделить.

Вопреки словам Егошихи, Марфа жила и даже не болела, пережив двух старших детей Авдотьи. Работала с рассвета и до заката, пряча слезы от тетки, чтобы лишний раз не попало от неё и не лишиться куска хлеба. После смерти брата, Марфа часто убегала в свою родную деревню – Гнилуху, в свой родовой дом. Старенькая, покосившаяся изба, покрытая камышом и рогозом крыша, стояла брошенной и пустой – все, что было внутри растаскали соседи, а что получше – Авдотья. Она заходила в свой дом, плакала у порога и ходила и угла в угол, пока однажды её не встретил огромный черный кот. Это было так внезапно, что слезы на глазах у Марфы внезапно высохли, и она часто моргая, пыталась понять, что это за кот и откуда он тут. Он был просто огромен, грязная шерсть стояла дыбом, и грозно смотрел ярко желтыми глазами. Он смотрел прямо на неё, а потом громко и страшно зашипел. У Марфы забегали мурашки под кожей, сделав шаг назад, отступая за порог, а котяра спрыгнул с холодной печи и кинулся в её сторону. Марфа с криками выбежала из дома, больно задев плечом гнилой столб ворот. Выскочив за ворота, она остановилась и развернулась, посмотреть бежит ли за ней еще черный кот. А котяра, выбежав к воротам за ней, встал у того самого гнилого столба, стоял, смотрел прямо в глаза и яростно шипел. У Марфы застучали от внезапного холода зубы, она смотрела на кота и чувствовала, как от него исходит злость и гнев. Постояв еще чуть-чуть, она всплакнула и, опустив глаза в землю, обратно пошла в Скоморохово.

Жить в семье своей тетки Авдотьи было невыносимо. Все время, попрекаемая куском хлеба, лишенная свой теплой постели, Марфа, все-таки пыталась не отчаиваться и ждать, ждать, когда наступит рассвет в этой темной, как темница, жизни.

Её считала глуповатой и юродивой, после того, как она заявила, что видела свою мать после её смерти, особенно любила над этим поглумиться средняя дочь Авдотьи – Фёкла. Ей доставляло особенное удовольствие каждый раз упоминать этот случай и подчеркнуть её сиротство. Но Марфа терпела эти издевательства и научилась молчать о своих встречах с неизведомым. Многое уже и забылось, но все же один случай произошедший летом в страду она запомнила на всю жизнь.

В тот самый летний день стояла полуденная жара, и даже каждый вдох отдавался саднящей болью в горле, постоянно хотелось пить. Своего годовалого сына, Федюшу, Марфа оставила в теньке под березкой, расстелив для него простынку и оставив с ним падчерицу Анфису. Так она делала в такое время каждый день, но Фиса и сама еще ребенок и часто отвлекалась, уходила на полянку рядом собирать цветы или перезревшую землянику. В этот раз, как только Федя заснул, Фиса снова убежала на полянку и с песнями на устах, она плела из цветов венок и гуляла, не замечая времени. Наверное, так бывает у многих матерей, когда на расстояние начинает с тревогой биться сердце и все твои мысли вдруг только о нем, о ребенке – Что с ним?!

В тот день Марфа так сильно устала, что ей захотелось упасть прямо на том же месте, где она и стояла, но вдруг её сердце так больно кольнуло, и все мысли были только о Феденьке. Марфа, как ужаленная, вскочила с скошенной травы, огляделась и, спотыкаясь о колючие стебли срезанных трав, она пошла как околдованная к тому месту, где оставила мальчика. Она даже не смотрела себе под ноги, а шла и шла, пока впереди не показалась та самая низенькая березка, под которой и должен был находиться её сын. По приближению к этому месту, она с ужасом осознавала, что не видит не Федю, не Фису. Никого под березой на простынке не оказалось. От дикого ужаса происходящего, Марфа стала кричать имя сына, постоянно вертя головой, чтобы заметить хоть какое-то движение. Но ничего не было, и Марфа пыталась кричать еще громче в надежде, что отзовется Фиса, но голос хрип от надрыва и жажды.

А солнце палило все сильнее, и сердце стучало так, словно готово было вырваться из её груди, и в висках стучала кровь. Марфа уже не шла, она бежала по полю, выкрикивая хриплым голосом имя сына и падчерицы, пока впереди она не увидела странный силуэт. Это похоже было на женщину, на высокую женщину, а по приближению к ней, Марфа заметила, что у женщины в белой длинной рубахе до самой щиколотки, такие же длинные белые распущенные волосы. Она шла к ней спиной и не видела еще Марфу, а в одной руке держала серп, настолько необычный, что он сразу заставил еще больше почувствовать страх. Он поблескивал на полуденном солнце как маяк, и Марфа шла за ним, пока загадочная женщина вдруг не остановилась и, подняв нос кверху, как будто принюхивалась к воздуху, и что то, видимо, унюхав, она резко повернула в сторону леса и пошла быстрее. Марфа шла за ней, подгоняемая невидимыми силами, она почти её догоняла, но незнакомка все прибавляла шаг. Вдруг послышался знакомый голос. Да, да, это смеялся он, её сын! Она сразу его узнала! Он лежал тихо в траве прямо возле леса, его грудь спокойно вздымалась, как и обычно когда он спит. А в это время к нему шла страшная незнакомка с серпом, которое она подняла над своей головой, как будто замахиваясь для удара. У Марфы от страха за сына сжалось все внутри, и даже дыхание перехватило:

– Стой! – хрипло прокричала она незнакомке, но та и не думала останавливаться.

Марфа бежала к сыну, не чувствуя боли от исцарапанных ступней ног:

– Федя! Феденька!

Незнакомка была уже возле сына, когда Марфа, почти на бегу, схватила, невесть откуда взявшийся камень в поле, и швырнула из последних сил в неё, попав прям той в спину. От удара незнакомка упустила серп и резко повернулась к Марфе, смотря на неё неживыми черными, как у мертвеца, глазами. Она ничего не говорила, просто стояла и источала ужас и злобу. Марфа была уже в двух метрах от неё и могла рассмотреть, что незнакомка не имела так такового рта и поэтому она молчала, но глазами она могла сказать больше и то, что она говорила, Марфу испугало до седых волос на виске, которые до сих пор напоминают ей об этой встрече. Поняв, что это существо пришло забрать её сына, Марфа кинулась на неё, забыв даже о серпе в её руке. Как кошка, она вцепилась в существо руками и царапала её, издавая хриплый истошный крик. Существо кричало глазами, колтыхаясь и не сопротивляясь, пока вдруг не воспарило в воздух и не улетело за поле. Марфа от страха за сына, кинулась сразу к нему, упав на колени, пыталась его разбудить, тормоша и умоляя очнуться. Ей казалось это целой вечностью, пока рядом не оказалась Евдоксия и не заставила Марфу сейчас же нести сына к ручью, который был тут же в тени леса. Поливая сына водой из ручья, Марфа не молилась, она во весь голос умоляла всех своих мертвых предков помочь ей, помочь спасти сына, она и до сих пор не знает, почему так сделала. Глаза мальчика все-таки открылись, и непонимающе заморгали на плач матери и бабки, а потом его вырвало, и он заплакал. Еще неделю Марфа боролась за него, но болезнь отступила, и Федор выжил, даже и ни разу не вспомнив, что с ним произошло.

Марфа же запомнила это на всю свою жизнь. Её до сих пор кидает в озноб от воспоминаний об этом.

Эти встречи с неизведанным были не раз и не два, много было подобного, Марфа все пыталась забыть. С рождением сына она только и делала, что защищала его от существ, которым даже нет названия, о себе Марфа думала меньше всего.

Вот и сейчас, засыпая рядом с Федей, Марфа подолгу всматривается во тьму комнаты, вслушивается в тишину, в каждый шорох, в каждый скрип, чтобы, если вдруг, нагрянут "нежданные гости" за её сыном, она могла дать им отпор.

Это было год назад, когда Марфа бегала к Ершихе за снадобьем от поноса. По началу Федя был игрив, бегал за маленькой грязненькой соседкой собакой, возился потом в глине, строя там свою крепость, а в место человечков, вставлял в глину палочки и играл во свою "войнушку". Это было настолько наивно и мило, что Марфа просто любовалась и благодарила бога за такого сына. Но к вечеру у Феди вдруг начался жар, он стал плакслив, все время лежал, потом он вдруг весь позеленел и его начало рвать и поносить. Марфа от страха за сына даже растерялась сначала, спасибо Евдоксии, которая взяла в себя в руки и стала отпаивать внука то одним, то другим. Вот только лучше Феде не становилось, он во все побледнел, его уже ничем не рвало, остались лишь мучительные позывы, глаза его стали мутные, страшные, как у умирающего. Ночью, когда он немного заснул, Марфа сидела на коленях у постели, положив голову на скомканное одеяло, она не отрывала своих глаз от сына, когда услышала левым ухом какой-то шорох. Марфа резко подняла голову и повернула в сторону печи. Тут снова послышался шорох и шум сыплющегося золы из трубы. "Птица что ли залетела?": подумала Марфа, но никак не могла отвести глаз от печи. Снова шум, только уже четче и громче. Марфа встала с колен, но подойти к печи так и не решилась. Снова шум, как будто кто-то спускается по трубе. Марфа от страха схватила крестик на груди и стала читать "Отче наш". И снова шум, зола летит клубами из печи, а в облаке этой пыли появляется неясный силуэт. Марфа все громче читает молитву, выставив крестик впереди себя, по коже бегают мурашки, её бросает в дикий холод, бьет озноб. В облаке пыли все четче вырисовывается фигура нечто. Оно вылезало и печи на пол, и, встав в полный рост, можно было различить черную худую фигуру в два метра ростом, с длинными до колен черными руками с огромными саблевидными когтями, худыми черными ногами согнутые в коленях и его огромная не по размеру черная голова с горящими желтыми кошачьими глазами. С его рта стекала длинной струйкой желтовато-зеленая слюна, и оно вертело головой, как бы осматриваясь, и поднял свой маленький нос с широкими ноздрями и стал принюхиваться к воздуху с шумом, словно лошадь. От этого зрелища Марфу сначала парализовало, а потом, громко издав истошный крик, она кинулась будить свекровь и свекра. Бешено тормоша обоих, она никак не могла их добудиться, словно они и вовсе не живые, а существо, делая медленно шаг за шагом и принюхиваясь к воздуху, все ближе подходил к постели с её сыном. Марфа кинулась к сыну, сняв крестик, она выставила его на вытянутой руке в сторону существа:

– Пошел прочь! – отчаянно кричала она монстру – Пошел отсюда прочь! Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле…!

Она кричала молитву во весь голос, но существо никак не реагировало на это, а лишь шаг за шагом приближалось к её вытянутой руке с крестиком и, подойдя вплотную к нему, он понюхал его, потом страшно зарычал, и Марфе показалось, что он оскалился.

– … Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки,– закончив молитву, Марфа с ужасом смотрела прямо на монстра – Мама! Мама! Отец! Помогите мне!

В её глазах блестели слезы от страха и отчаяния, но никто не откликался на её зов и даже сын так крепко спал, хотя весь день он не засыпал больше, чем на десять минут. Марфа вдруг от отчаяния стала кричать на монстра:

– Убирайся к черту! Здесь тебе не рады! Пошел обратно, откуда пришел! Убирайся прочь!– Марфа даже сделала шаг на встречу к существу, почуяв его смердящее дыхание, тыкнула прямо крестом в его блестящую черную плоть – Пошел вон из моего дома! Убирайся!

Существо вдруг подняло свою длинную руку и указало в сторону спящего мальчика. Марфу снова как будто окунули в ледяную воду и, не помня себя, она кинулась к венику, стоящему у печи, схватила его и накинулась на существо. Она хлестала его так отчаянно, крича на него благим матом, которого и сродни не знала, что даже забыла про страх. Существо пыталось уклониться от ударов веником, но Марфа все чаще и сильнее била его, пока, видимо, ему это надоело и он, со всей дури ударил её своей длинной рукой.

Упав на пол, Марфа больно ударилась лбом о деревянный пол, что аж искры полетели из глаз, и на какое-то время она даже не могла понять, что происходит. Как только к ней вернулась через несколько секунд сознание, она вскочила с пола и бросилась за кочергой. Схватив её, она снова набросилась на мерзкое существо, которое уже стояло у постели сына и протягивало к нему свои огромные руки с когтями. Марфа из всех сил била его кочергой, пытаясь попасть по его огромной голове, видимо это ему доставляло боль и оно начинало вопить, высовывая из-за рта свой красный раздвоенный язык. Марфа не переставая наносила удар за ударом, пока не услышала плач своего сына. Федор проснулся! Существо стало еще громче вопить, теперь идя на Марфу, пытаясь выхватить из её рук кочергу.

– Пошел к черту! Вон из моего дома! – орала во все горло Марфа, не переставая лупить монстра.

Вдруг послышалось, как прокукарекал соседний петух. Монстр неожиданно встал на месте, как будто прислушался. Марфа все еще его била, оставляя на черной коже монстра отчетливые красные отметины. Снова послышалось, как прокукарекал петух. Монстр завопил во весь голос и поспешил к печи, ударив Марфу своей когтистой рукой. Она упала у скамейки, и, не поднимаясь, наблюдала со страхом, как существо заползает обратно в печь и послышалось, как оно карабкается по трубе вверх. Марфа встала с пола, бросилась к печи, но существа там уже не было. Тогда, схватив выронившую кочергу, она выбежала из дома во двор, а из двора за ворота. Она высматривала на крыше монстра, а тот уже неуклюже спрыгивал с неё и со страшным воплем бежал в сторону леса, там, где находилось сельское кладбище. Марфа стояла так еще с минуту, смотря вслед ему, пока не потеряла его из виду. Тогда она вошла обратно в дом и услышав плач своего сына, бросилась к нему, со слезами гладя его по голове и целуя, она не могла нарадоваться, что тот жив.

Неожиданно Марфа открывает глаза. Она слышит шум и плач сына. Поднимает голову с одеяла и не может понять, что происходит.

– Марфа! Сын проснулся! Опять его продристало!– кричал недовольный Николай Феофанович ей, стоя за её спиной, поставив руки в бока.

Марфа встала, увидев плачущего сына, она зарыдала сама. Гладя его по голове, она ревела и не могла остановиться.

– Марфа, сходи к Ершихи, – ласково сказала Евдоксия,– Сходи, родная. Может чего даст.

Марфа встала с постели сына, утирая слезы с лица, она пошла к вешалке у входной двери, надела на голову платок, надела старые войлочные чуни на ноги и вышла.

– Марфа! – выбежала за ней свекровь со свертком – Возьми, отдашь ведьме.

Марфа приняла из её рук сверток и почувствовала внутри завернутый кусок позавчерашнего рыбного пирога. Не думая больше не о чем, она побрела в сторону болота, где жила Ершиха. По дороге ей никто ни разу не встретился, даже собаки не вышли облаять её за то, что решилась пройтись мимо домов их хозяев. Была такая странная тишина, и только шелестели ветви на ветру у деревьев, как будто шепчась между собой. Марфа завернула на дорогу вдоль болота, ведущая к дому ведьмы. Из болота тянулся густой туман, а со стороны леса поднялся ветер, уже качая ветви деревьев, как будто предупреждая её о чем то. Но Марфа не обращала на все это внимания, ей нужно было спасти сына.

Подойдя к маленькому дому Ершихи, она услышала истошный женский крик. Встав у двери, Марфа не решалась войти, а когда послышался снова женский крик, она и вовсе сделала два шага назад и уставилась на дверь. Она и не знает сколько так простояла, не шевелясь, слушая редкие женские вопли, пока дверь вдруг неожиданно не распахнулась и перед ней не встала сама Ершиха в коричневой юбке и серой заляпанной кровью кофте. Ершиха вытирала пальцы какой то тряпкой и смотрела своими жгучими глазами прямо на Марфу:

– Чего пришла?

Марфа, уставившись на то, как та вытирает пальцы, не поднимая глаз, ответила:

– За снадобьем для сына.

Ершиха усмехнулась и, посмотрев в сторону болота, сказала:

– Вот дела. Одна дитя убивает, а другая спасает. Понос?

Марфа теперь посмотрела на саму Ершиху и на её заляпанную кофту : "Господи, грех то какой": подумала она про себя.

– А ты из себя святую не строй, – вдруг произнесла Ершиха, не отрывая взгляда от болота,– Много вас таких, осуждающих. Не один еще из вас таким женщинам не помог. Так понос?

Ершиха повернула голову к ней и теперь смотрела Марфе прямо в глаза:

– Отбила, вижу, его у смерти, только впереди снова ночь.– Ершиха вдруг резко развернулась и вошла в дом, оставив Марфу одну.

Через пару минут Ершиха вышла из дома, неся в руках пучки каких-то трав и маленький глиняный горшочек. Она протянула все это Марфе, забрав из рук сама у той сверток с пирогом.

– Травы все эти запаришь, остудишь и сыну выпить дашь, а перед сном лоб и щеки ему мазью намажешь, и так будешь делать, пока не закончиться до конца. Поняла меня?

Марфа стояла и смотрела на травы и на горшочек:

– Все понятно…– тихо ответила она.

– Пойдешь отсюда и не смей в течение семи дней возвращаться сюда. Поняла?

– Поняла…

– Иди уже, у меня и без тебя забот хватает.

Ершиха резко развернулась, и громко хлопнув дверью, скрылась в своей избе. Марфа, постояв еще с полминуты, рассматривая, зачем то дверь, пошла обратно по той же дороге, что и шла сюда. Идя по илистой скользкой тропинке, она несколько раз, как будто услышала свое имя со стороны болота, но, когда все-таки решилась остановиться и повернуть в ту сторону голову, увидела, как взлетает с того места цапля и улетает куда то в гущу тумана. Марфа плюнула со злости, что испугалась птицу и шла, остальное расстояние до самого дома, не останавливаясь.

Марфа делала все как велела ей Ершиха, давала отвар сыну из тех трав и, мажа лоб и щеки черной мазью с резким запахом, от которого поначалу даже глаза слезились. Первый день изменений не было никаких, и Николай Феофанович даже хотел вызвать уже отца Алексия, но Евдоксия ласково, как умела, его отговорила. На второй день мальчик стал часто просить пить, а на третий – стал просить есть. Ни поноса, ни жара больше не было. За все время мерзкое черное существо больше не возвращалось, но Марфа не могла теперь уснуть, долго не всматриваясь в темноту комнаты, пока её глаза сами не закрывались, и она не впадала в сон.

Глава 4

4. Новый день и еще один.

Дойдя до дома, Марфа вошла в избу и села на лавку у печи. Она громко заревела, а вокруг неё стоял свекор и свекровь, качая головой и не понимая, что твориться с невесткой. Евдоксия с ужасом смотрела на порванную и грязную кофту и на глубокие царапины на её коже:

– Да что же это такое… Да что за изверг это с тобой сделал?– качая головой, испуганно тараторила Евдоксия.

Марфа вдруг перестала реветь и подняла на неё свои заплаканные глаза:

– Никто. Сама упала в болото. Оцарапало меня всю.

Евдоксия качая головой, подняла невестку со скамейки, а Марфа протянула ей остатки тех трав, что дала ей Ершиха.

– Вот, что осталось. Простите меня.

–Тьфу!– громко сплюнул себе под ноги Николай Феофанович – Послали дуру на свою голову!

Марфа опустила голову, а Евдоксия приняв из рук невестки истрепанный жиденький пучок трав, сказала:

– Ничего, и того хватит чего донесла. Иди-ка ты в баню, Марфа, отмойся.

Марфа, тяжело дыша, прошла к комоду, вытащила оттуда чистое полотенце и вышла из дома. Войдя в предбанник, она села на скамейку и положив рядом с собой полотенце, тихо заплакала от пережитого. Она лила слезы себе на грязный от ила подол юбки, пока вдруг не осознала, что забыла из дома взять чистую сменную одежду. Как будто прочитав её мысли, она услышала, как к бане бежит запыхавшаяся Евдоксия:

– Марфа! Марфа! Одёвку то забыла взять!

Вытирая слезы со щеки, Марфа тяжело встала со скамейки и подошла к двери, чтобы открыть свекрови:

– Спасибо вам, мама,– тихо поблагодарила она её.

Евдоксия тут же вручила одежду невестке, потом зачем то украдкой заглянула внутрь предбанника:

– Может, подождать тебя? Уж если зашалит банник, я-то тебя выручу.

Марфа грустно улыбнулась:

– Если можно, то я совсем не против, мама.

Евдоксия прошла в предбанник, помогла раздеться невестке, сложив аккуратно всю её одежду на скамейке, и проводив её в баню, взяла деревянный ушат, налив туда горячей воды, стала выстирывать грязную одежду Марфы.

Немного успокоившись, после бани, Марфа позволила свекрови помочь себя одеть и, войдя уже в дом, сразу прошла на кровать и уснула крепким сном. Во сне ей все снилось золотое поле, озаренное полуденным солнцем и уходящая вдаль мать с новорожденным братом. Они все шли и шли, не оборачиваясь, не замечая Марфу, которая пыталась их догнать, но как бы она не старалась, это не удавалось ей сделать. Проснулась она уже рано утром, прямо перед рассветом. Федя спокойно сопел во сне рядом, подложив свою детскую ладошку под щеку, пуская слюни тонкой струйкой на пуховую подушку. Марфа осторожно встала с постели, чтобы не потревожить хрупкого сна сына и, накинув на плечи платок, вышла во двор, где уже светлело, и на горизонте появлялись первые лучики солнца. И все-таки как хорошо тут, когда кругом тишина и покой. Марфа потянулась, глубоко вдохнула свежий утренний воздух и вошла снова в дом, чтобы затопить печь и поставить в чугунке вариться кашу. Забот, кроме как этого, было еще много. Как раз к этому времени встала Евдоксия, которая могла взять часть забот на себя. Марфа, натянув старые войлочные чуни, решила выбежать во двор, чтобы подоить корову, выгнать её на пастбище, убрать после этого коровник, выгнать птицу на улицу, собрать яйца за ночь, вычистить птичник и бежать на огород, где работы тоже было до самого вечера. Весь день Федя бегал по улице с Фиской, а Никита и Николай Феофанович уехали в соседнее село, вот только зачем, никому не сказали. Фотиния убежала на речку, проигнорировав просьбы мачехи и родной бабки о помощи по дому. Тогда Евдоксия и решила, пока они с Марфой остались одни в доме, она окурит помещение, принесенными от Ершихи, травами. Взяв потрепанный худенький пучок, Евдоксия, подошла к лампадке, которую зажгла еще с утра, и поднесла пучок к маленькому фитильку. Трава не сразу занялась огнем, но как только разгорелась докрасна, выпуская едкий дым, Евдоксия тут же его погасила и пошла к порогу, начиная с сеней, окуривая все углы, все темные места. Марфа как раз вошла в сени, когда они были наполнены едким дымом от трав. Она встала у порога, немного откашлявшись, и как завороженная смотрела на свекровь, а потом посмотрела в ту самою сторону, где вчера видел её сын того, которого он назвал своим отцом. Сначала она ничего не видела из-за дыма, но присмотревшись, она вдруг уловила движение и похожее на человеческий силуэт. По телу пробежался холодок, руки немного задрожали, но Марфа, смотрела, все в тот самый угол, не отрывая взгляда. Она видела, как полупрозрачная тень как будто заметалась, пытаясь найти, как птица, выход из клетки, как из его рот беззвучно издается вопль.

– Это был не Спиридон… – тихо, сама себе сказала Марфа, наблюдая, как мечется из угла в угол полупрозрачная тень, в которой уже можно было заметить стреловидный хвост и выступающие клыки из пасти, – Мама, надо еще дыма! Мама!

Евдоксия немного растерялась от крика невесты, но быстрым шагом вернулась в сени, плотно закрыв за собой дверь в избу:

– Господи, спаси и сохрани нас…, – произнесла Евдоксия и принялась снова окуривать сени.

Марфа, с каким-то ожесточенным наслаждением смотрела на существо, метающееся по помещению в поисках выхода. Оно как будто задыхалось и стало казаться, что Марфа даже слышит его вопль, от которого становилось не по себе. Существо металось по потолку, по стенам, по углам, по полу и когда в следующий раз оказалось возле входной двери, Марфа резко открыла дверь и существо, словно кошка, выпрыгнула в неё. Запрыгнув на крышу птичника, нечто с пронзительными воплями бежало прочь. Марфа, выскочила на улицу следом, наблюдая, как это существо скачет по крышам домов, птичников, амбаров, бань и убегает в сторону леса, там, где находилось старое кладбище.

Наконец, потеряв из виду сущность, Марфа вошла обратно в дом, оставив открытым входную дверь. Евдоксия в это время уже окуривала избу, как ни в чем не бывало, но при приближении можно было заметить, как все её тело бьет мелкая дрожь от страха. Марфа прошла в избу, села на лавку у печи и произнесла:

– Я притягиваю этих сущностей. Я проклята…, – она закрыла ладонями лицо, и её плечи задергались в такт её рыданиям.

Евдоксия сделала вид, что не расслышала невестку, продолжала окуривать помещение, а по окончании, открыла дверь в сени, чтобы проветрить. Сев наконец-то рядом с Марфой, она уставилась на свои испещренные множеством линий, ладони, и произнесла:

– Кто знает, кто из нас проклят… и проклятие ли это, или же дар?

Две женщины сидели так около часа, не разговаривая, просто думая каждая о своем, а потом, не сговариваясь, встали с лавки и занялись, домашними делами. Вечером, когда все вернулись к ужину домой, они обе молчали о том, что произошло, делая вид, что все в доме как обычно.

В эту ночь Марфа спала беспокойно, ей все снилась та сущность в сенях. Будто Марфа все смотрит, как оно мечется по помещению в поисках выхода и кричит человеческим голосом ей проклятия. Во сне ей было страшно, страшно оттого, что это существо сыпало проклятиями не только на неё и на её сына. Марфа резко проснулась среди ночи, смотрела с пять минут в бревенчатый потолок, глубоко дыша, пыталась придти в себя. Она обернулась к спящему сыну. Тот спал, иногда подергивая кончиками пальцев на руках во сне. Марфа улыбнулась, значит, что с ним все в порядке. Сон ей больше не шел и, пролежав еще около получаса с открытыми глазами, она решила встать.

Тихонечко на цыпочках Марфа прошла к ведру с водой, зачерпнула ковшик и выпила все с такой жадностью, будто сутки не пила. Эх, какая же вкусная вода в Серапионове. Лучше, чем в её родной деревне Гнилухе. Неспроста ей дали такое название. Колодец был только один на всю деревню, откуда можно было набрать свежей воды, а вся остальная пахла болотом, которые окружали полумесяцем деревню. Гнилуха… И почему там поселились люди? Если только скрывались от внешнего мира? Ходили слухи, что давным-давно деревня носила другое название, которое все уже забыли, что тогда и болот тех не было. Все изменилось в шестнадцатом веке, когда по легенде в деревне укрылся знатный боярский род от царского гнева. Ради их поимки прислали целое войско опричников, чтобы поймать и казнить, но боярские дети от страха разбежались по лесу кто куда, и тогда их решили выкурить оттуда, как зверей – просто подожги лес. Чтобы наказать и местных жителей, за то, что укрыли у себя врагов царя, собрали всех детей крестьян той деревни и отправили их в лес, а когда подожгли, никого в лес из взрослых уже не впускали. Стоял дикий вопль, плач, треск горевшего леса, но опричники, собрав всех взрослых в одном месте, окружив, тыкали в их бока оружием, убивая каждого, кто вырывался из этого круга. Огонь вскоре перекинулся и на саму деревню, а потом еще на две соседних. Крестьяне, чьи дети погибли той ужасной смертью, прокляли опричников и все эти места. Старые люди рассказывали, что проклятие быстро настигло опричников в дороге, где они все разом провалились в болото, которого неожиданно возникло из ниоткуда. На месте сгоревшей деревни в скорей времени стали появляться новые избы, которые построили уцелевшие крестьяне. Вокруг поселения скоро образовалось болото, расширяясь со временем и источая гнилостный запах. Вот поэтому и название дали деревне соответствующее – Гнилуха.

По щеке Марфы скатилась слеза от воспоминаний о детстве в родной Гнилухе. Когда то она ведь жила в маленькой бедной избе, но в радости, заботе и родительской любви. Марфа вытерла тыльной стороной ладони скатившуюся слезу, и прошла на цыпочках за стол, где сев на обыкновенно место Евдоксии, уставилась на старенький буфет, а перед глазами всплывает картины из её детства.

Вот ей пять лет и она играет с ребятами в снежки, а вот ей четыре и отец, сделав ей ледяную горку возле дома, каждый раз ловит её со смехом, когда та скатывается с неё. А вот и мама, которая с улыбкой наблюдает, как Марфа старательно катает колобка из теста, а потом с нетерпением все ждут, когда испечется её первый кулинарный шедевр. Помнился и рыжий кот с отмороженными ушами, который пропадал иногда неделями, а когда приходил, то гладился и мурлыкал три дня подряд, перед тем, как снова уйти по своим разбойничным делам. У Марфы должно было быть четыре брата, но, к сожалению, никто из них не выжил. Пока был жив отец, её семья еще выживала, радовалась, а когда не стало, все как будто все разом потемнело вокруг, стало серым, неласковым. Люди в деревне, как хищники, почуяв слабость беременной матери Марфы с младенцем на руках, с дочерью, все время пытались задеть её, обрушить на неё свою злость, отказывали в куске хлеба, когда та просила, чтобы как то накормить дочь и себя. Та же тетка Авдотья ждала у себя в Скоморохово, пока все как-нибудь само собой разрешиться, чтобы поскорее забрать остатки имущества своего брата. Однажды она приехала с улыбкой на лице и подарила Марфе длинную серую рубашку, как подарок, но взамен из дома забрала курицу, пока, как думала она, никто её не видит. Мерзкая женщина даже при родах матери Марфы все ходила по дому, рассовывая по карманам какие-то ложки, безделушки, различные мелочи, а почуяв, что та вовсе не выживет, отказалась платить Егошихе, больше, чем обещанных десяток яиц и, отправив ту, ушла сама, наказав Марфе сидеть у постели матери и молиться. Авдотья знала, что мать Марфы не выживет, и ждала пока все разрешиться само собой, чтобы потом, с прискорбным видом убиваться при всем честном народе и в благородном порыве сделать для всех сытный поминальный стол. Потом она не забудет забрать все подчистую из дома брата, начиная с полудохлых куриц и заканчивая гнилыми нитками, до которых не дотянулась в прошлый раз её рука. Какое же было её разочарование, когда в тот день, когда она театрально лила слезы у покойницы в дырявой избушке для всего честного народа, узнать, что старый пастух нашел живую и невредимую её племянницу Марфу. Чтобы слыть благородной и честной, Авдотья при всех заявила, что забирает сиротинку к себе, смотря прямо всем в глаза и не забывая пускать скупую слезинку. Жизнь Марфы с тех пор была наполнена только лишь слезами и бедами, да мечтами о лучшем доле. Но пока её лишь преследовало горе и те, которым нет даже названия, различные сущности.

Марфа была уверена, что они стали появляться после смерти её матери. Возможно, это было связано с тем, что она увидела ту самую белую женщину, а может, это было и раньше… Нет, она не помнила, чтобы видела сущности раньше, не видела до того самого дня!

Марфа глубоко и громко вздохнула от воспоминаний. На постели завозилась Евдоксия, но поворочавшись, она не стала вставать, а продолжила спать. Марфа еще раз посмотрела на сына, как он безмятежно спит. Тепло и радость разлилась в её теле, он был её единственным светом в этой темной, как ночь, жизни.

Посидев так еще немного, Марфа решила тихонечко заняться домашними делами, поставить для начала самовар. Уже вскоре начали вставать и Евдоксия с Фотей. Фотиния стала сметать ссор с пола у порога, пока Марфа ставила чугунок в печь с кашей. Анфиса встала уже вместе с дедом и братом. Сладко потянувшись на полатях, она быстро спустилась на пол, и грациозно, как кошка, прошла к умывальнику.

– Лентяйка растет, все спит, да спит, – ворчала Евдоксия, косясь на внучку.

Анфиса только ухмыльнулась, у неё был сложный характер, никого не слушает и делает всегда, как хочется ей. Всего одиннадцать лет от роду, а она уже перечит всем домашним и даже деда не боялась. То ли дело – Фотиния, в свои четырнадцать, она встает так же рано и сразу бросается на дела: то подметает, то печь истопит, то кашу или щи сварит, то у скотины прибирается, да и деда с бабкой чтит. Хотя свой гонор и она иногда показывает, но все же. Деда она особенно боялась, так как его гнев был силен, а вот Марфу совсем ни во что не ставила. С этим, правда, сама Марфа уже свыклась.

Никита, дождавшись, пока умоется сестра, тоже принялся умываться, отфыркиваясь, как лошадь, стал вытираться своим собственным полотенцем, которое ему подарил дед, а бабка вышила на нем три лошадиных мордочки. Никому трогать это полотенце, кроме Никиты и деда не позволялось. Евдоксии он отдавал сам лично, когда считал, что пора полотенце постирать. И вот, довольный после водных процедур, Никита прошел деловито к столу, сел напротив деда и стал ждать, пока тот возьмет в руки кружку и отхлебнет чая. Евдоксия тут же, как ошпаренная, бежала к столу, чтобы налить в кружку супругу из самовара, потом тихонечко подвигала к Николаю поближе её и отходила от стола на два шага. Николай Феофанович очень важно брал горячую кружку в свои руки и делал громкий свистящий глоток, а после, обязательно громко причмокнув, вытирал один ус рукой, давая понять, что можно теперь и Никите приступать к чаепитию. А в это время Евдоксия как раз уже наливала и внуку чая и снова отходила от стола, ожидая и его реакции. Если Николай скажет ей, чтобы всех звала за стол, значит у него сегодня хорошее настроение, а если так и заставит ждать её у стола – значит плохое. Сегодня он заставил её ждать, не глядя на неё, а только, громко прихлебывая, он иногда брал из блюдечка колотый сахар и грыз его с таким наслаждением, что у Евдоксии скопилась слюна во рту и она громко сглотнула. Николай неодобрительно посмотрел на неё:

– Чего стоишь? Иди за девками смотри, совсем обленились. Харчей приготовь нам с внуком. В город поедем.

Евдоксия не поверила своим ушам:

– В город? Батюшка, да зачем тебе туда понадобилось?

Николай вдруг громко стукнул по столу кулаком, что аж ложка на пол упала. Евдоксия упустила глаза и, подобрав ложу с пола, ушла к печи, где Фотиния месила тесто на лапшу.

– Распустил баб. Устроили бабье царство… – пробурчал Николай и, громко отхлебнув остатки чая в кружке, недовольный встал из-за стола.

Никита поспешно встал вслед за дедом и пошел за ним как цыпленок за курицей. Анфиса, заметив это, захихикала ему в след, а тот, обернувшись, зло шикнул на неё и вышел за дедом из избы.

– Ой, какой важный!– крикнула ему вслед Анфиса – Цыпленок мокрый!

– Фиса! – шикнула ей Евдоксия.

– Вот еще…– и развернувшись, тоже вышла из избы в сени, где громко гремя, что-то искала.

Евдоксия вышла на шум в сени, посмотреть, что делает её внучка. Та явно, что-то искала, и, не обращая внимания на взгляд бабки, открыла старый сундук и стала там рыться.

– Ты чего, бесстыдница, делаешь? – с недоумением спросила её Евдоксия.

– Материны сапожки ищу, – не отрываясь от поисков, ответила Фиса, – в сундуке, в её вещах я не нашла, а они были! А может старый их продать решил?

– Фиса! Побойся бога! Что ты такое говоришь! – со страхом в голосе произнесла Евдоксия, схватившись одной рукой за косяк двери.

Анфиса распрямилась и посмотрела ей прямо в глаза:

– Он уже серьги её увез, два платка и два сарафана с кофтой. Все продает и Никитке своему любимому обновки покупает. А вы чего, совсем ничего не знаете?

Евдоксии стало вдруг плохо, она схватилась за сердце. Анфиса подскочила к ней и помогла сесть на лавку у пустых кадушек.

– Ну чего ты, баб? Чего ты?– лепетала Фиса, махая бабке у лица какой-то тряпкой.

Евдоксия отвела ладонью её руку от своего лица:

– Что за жизнь проклятущая? За что эти мучения?

– За молчание это вам,– ответила ей Анфиса и встала с лавки.

Евдоксия посмотрела на внучку, а та продолжила:

– А не станет старого, так Никита хозяином тут станет, и будете уже ему, как рабыня прислуживать.

С этими слова Анфиса вернулась к сундуку и продолжила рыться в старых вещах, а Евдоксия, молча, смотрела на её спину и думала, права ли её внучка или же это блажь молодых?

В это время Фотиния начинала раскатывать тесто для лапши и каждый раз, когда рядом оказывалась Марфа, она фыркала и смотрела на неё исподлобья, давая понять, чтобы та ушла. Марфа не выдержала и вышла во двор, решив, что больше пользы сейчас будет от неё на огороде, где нужно прополоть грядки.

На крыльце её чуть с ног не сшиб Николай, который как бешеный вбежал в сени:

– Уйди с дороги, курица!

Забежав в сени и заметив супругу на лавке, он закричал:

– Долго ждать тебя? Голодными отправить нас захотела? Курица!– он, было дело, замахнулся на Евдоксию, но тут краем глаза заметил Анфису, которая стояла у открытого сундука, откуда беспорядочно вываливалось различное старое тряпье – Ты чего там делаешь? По какому праву?!

Анфиса поставила руки в бока и бесстрашно посмотрела прямо ему в глаза:

– Где материны сапожки? Куда дел? Продал? Или сейчас везешь их продавать?

Николай Феофанович, громко задышал от приступа гнева, выпучив бешено глаза, но сказать, что-то он никак не мог ясного:

– Да ты…! Да как ты…! Да я тебя за это…!

Он схватил, какую-то тряпку со скамьи возле Евдоксии, и пошел на внучку, и, настигнув, хлестал ту куда попадет: по лицу, по рукам, по бокам. Анфиса вместо крика, только смеялась все громче и громче от каждого удара, что еще больше выводило из себя Николая и распыляло его гнев, а удары становились только крепче.

– Да ты, как посмела! Курица! Да ты …! – захлебывался он в крике.

Анфиса смеялась еще громче, а Евдоксия, как будто очнувшись, кинулась в забытье на спину мужу, и, обняв его сзади руками, стала уговаривать:

– Отстынь, Николаша, отстынь, родимый. Отстынь, не трогай сиротинку…

На крик и шум в сени забежала и Фотиния с Марфой. Они стояли, охали, прикрывая ладошками свои рты, и качали негодующе головой, боясь подойти поближе и попасться под горячую руку Николая Феофановича.

– Отстынь, родимый ты наш…, – лепетала со слезами Евдоксия, все сильнее обнимая своими руками спину мужа.

Николай бросил, остервенело изорванную тряпку на пол и, освободившись от рук супруги, закричал:

– Пошли прочь от меня! – задыхаясь, кричал он – А ну прочь, я сказал!

Анфиса, через то ли смех, то ли рыдания, вытирая слезы, юркнула кошкой ему под мышкой и выбежала во двор. Евдоксия, Фотя и Марфа вошли обратно в избу, а Николай, два раза со всей злости ударив ногой открытый сундук, вышел из дома, громко дыша от гнева, и не дождавшись харчей от супруги в дорогу, хлестнул, остервенело лошадь, и уехал с Никитой в город.

"Вот и начался новый день": подумала Марфа, и хотела было подойти к Анфисе, но та, заметив мачеху, поспешно сбежала во двор. Не любят они её, она уже вроде бы свыклась, но все равно было как то обидно. Вот хотела она проявить и сейчас заботу, да видимо опять не к месту.

Все это время, пока в доме происходили страсти, Федя, её сын, просто спал и только начал просыпаться, озадаченно смотря на взрослых, зевая и потирая маленькими кулачками глаза.

– Вот счастливый ангел, все проспал…, – с грустной улыбкой произнесла Евдоксия.

Марфа подошла к сыну, помогла ему умыться, усадила потом за стол и стала поить чаем. Федя озадаченно смотрел на присутствующих грустных женщин, но все же послушно прихлебывал чай, закусывая хлебом. Подкрепившись, он вырвался из заботливых рук матери и побежал во двор, где его ждал собственный удивительный мир. Марфа, убрав посуду со стола, вышла в огород, где до самого обеда полола грядки от сорняка, вытираясь от пота платком и время от время, выглядывая сына, если вдруг не слышала его звонкого смеха со двора.

В обед, когда на улице уже палило солнце, все женщины собрались за столом подкрепится. Ели молча, изредка поглядывая то на улицу, то на друг друга.

– Вчера Денис Волков подрался с Завалихиным прямо у церкви, – вдруг неожидано прервала тишину Фотя, дожевывая хлеб.

Евдоксия тихонечко отложила свою ложку и внимательно посмотрела на внучку:

– Откуда знаешь?

– Сама видела, да и люди говорят, – Фотя зачерпнула каши из чугунка и жадно её проглотила.

– Не к добру это, уже у церкви дерутся…

– Ну, дерутся и дерутся. Спроси лучше ради чего, – лукаво подмигнула бабке Фотя.

– Да бог знает…

– А я вот знаю, и все уже знают, – не дала договорить Фотя бабке и весело продолжила – Из-за Прасковьюшки нашей.

Евдоксия открыла рот от удивления и, приложив ладонь к губам, закачала головой:

– Срам, то какой…

– Вот то-то и оно…

– Как же людям теперь в глаза смотреть? Как жить теперь с этим?– Евдоксия повернулась на стуле к образам и стала шептать молитву и креститься.

– Бросьте, бабушка, это все равно не поможет. Змея она, это ваша Прасковья, – высказалась Анфиса и встала из-за стола – Пойду цыплят покараулю, а то целый день коршун над ними летает.

– Иди, Фисанька, иди…

Сама Евдоксия тоже встала из-за стола и, молча, стала собирать посуду. Марфа, выпустив сына с рук, бросилась ей помогать, но та сразу остановила её:

– Не надо, – произнесла Евдоксия,– Иди лучше полы в сенях подмети.

Марфа послушно положила обратно грязные ложки на стол и, молча, ушла в сени, где подметая сор с пола, задумалась, не любовную ли записку передавала она тогда? Странно все это ей показалось, не похоже было на это, явно была какая-то другая причина ссоры Завалихина и Волкова, по крайней мере, тут дело было совсем не в любви.

Управившись с полом, прибрав разбросанные вещи из сундука, Марфа вышла на крыльцо, чтобы позвать сына. Тот сидел прямо на траве, гладя по загривку собаку и прищуриваясь, довольный смотрел, куда-то вдаль.

– Федя, сынок, пошли, поспим немного, а потом снова играть пойдешь, – ласково обратилась Марфа к сыну.

Тот замотал отрицательно головой и, встав с травы, пошел, куда-то в сторону.

– Федя, не балуй, а то деду расскажу, как ты не слушаешься, – все еще ласково уговаривала его Марфа.

Но Федя вальяжно шел в сторону сидящих кур в тени, размахивая руками, чтобы напугать полуспящих птиц.

– Федя! Вернись!

"Ну, вот. Теперь и сын меня ни во что не ставит": с горечью подумала Марфа и, взяв прутик, лежавший около крыльца, пошла, грозно размахивая им, за сыном:

– Федя, вернись! Пора спать!

Но на её слова сын только рассмеялся и кинулся в сторону бани. Там он юркнул между дровяником и сараем прямо в кусты сирени. Марфа побежала за ним, все так же размахивая прутиком и крича ему вслед. Анфиса, видя это зрелище, тоже рассмеялась:

– Правильно, Федька, не сдавайся! – весело кричала она ему.

И все таки, протиснувшись в щель между сараем и дровяником, Марфа пробираясь сквозь кусты успела схватить сына за шиворот и, под детские крики, она несколько раз легонько огрела его прутом:

– Вот тебе, за то, что мать родную не слушаешься! Вот тебе! Все деду расскажу, знать в следующий раз будешь!

Она тащила его в избу за руку, чтобы уложить спать, а Федя кричал как резанный, будто его истязают, что даже соседка вышла за ворота посмотреть, что тут твориться. Покачав головой, соседка постучала своей палкой по земле и произнесла:

– Взбесилась баба без мужика…, – и ушла обратно в дом, громко хлопнув калиткой.

Марфа еще с получаса воевала с сыном, который капризничал и не хотел ложиться спать, но вскоре его резко сморило, а вместе с ним и её саму. Спала она всего час, но ей успел присниться странный сон. Она шла по дороге, где все было засыпано красным песком, она шла и шла по нему, увязывая по щиколотку, а впереди большой дом, которых, она никогда не видела в деревне. И шла она, как будто бесконечно и все больше увязывая в песке, а дом становился все дальше и дальше, и сил становилось все меньше. Хотела она остановиться на месте, так песок её начал затягивать, как болото, вниз. Испугалась Марфа, стала ноги выдирать из песка, да выдернув одну, другая уже начинала вязнуть. Страшно стало, кричать, уже было захотела, так тут и сон закончился. Проснулась она от шума. Это приехали с города Николай Феофанович с Никитой. Они о чем-то спорили, громко разговаривали, а когда к ним вышла заспанная Марфа, то резко все замолчали.

– Дрыхнешь опять…, – со злостью произнес Николай Феофанович.

– Сына укладывала…, – хотела оправдать Марфа, но тот не дал.

– Иди баню истопи, взмокли с дороги, мочи нет, чешусь весь от пыли.

Марфа поспешно выбежала из дома и, взяв с предбанника коромысло и ведра, побежала к колодцу, чтобы натаскать воды. После того, как вода уже грелась в бачке, она села в бани на лавочку и уставилась на занятые огнем поленья. В голове крутились разные странные мысли, не связанные друг с другом. Чтобы не терять времени, Марфа решила сходить за грязным бельем, потом взяла кадушку, налила туда теплой воды и разбавила в ней щёлок, и в тишине стала отстирывать белье.

– Марфа! Марфа! – послышался мужской голос с улицы – Марфа!

В предбанник вошел Николай Феофанович, и широко открыв дверь в баню, громко спросил:

– Чего не отвечаешь, блаженная?

Марфа подняла на свекра свои глаза, а тот, не отрывая взгляда от её мокрой кофточки, прилипшей к коже и выступающей под ней молодую грудь женщины, стал медленно снимать свою рубаху. Марфа от неожиданности бросила стирать, уставившись на покрытую жесткими волосами, мужскую грудь, и её вдруг накрыл страх. Не успела она и ойкнуть, как свекор вдруг кинул свою потную рубаху прямо ей в кадушку.

– Выстирай! – и резко развернувшись, вышел из бани с голым торсом.

Сердце Марфы еще бухало от страха, и сев на скамью, чтобы успокоиться, она уставилась на рубаху свекра, вытерев ладонью со лба, выступивший от жара, пот. Скоро страх уступил место стыду. Марфа отчаянно уткнулась лицом в свои ладони и закачала головой. Как же стыдно! Как же стыдно!

Потихоньку волна эмоций стала отступать, и Марфа принялась снова за стирку, тщательно полоща рубахи и полотенца, стараясь не думать о том, что было.

Глава 5

5. Строговские утопленницы.

Лето было в самом разгаре. Стояла полуденная духота, в траве стрекотали кузнечики. В воздухе витали пряные запахи полевых трав и нагретой земли. Вытирая пот со лба и изредка разминая спину, серапионовские бабы собирали землянику, разбредавшись по полянкам и лугам. Некоторые из них затягивали грустную песню и, как правило, где подхватит одна, там подхватит и другая, и несется эта песня эхом по серапионовским просторам.

Все женщины семьи Маловых в этот день тоже были на поляне. Марфа с усердием собирала спелую красную ягоду, кладя её в плетенный кузовок, стараясь пересилить себя и не съесть одну-другую. Изредка вздыхая, она поднимала голову, вытирала пот с лица и высматривала свекровь и падчериц. Найдя глазами родственниц, она снова принималась за сбор ягод и старалась думать, что сегодня её кузовок будет самым полным и за ужином свекор её обязательно похвалит.

Кто-то недалеко затянул грустную песню и Марфа, подхватив её, запела. Не поднимая глаз и не разгибая спины, она вскоре заметила, что голос той женщины все удаляется и удаляется, а вскоре и вовсе затих. Наконец, решив сделать передышку, Марфа распрямила спину, огляделась и с удивлением обнаружила, что рядом никого нет. Вот так она увлеклась! Все бабы были, где то еще позади, а она практически стояла у леса. Лес впереди загадочно шумел и был слышен дружный лягушачий хор. Там, где то за часто стоящими узкими стволами деревьев, было болото. Марфу, почему то, всю передернуло, и она снова оглянулась назад, где виднелись яркие платки баб из-за травы.

Солнце так сильно припекало ей голову, что плюнув на все страхи, она побрела к лесу под тень, чтобы немного передохнуть. Вдруг где то совсем близко послышалось пение и, обернувшись на голос, Марфа заметила в траве, собирающую ягоду, молодую девушку в цветастом сарафане. Та, видимо почувствовав на себе, чей-то взгляд, оборвала песню и посмотрела снизу вверх на Марфу:

– Ой, а я думала, что тут никого нет, – немного пискляво произнесла она.

– Я тебя тоже не сразу заметила, – удивленно ответила Марфа, разглядывая красивый сарафан девушки и яркий красивый платок на её голове,– А ты чья?

– Соболевская я, у нас в этом году ягода не уродилась. А что, нельзя? – с вызовом спросила девушка и распрямила спину.

– Ну почему же, можно. Ягоды богом даны, человеку они не принадлежат.

Девушка странно улыбнулась:

– Какая ты праведная.

Марфа стояла на месте, не смея отвести от неё взгляда. Было что-то в этой девушке потустороннее, и Марфа почти была уверена, что перед ней был вовсе не человек.

– Ну что смотришь? – с вызовом в голосе, спросила девушка, – Меня Ольгой зовут, из Терехиных я. А ты чья?

– Малова из Серапионова. Что же прямо сюда тебя занесло? Ближе поляны же есть.

Девушка хмыкнула:

– Говорю же, не уродилась у нас ягода. А мне что прикажешь делать? На мне отец больной, да трое ребят. Хоть ягоду продам, а то и кормить нечем. Земли то у нас с кукиш!– она замолчала, высматривая её реакцию, а потом продолжила – Что? Своих баб на меня натравишь? Прогоните?

– Больно мне надо. Собирай.

Марфа отвернулась и пошла снова в сторону леса. За её спиной послышалось шуршание, а потом разлилась и тихая девичья песня о неразделенной любви.

Дойдя до тени, Марфа сняла платок с головы и, сев на сломанный ствол дерева, положила платок себе на колени. Она смотрела то на девушку, то на голубое чистое небо. Вокруг все казалось таким спокойным, безмятежным, но по её коже все это время изредка пробегал холодок.

– Ольга! А отца-то как твоего зовут?– вдруг громко спросила Марфа девушку.

Та на миг подняла на неё глаза и, продолжив рвать ягоду, ответила:

– Тимофей Григорьевич Терёхин…

– А мать?

– Вот пристала! Умерла она! Уже как три лета назад!– в голосе девушки слышалось раздражение, и она намеренно стала уходить от Марфы подальше, чтобы избежать расспросов.

– И моя умерла… – зачем то сама себе ответила Марфа, глядя в спину девушки.

Вскоре девчушка исчезла из поля зрения, оставив Марфу одну со звукам болота, под поднимающийся шум ветра, между деревьев. Она ждала серапионовских баб, но те, как будто даже и не приближались, и, плюнув, она встала на ноги и продолжила собирать землянику. С большим удивлением она заметила, что ягода была даже там, где прошлась до неё Ольга. Эта странность еще больше её заверило, что та девушка была совсем не человеком.

В один момент в небе низко закружились ласточки в преддверии дождя, и поднялся холодный ветер. Где-то позади, послышались голоса, веселый бабий визг и смех. Они бежали в её сторону, чтобы укрыться от дождя в лесу, по пути ухватив за руку и Марфу. Только успели они до первых деревьев, как с неба полился проливной дождь и страшно загремел гром в небесах.

– Ух, какой пошел! – громко заметила вдова Семеновна.

– Сердитый дождь… – произнесла загадочно баба Вера.

– Эх, и корзину собрать не успела… – сокрушалась беременная пятым Меланья.

– Вот, давно бы так, а то прям засуха стояла! – отметила Анфиса Скородумова, прижав к груди полный кузовок с ягодой.

Бабы переговаривались друг с другом, смеялись и смотрели на небо, ожидая, что дождь должен уже закончиться. В этой толпе Марфа краем глаза заметила и Ольгу. Удивившись, она решила подойти к ней:

– Плохо ты ягоду собираешь, – подойдя к ней, заметила Марфа – После тебя я почти доверху свой кузовок наполнила.

Девчушка почесала затылок через свой цветастый платок и ответила:

– Под укором сильно не насобираешь.

– Это я – то с укором? – удивилась Марфа.

– А то нет! Все глядела- глядела, как огнем глазами меня жгла!

Девчушка фыркнула и отвернулась от Марфы.

– Вот еще. Обижаться, что ли вздумала?

Девчушка только хмыкнула:

– На обиженных воду возят.

Марфа смотрела на худую спину девушки:

– Вот и хорошо.

В небе громко раскатился гром, сотрясая воздух и землю под ногами. Бабы разом ойкнули от страха и, прижавшись друг к другу, старались подбодрить себя.

– Ой, бабы, – начала вдова Семеновна,– А ведь за нами болотище. То самое, в котором Строгов жену с дочерьми утопил.

– Ой…

– Ой…

Бабы заойкали, заохали, но повернувшись к Семеновне, готовы были уже послушать её историю.

– Жил такой у нас в Серапионове на краю села. Мала я была, самого на лицо его не помню. Это мне бабка-покойница уже рассказывала. Лавку в Серапионове держал Матвей Григорьевич, жену-красавицу имел и трех дочерей. Дела шли у него хорошо, здоровье было, как у быка, жена – на зависть соседям и врагам. Одним словом, как сыр в масле катался. Да только не жилось ему спокойно. Сына все хотел. А жена, как сыном затяжелеет, то обязательно мертвого родит, только девки и выживали. Пить стал крепко тогда Матвей Строгов, а потом, и бить: и жену, и дочерей, и работников. Все ему опостылело. Пошел он тогда к Егошихе просить, чтоб та чего б дала ему, чтоб сына жёнка ему родила. Ну, пришел он к ней, а она ему мази какой то дала, да и велела мазать дело то свое мужское. Он домой с этой мазью, мазать стал, а та как зажжет, как огнем его мужское начало охватило. Бросился он тогда в баню смывать, а не помогает. С криками и матами на реку в чем мать родила, побежал, а на улице осень поздняя, холодно. Ему в тот миг все нипочем, бежит, всех к матери такой-то посылает, Егошиху обещался в саму преисподнюю отправить. Народ, конечно, увидел, потешается, смеется. Ну вот… прибежал к реке и бултых с головой. Барахтался там, отмывал мазь эту, вроде и прошло. А потом в таком виде к Егошихе пошел и измордовал бабу так, что три дня она после этого не выходила из своей избы.

Семеновна замолчала, а в небе снова загремел гром:

– Во, как бог-то сердиться…

– Ты, Семеновна, не отвлекайся. Дальше-то что было?– с нетерпением спросила Меланья.

– А дальше то, вот что было. Бил Матвей Григорьевич всех, пил, как не в себя, а дело все равно крепко стояло и богатство приносило. С ума это его сводило, время то идет, а передать наследство некому. Однажды напился он до зеленых чертей, спорил с ними четыре дня, а на пятый взял веревку, позвал своего работника Фому и пошли они вместе жену вязать. Та кричит, кусается, вырывается, а ему все нипочем. Вяжет её, а как связал, как телку за собой через все село потащил в сторону болота. Дочери за ним, плачут, умоляют батьку отпустить их мать, а он молчит, не отвечает, только раз остановился, кулаком одну ударил и дальше жену тащит. Так он от болота к болоту с ней ходил, все ждал, пока черти одобрят. Они, дескать, за это ему пообещали новую жену подарить, ту, которая сына ему родит. Ну, вот пришли они к этому болоту. Стоят, ждут одобрения чертей, а те возьми и одобрили. Ну, тут Матвей Григорьевич и стал гнать жену в трясину, а та ни в какую, дерется, всего его искусала. Тут работник его и помог. Большой детина был Фома. Взял за шкирку жёнку Строгова да швырнул, как котенка. А она связанная была, так и потонула тут же.

– Ой, страсти какие, Семеновна…, – заохала баба Вера – Слыхала я об этом. Грех-то какой…

– А вы слушайте дальше. После того, как жену свою утопил, продолжил пить со своим работником еще два дня. Пили они, значит, а тут опять к Матвею Гигорьевичу черти зеленые приходят. Говорят, мол, жёнки твоей мало будет. Раз сына хочешь, утопи в болоте и среднюю дочь. Ну, спорить Строгов не стал, пошел за веревкой и вместе с работником связал свою дочь и пошел опять на это болото топить её. По селу вопль, крики, ругань, да никто ему не смеет помешать. Он к тому времени три лавки имел, мельницу, да гостиницу в городе. Утопил он в тот день дочь свою, а потом снова вернулся в дом и пить продолжил. Ну, на следующий день снова к нему черти зеленые приходят, говорят, мол, мало будет. Невестка то твоя уже в пути, да передумать может, а посему утопи старшую дочь, чтоб не передумала. Матвей Григорьевич долго думать не стал, опять за веревкой пошел, вместе с Фомой поймали старшую дочь в огородах, да связали. А как связали, так и повезли на лошади её к болоту. Утопили её в тот же день, а домой вернулись и снова за бутылку. Пока пили, младшая дочь от страха быть утопленной, как сестры и мать, вещи кое-какие собрала, да из дому бежать. Не далеко сбежала она, люди её на дороге подобрали. Ногу вывихнула себе, касатка, и идти дальше не смогла.

Бабы охнули, замотали головами, кто-то ко рту поднес ладонь, словно чего-то, испугавшись, а Семеновна продолжила:

– Что уж тянуть. В тот же вечер связали её и утопили в том же болоте. А на следующий день к Строгову приходят зеленые черти и за руку невесту ведут. А на невесте фата лицо все закрывает, не разглядеть. Вот, говорят, мол, твоя невеста, целуй и в опочивальню свою веди. Строгов обрадовался, подходит к невесте, ручку ей целует, а ручка то, глядь, волосатая. Строгов мужчина не робкий, ему только бы наследника сделать, а там смотришь, и эту в болоте утопит. А черти то вокруг смеются, резвятся. Говорят ему, мол, веди невесту в опочивальню, чего, дурень, ждешь. Ну, Строгов и повел. Приходят, штаны свои снимает, а невеста стоит и не шелохнется. Он к ней, фату снимает, а таааааммм…

– Ой, мамочки… – послышалось среди баб.

– А там морда волосатая, а вместо носа, пятачок свиной, а из пасти клыки острые торчат. От вида невесты Строгов тут же отрезвел, заикал и давай чертей матом крыть, а невеста смеется, да только и не смех это был, а хрюканье сплошное. Черти обозлились на него и давай все вместе щекотать его, да так защекотали, что бежал он без штанов из дому до самого города. Прибежал, грязный весь, худой, в синяках, и во всем признался, как жену и дочерей топил, а потом прямо у следователя в кабинете и помер. Во как!

Семеновна замолчала, посмотрела на небо и перекрестилась:

– По ночам они тут выходят то, мать с дочерьми. До самой дороги ходят, путников ждут, а потом к себе в болото тащат, – продолжила она.

– Тьфу, брешешь!– сплюнуло себе под ноги Фекла Ярцева.

– Вот те крест, – снова перекрестилась Семенова, – Еще покойный батька сказывал, как его самого чуть в это болото ночью не утащили. Телка наша как то потерялась, искать он с дедом моим ушел. Так до ночи проходили, а телки все нет и нет. Ну, вроде слышит мычанье со стороны болота, вот и пошел батька сюда. А ночь, темень, только месяц в небе светит. Идет он на мычанье значит, дорогу уж прошел, вот к этому лесу подходить стал. Видит, вроде среди деревьев, что-то шевелиться. Идет туда, значит, дескать, думал, что телка это наша. Подходит ближе и баааа, а там девушка стоит и ему улыбается. Он ей, мол, чья будешь, чего по ночам шляешся, а та в ответ только смеется. Тогда батька спрашивает, мол, телку не видела тут, мычала, вроде, где то. Та пальчиком манит его, вроде сказать чего-то хочет, а батька возьми да и пойди к ней. Только ближе подошел, а она-то хвать его за руку и неведомой силой тащит в сторону болота. Смеется во весь голос и тащит, а батька и вырваться не может, только матом её кроет, а толку то и нет.

– Ой, батюшки, страсти то какие… – закрыв ладошкой рот, произнесла Евдоксия.

– А ты дальше слушай. Тащит она его к болоту, уже к воде подвела, а оттуда еще три головы выглядывают и все женские. Смотрят, скалятся, ждут нового утопленника. Батька мой кричит, уже подумал, что богу душу от страха отдаст. Да не случилось этого. Из кармана в этот момент гребешок выпал. Купил он за день его на базаре, моей матери подарок хотел сделать, да не случилось. Вот как гребешок то выпал, девка-то руку его отпустила и хвать, себе подарочек забрала. А батька, молодец, не растерялся, как побежал рысцой оттуда, так до самого дома и бежал с криками. А дома уже его все заждались. Удивились, куда он мог запропастился, ведь телку то дед на дороге той нашел, а батьку из виду упустил. С тех пор батька мой первой сединой и покрылся. Вот как бывает!

– Дааа, дела творятся…, – произнесла баба Вера – А дом то Строгова сгорел тогда.

– Сгорел. Дотла. Сгорел уже через месяц после смерти Матвея Григорьевича, – подтвердила Семеновна.

Все бабы вдруг задумались под шум дождя и уходящего грома. Каждая в голове крутила ту сцену с утопленницами. Марфа повернула голову в сторону болота и представила себя на месте батьки Семеновны в ту ночь. Бррр… Тут же передернуло её от своих фантазий.

– А дождик то заканчивается, – вдруг произнесла баба Вера.

– Заканчивается… – подтвердила Семеновна.

Первая под мелкий дождь вышла Анфиса Малова. Подставив руки к небу, закружилась на поляне, смеялась и звала свою сестру к себе.

– Фиска, не балуй! – крикнула ей Евдоксия.

Вслед за Фисой вышла из-под деревьев Меланья, придерживая свой живот.

– А ты куда пошла, кулёма?! – крикнула ей баба Вера.

Но остановить уже никого не смогли. На поляну с визгами выбегали по одной и остальные бабы, даже Ольга Терёхина выскочила и побежала вперед всех к дороге, оставив Марфу одну. Посмотрев вслед уходящим бабам, Марфа взяла свою котомку с земли и решила тоже двигаться в сторону дома, как вдруг сзади послышался отчетливый треск сломанной ветки. Застыв на месте, она медленно повернулась на звук. Снова послышался треск. Сердце у Марфы забилось быстрее, в руках появилась мелкая дрожь. Она всматривалась сквозь деревья, но ничего не смогла разобрать. Снова треск, а между деревьями вдруг появился какой-то силуэт.

– Кто тут? Чего пугаешь? – не выдержала Марфа.

Но в ответ была только тишина и тень прошмыгнула среди деревьев. Не выдержав накрывшего её страха, Марфа с котомкой в руках выбежала на поляну и бежала так пока не догнала Евдоксию с падчерицами.

– Чего это ты задыхаешься? – с удивлением спросила Евдоксия её, видя, что та перепугана и никак не может отдышаться.

– Так, мама, одной страшно стало.

– А ты больше Семеновну слушай. Набрешет с три короба, – ответила Евдоксия,– Не топил Матвей Григорьевич никого. Сами они утопли, пока он в запое был. Мать первая утопилась от побоев его, а потом старшая со средней, за то, что сосватали их не за тех, кого любили, а младшая уж спасать их полезла, да сама и утопла там же. А Матвей Григорьевич как из запоя вышел, так ничего ж не помнил, подумал, что он их и утопил. Приснилось со пьяну-то.

– А кто же видел все это? – не унималась Марфа, прижимая к себе короб.

– Люди. Люди все видели.

– И никто не помог? Никто не остановил?

– А зачем? Жизнь у жены его была собачья, а дочерей такая же судьба бы ждала. Чего останавливать то?

– Не понимаю я…

– И не надо. Не нашего это ума дело, – заключила Евдоксия и замолчала.

Молчали они так до самого дома, где их во дворе ждал Николай Феофанович, чинивший свои сапоги. Он грозно посмотрел на каждую, потом крикнув Федьку, велел ему сходить за сарай за курами, пригнать тех ближе к дому.

– А ты, жена, самовар поставь, – не поднимая глаз, приказал Николай Феофанович, – Никита скоро приедет с городу.

Тяжело вздохнув, Евдоксия прошла в сени, поставила там корзину с ягодами на скамейку и вошла в избу, чтобы исполнить волю мужа. Марфа с падчерицами, оставив свои короба там же на скамейке, накрыли их тряпками, чтобы мужчины лишний раз не лазили руками в них и не съели быстрее, чем их поедут продавать на базар.

Накрыв котомки, женщины принялись за готовку ужина. Фиса принесла воды с колодца, Фотя стала чистить картошку и резать лук, а Марфа резать капусту и морковь на щи. Сообща, в уже натопленную печь, быстро поставили чугунок со щами, а рядом чугунок с молодой картошкой.

Неожиданно в избу залетел Федя, прильнув, как ласковый котенок к матери, бормоча ей о своих сегодняшних приключениях. С улицы в этот момент протрубил злой голос Николая Феофановича:

– Федька! А ну сюда! Кто за птицей следить будет?!

Марфа глубоко вздохнула:

– Иди, сыночек, дед зовет.

– Не хочу. Целый день за ними слежу…,– чуть не плача произнес Федя.

– Иди, иди, сынок. Не зли деда.

Федя всхлипнув, нехотя оторвался от матери и с поникшей головой вышел снова на улицу, где проходя мимо Николая Феофановича, получил от него подзатыльник за свое непослушание.

– Кукла маменькая! Все у матери под юбкой бы прятаться!– грубо произнес Николай и, плюнув себе под ноги, встал со скамейки и прошел за сарай, проверить, не осталось ли там птицы.

А в доме в это время готовили уже еду для поросят и кур, кто-то подметал пол, а кто-то бежал уже в палисадник, чтобы сорвать лука на ужин.

– Жена! Яйца, собери за сараем! – кричал с улицы Николай Феофанович.

Евдоксия тут же бросилась туда, куда ей велели, прихватив на бегу миску со стола. Проходя мимо внука, Николай Феофанович, снова дал ему подзатыльник:

– Говорил тебе, следи! В следующий раз портки сниму и при всех отстегаю! Чтоб запомнил мне на всю жизнь!

На глазах Феди появились слезы, но зная нрав деда, он, молча, отвернулся, и продолжил пасти кур и цыплят, чтобы еще больше не разгневать его.

– Ничего, внучок, терпи – прошептала сама себе под нос, Евдоксия, с трудом наклоняясь, чтобы собрать в траве яйца.

Не успела она и последнее яйцо собрать, как к дому подъехала телега, на которой важно восседал Никита. Быстро положив последнее яйцо в миску, Евдоксия бросилась в дом, где ей предстояло напоить с дороги чаем внука и самого хозяина дома.

– Ну, кулёма, быстрее давай…, – злобно прошипел ей муж, когда та пробегала мимо его.

Быстро приготовив все для чаепития, Евдоксия налила как обычно первую кружку мужу и поставила её рядом с ним. Тот неожиданно решительно отодвинул от себя кружку и произнес:

– Никите первому. Он по моей просьбе в город катался. Заслужил.

Удивленная Евдоксия быстро взяла обжигающую кружку в руки и переставила её ближе к внуку. Тот деловито взял её, и громко отхлебнув из неё, поставил обратно на стол. Теперь Евдоксия бросилась наливать мужу и передав ему кружку, как обычно отошла от стола на два шага.

– Эх, хорошо выпить чаю с дороги,– довольно произнес Никита, – А в городе, дед, такое твориться. Все как с ума сошли…

Николай Феофанович вдруг громко поставил кружку на стол и грозно посмотрел на внука, заставив его замолчать:

– Жена, ягоду подготовь на завтра. Продавать поедем,– произнес он, не отрывая взгляда от внука, – И ворота сегодня хорошо запри. Времена нынче не спокойные. Поняла меня?

Он перевел взгляд на Евдоксию, в ожидании её реакции на вопрос. Получив одобрительный кивок головой, он снова взял в руки кружку и громко отхлебнул из неё чая, довольный тем, что его власть в этом доме была по-прежнему крепка.

Глава 6

6. Просьба мертвых.

Прошло семь дней, прежде чем Марфа снова встретила Ольгу Терёхину. Ехали они с Никитой из соседнего села после ярмарки. В этот день все так же стояла жара, пот скатывался по лицу и спине, постоянно приходилось бороться с жаждой. А тут по дороге из Соболевской идет девчушка в том же цветастом сарафане, да в том же платке. Марфа, привстала в телеге, и поздоровалась с ней, когда они уже поравнялись:

– Здравствуй, Ольга!

Девушка нехотя повернула к ней голову, а потом, не отрывая своего взгляда от Никиты, ответила:

– Доброго денечка. Удачно наторговали?

– Удачно. Все раскупили. Городских полно. Как с ума сошли, все раскупали, – отвечала ей Марфа.

Никита недовольно фыркнул, а сам глаз не отрывает от Ольги, все рассматривает её. Девушка вдруг засмущалась, отвернулась и пошла дальше:

– Некогда мне, пойду. Обещала Степановым с их дитем посидеть.

– Это, каким Степановым? – спросил вдруг Никита её, – Не из Сомова ли?

– Из Сомова…– подтвердила Ольга, украдкой снова взглянув на парня.

– Ну, так это по пути. Садись, довезу до развилки то!

Ольга замешкалась, но все-таки забралась на телегу и села возле Марфы.

– А что это, Степановская баба уже и с дитем своим посидеть не может? – не поворачиваясь, спросил Никита Ольгу.

– На сносях она, что-то плоха стала. Степан Силуяныч попросил меня, боится за женку.

– Ишь чего, боязливый какой. Не хрустальная, чай, баба.

– А тебе чего? – возмутилась вдруг Ольга – Баб не жалко? Тебя-то не в капусте же нашли?

Никита фыркнул:

– Тебя еще не спрашивали…

– Твоя мать тоже в муках рожала…

– Мать мою не трогай, не доросла! – грозно прикрикнул Никита.

Ольга неожиданно прямо на ходу встала и спрыгнула с телеги.

– Ты чего, безумная! – закричал ошеломленный Никита, привстав и оглядываясь назад.

– Больно умный извозчик попался! Езжай, давай, сама дойду! – отряхивая подол сарафана, в ответ прокричала Ольга.

– Дурында! Ведь убиться могла!

– Езжай, давай!– махнула она ему вслед и, свернув с дороги, пошла в Сомово через поле.

Весь остаток дороги они ехали в неловком молчании. Марфа даже заподозрила, что парень впервые получив отпор, был ошеломлен странной девушкой. "Уж не влюбился ли он в неё?": подумала она про себя и ухмыльнулась.

Из дум её вырвал голос Николая Феофановича:

– Лошадь загнали, ироды… Никитка! Чего лошадь такая замученная?

Вздрогнув, парень опустил глаза, и хотел было только оправдаться, как голос деда его прервал:

– По такой жаре лошадь гонишь! Совсем совесть потерял, животину мучить? Куда спешил так? Эээй… – он махнул на него рукой и, взяв со скамейки молоток и гвозди, продолжив чинить рейки на воротах.

Никита поднял глаза и посмотрел ему в спину.

– Лошадь, лошадь… Мы весь товар продали, а ему и дела нет… ,– тихо прошипел он.

Уже вечером на исходе дня, Марфа, уставшая от домашних забот, вышла на скамейку в палисадник. Подставив лицо вечерней прохладе, она слушала очаровательную песнь соловья. Нежный ветер игрался в зеленых кустах сирени за забором, как будто шепчась о великой тайне с невидимым другом.

Внезапно в тех самых кустах послышался шорох и Марфа, подумав что, это, скорее всего курицы, копошащиеся в поисках насекомых, и решила не отвлекаться, продолжив о чем-то мечтать. Но через мгновение снова донесся отчетливый шорох, и зашелестела листва на сирени. Марфа резко открыла глаза и внимательно посмотрела в ту сторону, откуда доносились звуки. Снова шуршание и между ветвями неожиданно мелькнул женский силуэт. Марфа резко встала со скамейки и быстрым шагом направилась к забору, но подойдя, уже ничего не увидела. Тогда она решила выйти из палисадника и проверить кусты лично. Нагнувшись, Марфа нырнула под ветки сирени и, убедившись, что тут никого нет, решила, было уже уйти, как краем глаза заметила, что-то на земле. Присмотревшись, она различила в этом предмете женский гребень с причудливым вырезанным узором на нём. Протянув руку, Марфа подобрала гребень и поднесла поближе к глазам, чтобы подробнее его рассмотреть. Он оказался необычной красоты и был изготовлен из кости, а вырезанные фигуры были никем иным, как головы двух коней и загадочный женский профиль посередине. Марфа была им очарована, но никак не могла понять, кто мог его тут обронить. Выйдя из кустов с гребнем в руках, она посмотрела по обе стороны дороги, но повсюду не было ни души. Осторожно сжав его в руке, она прошла в баню и положила его на верхнюю полку под тряпицу в предбаннике, чтобы никто не нашел.

Всю ночь Марфа ворочалась, думала о гребне. Никак не могла она понять, как он там оказался и был ли кто-то там, в кустах или же ей просто показалось. Сон так и не шел к ней, поэтому повалявшись еще немного, Марфа тихонько встала с постели и, одев чуни, осторожно вышла в сени, предварительно убедившись, не проснулся ли кто-то в избе. Закрыв за собой дверь в избу, она вдохнула пряный аромат сушенных полевых трав и лесной ягоды, и только после этого смело вышла во двор. На улице все вокруг ярко освещал желтоватый свет луны на небе. На какое-то мгновение Марфе представилось, как над её головой пролетает ведьма на своей метле и злорадно ей хохочет. Отойдя от видения, Марфа стала гнать эти мысли прочь и быстро пошла в сторону бани.

Отворив осторожно дверь в предбанник, она внимательно огляделась вокруг, нет ли за ней наблюдающих, и только после этого вошла во внутрь. Подойдя к полочке, Марфа протянула руку и, нащупав ту самую тряпицу, ухватила её и, прижав к груди, вышла из бани. Под ярким светом луны, она развернула тряпицу и, подняв перед собой гребень, стала с восхищением его рассматривать. И возможно она бы так стояла долго, пока за углом бани не услышала шорох, а потом и тихое женское хихиканье. Марфа сразу же прижала к себе гребень и посмотрела в ту сторону.

– Кто тут? – тихо спросила она, и, вглядываясь в темноту, пыталась разглядеть хоть какой-нибудь силуэт.

Сердце у Марфы быстро забилось от страха в груди, но оторвать взгляда она не могла, тем более, снова послушался отчетливый шепот из-за угла бани.

– Что за шутки? Выходи! – не выдержала Марфа, прижав еще сильнее к себе гребень.

Из-за угла медленно стала проясняться женская фигура, а когда лунный свет озарил её, то Марфа смогла рассмотреть молодую девушку в длинной белой сорочке с длинными рукавами, а на голове у девушки был венок из полевых цветов. Она загадочно улыбалась, медленно подходя, протянула руку вперед, как будто что-то прося.

– Кто ты? – не унималась Марфа, отступив на шаг назад от незнакомки.

Девушка по-прежнему улыбалась и тянула к ней руку. По приближению можно было заметить, что подол у сорочки был весь мокрый и грязный от ила, как и её русые длинные волосы под венком.

– Отдай мне. Это моё… ,– еле шевеля губами, произнесла незнакомка.

Марфа сделала еще шаг назад и крепче сжала в руке гребень.

– Отдай. Это моё…,– повторила девушка.

– Я тебя не знаю! Уходи! – прикрикнула Марфа, снова делая шаг назад к дому.

– Знаешь, Марфа, знаешь…,– девушка остановилась.

Марфа присмотрелась, внимательно изучала её лицо, но не могла понять кто перед ней, да и было ли это человеком вовсе.

– Не узнаю! Уходи! – повторила Марфа, делая еще шаг назад.

– Отдай мне мой гребень, – ласково произнесла незнакомка, – И я помогу тебе избавиться от твоего проклятия. Ты ведь этого всем сердцем желаешь, не правда ли?

Марфа застыла на месте, все так же разглядывая в озаренное лунным светом лицо девушки, и чем дольше она её разглядывала, тем больше понимала, что перед ней строговская утопленница. Кровь в жилах от страха застыла, Марфу как будто всю сковало:

– Тебя нет… ты мертвая… – тихо проговорила Марфа.

– Марфа, вот стою перед тобой. Кровь во мне уже не течет, среди живых не числюсь, а маюсь на земле. Отдай гребень, мой он. Материн он был. Единственное, что от неё осталось.

– Так это ты его подбросила? Зачем?

– Много нас. Маемся мы, уйти не можем. Мучаемся. Помоги нам, Марфа.

Утопленница стояла уже на расстояние вытянутой руки и смотрела прямо в глаза Марфы. Глаза девушки совсем не моргали и были блеклые, словно рыбьи. Она тихонько дотронулась до руки Марфы, и без труда разжав её пальцы, забрала себе гребень. Утопленница довольно улыбнулась и произнесла:

– Приходи завтра в полночь на болото, мы будем тебя ждать.

С этими словами она резко обернулась назад, как будто кто-то незримый позвал её и, не попрощавшись, быстро побежала за баню, а там и огородами в сторону леса, оставив Марфу одну.

Марфа еще с минуту стояла, как вкопанная на месте, не смея шевельнуться от страха. Немного придя в себя, она посмотрела наверх, на луну и только после этого медленно побрела в дом. Вернувшись, Марфа заметила, что никто так и не просыпался и, тихонько нырнув под одеяло, она быстро заснула, проспав так до самого утра.

Утром её разбудила Евдоксия, которая, потормошив ту за плечо, шепотом попросила натаскать воды. С трудом встав с постели, накинув на себя одежду, она вышла из дома. Уже, подходя к бане, Марфа с ужасом поняла, что забыла ночью её запереть. Как же хорошо, что никто из домашних не успел этого заметить! Быстро взяв коромысло и ведра, Марфа быстро пошла к колодцу, размышляя, как ей быть: ходить ночью на болото или нет. Не видя ничего перед собой, она думала об этом, не заметив, что у колодца стоит Степан Силантьев. Заметив её, он, пряча руки в карманах брюк, улыбался ей:

– Здравствуй, Марфа. Раненько ты встала…

Марфа подняла на него свои глаза и остановилась:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.