# Касатик

Андрей Михайлович Шалов

Автор отдаёт себе отчёт, что его текст очень "плотный". Поэтому, позволить себе руководствоваться ассоциациями – ключ к комфортному прочтению. Это относится и к "жаргонным" выражениям, абстрактные фонемы – обязательная составляющая характеристик существ, отрицать их присутствие или игнорировать, например, то же самое, если, вдруг, решить не замечать ноты "ля" среди других семи нот, думая, что это новая форма гармонии. Кто-то в закате увидит волшебные краски, кто-то – просто приближающуюся ночь. Найти благодарного читателя – не цель, как не может быть целью врача проявить свои лучшие способности, а не вылечить пациента (само собой, сравнение с врачом – фигуральное).

Огромная благодарность прочитавшим аннотацию. Сердечное спасибо заглянувшим в текст. Низкий поклон дочитавшим до конца. Наконец, падаю ниц перед счастливцами, открывшими для себя что-то новое.

Фото героев книги, с обложки, из личного архива.

> Наш мир ходит под себя,

> Ситуация сложная.

> Задумайтесь, себя любя,

> И двигайтесь осторожно.

> Столько таких идей,

> С которыми жить не хочется!

> Как с собой быть теперь?

> Куда себя спрятать, отче?

> Бросить бы в стиралку всех,

> Да на 90 градусов!

> Протрясти, промыть, отбелить,

> Освободить от всех гадостей.

> Знакомо вам ощущение,

> Когда плюнул – и себе на ботинок?

> Вот, такое у меня впечатление

> От нашего мира картины.

> (Песнь ямщика, который так и не догнал)

## Часть 1. О куклах и не только.

> Что-то начал и что-то закончил.

> Без смысла и прочего, без заморочек.

> Выпил пивца, просроченного,

> Конченый – он и в Африке конченый.

> Точно, с мозгом попорченным.

> (Голос из найденного на пляже старого приёмника)

Глава 1.

У человека, который время от времени становился мной, неприятно затекли ноги. И кресло мне нравилось, хоть и было довольно тесное и уже пахло, моим возрастом, видимо. Этот вечер было решено продолжать в обычной манере – круглосуточный компактный магазин в подвале у подъезда сразу предложил варианты развлечений: ряды разноцветных бутылок и бутылочек приглашали разделить с ними досуг. Читать их названия было скучно, я использовал воображение, выбирая выпивку исходя из формы бутылки, цвета жидкости в ней и общего впечатления от надписи, привлекая тем самым к выбору туманные ассоциации, случайно залетевшие ко мне в жизнь. Я не вспоминал потом о сделанном выборе с желанием повторить ощущения. Итак, телевизор работал без звука, я, втиснутый в суровое кресло, релаксировал на свой манер.

Привычка смотреть ящик без звука пришла сама собой, когда я понял, что информация, принимаемая оттуда на слух, не та, без которой нельзя обойтись. Мелькающие картинки как-то оправдывали одинокое сидение в одной позе, типа, ощути себя частью видимых процессов. Так вот, затекли ноги, я выпрямился, похрустел хрустящими частями тела, подошёл к окну. Вечер был без ветра и дождя, вполне годился под пройтись слегка. Прогулки проходили по одинаковому маршруту – от афиши к афише.  Изучая их, я когда-то отметил, что с каких-то пор мир перестал сам себя воспевать в искусстве, во всех театрах крутили «классику», актёры десятилетиями играли Чичиковых, их фанаты, по-видимому, могли припомнить, как с возрастом ломался у актёра голос и начинали расти усы. И вот, протекая от столба к столбу, я ощущал движение по обратной спирали времени, с удаляющимся настоящим, под руку с отработано сыгранным прошлым.

Мой глаз остановился в миллиметре от носа чучела Буратино (или Пиноккио) у театра Юного Зрителя, нос был облупленный, но без следов крови. Для юного зрителя уровень острого носа был безопасен, но «скульптор» не учёл долговязых датых мечтателей, почём зря лазающих по темнеющему городу.

Я остановился, то есть, меня пригласил остановиться носатый персонаж. И первая мысль-вопрос, которая меня посетила в этой связи – во времена Пиноккио в театре показывали прошлое или будущее, то есть, настоящее? И Пиноккио не выдуманный персонаж, а реальный механизм, который автор хотел очеловечить. И у него получилось. И у автора, и у куклы все получилось! Я, как человек, давно и успешно практикующий экскурсии в пограничные состояния, осознал, что автор книги о деревянной кукле был вполне в своём уме, может, немного принявший на грудь для бодрости духа, но не с целью погружения в мелькающий сквозь дурман изменённого сознания фантастический мир.

И Коллоди, и Кэролл не творили в параллельной реальности. Это было бы скучно, для таких как они было бы неприятно быть затасканными любителями аллегорий и скрытых смыслов, умереть ещё и с клеймом сатирика, доставшись потомкам юмористами и хохотунами.

Нет. Пиноккио был настоящим. И я захотел узнать о нем все. Спасибо автору местного Буратино, за то, что он совершенно закатал в асфальт малейшие намёки на смысл истории-прообраза. Но, ему и спасибо, он этим привлёк мое внимание!

"Чичиков – красава", – услышал я от проходящей мимо пары. «Ну да, ну да», мысленно поддержал я их диалог, получилось, как я люблю: ноль информации, только обмен чистыми энергиями. И, кстати, опять о Гоголе что-то, я и не ждал, само напросилось. Меня потянуло опять в своё кресло, я вяло потрусил в направлении своего убогого жилища, с намерением то ли выспаться, то ли забыться. Пока я шёл, я жалел Гоголя, ведь, вдруг он ещё при жизни узнал, что его «Мёртвые души» – находка для толкователей и интерпретаторов, никто уже просто не может прочесть текст не ища подтекста. Слишком уж отравили басни самое драгоценное – способность прямо поболтать, с собой ли, ещё с кем-нибудь… Слышал, что и у царей-королей были сатирики-умористы на службе, нельзя без них было обходиться? Пишут, что шуты говорили правду и им за это ничего не было, ну, вот вам и призвание – это как спинку почесать, не лечебная процедура, а приятно. И времени на это своего не жалко. Юмор хорошо понимаю, когда солнышку улыбаюсь, фразы складываются тогда такие, освещённые, игривые, юмор в них тоже найдётся, не в виде анекдота с либретто, а так, вслух похихикать, не удержавши восторга внутри. Если театр сатиры и есть самая суть веселья в общем представлении, то, извините, помощь так скоро не подоспеет. Не может быть чистой радости в подтекстах, это ширма, за которой прячутся глубоко униженные люди, которые прячут за гримасой улыбки свои мрачные страхи, делятся этими страхами с другими, мрачно их ранят, отучают от чистой мимики и мыслей. Что же там с шутами? О, появление шута означает появление двух противоположных сторон поединка: именно, шута и, скажем, тирана. Федор Двинятин против команды телезрителей! Просто дубиной по башке непокорному на правах доминанта не комильфо, надо, чтобы эпично добро со злом сражалось, массы же вокруг не могут быть тоже доминантами, а пища, а прочие радости тела? Хорошая тема соревнования, это ведь и война и просто кто дальше плюнет, все вокруг заняты страстями болельщиков, шарфы навязали с логотипами клубов, билеты выгодно купили, все при деле. Вот лев в Африке, мрачно брутальное животное, все признаки прямолинейного самодура. Вымахает такой, если, там, чумка или такой же тип постарше не завалит во младенчестве. Лежит и принюхивается (в основном, лежит, в теньке). О, пронеслось чем-то съедобным по ноздрям, поедем-поедим. Порычим, если надо, всей богатой пастью помаячим, о, как меня природушка не обидела совсем зубищами! Поел-поспал, по дороге подростка задрал, хотел второго, но львица помешала. Ага, львицу возьмём как представителя команды-соперника, тоже, что ли, по матушке-природе, как у нас, смертных? Нее, львёнок освобождает львицу от молока, даёт смену ощущений, видимо, приятную. Мама-львица не даст так просто забрать источник наслаждения, красиво пойманный буйвол насытит, но с материнским молоком не поможет, мухи отдельно. Лев тревожим запахом пищи и запахом самки, вот и все тревоги, все вытекающие из этого конфликты вполне впору одному царю зверей, болельщики, там, добро-зло, так, мимо кассы. Какая сатира, какой такой острый юморок к этому всему?

Тёмная жидкость в бутылке матово блистала в свете экрана телевизора. «Истинная цветотерапия», – подумал я. Немного полечил себя и растворился среди пыли и уличных бликов на стенах.

Глава 2.

Я собрался дознаться до всего сам и поехал в Италию, в город, где могла быть создана история зе риэл деревянной куклы, Пиноккио… Ха, прям, поехал-добрался, изыскал. Очередной вечерок, кресло и чегой-то в очередной бутыляке, развалины домов на этикетке, как обещание испытанных древностью удовольствий от возлияний. Внимание: погружение.

Начнём с говорящего полена. О, прекрасный образ начала начал! Нет, начнём просто с полена. Надо срочно загуглить, что там интерпретаторы наваяли на сейчас. Свеженький Пиноккио, киношка, Джеппетто-душка, эмоционально, так, опять тянут интерпретировать, мозги кувыркать, вот, люди, все даны таланты, фантазия, техника, но, куда без морализаторства, гротеска? А если плавненько, без борьбы? Мальчик, ладно, деревянный, делает очевидные выборы, жизнь, также очевидно, его направляет туда-сюда по дорогам последствий. Хорошие, плохие, результат, мораль, нате. Н-да, от стартового образа полена только отдалился. Брошу гуглить, ясно с ними все.

Поджал в кресле ноги, ноги уж не те, не поджимаются толком, где-то в колене заскрипело, сходил, заварил бичик, тело порозовело. Поработал работу.

Ну, полено, которое стало говорить обнаружил выпивающий человек. Не факт, что это основа последующего повествования, но, интересно, что привлекательность сюжета от этого не пострадала. То есть, то, что бревно само стало говорящим равновозможно с тем, что заговорило оно лишь в хмельной голове. Но, как уже говорилось, мне интересно само повествование, без лишних спекуляций читателя. Или зрителя. Вот, как есть, так и есть. Когда человек распаляется в своей тяге к толкованиям, он пропускает интересные выводы автоматически. Каспаров, например, проиграл компьютеру в шахматы. Прекрасная победа отрасли, которая нацелена производить помощников людям. Помощь так себе, конечно, но это о другом разговор… Хотя, нет, вполне по теме. Помощником была и лошадка, и трактор и прочие приблуды, которые облегчали труд. Казалось бы, труд так облегчён, что и делать ничего физически не надо, чтобы окружить себя сытостью и изобилием. Закрома полны, невод тянут никакие не усталые руки, а неутомимые механизмы. А что, значит и голодных теперь нет, а еда бесплатна? Сиди, почитывай Лафонтена, блендер тебе сам что-то любимое накрутил и сам принёс. Ладно, хорошо бы, чтобы проигрыш компьютеру поставил бы точку в развитии этой отрасли, то есть, могила уже достаточно глубока, можно не продолжать. Так нет, займёмся теперь самообучающимися системами, копаем могилу глубже, как без этих систем прожить?

Карло Коллоди этот момент, этот водораздел, уже буквально описал в своём Пиноккио. Самообучение принесло полену сложности.

Надо бы обратить внимание на самих тружеников в этой области, удивительно развитых людей, которые вызывают уважение к себе уже тем, что так споро ориентируются в этих сложных материях – программировании и компьютерах. Вот ведь умы! Их знания и труд хорошо вознаграждают, им можно красиво порассуждать о своём будущем, наполненным справедливо заслуженными благами. Интересно, что зарабатывают они на намерении и только, когда ты готов поговорить о той самой-самой цели, к которой ведёт совершенствование продукта их труда и усилий, они начинают излучать чистую пургу, как все мы вокруг, простые и неинтересные. Все любят счастливый конец и торжество отвоёванной благородной цели, что же до описания этой цели, то это только к литературе – литераторы несут как флаг эту иллюзию, что цель достижима, чем масштабнее фантазёр, тем круче обречённая на покорение и достигнутая цель. Да, такая точка в конце, надпись «конец», медленно закрываем со вздохом приятную книгу. С улыбкой покурить потом или в туалет, скажем.

Все, вылезаю из кресла, надел халат, снял халат. Надел куртку, вышел за дверь, глянул на ноги в носках, вернулся, обулся, вышел на улицу подышать воздухом. Как-то шумно во дворе, ожидал, что с моим появлением затихнут машины и запоют птицы. Ожидание не оправдались. Кто-то еще и пилил что-то поблизости, с таким визгом, что я подумал о последних мучениях цивилизации, похожей на пойманного поросёнка.

Глава 3.

Винная полка магазина предо мной, здрассьте, нет, не выбрал еще… Я глохну, когда люди рядом слишком громко думают о себе. Не могу разбирать слов. Поэтому часто в беседах имею такой отстранённый вид, что собеседник после нескольких фраз теряет интерес к диалогу и, пожав плечами, самоустраняется. Это не в результате моей особенной позиции, просто не могу соответствовать окружению физически. На этикетке был изображён вздыбленный конь, явно намекая, что и содержимое бутылки способно поднять на дыбы вас, как красивое и свободное животное. Но конь выглядел бледно и плоско. Но эпитет «бледный» остановил мой выбор, явно направив мозги в сторону мистических зловещих всадников. Нет, богохульного возбуждения не возникло, тем более, что сам всадник на этикетке отсутствовал и буквального призыва поддержать скачки я не почувствовал. Бутылку мне вручили, я удалился в своё привычное измерение.

На кухне висел декабрьский календарь за какой-то год, точнее, листок календаря, сопровождающая картинка была криво оторвана, судя по меху на различимом фрагменте, это был милый зверёк. Но явно не рыжебородый солист Зи-Зи Топ, я бы запомнил такое чудо на моей кухне, хотя, зная себя, не факт, что запомнил бы. Сегодня был явно какой-то день из длинной и по-декабрьски полной цепочки цифр моего календаря. Дни недели допускали несоответствия, но привязка дат к дням недели никогда в мои планы не входила. Так что, календарь был вечно свежим, хоть и в общепринятых рамках, не новым.

В подъезде какая-то бабушка поздоровалась со мной, хоть и покачала головой со значением «касааатик». Я ощущал себя чистым «касатиком», так что просто вежливо поздоровался в ответ. Я представлял место, где собираются «касатики», как какой-то молчаливый клуб, где царит приятная тишина, то есть, члены клуба активно беседуют, но шум их эгоистичных мыслей не оглушает и не отвлекает от разговоров. В этот клуб не допускаются шумные мыслями люди, вот, мой ближайший собеседник исследует какую-то морскую водоросль всю свою жизнь. Его переполняют искренние чувства и он много и эмоционально говорит, но я не глохну!

Покопался пальцами в кармане, пытаясь подцепить ключ от двери, но пальцы подсвело крючками – как-то неловко нёс бутылку. И я вслух сказал: «Вот, деревянные!». И опять понеслись мысли про деревянного человечка.

Глава 4.

Деревянные движения человека окружающих всегда смешат, они вне привычной нормы, значит, вызывают смех. Мир будет фатально искажаться у всех на глазах, а вокруг будет слышан гогот наблюдателей. Так, ключ из замочной скважины я вынул обратно, так и не повернув. Решил отправиться в тёплое местечко, где можно посидеть и помедитировать. В ближайшем торговом центре была удобная лавочка, рядом с туалетом, куда я обычно удалялся прихлебнуть колдовства, не с пакетом же сидеть, как зашуганный иностранец, лучше по-нашему, среди кафеля и фаянса. Одним словом, Касатик двинулся к туалету за истиной.

У входа в центр был длинный стол-прилавок, на котором метались в поисках смертельного обрыва два робота-пылесоса. Подъезжая к краю они каждый раз прощались друг с другом навек, но инстинкт электронного самосохранения разворачивал их от края стола и они продолжали свою борьбу за чистоту. Жил-был Касатик. И был у него робот-пылесос, и назвал он его Вертерсон, потому что с детства знал только одно подходящее имя для робота. Скоро сказка сказывается, но однажды пришёл туманный лорд (или граф) Алексей Толстой Версия 2.0 и создал свою сказку по мотивам сказки про Касатика и Вертерсона. В его сказке робот был мойщиком окон, звали его Недум-а и цель его была не избавить мир от пыли, а отмыть его светлый лик. А прародителя у Недум-а вообще не было, возник он из пены морской. Будем последовательно размышлять, будем – и я чокнулся с зеркалом. Вышел и сел на лавку уже обогащённый и вдохновленный.

Итак, промышленный робот Пиноккио-про в своё время отбился от рук и затеял собственную игру. Дойдя до последнего уровня, бросил это занятие и вернулся на подзарядку. Как-то так. В какой редакции он стал именно Пиноккио и только ожившей куклой, неизвестно, да и важно ли? Прохожая участь постигла в своё время Колобка, в известной нам редакции его намела и наскребла бабка в амбаре! Вот, что значит, любая дичина зайдёт в народ, главное – уверенная подача, побольше лаптей и рогожи, даёшь древность былинную! А в более ранних версиях Колобок был безымянным клубочком, то есть, проходным таким девайсом.

Настала пора расставания – я бросил в урну пустую бутылку, шёпотом произнеся: "Прощай мой друг Росинант", хотел было завернуть про Буцефала, но не хватило бравурного пафоса. Опять присел на дорожку и моё внимание привлекла пара, мама и девочка лет трёх, мама возглавляла исход из торгового центра, девочка следовала за ней, глядя под ноги. Девочка речитативом повторяла на каждом широком шаге: "Е-що, е-що", я про себя поддержал её ритм, вставляя в промежутке: "У-же, у-же". Я опять порадовался, как удалось легко, не вставая со скамейки, организовать связь прошлого и настоящего. Мама не оборачивалась, но шла медленно, подстраиваясь под темп дочки, видимо, слова девочки были финальным аккордом какого-то противостояния возраста и молодости. Когда настойчивость в тоне окончательно ушла, ребёнок замолк и подошёл ко мне. Глядя в глаза она вложила мне в руку розовую резинку для волос. И побежала догонять маму, которая остановилась в дверях, по-прежнему не оборачиваясь в сторону дочки. Взявшись за руки они вышли.

Глава 5.

Я с благоговением смотрел на розовое колечко в руке. Потом сменил читаемое выражение на лице на нейтральное и двинулся домой. Несколько раз по дороге я придавал лицу благоговейное выражение и издавал подобающие звуки, типа «О-о-о», обращая мельком глаза в небеса. Да, так надо себя вести, когда в руки попадает Кольцо Всевластия. А как ещё, очередная трансформация мифа только что произошла в очередной раз, в подъезде мне может встретиться трансформированный Гендальф в образе бабушки, произносящей: «касатик». А ведь на заре времён кольцо было чем-то, содержащим чип, открывающий какое-то хранилище ценностей.

Опять вспомнил про начало начал, про бревно, из которого должен  был возникнуть деревянный человечек. Бревном собирались отапливать жилище, только случайность спасла его от уничтожения. Когда возникла необходимость топить дровами, тогда и стали происходить удивительные вещи с людьми и предметами. Ясно, что карго-культ тогда уже зародился, вещи потеряли своё настоящее предназначение и стали предметами поклонения или мифологизировались. Определённо, началом очередному падению к истокам послужила резкая пропажа электричества, причём, повсеместная, полная и бесповоротная.

Наконец, я добрался до дома, вошёл в квартиру, снял верхнюю одежду и втиснулся в кресло слегка потупить перед телевизором на сон грядущий. Перед этим взял с подоконника яблоко, которое, пока не сморщилось, украшало интерьер, восполняя цветом, расположением и формой отсутствие занавесок. Сморщенное яблоко оставалось какой-никакой, но пищей, поэтому я его употребил, порадовавшись, что время не успело ещё сделать это раньше меня, хотя уже начало. Если бы это яблоко было на тарелочке с голубой каёмочкой, я бы позволил ему кататься по кругу, открывая мне какие-то тайные знания. Представляю, как давным-давно разряженный планшет с логотипом яблока попал в чьи-то непосвящённые руки, какая красивая легенда была рождена в результате соединения обрывков информации бывших пользователей, а теперь хранителей разряженной аппаратуры в огромных количествах. Как чёрные прямоугольники мёртвых телефонов, найденные в руках погребённых, будут служить отправной точкой для разделения людей на секты яблочников и прочих, в зависимости от разницы значков.

А люди покидали свои просторные терема, которые отапливались электричеством, избавлялись от проблем в маленьких избах, которые топили дровами. Эпоха относительного изобилия превратила уцелевшие терема снова в объекты культурного наследия, которые вот-вот надо будет опять разбирать на дрова.

Ясно с электричеством, а как же софт? То самое, глубинное и основное содержание эпохи, хранилище воспоминаний и традиций? Ответ: Вавилонский сервер и его разрушение, слыхали о таком событии? Был и единый язык, в нашем случае, этот язык напоминает о себе самой большой кнопкой на клавиатуре с надписью, правильно, "Enter". Единый софтовый язык того времени был, вероятно, другим. А когда сервер приказал долго жить, люди были вынуждены общаться, используя свой речевой аппарат. Так и начали возникать разные языки, разные, поскольку в разных избах собирались разные группки, которые и общались в тесном кругу, на ходу изобретая способы понимать хотя бы друг друга.

Я разлепил глаза – солнце освещало комнату уже в полную силу. Моя поза напоминала одну из асанн, сложную и предназначенную для духовного перерождения, уточню, глубоко сидел на коленях перед креслом, расположив голову на сиденье. Я встал, понюхал воздух вокруг, гадкого запаха не уловил, немного похорошело, не надо было сразу менять одежду. Я спал одетый, где попало, не видел смысла использовать постельное белье, да и сама постель представлялась мне предметом лишней роскоши. Она подразумевала наличие спальни и наличие дома, где эта спальня располагалась бы. А постельное белье… Если представить картину, где прото-люди обнаруживают склад с простынями, пододеяльниками и наволочками и, посовещавшись, решают, что это ничто иное, как постельное белье. И начинают его использовать так, как мы сейчас это наблюдаем. А это было и не белье, а, скажем, погребальные принадлежности. Или ещё что.

Верхнюю одежду я менял, время от времени, проблем с трениками и майками в наше изобильное на тряпки время никогда не возникало, в магазине одежды для тех, кому за буйки, всегда есть дальний угол, где лежат совсем запредельные лохмотья, но приобрести их во владение можно было совершенно бесплатно. Это качество наделяло эти вещи необходимой мне привлекательностью, переодевался я прямо в магазине. Сейчас на мне была красная толстовка с капюшоном, с тёмным треугольным следом от утюга на рукаве и потрескавшейся надписью "Wow" на груди. Штаны описанию не поддавались, они были, прям, "штанами", во всей красе этих минорных фонем. Обувь как обувь, умер какой-нибудь, подающий надежды и надёжный, в карманах нашли пару обуви, готовился к чему-то, да унёс секрет в могилу, эту лишнюю пару и бросили в ящик для носибельного барахла на остановке. А сейчас я в этой обуви красуюсь.

Какие-то вещи остаются с нами, сохраняя ценность благодаря полезным личным качествам. Напротив, возьмём, к примеру, золото, как драгоценный металл. Договорились обозвать некоторое железо эквивалентом. И понеслась череда увечий человечества. Почем зря эту выдуманную ценность бросало и бросает, из кармана в карман, из головы к голове. По сути, наделили незаслуженными регалиями и призвали в это уверовать, а если не берут эту истину за непререкаемую, то резко отключают газ.

Подумал про металл, как основу основ. А если раньше основой было дерево? Что если качеств дерева вполне хватало для решения задач насущных, может, сравнительная неценность и хрупкость древесины тоже выдумана для лоббирования металла? Мы же видим, что ветрогенераторы для личного пользования, частные гидроэлектростанции и прочие источники бесплатной энергии и прочие бесплатные блага обречены на нераспространение не по причине своей бесполезности, а как раз наоборот. Вот и корпус деревянного гомункула Пиноккио был базово сделан из дерева, материала, доступного для обработки вручную лично пользователем. А Урфин вообще наваял себе деревянную армию, врукопашную, главное острое намерение и усидчивость, а не притянутые за уши блага и схемы. И настанет счастье.

Глава 6.

Как бы и поесть бы не мешало бы. С едой проблем нет, есть волшебный пакетик с сухой лапшой и надписью на китайском, совершенный оптимум в комплекте с кипятком. Загрузили, начали пищеварение, начали очередной рывок сквозь неизбежность в сторону кресла. Заметил на руке розовый браслет, вспомнил свидание в магазине с маленькой и щедрой девочкой. Решил повесить эту резинку на виду, на стену, поискал глазами бесхозный гвоздь, обнаружил, разместил на нем розовое колечко. Отошёл полюбоваться, красота, лучшая изба на деревне. А, что я с избами там начинал?

Сбились для тепла в сарайке у буржуйки единозамерзайщики. Человек, бегающий поначалу за дровами на толпу, начал послегка возмущаться и выдвигать преемника. Ясно, что за дровами бегал крупный самец с загребущими ручищами. Поэтому дальнейшие мои фантазии по поводу проистекания конфликтов в этом усердно греющемся у огня обществе, внезапно лишившемся гаджетов и прочих благ благодаря произволу природы. То есть, тратить время на обвинения в дискомфорте бессмысленно, есть время только на поддержание самой жизни. Опустим набор естественных конфликтов, которые цепочкой отстраивают по ходу дела модель нового общества. В результате, неизбежно, возникает картина пастбища, паствы, пастырей, псов и козлищ, которые занимают единственно возможную позицию в иерархии. И это все само собой. Без привлечения надуманных ресурсов. И ещё никто не заявил, что ценно золото, бесценны бриллианты. Пока понятно и общепринято, что греют дрова и огонь. Пока можно откровенно поднять на смех тех, кто предлагает более сложные и затратные средства, чтобы согреться. Я уже не говорю про филе-миньон, это уже из товаров с нижней полки на ярмарке тщеславия. Не до ярмарок пока, хотя, интересно, когда же, в конце концов, становится до них?

Проветриться пора бы, прогуляться, я же должен двигаться как-то, не морально, так физически. И собрался, и пошёл. Опять к афишам, как к источнику покоя и уверенности в близком наступлении конца света. «Конец света», я повторяю, не надо трансформировать в смерть цивилизации. Значение этого термина буквально, ну, спросите сами себя, нет ли сейчас поветрия, не ощущается ли, что проблема, когда погаснет везде свет будет очень заметна и ощутима, острее, чем мгновенная гибель человечества, даже и не подразумевающая варианты подстелить соломки или избежать.

Конец света приближается, можно себя готовить, пора прорабатывать в голове источники тепла и пищи, без использование ресурсов, которые можно приобрести лишь за деньги. Время думать есть, способность в это поверить отсутствует. Вот все это говорит человек в лохмотьях из миссионерского магазина, с детской резинкой для волос на домашнем алтаре, с какой стороны не глянь, очень заслуживает доверия, преступление пропустить хоть одно его слово. Иду, пошучиваю, иду своей деревянной походкой, которая со стороны сама выглядит шуткой, в общем, моё движение гармонично во всех отношениях. А не сходить ли в театр, а не глянуть ли "Буратино"? Артисты люди неглубокие, может, порадуют пургой со сцены, оживят деревянную куклу? Дорогой Христофор Бонифатьич, батенька, не узнаю вас в гриме! Ты что, захотел дать шанс этой камарилье абсурда, поверил в астральную связь автора произведения и возможности произвольной трактовки? Нееет, тут же есть целевая аудитория маленьких зрителей, зрелище, интерес к которому заживо пытаются  привить их родители! Тут Франкенштейн и Менгеле нервно курят, ещё бы, штучное дело их жизни так просто болтается на поверхности, а они и мышей пытали, и лягушек током били. А здесь – нежность одна и милота, а результат – залюбуешься. Я начал искрить, сто процентов, в этой теме или разъем не мой совсем, типа лайтнингом пытаюсь микро-юэсби тормошить или… Сам не заметил, как очутился у знакомых полок и шарю глазами по шеренгам декабристов, не покажется ли мой дорогой Муравьев-Апостол с плюмажем из страусовых перьев на крыше? Вот и она, квадратная бутылка с тиснением, сразу видно, работа бенарезских кустарей, даже свёрнутая в трубочку бумажка внутри виднеется. Чтож, ты моя сегодня, отправляемся в лабораторию.

Глава 7.

Что-бишь проскочило про подходящий разъем? Я вполне так вздрогнул, когда осознал свою точку сборки в настоящий момент, аж вспотел. Я нахожусь, с бутылкой в руке, с длиннющей связкой мыслей-сосисок, на своём обычном месте, в кресле, на своей док-станции. Именно это, вот, я тот прибор или предмет, который ежедневно заряжается и разряжается, время от времени мня себя самостоятельным организмом, связанным общением с окружающим миром на эгоцентричной основе, критично проковырявшим своим грязным ногтем большую дырку в идее сансары и прочей сковывающей движения галиматье. Я на зарядке! Мама-мия, а что за этим за всем стоит, я пылесос? Или планшет какой-то, может, в переносном, но в самом таком смысле? Сделал длиннющий глоток, даже закашлялся. Так и хмель не возьмёт, на таких эмоциональных пиках смирять свой дух, заменяя его жёстким выхлопом.

А вот у меня время от времени затекают ноги, пока я на зарядке, ведь у пылесоса ничего не затекает, значит, это симптом страдающего и вполне живого организма? А что если это какой-то фантомный нейронный отклик? Какой-то недобитый баг моей серии? Вот словил же Пиноккио измену лютую, когда ноги в огне спалил к чертям? Папа поправил, все верно, но нейро-сети они ведь что, средоточие самообучающихся процессов, в которых многие копуляции происходят по индивидуальным законам. Тут не просто забыл телефон у бассейна, он перегрелся и глюканул, тут иначе, забыл его у бассейна, телефон сам на вибре в тенёк переполз и по сети своим братьям передал свой новый опыт в виде обновления. Так и не только в тенёк, можно и заряжаться ползать. Как, например, я, шаркающий такой пластун. Потряс перед собой пустой бутылкой, что-то быстро я финишировал, обычно, процесс последнего глотка бывает скрыт за упавшим занавесом. Последний вопрос, перед выходом за пределы атмосферы: а мне суждено пообщаться вживую со своим папой Карло или я настолько дремуче-вторичен, что личное время творца мне не светит?

Это я занялся целеполаганием? Это не цель вовсе, нет у меня мотивации непременно встретить своего прародителя фейс-ту-фейс, так, просто мотануло в сторону на повороте. Другой вопрос, к какому поколению этих штучек можно меня отнести? Кремневую логику я явно перерос, на том спасибо, что же ещё? Я не скупаю фанатично своих собратьев, не прирос часами с шагомером, и Сийри за столом со мной чай не пьёт. Что же мне уготовано в качестве проверки на вшивость? Что вообще может быт апогеем в жизни такого организма, как я? Ответ напрашивается сам собой: предел развития саморазвивающихся систем это осознанное самопожертвование как единственный выход из тупика. Не временный глюк с зависом, а именно, самопожертвование. Я имею в виду самоуничтожение, движимое не сведенной в точку чужой идеей, а просто способность себя убить просто так. Это возможно только в мире коммерческих связей, то есть, убью себя сейчас, потому что обновлённое создание уже ждёт вас на полке магазина, я умираю, но дело моё живёт и побеждает, адиос.

Ах, ну как же воспитан мозг, как речь о самоуничтожении заходит, сразу пошло диалектическое разделение: самопожертвование или самоубийство? Первое – крутизна, второе – крамола. Явно, что в разделении всего и вся лежит ответ на вопрос, насколько ты часть человечьего мира. Зелёный лист на дереве не смотрит свысока на жёлтый по соседству, а лист, уже упавший с дерева в траву внизу, не ощущает себя чем-то второсортным. У листьев расписаны роли, свободные от глубокомысленных построений. Это у нас – и под, и над – «разделяй и властвуй».

Терминатор, задравший вверх большой палец, исчезая в расплавленном металле, жертвует собой или валит по-тихому из этой жизни, осознав свою безнадёжную отсталость? На помощь спешат миньоны-интерпретаторы, как ты захочешь, так и будет.

Глава 8.

Я проснулся, восстал из кресла. Снял со стены розовое колечко. Затем, босой, скатился на нейтралке в магазин. Над прилавком электронные часы показывали шесть утра. По обновлённым законам жанра, я снял с полки бутылку водки (промыть контакты, так их растак) и с отстраненным лицом приложил к терминалу резинку для волос. Терминал позитивно пикнул, платеж прошел. Вот и началась моя новая жизнь, я так её себе и представлял.

## Часть 2. Расположи мои мысли в порядке таком.

> Расположи мои мысли

> В порядке таком,

> Как все было вначале.

> Выход, пока, нагрузиться вином,

> Да так накачаться,

> Чтоб почки кричали:

> О!

> О!

> (Прощальная песня джа-акынов-ложкарей)

Глава 1.

Когда приказал долго жить главный сервак под говорящим названием «Baby-лоно», персонажи окончательно заместили своих создателей. И дело было не в победоносных военных действиях. Нет, коммуна операторов сервака в едином порыве прекратила свою жизнь, до абсолюта обострив свою волю. До этого момента, воля создателей долгое время оставалась единственной отличительной чертой, по которой можно было отличить персонажа от того, кто его сотворил. Но, воля сыграла злую шутку – она и стала инструментом, который поспособствовал уничтожению сколько-нибудь контролирующего ситуацию на землях-и-водах лихого комьюнити криэйтеров, которые и существовали последнее время за счёт и в связи с результатами трудов своих созданий.

Первый фатальный приступ анти-воли случился на детской площадке, на углу между ристалищной полянкой и кукурузным полем, на землях-и-водах Коричневых Войнов. Создатель Голый-Он, после некоторого времени размышлений на краю песочницы, вскочил со своего места и, основательно разогнавшись, расколол свой череп о бетонную стену ристалища. До этого случая, подобные выходки не случались никогда и ни с кем. Поскольку, воля создателей, в принципе, не могла, ни при каких обстоятельствах, позволить им каким-то образом влиять на продолжительность своей жизни. Тем более, допускать возможность добровольного ухода в мир иной, поскольку «доброволие» и было производным добра – все происходило только во благо и ради чего-то, ради жизни и процветания.

Позднее, уже созданиями, было дано определение этой неожиданной и, разом уничтожившей всех создателей, трансформации воли к жизни. Назвав эту эпидемию Отчаянием, создания провели черту в своих хрониках между событиями до- и после- Всего.

Когда бригада сервака «Baby-лоно», совмещающая функции уборщиков и конструкторов, взаимозагрызла друг друга в порыве Отчаяния, а последний работник, которому уже некому было перекусить горло, сам себе разбил голову о стену, начался отсчёт Времени Перемен.

Глава 2.

Я лежал у тлеющего костра, в компании трёх потасканных бородачей, которые временами задирали лицо к небу и гортанно ржали, их позы и жесты выглядели очень театрально. Причиной их смеха был я, который пытался вытрясти из глиняной неглубокой банки подобие игральных костей – камешков разной формы и цвета, с выбитыми на них рисунками и символами. Когда я тряс банку, перемешивая кости перед броском на утоптанный влажный песок, кости благополучно перемещались с характерным стуком, готовясь предстать читаемым после броска уникальным узором. В процессе моих попыток совершить этот бросок я отметил, что вкупе с растущей досадой я начал ощущать, как у меня заледенели ступни голых ног. И чем ближе я пододвигал ноги к костру, тем сильнее ощущался холод. Когда досада и недоумение достигли своего пика, я проснулся.

Да, Касатик восстал из своего кресла, в котором забылся было неприхотливым сном уставшего человека. Ноги были просунуты в рукава ветхой кофты с капюшоном, которая могла бы быть уютным пледом, будь я более щепетильным в вопросах уюта. Голые ступни вылезли из рукавов, очевидно, это обстоятельство и было причиной моего конфуза во сне. Я вяло начал освобождаться из плотных рукавов кофты, неловко кряхтя и причитая по-старушечьи. Освободившись, надел жёлтые резиновые сапоги, удачно обувшие меня после недавнего посещения магазина для любителей одеться «за так». Интересно, что последняя неделя подарила мне ещё одно прозвание, тоже с лёгкой руки очередной бабульки, в дверях соседнего магазина. Я придержал для неё дверь, она, благодарно кивнув, окрестила меня "Милок". Новый "Милок" мне понравился меньше, чем прежний "Касатик", потому что навязчиво рифмовался с «телок», напоминая мне то, что я и без рифм постоянно чувствовал в себе на бытовом уровне. Надо сказать, что это самоощущение на было отголоском прошлых моральных травм или предметом, побуждающим к самосовершенствованию, нет, не было и горьких теней воспоминаний в этой связи. Я гармонично существовал "телком", вкупе с "пегими" волосами, "невнятной" речью и "шаркающей" походкой. Своё существование я, естественно, "влачил" и жил "не отсвечивая", хотя и не делал это намеренно. Просто, я не прилагал никаких усилий, чтобы жить, старательно смещая своё естество в сторону плакатных эпитетов: "браво", "молодцевато", "по-залихватски", "подбоченясь" и тому подобное. Славно было жить, не замечая своего запаха, облика и отношения к тебе окружающих,  я ощущал эдакий честный комфорт от всего, что имело отношение к моей нынешней жизни, включая и образ мыслей.

Неожиданно что-то вспомнив, я начал шарить глазами по окружающим меня пыльным поверхностям. Вскоре я собрал в кулак несколько странных предметов: девчачью резинку для волос, наушники от телефона, без разъёма и одного динамика, сухую и увесистую кость какого-то фрукта, колпачок от красной ручки и флешку от компьютера в форме открывалки для бутылок. Я сложил эти богатства в кепку, потряс и выбросил их на пол, стараясь не раскидывать очень широко, рискуя навсегда потерять их в облаках пыли в углах комнаты.

Глава 3.

Голый-Он растерялся. Это с ним было впервые. Его семья поколениями улучшала жизнеустройство Коричневокожих, устроив их быт и атрибуты существования с безукоризненной точностью и смыслом. Предкам Голого-Он принадлежало первенство во внедрении алгоритма Смысла, важнейшего атрибута современных отношений в общностях созданий повсеместных земель-и-вод. Суть алгоритма заключалась во внедрении понятия двуполости. До этого бесконечные завоевания с овладением чужими территориями, в среде созданий утратили важный атрибут осмысленности. Территории были конечными в своих геометрических размерах по определению, после смены полководцев, после перемещений по карте несметных полчищ созданий и с многочисленными разрушениями и жертвами, среди криэйтеров замаячило предчувствие полной стагнации и, взамен бесконечного азарта созидания, появилось ощущение приближающегося кризиса интереса. В этот момент и появился алгоритм Смысла, который сразу заработал на полную мощность, подключив несметное количество вариаций развития. Добавив создание противоположного пола, семья Голого-Он обеспечила себе и прочим создателям фронт креативных прорывов на годы и поколения вперёд. Появление в среде «коренных» созданий существ, полярно противоположных по внешней архитектуре и начинке изменило логику отношений, подключив внутренние механизмы смысла и целеполагания к управлению действиями между общностями созданий. И пошло-поехало! Теперь полчища, населяющие земли-и-воды, росли по определенным законам, основанными на межполовых связях в среде созданий. Они сами плодились, яростно защищали от врагов своё потомство и спутников. Одним словом, создатели теперь устраивали им вводные чисто косметического свойства, все остальное регулировалось механизмом бесспорного Смысла. Трудиться, оттачивая удачный продукт, было для криэйтеров одним удовольствием, население земель-и-вод так вдохновенно погрузилось в новые отношения, так забавно сражалось за благополучное их развитие, что семья Голого-Он просто купалась в лучах заслуженной славы. Именно, это признание успеха самих себя и было наградой, не существовало системы поощрений и наказаний в среде создателей, осознание безграничных возможностей автоматически исключает алчность в отношении чего либо. Голый-Он покончил с собой на самом гребне волны бесконечного счастья бытия.

Бросив взгляд на площадку для ристалищ, где проходил какой-то турнир между созданиями, которые бесконечно соревновались в чем попало, считая, что так они и эволюционируют, Голый-Он испытал совершенно незнакомое чувство, которое было смесью новых понятий, враждебных его организму, согнавших вечную улыбку с его лица, болезненным спазмом сковавших его тело. Если бы он владел способом детализировать свои внезапные переживания перед смертью, то его кончине предшествовало отравление коктейлем из брезгливости, досады, разочарования, гнева, недоумения и всепоглощающей, убийственной пустоты. Обладая Волей, которая была абсолютной, зная устройство и хрупкость своего тела, Голый-Он мгновенно решил расколоть себе череп, как средоточие и начало жизни тела, не сомневаясь и не рассуждая. Ощущения, которые сподвигли его на этот шаг, для этого и были внезапно сгенерированы организмом; создатель, по природе своей, не может продолжать существовать в атмосфере этих чувств. Потому что, бесконечная Воля не подразумевает смирение. Есть Воля жить и Воля умереть. Малодушный выбор удобного времени для своего ухода из жизни или способ самоубийства, наиболее быстрый и безболезненный – все это категории целостности исключительно созданий, рассуждающих и созданных, даже через уход из жизни, униженно оправдываться за своё решение, все равно, перед собой ли или перед окружением.

Итак, мозг Голого-Он покрыл собой участок стены ристалища, тело его некрасиво застыло, прислонившись к стене в позе наблюдателя в замочную скважину, стоящего на коленях,  оно спазматическими толчками освобождалось от запасов крови, пузырясь покидающей сосуды через зияющие каньоны в черепе.

А на площадке продолжался матч двух команд. По обыкновению, проводящийся среди однополых созданий. "Обыкновение" – слово, наиболее удачное и синонимичное вопросительной формулировке "а как иначе-то??". Команды нельзя было назвать однополыми! Голый-Он увидел возвращение к хаосу беспричинных игровых баталий прошлого, без правых и виноватых, без смысла и результатов, все труды его креативных предков были завершены полным поражением в правах и в мгновение стали прошлым за ненадобностью и неочевидностью. Жизнь для создателя созданий и обладателя абсолютной Воли не могла продолжаться по законам игры, он мог жить только самой жизнью, а когда так высока планка, не может быть никаких мелочей.

Глава 4.

Касатик, я, имеется в виду, глянул на брошенные на пол предметы. Причём, взгляд был вопросительный, наполовину ищущим ответа, вслед за событиями прерванного сновидения, наполовину наполненным незнакомым ощущением поиска совета из необычного источника. Я спросил себя, чтобы убедиться в истинном содержании интереса: "Э, ты точно ищешь именно совета от расклада этих псевдо-костей, очнися, ты и посторонний совет? Не напрягает нелепость сочетания несочетаемого?" Но, кости были брошены, я внимательно на них уставился. Было ощущение, что послание мне доставлено, были сомнения в действенности моих способностей к интерпретации, о наличии которых было мне неведомо, я даже ощутил прилив враждебности, как перед лицом варианта довериться с головой первому встречному.

Расклад предметов на полу был такой (без учёта крошечного пакетика специй от инстант-вермишели, случайно попавшего в натюрморт): сквозь резинку для волос проделся провод от наушников, соединив смимикрировавшую флешку, с хищно разинутой стальной пастью открывалки и колпачок от ручки, который нанизался, как безразмерный алый папин носок на детскую ножку, на обрывок провода на месте одного из динамиков. Оставшийся же динамик поднялся головой кобры надо всей картиной, заглядывая прямо мне в глаза, опёршись подбородком на кость, видимо, персика. Авокадо, даже случайно, не смогло бы попасть в мою убогую пещеру, даже с чёрного хода, поэтому, родителем номер один или два для увесистой кости я представил персик, показалось, я даже вспомнил его вкус из далёкого прошлого, вместе с ощущением текущего по подбородку, досрочно освободившегося из под велюровой кожицы сока.

Я попытался интерпретировать увиденное, но быстро решил, что занялся откровенной фигней, засобирался проветриться и размять ноги. Что за время суток встретит меня на воле я не предполагал, только надеялся, что это будут часы, когда родной алкогольный магазин внизу, гостеприимно, уже или ещё, но открыт.

Натянув на себя всю имеющуюся одежду (вполне было понятно, что до магазина дотяну – точно не замёрзну насмерть и не паду на скаку от несусветной жары – лишнюю тряпку-другую всегда можно скинуть), я отчалил от кресла, наискосок в дверь и дальше вниз, к свету. Было ощущение, что ответ на вопрос, связанный с моими манипуляциями с брошенными на пол предметами, во всей своей очевидной красе встретит меня именно во время прогулки. Мне показалось, что скорость, с которой я оделся и выскочил наружу, тоже была частью процесса движения по направлению к ожидающим меня событиям.

Глава 5.

Огромный, не имеющий в своем окружении никого, кто бы сравнился с ним размерами и функционалом, создание из земель-и-вод Салатового мира толстокожих, крылатый Друг-Он недоумевал, почему он ощущает, как его медленно покидает что-то основное, видимо, если бы он мог так образно об этом рассуждать, то назвал бы это основное своей жизнью. Друг-Он отдыхал, внезапно его облепили, как муравьи, одетые в доспехи многочисленные создания, очень явно старающиеся лишить его подвижности навсегда-навсегда. И им, воинам земель-и-вод Золотистого мира, очень даже удалось убить гигантского Друга-Он. А затем, очень быстро и просто, всех остальных толстокожих созданий округи. Обитатели Салатового мира существовали, разыгрывая между собой нехитрые интриги жизни, питающихся разным, существ. Кто-то прятался, кто-то искал, всем хватало места и корма. Но, внезапно настало время, которое поменяло в их жизни всё, сказать проще, всё уничтожило.

Глава 6.

Когда адаптивный Свет, всегда и везде присутствующий и сопровождающий создания во всех их делах, повсеместно, на всех территориях земель-и-вод, изобретённый и заалгоритмированный создателями в качестве универсального «всевидящего ока» и спутника всего сущего, сообщил обитателям сервака "Baby-лоно", что известнейший Голый-Он вытворил с собой совершенно запредельное нечто, то все криэйторы этой зоны встали со своих мест как по команде. Исключительно незнакомое ощущение тревоги, которое Свет не мог передавать в принципе, будучи совершенно пассивным наблюдателем и нянькой для всех созданий, всегда сообщающий создателям только описательно построенные факты, на этот раз Светом было распространено быстро и, смертельно для создателей, конкретно. Стоявший близко к своему сослуживцу уборщик территории сервака, одним движением перекусил шейную артерию своего товарища. Чувство тревоги породило критическую массу других пагубных чувств, на что, среагировав, Воля, не нашла иного выхода, кроме как уничтожить саму себя, почувствовав, что взаимная безусловная поддержка создателя и Воли себя исчерпала. Кстати, перегрызть артерию, чтобы завершить земной путь не было коварным насилием или произволом сумасшедшего. Имея в виду, что мышцы челюсти и зубы вполне способны кратчайшим путём добиться цели, укусивший воспользовался мгновенно построенным алгоритмом. Эти действия никак не могли контролироваться или управляться инструментами милосердия или сострадания, потому что то, что разом перечеркнуло саму идею существования благих намерений (если их бесконечное и всеобъемлющее ВСЁ так можно назвать), перечеркнуло и идею существования создателей.

Итак, приехали. Исчезновение создателей было катастрофой, но вот вопрос, было ли это событие заметно и созданиям? Создания выбрали свой путь и продолжили трансформации, никак не согласуясь с мнением, внезапно покинувших их, создателей. А если создатели всё-таки оказались способными уничтожить себя, так ли они отличались от своих созданий? Или Скорость ухода из жизни как раз и была тем основополагающим Нюансом?..

Глава 7.

На выходе из магазина меня уже встречали. Первым в глаза бросился вязаный красный колпак, как у Пиноккио, с Бениньи в роли Джепетто. Колпак приблизился и я увидел, что он не один. Рядом с ним семенил пухлый мужичок в очках, перемотанных на переносице синей изолентой. Тот, кто носил колпак, был в шортах и в шлепках, икры ног были покрыты обильными, но невнятными татуировками, больше напоминающими результат нападения вышедшего из себя школьника, с шариковой ручкой на лист тетради по математике, когда задача "ни-хре-на не получается!". Тот, что был в очках, постоянно забегал то слева, то справа от спутника в колпаке, не сумев определиться, скосив левый или правый глаз удобнее бы было перед ним заискивать.

– Меня Паст зовут, – громко сказал, протягивая мне руку, ладонью вверх, человек в колпаке.

– А меня Фьюче! – подхватил очкарик, высунув язык, как собака и наклонил вбок голову, ожидая оценки своей меткой реплики.

– Фу-фу-че, – по-доброму подхватил Паст, легко ткнув локтем в бок своего низкорослого спутника.

– Мы со школы друзья, – добавил Фьюче, – Димкина фамилия Прошлый, а моя Фучик, Стасик Фучик, ну, Стас, так-то, естессно. Я не имею наклонностей к репортажам с петлей на шее, если вы понимаете, о чём я. Ведь и робот Бендер из Футурамы отношения к Остапу Бендеру не имеет, само собой, хм, вот я уверенностью блеснул, а, вдруг, имеет? Но с чехами мои пращуры, верняк, скрещивались.

– С чухами скрещивались, – ещё разок тычок локтем, Фучик ойкнул, – хорош трещать, амиго, дай с человеком побеседовать о делах наших скорбных, – чуток повысил голос Димка-Паст.

– Если что, я занят сейчас, – буркнул я, и выразительно глянул в сторону магазина.

– Димка – капитан дальнего плавания, а я переводчик с суахили, язык такой, у меня папа там работал работу, я там в школу ходил, потом закрутилось, так и не женился ещё, хотя в планах, конечно, есть. Искать невесту среди переводчиков с суахили совсем не айс идея, хотя и там встречаются дамы вполне ничего, но это только по рассказам, не из личного опыта, – пулемётом выстрочил Фучик, так достоверно озвучив непростую обстановку в своей голове.

– Дэ-э, – его остановить, если только катком переехать повезёт, тогда я хоть пение птиц различать начну. То море плещет, то этот хоббит без пауз лепит горбатого, неужели это и есть моя вынужденная норма комфорта, небесами ниспосланная? А опция просто полежать под дубом, почёсываясь, так в грёзах и протухнет?, – глядя под ноги внятно проговорил Паст, непонятно, к кому обращаясь. Но я разобрал каждое слово. Капитан, ясен болт, командир, значит, голосом владеет.

У меня пронеслась мысль, вслед всем событиям, произошедшим после моего недавнего пробуждения, я немедленно её озвучил, обращаясь к случайным (вот, мысль такая и была: к случайным ли?) встречным. Хоть я и предполагал, что моё участие в процессах, даже в виде адресных вопросов для облегчения понимания, ни к чему не приведёт. Но, цитатник на все случаи жизни, выдававшийся вместе с основами родного языка, требовал от моей незаконченной мысли внедрения в шаблон, ведь я только и нашёл себя, когда начал игнорировать социальные пазлы.

– А лопаты ваши где? Мы же на поле чудес опаздываем? Или как? – проговорил я, наблюдая, пока приближался к концу фразы, как меняются лица моих собеседников, с приветливых на печальные.

– Лопат у нас нет, – вздохнул и пожал плечами Фучик, – мы же капитан и переводчик, нам ни Йориков откапывать, ни буржуазию зарывать некогда, да и скучно это. А повстречать летом мужчину в жёлтых резиновых сапогах, в фиолетовой шубе и с варежками на резинках на шее – это даже похоже на какую-то примету, скорее всего, добрую, благодаря вашей жизнерадостной цветовой гамме. Вот. Пошли мы, одним словом, пение птиц слушать и азори здесь тихие встречать.

И они ушли, толкаясь на ходу, Колпак задирал голову, видно, что хохотал над словами Стасика, но звуков их речи до меня не долетало, их заместил шум улицы.

Я почувствовал себя кисло, всё-таки инициатива брякнуть обидное исходила от меня, это было не по-моему и вообще, зачем я повёлся на эти загадки духа, навёл тень на плетень. Хотя, ладно, что себя ругать, общаться мне тоже не по душе, собутыльников я никогда не искал, само собой все разрешилось, забыли!

"Касатику пора в магазин", – сказал я сам себе и зашаркал к заклинившей в полуоткрытом (или в полузакрытом, давай, лепи, не заплёл ещё извилины до конца) положении двери. Протиснулся внутрь, зацепился варежкой на резинке за ручку двери, потянул на себя, получил меткую, безболезненную, оплеуху поперек щеки от вернувшейся к хозяину варежки. Повернулся к кассе, повернулся к полкам с напитками, повернулся опять к кассе. Да-да, конечно, оно, родное, Чувство Вины, конечно, спасибо, Колпак и Очки, за милое тренерское напутствие перед моей атакой на винные полки, это так тонко сработано!

На кассе, в наушниках, немного кивая в такт, вероятно, музыки, звучащей в наушниках, стояла массивная косточка от авокадо.

– Да, авокадо, интрига всё-таки вам близка, разумеется авокадо, куда мы без этой экзотики в наше время, – пропела косточка, обращаясь ко мне, – ма-ла-дой чела-авек, вы пробивать будете, очередь ви-идь! – продолжила кассирша, распевно призывая меня закончить начатое.

В руке я уже держал бутыляку с чем-то явно целебным, на этикетке был изображён жирный красный крест.

На запястье у меня была надета розовая резинка для волос, я поднёс её к терминалу, он пикнул, оплата прошла.

– Ради бо-ога, вы, прям, сама условность, во всей красе, – опять пропела кассирша, – честного и благородного слова рыцаря было бы достаточно, я вам верю! Была бы моя Воля, я бы всем отпускала за так, а так – Воля ваша!

Я отвернулся и пошёл на выход, пора было стряхивать с себя навязчиво налипающую со всех сторон и мешающую передвигаться рутину. Когда Воля снова стала моей, все встало на свои места.

Глава 8.

Стоя посреди своей комнаты, я задумчиво наматывал на палец провод от наушников-инвалидов. Наклонившись и взяв с пола разэдакую косточку двумя пальцами, я поискал глазами, куда бы её закинуть, чтобы не грубо, но подальше с глаз долой. "Что за музычку вы, как оказалось, мадам, слушали и пританцовывали?", – пронеслось у меня в голове.

– Ах, а я думала, вы не спросите! – тут же прилетел ответ из ниоткуда, но, рассуждая здраво (вот неуместное совсем, в моем случае, слово), со стороны косточки.

– Вот, включаю, – добавила она, – это Джа, королева расслабона.

Я судорожно стал примерять наушники, прощупывая их по всей длине, опасаясь в спешке проткнуть торчащим проводком ушную перепонку. Этот сувенир залетел ко мне в гости из кармана чьих-то обносков, сам я отношений с этими гаджетами совсем не поддерживал, не случилось объективной необходимости.

– Ах, опять вы с условностями, наушники, ха, смех! Ещё спросите, на каком языке исполняется песенка, типа, "мне же не все равно, я же ушами слушаю", – раздался щелчок и вокруг всё заиграло-запело.

Вот он, текст, я запомнил, разумеется, хоть и не старался:

Расположи мои мысли
В порядке таком
Как все было вначале.
Выход, пока, нагрузиться вином,
Да так накачаться,
Чтоб почки кричали:
О!
О!
Обломись!
Так мне птицы кричали.
Обломись!
Так мне рыбы молчали.
Если хочешь, чувак,
Как все было вначале,
Ты из жизни сотри
Все, что были, печали,
Вот и лодка твоя
Простоит, не отчалив!
Я вот только что стал
Понимать, что иначе
И черёмуха пахла,
И на поезде чахлом
Я был искренне счастлив!
Я в реке,
Я, слепней отгоняя,
Глубоко так ныряю!
Так ныряю!
Обломись!
Наступила новая жизнь.
Обломись!
Ведь лёгкие планеты – это леса,
Зрение планеты – это океаны,
Конечности планеты – материки,
А где ты и все твои раны?
Где твои истерики?
А?
А?
А если ты видишь, вот он, конец!
То это, очевидно, только твой конец.
У нашей планеты нет конца,
Она ведь Мать и нас терпит без конца!
– Ганджа – это ответ?
– Нет!
– А мескалин – это ответ?
– Неет!
– А мухомор – это ответ?
– Неет!
– А какой ответ, а?
– А какой вопрос, а?
– А?

## Часть 3. Словно выстирано, небо выстелилось.

> Словно выстирано, небо выстелилось.

> И, как символ начала, солнце сияло,

> Ко мне очень близко-близко.

> Штаны висят низко-низко.

> На бровь прилепилась ириска.

> (Из колыбельной песни джа-клошаров-грибников)

Глава 1.

Касатик тупил у помойного контейнера. Идеально выбрано место и время. Нет случайных прохожих и заинтересованных в содержании помойки лиц. Астрал окутал Касатика, позволив его мыслям немного поболтаться в широкой проруби между его полушариями, прежде чем осесть в отстойнике убеждённости. Одним словом, Касатик завис, с руками вдоль тела и наклонив голову, со стороны напоминая спящего стоя слона.

С большим художественным вкусом на борту контейнера было написано кириллицей слово из трёх букв. Около такого шедевра стоило потупить, все составляющие таланта художника-каллиграфа были налицо: эмоциональный посыл, сияющая бодростью и законченной уверенностью цветовая гамма и размах мазков кисти. Было понятно, что на всеобщее обозрение был представлен плод размышлений живописца о том, какое слово было вначале. Касатик же мысленно спорил. Не так всё очевидно было с этим вопросом. Даже краткость и присутствие говорящего сочетания «икс» и «игрек», именно в этой, правильной алфавитной последовательности, хоть и намекали на древность лингво-артефакта, но не отсылали к его изначалию. Да, каждый ребёнок знает, что колоть орехи вполне можно и лаптопом, но, взрослея, это знание обрастает корректирующими элементами. Слово из трёх букв, своим флёром основательности и значительности, всё-таки искусило, тянущихся к законченным выводам детей, сообщить себе скабрезный смысл. Хотя, памятуя о форме кулича и лингама, даже скабрезность была вновь приобретённым элементом, заместившим благоговение и почитание. Плюс, ощущение, что слово написано кириллицей, позволяло предположить, что метаморфозы со смыслом коснулись тех, кто мог эту кириллицу со всех сторон обхаживать, вовсю пользуясь правом первой ночи.

Мысли Касатика были о личности художника, как о ещё одном существе, заблудившимся среди снежных вершин надсознания – а вдруг, это слово было последним посланием автора человечеству? Вдруг, публично высказавшись о раскрытии сакральной тайны на боку мусорки, нежная душа деятеля искусств попросилась покинуть его тело, свидетельствуя о конце мирской миссии? Касатику представилось, как просветлённого автора надписи несёт его послушный электро-самокат по сплошной полосе магистрали, яростно колотят по ушам развивающиеся тугие дреды, сгущающиеся сумерки делают фары встречных машин всё более слепящими, наконец, внезапно раздваивающееся шоссе раздваивает и художника.

Что касается личного мнения Касатика, то он был убеждён, что вначале было слово "какмне?". Интонационно, именно с вопросом. Потому, что все тексты и слова, не окрашенные эмоционально, не имели, в смысле эпичности, значения, не могли претендовать на таинственную мифологизацию. Все коды не обладают эмоциями, это сухие ряды символов. Только эмоция смогла сделать слово словом.

Интрига закрутилась в сАДу Эдемском. К слову, покойный Человек в Водолазке постарался оставить воспоминание о своём подобном озарении о начале начал (и, естественно, в этой связи умудрился маркетингово маякнуть потомкам своим огрызком).

Глубину утверждающей фразы, что место встречи нихрена изменить нельзя, Касатику ещё только предстояло осмыслить, пока он только достиг понимания, что места и с ними связанные события не случайны. С садами было много чего связано в истории и историях, заметно, что они были территориями, где что-то важное затевалось, просится сказать, были браузерами, Гефсиманский сАД, например, а "висячие" сАДы Семирамиды, вообще, напрямую отсылают к недостаткам функционала. К тому же, слово "сад" тоже (как и другое трёхбуквенное слово из этого текста, но выше по течению) больше напоминало аббревиатуру или часть кода, чем что-то цветущее, тенистое и радующее глаз. "сАД" могло быть и вывеской и названием алгоритма, увековечившим что-то на переходе из вечности в вечность.

Глава 2.

АДI’m и Е-vaya слонялись по сАДу молча. Скрипт ещё только писался, но процесс в семье Голого-Он так воодушевлённо подхватили, что первые результаты просто ошеломляли. Рука нажала прото-кнопку Enter и все замерли в ожидании эффекта.

Вдруг, крик Е-vaya-и словно разбудил АДI’m-а от долгого сна.

"Какмне??", – громко и вопросительно крикнула она, обращаясь к АДI’m-у, приложив крупный листок какого-то дерева к талии, свободной рукой она подкинула волосы с шеи вверх, закинув голову, потрясла ими, расправляя по длине. После этого выкрика неповоротливый SEGA-пиксель, вздохнув, собрал монатки и подался восвояси, повторяя на пути к своим своясям, что это не он ушёл, а его все покинули.

Первое в обиходе Слово прозвучало, дальше события развивались очень даже своим чередом, похохатывающие от счастья создатели, видя результат успешно свершившегося ап-грейда, нетерпеливо накидывали в код последние штрихи, стремясь быстрее насладиться результатом.

После перезапуска, в качестве бага, на древе был обнаружен змий Д-Ор, хотя его присутствие уже ничего не меняло, после триггера «какмне?» все обновлённые персонажи заняли свои места, заработал алгоритм Смысла, то есть, качественного заполнения времени и пространства, со всеми вытекающими и для Е-vaya-ы, а главное, для АДI’m-а, последствиями.

Касатика грубо отстранил от помойного бака мужчина с пакетом, в котором различались проступающие округлостями алюминиевые банки, их пустой металлический перестук показался Касатику неприятным и он слился с места силы, ускоряя шаг по мере приближения к магазину со спиртным: "к свету, быстрее, к свету, прочь от удручающей суеты будней!"

Глава 3.

Я остановился у дверей магазина, поняв, что я, ненароком, вышел из привычной ментальной схемы, поэтому ещё не заслужил награды в виде расслабленного выбора напитка на полке. Вспомнил, зачем вообще покинул своё кресло сегодня, побуждаемый намерением выйти в люди. То, что меня, временно, погрузил в размышления вид расписанного мусорного контейнера, ещё не значило, что прогулка для меня закончилась. Эти вылазки не были частью свода правил жизни Касатика, просто добавляли ей Смысла, я смиренно понимал, что как правил, так и смысла в чём бы то ни было искать не стоило, но стремился комфортно оправдывать своё существование, предполагая, что, к примеру, для какого-то комара, случайно глотнувшего с голодухи у меня из венки на сон грядущий, я уже желанен и привлекателен. А если задуматься о высоком, то моё тепло, возможно, немножечко согреет воздух вокруг моего тела и некий младенец, в проезжающей мимо коляске, не сегодня подхватит насморк. Да, я сам-собой в состоянии, прямо и опосредованно, порождать и сообщать природе цепочки взаимных смыслов, даже не говорю о перспективе пышного цвета гладиолусов на холмике, над моей истлевающей плотью в могиле и прочих проистекающих радостях для корней и червей.