Хизер Радке
Взгляд назад: Культурная история женских ягодиц

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Мария Елифёрова

Редактор: Анна Ефимова

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Александра Казакова

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Татьяна Мёдингер, Ольга Петрова

Верстка: Андрей Фоминов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

В книге упоминаются социальные сети Instagram и/или Facebook – продукты компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена как экстремистская.

© Heather Radke, 2022

The original publisher is Avid Reader Press, an Imprint of Simon & Schuster, Inc.

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Моей маме

Введение

Первая запомнившаяся мне попа – не моя собственная. Это была попа моей мамы. В семь лет я садилась на пушистое сиденье унитаза в ванной у родителей и смотрела, как мама совершает утренний туалет, стоя перед зеркалом в лифчике и трусах и натирая тело лосьоном. Она накручивала свои короткие каштановые волосы на бигуди: толстые розовые на макушке, зеленые поменьше – по бокам. Открывала окно, чтобы выпустить из ванной пар после душа, и мичиганский утренний воздух – холодный и разреженный – будил меня. Говорила мне закрыть глаза. Я закрывала, и мама щедро опрыскивала свои волосы лаком. Я задерживала дыхание, боясь липкого удушья. Затем она снимала очки и, отклячив попу, наклонялась ближе к зеркалу над умывальником, чтобы подкрутить ресницы.

В детстве я видела только одно голое взрослое тело – своей матери. Я думала, что у всех женщин тело как у нее: невысокое и красивое, с полными грудями и объемистой попой, на которой любые штаны сидят в обтяжку. Мне нравилась мысль, что когда-нибудь мое собственное тело станет таким же – это казалось мне столь же неизбежным, как увеличение роста или первая менструация. Во время своих утренних омовений мама была прекрасна и свободна.

Ясный взгляд ребенка позволял мне воспринимать мамину попу как то, чем она и была в действительности, – как часть тела, такую же, как и все остальные; любимую, потому что я любила человека, которому эта попа принадлежала. Попа не была ни проблемой, ни преимуществом. Она была просто фактом.

Тогда я еще не знала, что с попами не все так просто. Они не похожи на локти или коленки – функциональные части тела, которые не ассоциируются ни с чем особенным, кроме своей физиологической роли. Попа же – при всей своей кажущейся бесхитростности – это необычайно сложный символ, полный смыслов и их оттенков. Попа символически связана с сексом, стыдом и целым рядом исторических нарративов. Женская попа использовалась как средство создания и подтверждения расовых иерархий, как способ оценить трудовые добродетели и как мера сексуального желания и доступности. Вопреки (или благодаря) тому факту, что форму и размер попы трудно радикально изменить, не прибегая к хирургическому вмешательству, они с давних пор воспринимаются как отражение сущности женщины – ее нравственность, ее женственность и даже ее принадлежность к человеческому роду.

Но попу сложно воспринимать объективно. Она находится у нас сзади, и это означает, что собственная попа до какой-то степени чужда нам, пусть даже ее отлично видят другие. Чтобы разглядеть свою попу, вам нужны конструкция из зеркал в примерочной, неловкие манипуляции с ручным зеркальцем в спальне или неуклюжая эквилибристика со смартфоном. А когда этот трюк удается – по крайней мере, когда мне удается увидеть мою попу, – всегда возникает легкое изумление: так вот это, оказывается, у меня сзади? В этом есть нечто унизительное – ведь мы никогда не знаем, что видят другие, смотря на нашу попу, и это делает нас уязвимыми. Есть здесь и элемент самоотдачи: в некотором смысле попа гораздо больше принадлежит созерцателю, чем созерцаемому. На нее можно украдкой бросить взгляд, ее можно разглядывать влюбленными глазами или рассматривать с нездоровым интересом. Чтобы узнать, как на мне сидят брюки, я должна спросить об этом продавца, ведь сама я не вижу свою попу. На улице женщина проходит мимо мужчины. Он оборачивается, чтобы посмотреть на ее попу. Прохожие могли заметить этот жадный взгляд, но сама женщина его не видит. Она не осознает, что ее оценивают, критикуют, объективируют, хотят.

Даже слова, обозначающие наш зад, противятся ясности. Термины, которые мы используем, – это всегда эвфемизмы, а не точные названия. В детстве я называла массу плоти, расположенную на задней поверхности моих бедер, попой. Это детское слово, слово, которое часто произносит ваш несносный брат: «У тебя не голова, а попа! У тебя лицо как попа!» Смешная идея – попа вместо лица, – но человека старше 10 лет это уже не слишком обижает. Слово «попа» забавное, и этот юмор мягок, привычен и невинен. Человек поскользнулся и шмякнулся на попу – все хихикают. Если бы слово «попа» было звуком, это был бы звук клоунской дудки – или, возможно, пук.

Став старше, я начала экспериментировать с другими обозначениями попы. Слово «задница» казалось несколько взрослее и неприличнее – его мы относили к категории ругательных. Но это мягкое ругательство, наименее оскорбительное. По телевидению можно говорить «задница», но нельзя говорить «жопа». Для обозначения этой части тела существует и много других терминов: в Англии говорят «бам», на идише попа называется «тухес». Иногда люди подпускают интеллектуализма и французскости, называя ее derrière. Сегодня в желтых газетах, которые продают в продуктовых магазинах, и в ток-шоу попу обычно зовут «булками» или badonkadonk – это слова, пришедшие из рэпа и кантри. Они отсылают к сексу и расовым вопросам и имеют коннотацию «глупости». Кроме того, есть целая группа слов, описывающая попу с точки зрения физического расположения: «тыл», «место пониже спины», «откуда ноги растут», «пятая точка».

Но какое слово правильное? Основное? Есть ли у нас нейтральный термин для обозначения «пухлой, мясистой части тела, на которой сидят»? Можно сказать «титьки», «сиськи» и «буфера», но нам известно «официальное» слово – грудь. Мы можем назвать мужской половой орган «хреном» или «шлангом», но есть «правильное» слово, и это слово пенис. Если мы говорим о попе, самым очевидным кандидатом на роль «правильного» нейтрального термина кажется слово ягодицы, но в реальной жизни так мало кто говорит. Вы не скажете после тяжелой работы «у меня ягодицы болят», не скажете «мои ягодицы не очень-то смотрятся в этих брюках». Однажды, подумав, что подходящий термин найдется в медицинском лексиконе, я спросила приятеля-хирурга, как называют эту часть тела его коллеги. Он ответил, что колоректальные хирурги – те, кому чаще всего случается говорить о попах, – используют слова типа зад и тыл. Один его знакомый хирург употребляет наукообразное выражение анальное отверстие, имея в виду дырку; другой неизменно называет попу «бампером». Даже в медицинских кабинетах звучат эвфемизмы. У мышцы попы есть научное название – gluteus maximus, большая ягодичная, – но этот термин описывает только жилистый пучок волокон, тянущийся от тазовой кости к бедру. Слой жира поверх него именуется ягодично-бедренной жировой массой. Но так тоже никто не говорит.

У нас непрямые, эвфемистические отношения с собственной попой (я остановилась на этом слове, так как оно кажется мне наиболее непосредственным), поэтому наши представления о ней зачастую больше говорят о созерцателе, чем о созерцаемом: смысл определяется тем, кто смотрит, когда смотрит и почему. По словам историка Сандера Гилмана, «ягодицы имеют вечно изменчивое символическое значение. Они ассоциируются с репродуктивными органами, отверстием для дефекации, а также, если речь идет о походке, с механизмом локомоции. Ягодицы никогда не представляют сами себя»{1}.

Эта особенность – тот факт, что попа никогда не представляет сама себя, – делает ее специфическим и специфически привлекательным объектом для изучения. Так как набор символических значений, связанных с попой, непостоянен и изменчив, их просеивание и анализ могут чрезвычайно многое рассказать нам о целом ряде других вещей: о норме, о том, что считается привлекательным, а что – отталкивающим и аномальным. Восприятие попы – это индикатор: чувства, которые человек испытывает по отношению к ней, почти всегда указывают на его понимание проблем пола, гендера и расы.

___________

У каждого из нас собственная история переживания взросления тела. Моя, подобно фотоальбому, складывается из разрозненных воспоминаний о том времени, когда я ощутила, что мое тело видят другие. Но самые ранние мои воспоминания о собственном теле относятся к периоду, непосредственно предшествующему половому созреванию. Тогда мои мышцы и конечности казались мне чем-то прочным и полезным, а не подлежащим оценке. Я носилась на велосипеде по всей округе, слетала на нем вниз с горки и чувствовала, как мне в ноздри бьет влажный летний ветер. Как-то июльским днем я перелетела кувырком через руль, ободрала об асфальт лоб и щеки и порвала уздечку, соединяющую губу с десной. Кровь залила весь тротуар, а потом и кухню, где я, болтая ногами, сидела на столе, пока мама прикладывала лед к моей губе. На следующее утро я в фиолетовой балетной юбочке из полиэстера ела овсяные хлопья, готовая снова кататься на велосипеде. Отец сфотографировал меня за кухонным столом, веселую и улыбающуюся. Я не была особенно храброй, но воспринимала свое тело как нечто, что вырастет, выздоровеет, будет двигаться. К тому времени, когда пленку проявили, на моем лице осталось всего несколько корочек от заживающих царапин.

В восемь лет я как-то пошла с подругой в спортзал ее родителей, чтобы поплавать в бассейне. Так я впервые в жизни оказалась в раздевалке, полной женщин различной степени обнаженности. Там было столько тел, что мне, еще не умевшей классифицировать, ранжировать и оценивать их как красивые или некрасивые, оставалось лишь наблюдать. «Груди бывают такой формы? – думала я, увидев тело, непохожее на мамино. – Бедра бывают узкими? Попы бывают тощими?» Мне казалось, что с женщинами в раздевалке что-то не то. Одетые, они выглядели привычно, но под одеждой у них скрывались всевозможные странности и разнообразие форм.

Мне было девять, когда мы с подругой катались на велосипеде по кварталу, по которому обычно наматывали круги. Вдруг двое мальчишек закричали нам что-то из кустов. «Классные попки!» – услышали мы. Замечание обидное, но было в нем и что-то еще. Оно пробудило во мне некое новое и опасное чувство – как мне теперь известно, ту особенную тревожность, которая возникает, когда твое тело разглядывает и комментирует незнакомый мужчина.

В том факте, что они высказались о наших попах без приглашения, было что-то неуютное и странное. Попа была не той частью тела, которая, на мой взгляд, могла казаться классной. Я знала, что некоторые части тела считаются красивыми и сексапильными и привлекают других, но мне не приходило в голову, что попа в их числе. Казалось, что эти мальчишки застали нас со спущенными штанами – как будто они увидели наши попы голыми по какому-то смешному и унизительному недосмотру. Мы с подругой поехали ко мне домой и рассказали моим родителям, что случилось. Родители каким-то образом умудрились выследить этих ребят – подростков со скейтами в футболках фанатов хеви-метала – и поговорили с ними о непристойности кэтколлинга[1]. Мальчишки нервно отговаривались тем, что кричали «Классные велики[2]!». Я помню, что снова смутилась. Конечно, попа – не та часть тела, которая бывает классной. И уж точно не та, о которой можно кричать на улице.

К средней школе я стала отличаться от остальных девочек в раздевалке. Не то чтобы я была жирной – определение, которое в пыльных коридорах Кинавской средней школы[3] было самым страшным клеймом, – но я определенно выглядела как-то не так. Мое тело медленно становилось похоже на мамино: я раздалась в бедрах, попа у меня выросла. Стоя перед огненно-оранжевыми шкафчиками, я больше не испытывала благоговения перед разнообразием женских тел; теперь мне было ясно, что существуют правильные тела и мое или мамино тело точно нельзя было считать таковым.

Примерно в то же время учителя физкультуры поделили классы на девочек и мальчиков для занятий плаванием в обветшалом и перехлорированном школьном бассейне. Видимо, чтобы уравнять классовые различия, школа снабдила нас черными купальными костюмами из хлопка, который почти не растягивался. Мы вытаскивали их из пластиковых серых корзин, расставленных по размеру; купальники были порядком застираны и заношены поколениями учениц, нервно дрожавших в них на краю бассейна. Размер купальника определялся по метке: купальники с желтыми метками были самые маленькие, для девочек с еще детским телом, с оранжевыми, самыми распространенными, предназначались девочкам, которые уже созрели, но еще не совсем округлилась. Красная метка означала большой размер, а белая – самый большой. Это были купальники для девочек с уже развившейся грудью, попой, бедрами и животом. Для основательных девочек. Черная материя, покрывавшая нас от подмышек до середины бедер, растягивалась и обвисала при намокании. На моем купальнике была красная метка, и я страшилась грозившего мне призрака белой. Я задавалась вопросом, что это будет значить для моего тела, моей привлекательности, моего места в мире.

В старших классах я столкнулась с еще более конкретным свидетельством того, что с моим телом что-то не так. Сама я едва могла пробежать милю, но время от времени общалась с командой десятиклассниц по марафонскому бегу и ходила на их предмарафонские ужины со спагетти, где мы наваливали себе на тарелки липких макарон с баночным красным соусом и сплетничали о школе. На одном из таких ужинов подруга отвела меня в сторонку, чтобы рассказать секрет – из разряда «только никому не говори». На тренировке она подслушала, как одна девочка жалуется другой, что растолстела. Что у нее слишком полные бедра. Вторая засмеялась и сказала: «По крайней мере, у тебя не такая большая попа, как у Хизер».

Я содрогнулась. Я представила себе, как стройные, сексапильные блондинки из марафонской команды злорадно смеются над известной всем истиной: у Хизер Радке и в самом деле большая попа. И они ужасно рады, что они не такие.

___________

История моих взаимоотношений с собственным телом не драматична. Она интересует меня главным образом потому, что кажется довольно типичной. Не было ни безжалостной травли, ни заметных расстройств пищевого поведения – ничего, кроме заражающего мозг чуть ли не каждой семиклассницы чувства стыда, этого адского обряда инициации, через который столь многим из нас пришлось пройти, чтобы стать полувзрослыми. Как будто ранжирование тел – и все сопутствующие ему унижения и сомнения в себе – это нормально, даже естественно. Как будто тело на самом деле может быть лучше или хуже.

О сексуальной привлекательности своей попы я впервые услышала в 2003 г., когда мне было двадцать. Это были летние каникулы, и я разливала эспрессо за стойкой кофейни в одном из университетских городков Среднего Запада. На мне была темно-синяя плиссированная юбка из полиэстера и дешевая желтая футболка, у которой я вырезала горловину, пытаясь придать ей более панковский вид. Мои волосы были собраны в пучок; крупинки кофе прилипли к потной шее. Со школы моя попа выросла еще больше. Все брюки сидели на мне странно, болтаясь на талии и плотно обтягивая попу – с 8-го размера я перешла на 10-й, потом на 12-й и 14-й[4]. Если компании нужно было втиснуться вчетвером на заднее сиденье машины, я признавалась, что у меня слишком большая задница и кому-то придется сидеть у меня на коленях. Однажды мой коллега по кофейне – парнишка, тайно сочинявший песни, хвастливый и склонный к флирту, – спросил меня: «Ты знаешь, кто такая Каллипига?» Я знала. Я учила это к экзаменам и все еще помнила тему, заставившую меня краснеть. Греческое слово. Означает «с прекрасными ягодицами». Наверное, историки искусства используют его для описания статуй. «Ты, милая, Каллипига», – сказал мне поэт. Говорил он неловко, фраза казалась заученной, словно он пробовал на вкус слово не из своего словаря. Тем не менее я была по-настоящему тронута. Он надо мной не смеялся. Похоже, это был искренний комплимент.

Он был первым из череды встреченных мною с тех пор людей, которые рассматривали мою большую попу не как недостаток, а как достоинство. Она стала частым объектом кэтколлинга; словом на устах любовников, которое шептали мне на ухо; частью моего тела, на которую оглядывались незнакомцы и которую комментировали мужчины на работе. Иными словами, я начинала осознавать, что моя попа была – или стала, а я и не заметила как – сексуальным объектом, чем-то, что другие люди (некоторые; безусловно, не все другие люди) находят желанным.

И люди эти почти всегда были мужчинами. Хотя я небинарный человек, перемена в отношении к моей попе была продиктована гетеросексуальной мейнстримной культурой. Мою попу комментировали и женщины, но в основном гетеросексуальные. Они перепевали глянцевые журналы и представляли собой осовремененный, вывернутый наизнанку вариант девчонки из марафонской команды, радовавшейся тому, что ее попа не похожа на мою.

Я внушала себе, что то, что другие люди – особенно мужчины – думают о моем теле, не имеет значения, но на самом деле это было не так. Внезапно часть моего тела, которая казалась стыдной и уродливой, стала тем, что больше всего нравится во мне некоторым людям. Пусть я не хотела, чтобы мною восхищались только из-за моего внешнего вида, но я, безусловно, хотела, чтобы мое тело нравилось другим. Как все люди, я желала быть желанной. И было приятно стать желанной для людей, которые когда-то заставляли меня стыдиться.

Теперь мне интересно, каким образом мои сверстники в старших классах пришли к заключению о том, что мое тело не относится к «хорошим» телам? И почему через десять лет многие из них стали воспринимать его прямо противоположным образом? Как возможно, что значение попы изменилось столь радикально и столь быстро? Как может одна часть тела значить столь много разных вещей для столь многих разных людей? Эти вопросы и подвигли меня на исследования, которые легли в основу этой книги.

___________

До того как стать писательницей, я некоторое время работала куратором в Халл-Хаус, доме-музее Джейн Аддамс[5] в Чикаго, который функционирует в том числе как арт-пространство и место собраний городских активисток. При подготовке выставок моя задача состояла в том, чтобы знакомить публику с фактами и историями, которые помогают объяснить значимые сдвиги в нашей культуре. У этой книги похожая задача: я познакомлю вас с персонажами из прошлого и настоящего и на примере конкретных сюжетов покажу, как менялось значение попы в Западной Европе и США в последние два столетия.

«Взгляд назад: культурная история женских ягодиц» – попытка размотать клубок символических значений, приписываемых этой загадочной части тела, и понять, как эти значения менялись с течением времени и продолжают развиваться в настоящем. Подход у меня исторический и хронологический, но начнем мы с естественно-научной основы: чем именно является попа с точки зрения анатомии и физиологии? Попы существовали всегда, но отправная точка моих рассуждений – история Саарти Баартман, прозванной Готтентотской Венерой; то, как жестоко и пошло ее выставляли напоказ при жизни и после смерти, сыграло ключевую роль в нашем восприятии попы в последние двести лет. Затем я обращусь к XX и XXI векам, загляну в историю моды, науки, спорта и популярной культуры, расскажу о людях, которые сформировали наши представления о попе: иллюстраторе, создавшем гибкий силуэт девушки-флэппера; модели, чья попа используется как образец чуть ли не для каждой имеющейся в продаже пары брюк; художнике-евгенисте, который создал скульптуры «нормальных» мужчины и женщины; изобретателе аэробики; драг-квинах, использующих накладные попы, и фитнес-инструкторшах, которые преподносят спорт как форму сопротивления и способ получать удовольствие. В конце я проанализирую восприятие попы в последние тридцать лет – в эпоху, когда большая попа постепенно интегрировалась в мейнстримный европейский идеал красоты, а апроприация африканских тел и культуры достигла нового пика.

___________

Проект такого рода никогда не сможет охватить все. Он не сможет подступиться к ответу на вопрос о том, каковы история и значение каждой попы. В своей книге я сосредоточиваюсь на истории и символике женской попы по той простой причине, что я женщина и меня интересует, как конструируется, пересобирается и вновь утверждается во времени женская идентичность.

Мое исследование посвящено исключительно попе – двум выступающим полушариям мышц и жира между поясницей и бедрами. Существует немало отличных книг об анусе и прямой кишке, а также их многочисленных смыслах и функциях, но ни анус, ни прямая кишка не являются объектом моего изучения. Между символическими значениями попы и ануса существует связь, но женская попа часто отсылает к своим собственным, отдельным областям значений, не обязательно связанных с разнообразными функциями ануса (сексуальными или иными).

Меня интересует в первую очередь восприятие и репрезентация попы в господствующей западной культуре – культуре тех, кто обладает политической и экономической властью, тех, кто доминирует в популярных медиа и в наибольшей степени отвечает за создание, распространение и подкрепление норм и трендов. То есть часто я анализирую то, каким образом представители западной культуры, гетеросексуалы и мужчины (недо-)понимали культурные нормы и навязывали их женщинам всех рас. Также я рассматриваю символические значения, которые эти люди приписывали женскому телу в ходе истории. Конечно, гетеросексуал, мужчина или европеец – это общие категории, которые могут подразумевать бинарность там, где ее на самом деле нет, ведь опыт существования внутри тела всегда конституирует множественные, пересекающиеся идентичности. Однако зачастую именно люди, идентифицирующие себя как мужчины, гетеросексуалы и/или носители западной культуры, обладали властью приписывать смыслы женской попе, поскольку именно они находились в позиции силы.

Я решила сосредоточиться на этих мейнстримных представлениях потому, что хочу понять, откуда берутся предрассудки насчет женской попы, и внятно проговорить все эти вещи. Белые, мужчины и гетеросексуалы традиционно имели большое влияние на науку, политику, медиа и культуру, поэтому они могли изобретать и навязывать другим представления о норме и девиации, о том, что нормально, а что маргинально. Присмотревшись внимательнее к тому, как власть имущие конструируют эти значения, я надеюсь пролить свет на причину, по которой женщины испытывают так много – и таких противоречивых – чувств по отношению к собственной попе. Я хочу разобраться, почему женская попа стала значить так много, хотя вполне могла бы не значить ничего.

В ходе исследования я постоянно обнаруживала, что разговор о попе почти всегда является одновременно и разговором о расовой проблематике. С первых дней колониального освоения Африки европейские путешественники и ученые стали пользоваться различными псевдонаучными теориями об африканках с большими попами, чтобы выстроить расовые иерархии и стереотипы (я имею в виду прежде всего устойчивый миф о гиперсексуальности черных женщин). Этот набор идей широко распространился после смерти Саарти Баартман в начале XIX столетия. И «черная женственность», и «белая женственность» – это концепции, основанные на расовых стереотипах, которые были созданы учеными XVIII–XIX вв., и эти концепции оказывают влияние не только на черных и белых женщин, но и на женщин всех рас. Именно поэтому моя книга так часто оказывается исследованием в первую очередь расовых проблем.

Разумеется, мои знания о культурных смыслах попы в неевропейских обществах или у народов прошлого взяты из научных сообщений и исследований, а не почерпнуты из личного опыта. Мой опыт переживания своего тела специфичен, и стыд, который я испытывала из-за своей попы, обусловлен конкретным культурным и социальным контекстом, в котором я росла. Этот контекст вовсе не универсален. Многие люди, с которыми я беседовала, собирая материал для этой книги, любят свои попы и росли с совсем другими представлениями о том, как выглядит идеальное тело. На страницах своей работы я стараюсь предоставить слово тем, кто может рассказать об опыте переживания тела, отличном от моего собственного. В основном я проводила интервью с женщинами и небинарными людьми разного происхождения. Однако в итоге это личная книга. К ее созданию меня подтолкнул поиск ответов на те связанные с попой вопросы, которые интересуют меня больше всего: вопросы гендера, расы, власти, физической формы, моды и науки. Моя книга не энциклопедия поп, она не претендует на всеохватность. Это не последнее слово по данной теме – существует множество увлекательных областей исследований попы, которые здесь не затронуты. Надеюсь, что я, не только исследовав исторический контекст, но и открыто рассказав о своем личном опыте и чувствах, смогу непредвзято взглянуть на собственное тело и помочь другим увидеть, что неназываемое и невысказанное обладает огромной властью. В этом смысле моя книга, помимо всего прочего, еще и политический проект – она является попыткой выявить и исследовать не всегда очевидные рычаги власти.

___________

«Лично я не считаю свою попу привлекательной. Меня смущает, что она такая большая, – сказала мне белая женщина лет тридцати пяти. – Боюсь представить себе, что в моей жизни появится человек, который будет знать, как она на самом деле выглядит. Но мужчины часто давали понять, что им моя попа нравится. С юных лет я знала, что она привлекает самых разных парней. Не всех; худые белые мужчины к ней равнодушны»{2}.

«Если бы я была белой, я бы, вероятно, думала, что у меня классная попа, – говорит темнокожая женщина за пятьдесят с узкими бедрами. – Но попа, как и многие другие мои черты, делает меня словно бы ненастоящей в расовом cмысле. Когда я это говорю, люди напрягаются; им кажется, что это проявление ненависти к себе. Но я имею в виду лишь то, что меня с детства считали недостаточно черной».

Еще одна тридцатилетняя белая женщина описывает свое представление об идеальном теле так: «Андрогинное, насколько возможно, но все-таки женское – с маленькой грудью и узкими бедрами. Дженни Шимицу[6]». Но привлекают ее женщины с пышной попой: «У моей первой подруги была большая попа. Красивая, есть за что подержаться. Полная противоположность моей. Невозможно устоять!» С недавних пор эта женщина начала сомневаться в своем идеале женского тела: «Я стала задумываться о том, не является ли мой идеал выражением внутренней мизогинии. Почему он настолько близок к сексистским нарративам?»

Американка китайского происхождения лет двадцати с небольшим характеризует свою попу как «выделяющуюся» на ее «плоском, как доска», теле. Но она же говорит мне: «Я всегда удивляюсь, когда мою задницу оценивают как сексуальный объект. Наверное, я боюсь, что меня считают привлекательной из-за полудетской фигуры. Мне интересно, не является ли влечение ко мне некой разновидностью педофилии, [если] любое проявление эротического интереса к моей персоне обусловлено сексуальной привлекательностью образа школьницы». Девушка никогда не делилась этими мыслями с партнером, но они всегда сопровождают ее.

В ходе исследования я снова и снова поражалась тому, сколько разнообразных значений может приписываться попе. И тем не менее часть женщин, которых я интервьюировала, рассказали похожие истории о своем пути к пониманию собственного тела. Одних матери, бабушки и тетушки учили скрывать его. Других, наоборот, радоваться своим округлостям. Кэтколлинг и дразнилки в средней школе указывали девочкам на их место в мире. Почти у каждой женщины, независимо от размера и формы ее попы, был наготове печальный рассказ из примерочной – рассказ о чувстве невозможности подобрать себе подходящие брюки.

Обычно попа побуждает нас отвернуться, краснея от стыда, похихикать и закатить глаза. Начав писать эту книгу, я задалась вопросом: что будет, если я, напротив, обращу на попу все свое внимание, если я исследую ее прошлое и задам специалистам и энтузиастам всех мастей – ученым, драг-квинам, инструкторам по танцам, историкам и архивистам – серьезные вопросы о том, что такое попа и что она означает. По ходу этого исследования я сталкивалась с историями гнева, угнетения, страсти и радости. И обнаружила, что наши тела всегда заключают в себе память о прошлом.

Происхождение

Мышцы

Если бы вы оказались в Кении у засушливых берегов озера Туркана 1,9 млн лет назад, вы могли бы встретить первого известного нам гоминида, обладавшего попой{3}. Это существо было больше похоже на современного человека, чем на обезьяну{4}. Нос у него выдавался на лице и представлял собой хрящевой выступ, а не просто две дырки в голове. Лицо было плоским, с костистым надглазничным валиком и покатым лбом, глаза смотрели прямо. Гоминид умел ходить и бегать на двух ногах. И от тазовых костей к обоим бедрам у него тянулись выступающие ягодичные мышцы – плоть, образующая основу круглого, сильного зада.

Местность, в которой обитал этот гоминид, очень напоминала современную африканскую саванну с редкими деревьями и открытыми травянистыми равнинами{5}. Она относительно недавно сменила пышные, густые джунгли, где миллионы лет жили предки гоминида. Их строение было приспособлено к древесному образу жизни: ловкие, гибкие ноги и стопы, предназначенные для лазания по ветвям, обезьяноподобная морда, волосатое тело и огромные челюсти, которые позволяли перемалывать большое количество растительной пищи{6}. Попа у них была маленькой и плоской – ее и попой-то не назовешь. Но к тому времени, когда на сцену вышел интересующий нас представитель вида Homo erectus, тела гоминид уже приспособились к новому, равнинному месту обитания. Чтобы выжить в саванне, крупные ягодичные мышцы были необходимы.

Тысячелетия спустя, летом 1974 г., Бернард Нгенео медленно шел по тому же восточному берегу озера Туркана, пристально вглядываясь в темную песчаную почву{7}. Он был членом исследовательской группы, которую вместе с коллегами ласково называл «банда гоминид»{8}. В нее входили кенийцы, сотрудничавшие с экспедициями Ричарда Лики, знаменитого палеонтолога и защитника окружающей среды с неоднозначной репутацией. Члены «банды» были известны своим умением находить ископаемые человеческие останки, глубоко вмурованные в породы или затерявшиеся среди других костей и раковин. Буквально за два года до того Нгенео обнаружил под кучей окаменелых костей животных череп, который, как оказалось, принадлежал представителю ранее неизвестного вида рода Homo.

Нгенео устремил пристальный взгляд на скалу, покрытую галькой и окаменелыми ракушками, – миллионы лет назад здесь располагалось дно древнего озера{9}. Из породы выступало что-то многообещающее. Присмотревшись, Нгенео понял, что снова не ошибся. Он нашел окаменелость KNM-ER 3228 – правую тазовую кость, все, что осталось от самца гоминида, ходившего по берегам озера Туркана 1,9 млн лет назад, – древнейшую (и поныне) известную палеоантропологам тазовую кость. И хотя во время раскопок никто не придал находке Нгенео особого значения (это был лишь один из многочисленных фрагментов костей, найденных в то лето), с ее помощью ученые сильно продвинулись вперед в понимании эволюционной истории и назначения человеческой попы.

___________

Об окаменелости KNM-ER 3228 мне рассказал доктор Дэниел Либерман, профессор биологических наук и заведующий кафедрой эволюционной биологии человека в Гарварде{10}. Хотя в XIX веке ученые и занимались созданием псевдонаучных теорий о попе, пытаясь оправдать устоявшиеся расовые иерархии, большую часть века XX научное сообщество не уделяло этой части тела особенного внимания. За последние двадцать лет ведущим спецом в области биологии попы стал доктор Либерман. И он, по-видимому, больше всех остальных биологов интересуется окаменелостью KNM-ER 3228.

Познакомившись в 1990-е с находкой Нгенео, Либерман нашел ключ к ответу на вопрос, которым редко всерьез задавались эволюционные биологи и который на много лет стал исключительным предметом его внимания. Это, однако, был не вопрос о попах – по крайней мере, изначально. Скорее, это был вопрос о беге{11}.

В гарвардской аспирантуре Либермана учили, что люди бегают плохо, а способность к бегу не особенно важный адаптивный признак в эволюции человека. Считалось, что бег фактически является быстрой ходьбой, побочным продуктом двуногости, к которому люди не очень хорошо приспособились{12}. Чемпионы по бегу в царстве животных – это четвероногие с обтекаемой формой тела вроде антилоп и гепардов. Их строение позволяет им бежать галопом и отрывать от земли все четыре ноги, что придает этим существам легкость и маневренность. Так как бежать галопом на двух конечностях невозможно, у четвероногих животных всегда будет преимущество даже перед самыми быстрыми людьми{13}. Например, Усэйн Болт[7]{14} способен бежать со скоростью 10 м/с в течение нескольких секунд, а антилопа или лошадь – со скоростью 15 м/с в течение нескольких минут{15}. Люди многое умеют делать хорошо, заключили эволюционные биологи, но не бегать. Однако Дэниел Либерман в ходе своих исследований пришел к выводу о том, что эти представления могут быть неверны.

Однажды, проводя один из своих экспериментов, он наблюдал за карликовыми свиньями. Либерман смотрел, как те бегают на беговой дорожке, как вдруг к нему подошел коллега по имени Деннис Брамбл. Ученые стали наблюдать за свиньями вместе. Брамбл отметил, что их головы мотаются на бегу, вероятно, из-за отсутствия выйной связки. Эта широкая эластичная связка на затылке поддерживает голову при движении. У всех хороших бегунов из царства животных – лошадей, собак, гепардов, зайцев – выйная связка имеется. У животных, которые бегают плохо, включая шимпанзе и других человекообразных обезьян, ее нет. Обсуждая наблюдение Брамбла, коллеги вспомнили, что у одного животного, которое считается никудышным бегуном, выйная связка все-таки есть: у человека.

Брамбл и Либерман были заинтригованы. Оба читали недавно вышедшую статью{16}, автор которой пытался опровергнуть сложившиеся представления эволюционных биологов о способности человека бегать. В тот момент многие ученые просто не обратили на нее внимания. В статье способность к бегу была представлена важным адаптивным признаком, сыгравшим огромную роль в эволюции человека. Чем больше Брамбл и Либерман размышляли о выйной связке, тем больше задавались вопросом: вдруг в этой гипотезе что-то есть?

Пытаясь разгадать эту загадку, коллеги отправились в Гарвардский музей{17}. Они провели долгие часы, роясь в окаменелостях, чтобы установить, когда и почему у человека появилась выйная связка. Оказалось, что это произошло около 2 млн лет назад. Это был очень важный момент нашей эволюционной истории. На ее сцену вышел Homo erectus – первый предок человека, ходивший на двух ногах, а также – что важно – первый наш предок с большим мозгом.

Либерман и Брамбл обнаружили, что примерно в это же время – когда наши предки стали двуногими, – появились и почти все адаптивные признаки, позволяющие человеку бегать. Homo erectus стал первым гоминидом с укороченными и сгибающимися при шаге вперед пальцами на ногах; первым гоминидом со сводчатой стопой и мощным ахилловым сухожилием, при ходьбе и беге работающим как амортизатор; первым гоминидом с коленями, выдерживающими нагрузку, которая создается ударами стопы о поверхность; первым гоминидом, у которого растягивается поверхность бедра{18}. И у Homo erectus появилась попа{19}. Все эти факты указывали на то, что гоминиды могли перейти к двуногости в том числе и для того, чтобы бегать.

Это открытие подтолкнуло Либермана к подробному изучению роли, которую в беге играет попа. Он приступил к внимательному анализу анатомических различий между попами человека и наших ближайших родичей-приматов{20}. Ученый прикреплял на попы испытуемых электроды и заставлял их ходить и бегать на беговой дорожке: он хотел понять, какую именно функцию выполняет большая ягодичная мышца, когда человек переходит с ходьбы на бег трусцой. К 2013 г. Либерман прославился своими исследованиями настолько, что его пригласили сняться в юмористической телепередаче «Отчет Кольбера» (The Colbert Report). «Если вы посмотрите на попу шимпанзе, то сразу заметите, какая она малюсенькая, – рассказывал Либерман телезрителям об эволюционном значении попы{21}. – У шимпанзе совсем жалкие попы. У человека, наоборот, попа огромная! Большая ягодичная мышца – это самая крупная мышца в нашем организме, и мы единственные животные на Земле, у которых она такая большая{22}. Эта мышца является уникальным признаком, она отличает нас от других приматов – так же как белки глаз{23} и сводчатая стопа». Доктор Либерман попросил Кольбера пройтись, плотно прижав ладони к ягодицам, чтобы почувствовать, насколько попа расслаблена при ходьбе. Затем он велел ведущему немного побегать: «Вы чувствуете, как они сжимаются?»{24}

Меня Либерман заставил сделать то же самое. Правда, мне, чтобы прощупать мышцы, пришлось постараться и с силой вдавить пальцы в свой зад – он состоит не только и не столько из мышц. Я бегала кругами по своей квартире, мыски толкали меня вперед, поверхность бедер растягивалась, ягодицы сжимались. У меня едва ли получится два раза обежать вокруг квартала медленной трусцой, но доктор Либерман был уверен, что мое тело хорошо приспособлено к бегу. Доказательства этому, как он считает, можно отыскать в пустыне Аризона.

___________

Вот уже почти сорок лет, с 1983 г., предприниматель по имени Рон Барретт организует бега, которые называются «Человек против лошади». Если верить Барретту, история этих соревнований началась с пьяного спора в баре: подвыпивший член местного городского совета заявил, что хорошо подготовленный человек может обогнать лошадь, сидевший рядом за стойкой полицейский с этим не согласился и предложил собутыльнику поспорить на деньги. Они устроили импровизированный забег, который впоследствии стал ежегодной традицией. Идея простая: люди и лошади пересекают аризонскую пустыню, состязаясь в выносливости – человек с человеком, животное с животным и, что самое интересное, человек с животным.

Сегодня забег «Человек против лошади» организуют на горе Мингус, в 48 км от Прескотта. Это поросший соснами пик высотой почти 2400 м. Хотя соревнования проходят и на дистанциях 20 и 40 км, настоящий забег – тот, на который съезжаются лучшие бегуны и наездники, – это, конечно, 80-километровый сверхмарафон.

Раздираемая одновременно недоверием и любопытством, я поехала в Прескотт, чтобы воочию увидеть зрелище, которое доктор Либерман назвал «первобытная битва». Лошади должны будут затащить свои 600-килограммовые (а с наездником еще тяжелее) туши вверх по узкой скалистой тропке, балансируя на четырех копытах, каждое из которых меньше человеческой ладони. Люди пробегут полный марафон по той же тропе, после чего им нужно будет взобраться по крутой скале на высоту более 500 м – «колени к щекам», как выражается Рон Барретт{25}. И даже тогда это будет только половина задачи – до финишной прямой останется еще около 30 км. А вечером после забега участники устраивают барбекю.

Приехав, я обнаружила лагерь, разбитый накануне участниками забега на засушливом пологом участке склона. Один берег протекавшей неподалеку речушки был отведен лошадям. Каждое животное привезли в фургоне вместе со всем необходимым: сеном, ножами для обрезки копыт, седлами и специальными, похожими на кроксы подковами, которые используются при забегах по пересеченной местности. Пока наездники оборудовали импровизированные загоны, где лошади могли бы отдыхать и кормиться, животные ржали, фыркали, хрипели и повизгивали, выделяясь ясно очерченными силуэтами на фоне ярко-синего неба пустыни.

По другую сторону речки располагалась территория бегунов. Они приезжали на энергосберегающих Subaru, переодевались в специальные спортивные костюмы, которые можно было запихать в мешочек размером с кулак, и ели энергетические гели из пакетиков. «Худые как щепки», – заметил один из наездников, и действительно почти все бегуны подходили под это описание: маленькие, гибкие, сухощавые, с поджарыми мускулистыми попами – попами, которые были им нужны для того, чтобы победить огромных мощных зверюг, жующих траву на другой стороне реки.

Это кажется маловероятным, но на каждом забеге «Человек против лошади» как минимум один бегун всегда побеждает как минимум одну лошадь. У доктора Либермана это тоже получилось – ученый обошел «почти всех лошадей» на своей дистанции, – и это при том, что он «всего лишь профессор средних лет!». Однако ни одному человеку еще не удавалось одержать абсолютную победу и обогнать всех лошадей{26}. В тот год, когда я приехала на соревнования, по лагерю гуляли слухи о некоем выдающемся бегуне, который якобы был на это способен. Его звали Ник Коури, он работал программистом в Фениксе, а по совместительству был одним из лучших в мире ультрамарафонцев.

Я познакомилась с Ником утром в день забега, когда он сидел в багажнике своего хетчбэка, зевая и потирая глаза. По пути из Феникса он в одиночку умял целую пиццу с колбасой и, добравшись до лагеря, лег спать в машине. Я спросила его: «Как считаешь, ты сможешь победить лошадей?» Он улыбнулся и скромно ответил: «Я не люблю забегать вперед!» – а затем натянул шорты, зашнуровал кеды и прошмыгнул к передвижному туалету. Даже в мире ультрамарафонцев, где забеги на 80 км – обычное дело, этот забег считался непростым: Нику придется взбираться высоко вверх по извилистой тропке, иметь дело с осыпями, неровной поверхностью склонов Мингуса и значительными перепадами температур. И это не говоря уже об огромных толкающихся конях, которые бегут бок о бок с людьми.

Забег начинался в шесть утра. Воздух был сухой – я проведу весь день, смазывая лицо вазелином в тщетных попытках смягчить воздействие высокогорного пустынного воздуха, – а небо ясное и розовое. Я представляла себе, что увижу стадо ржущих лошадей, роющих копытами землю, и сосредоточенных бегунов, которые выстроились на старте в церемонную шеренгу, но и лошади, и бегуны предпочли не столь кинематографичное, более мирное начало. Первые шагали по кругу. Вторые разминались перед началом забега. Линия старта представляла из себя просто флажок и отметку на земле. Рон даже не стрелял из стартового пистолета, чтобы не испугать лошадей. Он просто не особенно эффектно крикнул: «Забег “Человек против лошади” начинается! Пошли!» И все они двинулись вперед.

Лошади помчались из ворот галопом, но стоило им достичь подножия горы, как они стали двигаться медленно и осторожно, чтобы не упасть. Ник и остальные бегуны стартовали медленной трусцой, и вскоре им пришлось в буквальном смысле глотать пыль за своими соперниками. Лошади были быстрее, но люди обладали другим преимуществом: выносливостью. Именно она, по мнению доктора Либермана, сыграла важную роль в эволюции человека.

Человек приобрел способность бегать на длинные дистанции, объясняет Либерман, в тот момент, когда Homo erectus перешел от лесного образа жизни к саванному. Животные, которые обитают среди деревьев, как, например, современные гориллы, не испытывают недостатка в еде: в лесу много насекомых, ягод и зелени. Это волокнистая пища, которую трудно пережевывать, но медленный метаболизм гориллы позволяет ей прокормиться и этим. Она может провести весь день жуя листья и не беспокоиться, что еда кончится.

Спустившись с деревьев, Homo erectus должен был как-то кормиться, не имея доступа к изобильным дарам леса. И он обратил свой взгляд на антилоп куду и гну, которыми саванна просто кишела. Мясо значительно более калорийно и богато белком, чем низкокачественная лесная пища, но как довольно медлительный Homo erectus мог догнать быструю антилопу?

Более ста лет эволюционные биологи, включая Дарвина, считали, что способность гоминид охотиться на быстрых животных саванны была обеспечена одним из главных преимуществ двуногости – тем фактом, что руки Homo erectus отныне были свободны для примитивных орудий охоты. Новейшая археология показала, что это маловероятно. Пробить толстую шкуру животного труднее, чем может показаться, и еще труднее нанести стремительно несущейся 200-килограммовой антилопе рану, которая ее свалит. Чтобы справиться с этой задачей, нужны копье с каменным наконечником или лук со стрелами, но все, чем располагали Homo erectus, – это деревянные дубинки и заостренные палки. Им приходилось подбираться к животному очень-очень близко. Как же древние люди справлялись с этой задачей? Они шевелили попой.

Согласно теории Либермана, если у Ника Коури и был шанс выиграть состязание «Человек против лошади», то только благодаря тому, что эволюция наградила наших далеких предков значительным преимуществом перед большинством четвероногих животных – выносливостью. Четвероногие развивают очень большую скорость, но не могут быстро бежать в течение продолжительного времени. Лошадь не способна глубоко дышать, когда бежит галопом, – она может делать это, только передвигаясь шагом или рысью. А значит, при быстром беге ее тело не охлаждается. На сильной жаре, пробежав 10–15 км галопом, лошадь вынуждена снижать скорость, чтобы не перегреться. Это справедливо относительно многих четвероногих, в том числе и антилоп, на которых древние люди охотились в саванне, гораздо более жаркой, чем гора Мингус. Антилопа, бегущая по жаре на полной скорости, не может долго удерживать темп. Человек бегом передвигается чуть-чуть быстрее, чем большинство четвероногих рысью, но зато он способен бежать в таком темпе часами. Это возможно в том числе благодаря уникальной плотной мускулатуре в верхней части наших ног.

Аналог большой ягодичной мышцы у шимпанзе служит в основном для того, чтобы сгибать ноги, но у человека большая ягодичная мышцы является главным разгибателем бедра{27}. Кроме того, мышцы нашей попы выполняют стабилизирующую функцию, то есть помогают нам сохранять определенное положение в пространстве. Наряду с другими мышцами-стабилизаторами они не дают человеку упасть вперед, когда он на бегу отталкивается от поверхности ногой, и помогают ему слегка замедлиться и сохранить контроль над своими движениями, когда нога ударяется о землю. В общем, развитая мускулатура попы – это важный адаптивный признак, который позволяет нам бегать на длинные дистанции, не подвергаясь риску получить травму.

Эволюция потихоньку ползла своим чередом, а мозг человека становился все больше. Для его питания нужно много калорий (кормящей матери, например, требуется около 2500 калорий в день{28}), которые в саванне получить было не так просто. Охота и бег были необходимы гоминидам, чтобы и дальше питать эволюционирующий орган, который впоследствии позволит им освоить орудия труда, создать сельское хозяйство, читать книги и заключать удивительные пари в барах. Доктор Либерман убежден, что именно попа помогала Homo erectus преследовать четвероногих обитателей саванны на протяжении многих километров, пока те не выдыхались. Затем, вероятнее всего, древние люди забивали животных камнями и поедали туши, получая большие порции калорийной пищи.

Деннис Брамбл, старый коллега Либермана, вместе с ним наблюдавший за свиньями, которые бегают на беговых дорожках, рисует не столь героическую картину{29}. Cпособность бегать, считает он, позволяла Homo erectus не охотиться на антилоп, а конкурировать в саванне за объедки. Львы и другие крупные хищники после охоты оставляли за собой недоеденные части туш, а древние люди выступали в роли падальщиков. Им приходилось бегать на дальние расстояния, чтобы опередить других желающих полакомиться объедками и успеть к месту событий, пока мясо не испортилось.

Возглавляемая Джейми Бартлетт группа ученых из Колорадского университета в Боулдере провела свое исследование, посвященное попе{30}. Они продемонстрировали, что человеческая попа, которая, несомненно, играет важнейшую роль при беге, имеет и множество других функций. Бартлетт говорит, что большая ягодичная мышца «сродни многофункциональному швейцарскому ножу»: она помогает людям карабкаться наверх, поднимать тяжести, метать различные предметы и присаживаться на корточки. Исследовательница уверена, что попа возникла в ходе эволюции не только для того, чтобы Homo erectus могли преодолевать большие расстояния. Ягодичные мышцы еще и помогали древним людям спасаться от хищников – забираться на редкие деревья в саванне, прятаться, сидя на корточках за кустами, быстро и ловко уходить от преследования. Бартлетт объясняет: «Это достаточно очевидно, если взглянуть на команду по многоборью. Большие попы не у марафонцев, а у спринтеров, прыгунов и метателей!»

Хотя ученые и расходятся во мнении о том, в чем состоял эволюционный смысл возникновения мышц попы, все они согласны с тем, что эти мышцы являются уникальной человеческой особенностью, сыгравшей крайне важную роль в нашей эволюции. Можно сказать, что человека человеком сделала попа.

___________

1,9 млн лет назад гоминид, чьей тазовой кости было суждено стать окаменелостью KNM-ER 3228, бежал за антилопой гну{31}. Его большая попа напрягалась, а длинные сухожилия, соединявшие пятку и подколенную впадину, выталкивали его вперед, как пружины. Голова гоминида, поддерживаемая выйной связкой, легко покачивалась на бегу, а S-образный изгиб спины амортизировал сотрясение туловища при ударе ногой о землю. Редкие волосы на теле и многочисленные потовые железы позволяли ему охлаждаться, и он тяжело дышал ртом, медленно, но упорно преследуя добычу.

В ясный октябрьский день почти 2 млн лет спустя Ник Коури бежит в гору. Мускулы его попы напряжены, потовые железы выделяют пот, сухожилия и суставы толкают его вперед, как пружины. Он обгоняет одну лошадь, другую, медленно, шаг за шагом взбираясь на Мингус. Он использует свои ягодичные мышцы, чтобы подняться наверх, а затем для бега. Он не думает о своей цели или о могучих животных вокруг себя. Он думает только о паре метров перед собой. А затем вдруг Ник осознает, что выигрывает.

Склон горы выравнивается, и вдали Ник видит финишную прямую. Он чувствует эйфорию, приятный прилив эндорфинов, который называют «эйфория бегуна» (вероятно, это еще один адаптивный признак, который делает людей хорошими бегунами){32}

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Кэтколлинг – словесные домогательства, комментарии с сексуальным подтекстом в публичных местах от незнакомых мужчин. – Здесь и далее примечания редактора, если не указано иное.

Вернуться

2

Bikes вместо butts. – Прим. пер.

Вернуться

3

Kinawa Middle School находится в Окемосе (штат Мичиган).

Вернуться

4

Соответствует российским размерам 40, 42, 44 и 46.

Вернуться

5

Джейн Аддамс (1860–1935) – американский социолог и философ, общественный деятель, лауреат Нобелевской премии мира.

Вернуться

6

Дженни Шимицу (р. 1967) – американская актриса японского происхождения.

Вернуться

7

Усэйн Болт (р. 1986) – ямайский легкоатлет, обладатель многочисленных мировых рекордов по бегу на короткие дистанции.

Вернуться

Вернуться

Комментарии

1

“Black Bodies, White Bodies: Toward an Iconography of Female Sexuality in Late Nineteenth-Century Art, Medicine, and Literature,” Critical Inquiry 12, no. 1 (1985).

Вернуться

2

Чтобы собрать материал для этой книги, я проводила опросы женщин и небинарных персон. Интервью были длинными, широкими по теме и охватывали самый разнообразный материал, связанный с чувствами каждого опрашиваемого по поводу их попы и тела. Приведенные цитаты – выдержки из опросов, проводившихся в 2017–2021 гг.

Вернуться

3

M. D. Rose, “A Hominine Hip Bone, KNM-ER 3228, from East Lake Turkana, Kenya,” American Journal of Physical Anthropology 63, no. 4 (1984): 371–78.

Вернуться

4

Jonathan B. Losos and Daniel E. Lieberman, “Four Legs Good, Two Legs Fortuitous: Brains, Brawn, and the Evolution of Human Bipedalism,” in In the Light of Evolution: Essays from the Laboratory and Field (Greenwood Village, CO: Roberts and Company, 2011).

Вернуться

5

Там же.

Вернуться

6

Rose, “A Hominine Hip Bone.”

Вернуться

7

Там же.

Вернуться

8

Carol Broderick, “Fossil Finders: The Hominid Gang,” Leakey Foundation, May 31, 2019, https://leakeyfoundation.org/fossil-finders-hominid-gang/.

Вернуться

9

R. E. Leakey, “New Hominid Fossils from the Koobi Fora Formation in Northern Kenya,” Nature 261, no. 5561 (July 17, 1976): 574–76.

Вернуться

10

Изначально этот раздел о биологии человеческого бега, функциях мышц попы и забеге «Человек против лошади» был написан как репортаж для программы Radiolab радиостанции WNYC. Вариант этого раздела можно услышать в передаче «Человек против лошади», транслировавшейся 27 декабря 2019 г. Для этой передачи мы с Мэттом Килти взяли интервью у Дэниела Либермана и Денниса Брамбла и посетили сам забег. Эти интервью и впечатления я тоже использовала как источники для данного раздела. Мы также опросили ряд наездников и бегунов, включая Ника Коури.

Вернуться

11

Daniel E. Lieberman et al., “The Human Gluteus Maximus and Its Role in Running,” Journal of Experimental Biology 209, no. 11 (April 1, 2006): 2143–55.

Вернуться

12

Dennis M. Bramble and Daniel E. Lieberman, “Endurance Running and the Evolution of Homo,” Nature 432, no. 7015 (November 18, 2004): 345–52.

Вернуться

13

Там же.

Вернуться

14

N. C. Sharp, “Animal Athletes: A Performance Review,” Veterinary Record 171, no. 4 (2012): 87–94.

Вернуться

15

Там же.

Вернуться

16

David R. Carrier et al., “The Energetic Paradox of Human Running and Hominid Evolution” (including comments and reply), Current Anthropology 25, no. 4 (1984): 483–95.

Вернуться

17

Сбор и хранение человеческих останков имеют долгую и печальную историю, тесно связанную с наследием колониализма и научного расизма, что будет подробно обсуждаться в следующей главе. Хотя кости, которые искали Либерман и Брамбл, были палеолитическими и во многих отношениях подпадают под иную категорию, чем человеческие останки Сары Баартман, естественно-исторические коллекции часто хранятся в западных институтах типа Гарварда и были собраны в рамках более масштабного колониального проекта, как в данном случае, в Африке.

Вернуться

18

William J. Cromie, “Running Paced Human Evolution: Anthropologists Conclude Running May Have Helped Build a Bigger Brain,” Harvard Gazette, November 18, 2004, https://news.harvard.edu/gazette/story/2004/11/running-paced-human-evolution/.

Вернуться

19

Bramble and Lieberman, “Endurance Running and the Evolution of Homo.”

Вернуться

20

Lieberman et al., “Human Gluteus Maximus.”

Вернуться

21

Дэниел Либерман выступил в эпизоде юмористической телепередачи «Репортаж Кольберта» (The Colbert Report) на канале Comedy Central 28 мая 2013 г.

Вернуться

22

Andreu Llamas, Muscles and Bones (Human Body) (Milwaukee: Gareth Stevens Publications, 1998).

Вернуться

23

Hiromi Kobayashi and Shiro Kohshima, “Unique Morphology of the Human Eye,” Nature 387, no. 6635 (June 19, 1997): 767–768, https://doi.org/10.1038/42842.

Вернуться

24

Дэниел Либерман в «Репортаже Кольберта».

Вернуться

25

Рон Барретт снабдил меня картами высот и маршрута, которые доступны также на сайте конкурса «Человек против лошади»: https://managainsthorse.net/.

Вернуться

26

Информация о человеческой выносливости и беге взята мною из интервью с Либерманом и Брамблом, а также из следующих научных статей: Bramble and Lieberman, “Endurance Running and the Evolution of Homo”; Losos and Lieberman, “Four Legs Good”; Lieberman et al., “Human Gluteus Maximus”; and Dennis Bramble, “How Running Made Us Human: Endurance Running Let Us Evolve to Look the Way We Do,” Nature, 432. no. 7015, November 18, 2004.

Вернуться

27

Информация в этом и предыдущем абзацах взята из Lieberman et al., “Human Gluteus Maximus.”

Вернуться

28

Losos and Lieberman, “Four Legs Good,” 15.

Вернуться

29

Информация взята из моего интервью с Деннисом Брамблом и его статьи “How Running Made Us Human.”

Вернуться

30

Информация этого раздела взята из моего интервью с Джейми Бартлетт, а также из статьи Jamie L. Bartlett et al., “Activity and Functions of the Human Gluteal Muscles in Walking, Running, Sprinting, and Climbing,” American Journal of Physical Anthropology 153, no. 1 (November 12, 2013): 124–31.

Вернуться

31

Информация в этом абзаце взята из Losos and Lieberman, “Four Legs Good.”

Вернуться

32

Эта информация взята из моего интервью с Дэниелом Либерманом; с ней можно ознакомиться также в статье Гретхен Рейнольдс “The Evolution of the Runner’s High,” New York Times, April 25, 2012, https://well.blogs.nytimes.com/2012/04/25/the-evolution-of-the-runners-high/.

Вернуться

Вернуться