Сергей Ерус
Конфетки

Я славы не хочу стяжать.

К чему внимания излишки?!

Не стоит мне рукоплескать…

Купите лучше мои книжки.

Назначенье алкоголя –

Разумение и волю

Пожирать, изо дня в день

Нагонять тоску и лень,

Щедро даровать обманы

И опустошать карманы,

Разжигать в душе пожары,

Выворачивать нутро…

И с бессонницей кошмары

Перемешивать хитро…

Но в теченье долгих лет

Мне никак покоя нет

От вопроса одного:

Почему люблю его?

Я праздников не отмечаю.

Но в кутежах души не чаю.

Невыносимость счастья бытия

Я облегчаю актом пития.

Я от людей теперь уже не жду чудес.

И всё задумываюсь –

что за шустрый бес,

Когда-то обернувшись человеком,

Меня так обнадёжил,

что вот уж почитай полвека

Я пребываю каждый раз в печали,

Когда насрали в душу или наебали…

Нет, человек всегда один и тот же;

Душа смятенна, воровата рожа,

На языке – хула, в ручонках – нож,

И в помыслах – всегда одно и то ж:

Куда бы вставить член

и больше ль он,

Чем у соседа?! И аттракцион

Любимый в связи с этим –

мерянье хуями.

Быть может наговариваю я?

Решайте сами.

Но вышло так,

что вот уж почитай полвека

Прекрасней давешнего беса

я не встретил человека.

Сегодня очень бодрый бомж,

Едва не сбив меня, психуя,

Вскричал: «Куда ты, бля, идёшь?!»

И ведь вопрос!.. Куда иду я?

Туда ль устремлены мои

Надежды, помыслы, терзанья?

Сколь я уместен в бытии?

И сколь реально мирозданье?

Кому какой во мне есть прок?

Кому-то до меня есть дело?

Мной движет разум или рок?

Я есть эфир иль я есть тело?

Так, сбитый с толку и с пути,

Витал я немощною птахой…

Но знал, куда бомжу идти.

И я сказал: «Иди ты на хуй!»

Печальный факт мной запримечен

(Он – наказание моё):

Когда с людьми я человечен –

В них просыпается зверьё.

И чтоб в долгу не оставаться,

А ноша дней была легка –

Я научился превращаться

В порядочного мудака.

Всё разрешится так или иначе.

Скорей – иначе. Но возможно – так.

Подари мне домашние тапочки.

И халат мне, прошу, подари.

И я буду помалкивать в тряпочку

Да почитывать словари;

Философствовать в кресле-качалочке

И записывать весь этот бред…

Подари, подари же мне тапочки.

И, прошу, подари ещё плед.

А ведь были ж мы той ещё парочкой!

Хулиганы, жульё, бунтари…

Подари мне электрогитарочку!

И косуху, прошу, подари!

И я выйду на улицу темную.

И витрину с бухлом разобью.

И в парах алкогольных над стёклами

«Satisfaction» надрывно спою…

Ты в газетах прочтёшь заголовочки,

Мол, задержан был пенсионер…

Мол, мента называл подлой сволочью…

Мол, отнял у того револьвер…

Ох… Боюсь, жестковаты мне нарочки!

Да и не по зубам сухари…

Подари мне домашние тапочки.

И халат мне, прошу, подари.

Листья падают. И я

Падаю всё ниже.

Пью четвёртый день коньяк

И водяру иже

С ним. И самогон,

Если попадётся…

Жизнь поставлена на кон.

Может обойдётся

В этот раз? И я, как лист,

Матерью-природой

Буду сброшен в самый низ,

Но не станет кодой

Этот алкодекаданс?

Вдруг, подобно листьям,

Под цветов известный вальс

Возрожусь я чистым?

Я изо дня в день твержу

(Это – моя мантра):

«Мать-природа! Завяжу!

Не сегодня… Завтра».

Жил переутомлённый бомж,

Всегда небритый и поддатый…

А так устал он от чего ж?

От многотрудной и треклятой

Бомжовой жизни. Замкнут круг.

А ведь порой и мы с тобою,

Мой переутомлённый друг,

Скулим над трудною судьбою,

Картинно руки заломив

И ожидая состраданья…

Весьма заезженный мотив.

Он от начала мирозданья

И так и сяк, на все лады

Обыгран. Но запомни всё же:

Устать немного – полбеды.

Но возроптать – беда. Не гоже.

В этом мире так заведено,

Что с конфетами соседствует говно.

И на то нам голова дана,

Чтоб случайно не вкусить говна.

Но умельцы среди нас не редки,

Делающие из говна конфетки.

И история, увы, типична эта:

Жрёшь дерьмо, а думаешь – конфета.

Пьяный человек несносен,

Но хочу вам доложить –

Трезвый взгляд на жизнь серьёзен;

С трезвым взглядом тяжко жить…

То ли дело – выпил пива

Иль портвейна пригубил…

Ты красивый и счастливый,

Полон замыслов и сил.

Но увы, весёлый праздник

Прогремел – и был таков.

Двухнедельный пир сменяют

Десять дней отходняков…

Этой жёсткой парадигмой

Я раздавлен и убит.

Трезвым жить – невыносимо,

Пить – здоровье не велит.

Жили в райском во саду

Люди, звери, какаду…

Впрочем, по задумке Бога,

Было там людей не много.

Двое. Ева и Адам.

Экзотическим плодам,

Мягким травам, облачкам,

Баклажанам, кабачкам

Радовались в неглиже.

Жизнь – сплошное бланманже.

Как-то жарким летним днём

Адам с Евою вдвоём

Бегали в чём Бог создал.

Оп! Адамов член привстал…

С той поры Адам, вздыхая

И безвольно потакая

Зову дикому природы,

Еве не давал проходу.

Как Адам увидит Еву –

Сразу приступает к делу:

«Евонька! Идём на пляж!

На пляжу ты точно дашь!»

Ева дурню не даёт,

Но Адам не отстаёт:

«Ну хотя бы отсоси!

Вот те яблочко. Вкуси!»

Приставал неутомимо.

Ева ж, похотью томима,

От желания дрожала,

Но Адаму возражала.

И по этой по причине

Пребывал Адам в кручине.

Смысла жизни столь убогой

Вопрошал Адам у Бога.

Рвя на жопе волоса,

Восклицал он в небеса:

«В чём прикол?! Открой секрет!

Баба есть, а секса нет…»

Опечаленный Адам

Квёлым стал не по годам.

И колодой бесполезной

Возлежит в тени древесной.

Плод, что Еве предложил –

В изголовье положил.

Долго ль, коротко ли, но –

Что за вонь?! Что за говно?!

Шёл от яблока сей дух,

И манил зелёных мух.

Нос зажав рукой, Адам

Ближе посмотрел, а там –

С яблока, наискосок,

Пенясь, капал липкий сок.

Словно под влияньем чар –

Адам выпил сей нектар.

Сразу стало хорошо,

Романтично и свежо.

Мутен взор, туманны мысли,

Сопли из носу повисли,

Воли нет, слаба нога…

Думает Адам: «Ага…»

Так, наладился Адам

Гнать из яблочек агдам.

Ева с этого агдама –

Раз возьми и дай Адаму.

Что в саду тут началось!

Волки воют, скачет лось.

Из пруда кричит лягушка:

«Потаскун и потаскушка!»

Какаду, хоть туп как пробка,

Но во всю какадью глотку

Завопил: «Ату! Долой!

Гнать поганою метлой!»

Так Адам, а с ним и Ева,

Плод вкусив с познанья древа,

Были со всего проста

Выставлены за врата.

Рецептура же агдама

В светлой голове Адама

Сохранилась навсегда.

Счастье это иль беда –

Не рассказчику судить.

С той поры пристрастье пить,

Как от всех напастей щит,

Человечество влачит.

Жаждет муки превозмочь.

И ебётся день и ночь.

Вот музей. В музее ваза.

Я разбить её хочу.

Дико пуча оба глаза,

Истерически кричу:

«Разъебу! Ох, разъебу!!!»

Меня просят унять спесь.

Игнорирую мольбу.

И в конце концов – хуеньсь!

Кто ты? Что ты? Биоробот.

Заводная хуета.

Жалкий, примитивный опыт

Да гордыня ещё та…

Сам себя нещадно троля,

Влез на шаткий пьедестал.

За иллюзию контроля –

Благоденствие отдал.

Блеял-каркал-кукарекал

«Мне-мне-мне» и «я-я-я» …

Кто ты? Что ты? Горсть молекул.

Да и боле нихуя.

Со времён пришествия

Мир и благочестие

В моду так и не вошли.

Вместо этого – шальные

Хороводы и сплошные

Ай-на-нэ да ой-лю-ли,

Карнавалы, маскарады,

Непотребные парады…

Мы под каждым под плетнём

Греховодя день за днём,

Превращали град за градом

То в Гоморру, то в Содом.

И вполне закономерно

Мир заполонила скверна.

Стало житие – какашка.

Стало муторно и тяжко

Нам дышать под небеси…

Мы к Спасителю: «Спаси!»

Но Спаситель с неохотой,

С нескрываемой зевотой,

То да сё, мол, так и сяк,

Молвит, на кресте вися:

«Я вас с радостию спас бы,

Но желудочные спазмы,

Иже с ними – кровь из глаз

У меня при виде вас.

А понеже мне так тошно –

Вас спасать никак не можно.

Посему, друзья, окститесь

И – Меня ради! – отъебитесь».

Спешно мылясь и скоблясь,

Отмываем срам и грязь.

На карачках, жопой вверх,

За грехом смываем грех.

Кто ещё в говне, кто в мыле –

Вновь к Нему: «Мы скверну смыли!»

И теперь в тупом бессилье

Ждём второй приход Мессии.

Он же, сделав лик кирпичным,

Не торопится вторично

Снизойти на земной шарик,

Ибо знает каждый нарик:

Смывок такова природа –

Нет гарантии прихода.

Субботний мой вопрос обычный

Черту подводит всей неделе:

Ах, отчего вчера я бычил?

Ведь так же хорошо сидели!..

Ты бродишь в сумраке

тоскливо, томно, праздно.

С понурым взглядом, сникшей головой.

Ты веруешь, что жизнь однообразна

И что она не может быть другой.

И сетуя на предопределенье,

Клянёшь судьбу за каждый поворот.

И ожидаешь из мгновения в мгновенье

Какую-то жизнь лучшую и вот

Гранит, в протекторе застрявший,

Вдруг высекает искру в темноте.

И ты робеешь, увидавши

Бесчисленное множество путей.

Иди вперёд, налево иль направо.

Вселенной – похуй, Богу – до пизды.

Истлеет плоть, померкнет твоя слава

И Вечность поглотит твои следы.

Сделай ебало попроще.

Жизнь твоя – не фейерверк.

Это вечером ты – рокнрольщик.

А утром – ты офисный клерк.

Корпей – и придёт день зарплаты.

Корпей – и придёт выходной.

Корпей – и истрать своё злато

На отжиг в известной пивной.

Куражься и знай, рокнрольщик:

Твой рок – и ныне, и впредь

Делать ебало попроще,

Обманываться и корпеть.

Вот поливалка радугу толкает пред собой.

В кабине – проститутка и ковбой.

Пылко дискутируют о сферах высших

И цитируют Чуковского и Ницше.

Проститутка в пустоту глядит,

А ковбой нравоучительно твердит:

«Счастье есть – три дольки мандарина

И оставшиеся полбутылки джина».

Но парирует она,

переводя свой взгляд в окно:

«Коли так – то счастье кончиться должно.

Ты прости мне эти помыслы беспечные;

Я таки желаю кайфа вечного».

Среди людей я жить уж боле не могу.

Я должен их любить, а мне с них тошно.

Уйду. В пустыню, степь или тайгу.

Отрину от себя мир суматошный.

Шалаш аскета я построю из ветвей.

И здесь, питаясь просом и морковью,

Начну гипотетических людей

Любить гипотетической любовью.

Идёшь по городу

и выглядишь счастливым.

А сам несчастлив…

Ну ты и мудак!

Вот и пошло наше дело к осени.

Вянет лист. День короче – и муха злится.

Отгорели ночные костры.

Отгулялись мы босыми.

Смолкло пение. Стали задумчивы лица.

Нам прогноз угрожает

сезоном бессолнечных дней

И грядущей за тем ледниковой эпохой.

Но кровь наша стала

медленней и холодней.

И от этого – как-то похуй.

В сексе – я давно спортсмен

троепозья.

Предпочёл давно поэзию

прозе.

Вечерами пью вискарь,

утром – пиво.

Жизнь – не изобилья рог,

но красива.

Чужд позициям другим

и напиткам,

Ибо в жизни барахлища –

с избытком.

Сторонюсь всеядности,

как химеры.

В жизни главное, мой друг –

чувство меры.

Пишу тривиально, банально и просто.

Я автор десятков никчёмных стишков.

И всё ж я фигура немалого роста.

Да что там… Я – бог обжиганья горшков.

Аз есмь. Где кстати, где некстати…

К полтосу мчу. Тяжёл, но налегке.

И мне напомнила об этой круглой дате

Помятая купюра в кошельке.

О, брат! И мы – такие же бумажки!

Ты не питай иллюзий. Ни к чему.

Пожил. И вот: ни вздоха, ни какашки.

Всё к одному… Всё к одному.

Мы – механизмы.

В наших зубчатых колёсах

Скрежещет клич:

не верь, не бойся, не проси.

И как механик я, и как философ,

Скажу тебе:

всё в мире вертится вокруг оси.

Добавлю к этому ещё слова простые:

Не парься, не ленись и не киксуй.

Ты можешь мир вращать вокруг оси и

Этой осью должен быть твой хуй.

Писать стишата про сирень в свете луны –

Занятие из тех, что «ну не то, чтоб очень».

Хотя… Друзья, с другой-то стороны –

Заняться чем ещё бессонной ночью?

Давным-давно заброшенным холстом?

Быть может –

зажигательнейшим твистом?

Гаданьем? Вышиванием крестом?

Иль кувырканьем без трусов

во поле чистом?

Зубовным скрежетом

и едким злопыханьем,

Каков начальник пидор и пижон?

Побегом к грёзам и воспоминаньям?

Или попытками сыграть «Hey, Joe»

Посредством скрипа всё видавшей койки

Иль извлечением из носа вещества,

Порой скрепляющего утлые постройки

Мировоззрений, теорем, родства?

Ах! Что ни делай – всё не то. Не то…

Бег от себя… к себе… Тоска и пакость.

Сквозь памяти брехливой решето

Течёт былое, превращаясь в слякоть

Настоящего… Нет сути, формы, сил…

Благословен будь, пошлости укус!

За то, что я безлунной,

снежной ночью средь осин

Пишу, как под луной красив сирени куст.

На обнищавшего взирая духа пир –

Без экивоков, без цензуры, без прелюдий

Мы говорим: «О, пизданутый мир!»

Но мир в порядке. Пизданулись люди.

День завтрашний я вычеркну

из календаря.

Сегодня буду штурмом брать

я литру вискаря.

Жил-был Петров. Обычные дела.

Жена Петрова киноманшею слыла.

И по причине этой возле их кровати

Джордж Клуни красовался на плакате.

И как-то раз Петров в процессе куни

Вдруг осознал

функционал портрета Клуни.

Сего открытия никак не показав,

Петров печально думал: «Вот коза!

Скажусь я тоже киноманом что ли?!»

Наутро к Клуни присовокупилась Джоли.

Я хорошими стихами молюсь,

А плохими – топлюсь.

Дым стоит коромыслом.

Но ни тех, ни других

не могу прочитать наизусть

И беспомощной рыбою бьюсь

Об отсутствие смысла

В наугад взглядом выхваченной

неказистой строке.

Разбавляю свой яд

в самогоне и в молоке.

На-ка! Что-нибудь выпей.

Мне на днях гардероб

за моё барахло отказал в номерке…

Я, взирая на клин журавлей,

восседаю синицей в руке

И кричу криком выпи.

Что мне снег, что мне зной,

что портвейн, что святая вода…

Я пришёл неизвестно откуда,

уйду – неизвестно куда.

Неприметная вспышка.

Я не жалую слов

«ни за что», «никогда», «навсегда».

От копанья в себе –

всё не то, всё пустая руда.

Где же ты, золотишко?!

Ах, богатства мои – «Ундервуд»,

да какой-то неведомый хлам.

Все мои сбережения,

сложенные пополам –

В джинсах, в заднем кармане.

Всем воздастся когда-то

по вере и по делам.

Нечто неизъяснимое

дарит душам смирение и отвагу телам.

И сияет. И манит.

Я знаю русский и так горд –

Что в акте самолюбованья

Я на хуй посылаю Word

С проверкою правописанья.

Вот – франкоговорящий бомж.

На первый взгляд – ничем не лучше

Любого прочего. И всё ж –

Чуть элегантней и пахучей.

В глазах – печаль, в движеньях – шарм,

Почти не пьёт, не матерится.

И ведь не бомж он, а клошар!

Скажите-ка… какая птица!

А вот отправить бы его

В Череповец, на теплотрассу!

Камон сава, бля! Каково?!

Не продержался бы и часу!

Пришла бы русская зима

И задала б французу перцу!

Глядишь – и вот уж хохлома

Душе милей и ближе сердцу;

И водка – лакомый продукт,

И шапка «Sport», и безнадёга…

И стал бы он – типичный фрукт,

Каких здесь водится премного.

Я бросил пить, но, вот печаль,

Итог затеи многотрудной:

Жизнь без бухла – не фестиваль

И состоит из серых будней.

Я снова пью и мне ОК,

Но должен вам сказать по чести:

С бухлом проходят дни быстрей,

Но в целом – жизнь стоит на месте.

Я трезв бываю не всегда.

Что ж, эта жизнь не совершенна.

Но так без книжек и труда

Я вник в теорию Эйнштейна:

Всё относительно. И вот

На остракизм и пересуды

Я положил свой мощный болт

И так постиг ученье Будды.

Вечер. Щебечем

о делах человечьих.

О том, что грядёт,

о былом и о вечном,

О том, как нас время

калечит и лечит,

И как запоздала весна…

Мёд и корица,

остывшая пицца.

И тишина.

И спокойные лица.

На подоконнике –

синяя птица

Желает нам доброго сна.

Фатальное невезенье:

Вот ты наступил в говно –

И остановилось мгновенье…

Но не прекрасно оно!

Вечность целует меня небрежно.

От поцелуя внутри всё ноет.

Лёд и огонь в поцелуе этом.

Умираю ли я?

О, мой друг! Конечно…

Впрочем –

как и всё остальное

Население этой планеты.

Чем забита голова?

Непонятно…

Мысли, образы, слова…

Всё невнятно.

Голова болит мечтой

Невозможной.

Буду с этой хуетой

Осторожней.

Кто придумал эту пакость

Птицей мира называть?

Всюду, где говно и слякоть,

Ищет он себе пожрать.

Встретишься с сизоголовым –

Не свернёт, не отойдёт.

А в полёте – мчит в лицо вам.

Облетит. Но – обосрёт.

О, не верьте, что он скромник…

Он – иная ипостась.

Голубь – это птица-гопник.

Голубь – это птица-мразь!

Мнит оппонент тебя наивным как дитя…

Покуда не въебёшь ему с локтя.

Вчера неблагодарный бомж

Считал монеты у вокзала:

«Почти пятьсот рублей. И всё ж

Мне этих денег будет мало!

Однако ж обмельчал народ!

Мелка мораль, идея мелка…

Что ни прохожий – то урод.

Что ни банкнота – то подделка!

Как оглянёшься – свет не мил;

Повсюду рулят пидарасы!

Мир никудышный победил

Из омерзительной пластмассы!

От молока до папирос –

Всего порока смрад коснулся!»

…А мимо ехал говновоз

И на бомжа перевернулся.

Перчатки, фрак, часы златые,

Слоновой кости трость в руке…

Ты щедро платишь чаевые

И исчезаешь вдалеке.

Не верь, что скрытое не видно.

Судьбу, мой друг, не наебёшь.

И если ты родился быдлом –

Наверно быдлом и помрёшь.

Вот птица. Все её труды –

С утра проснуться, поклевать чего-то,

Почистить клюв, из луж попить воды…

И жизнь её – как будто не её забота.

И ей насрать на наши чудеса,

На достижения высоких технологий,

На мысли важные, шальные голоса,

На образ жития убогий:

По будням вкалывать,

по выходным бухать,

По праздникам – исправно ужираться…

Рождаться, вслед за этим – умирать.

И вновь,

точь-в-точь такими же, рождаться.

Предвижу стычку с неким упырём.

Он спросит, поедая пиццу:

«Слышь, автор! А при чём здесь птица?»

И я отвечу: «Птица ни при чём».

Ох, поглядывают бабы на меня,

Сиськами да попами маня!

Но я с бабами суров и даже груб.

Я, извольте видеть – однолюб.

Не пью.

Мирюсь с печальной перспективой:

Года летят,

как от ствола до жертвы – дробь.

Я покупаю книги вместо пива.

Стяжаю мудрость, умножаю скорбь.

Глотаю буквы, запятые, точки,

Перерабатывая мысль в компост.

А в черепной коробки одиночке

Взыскует мозг ответа на вопрос:

На кой весь этот цирк? На чью потеху?

Смятенный дух

стремится в мрачные края…

Я выпью нынче литр Casa Vieja.

Верну сознанье на круги своя!

Мы, об изъянах ближнего трубя,

Шагаем радостно от века к веку!

Ах, как прекрасно ощущать себя

Чуть охуеннее другого человека!

Люди, через одного –

То мудак, то ебобо.

Делать нехуй. Я терплю.

Ибо я людей люблю.

Сегодня романтичный бомж

Дарил букетики прохожим.

Ему дивилась молодёжь,

И старики дивились тоже.

– В чём смысл? – один мужик спросил.

И бомж зашёлся пылким спичем,

Мол, не всегда бомжом он был

И не всегда был романтичен;

Презрев прогулки при луне,

Был воплощением кондома

И не дарил цветов жене,

За что был выпизжен из дома.

И как-то сразу понеслось…

В грязь из князей… в пыль из буржуев…

Короче, вкривь и, сука, вкось…

– …и вот гляди: теперь бомжую,

Снося жару и холода.

А впрочем, бомж приврал немножко.

Женат он не был никогда

И встал на скользкую дорожку

По воле рока злого. Но

Мы не о том сейчас толкуем.

С кем не случается говно?!

Чья жизнь не накрывалась хуем?

Что же до нашего бомжа –

Избрал он миссией своею

До хладно-чёрствых горожан

Нести романтики идею.

Амура стрелы – ни о чём!

Мужчины, вняв словам бомжовым,

С последним солнечным лучом

Несут цветы любимым жёнам!

Думал про себя Богач:

«Превесьма я заебач!»

Но за Богачом пришли

И на плаху повели.

Почему, зачем, за что –

Мы не ведаем про то.

Повели – знать заслужил.

Знать – неправдой, сука, жил.

Вот на плахе уж Богач.

Весь в соплях, потупил взор…

А над ним стоит Палач,

Правит роковой топор.

И Богач, вошедши в транс,

Ловит свой последний шанс.

Говорит он Палачу:

«Я налоги заплачу!

Я большущую свечу

Воспалю! Построю храм!

Друг сердешный, не губи!

Голову мне не руби!

Все сокровища свои

Я за жизнь тебе отдам!»

Но Палач педантом был.

Молча – шлёп! – и отрубил.

Покатилась голова,

А Палач топор свой мыл

И такие он слова

Ей вдогонку говорил:

«Хоть сули мне благодать,

Шли хоть к чёрту на рога –

Мне богайств твоих не надть!

Мне работа дорога.

С золотишком – заебись…

Но по правде говоря –

Что в нём проку, если жизнь

Стоит хуй да нихуя?!»

Справедлив суровый пастырь.

Чтобы жизнь, как лейкопластырь,

Не казалась липкой –

Молвит он с улыбкой:

«Попаслись на пастбище –

Всё, пора на кладбище».

И смурные человечки,

Положив на благодать,

Как послушные овечки –

Ну страдать и умирать!

Пастырь же кричит вдогонку:

«Человек! Ты тлен еси!»

И помощникам, негромко:

«Следующих заноси».

Титры. Первая часть кино

Завершилась. И это был детский лепет.

Золотая рыбка легла на дно.

Старик, не закидывай больше невод.

Иди и жни.

Ведь всё, что мог – ты уже посеял.

Представь, как они,

Пошедшие в сорок за Моисеем,

В шестьдесят пять

Хотели ему плюнуть в морду.

Но «Так держать!»

Кричали для продолженья рода.

Гаснет свет.

В новой серии –

те же без молодящего грима.

Кого-то нет…

Но таков уж сценарий фильма.

Рыбка, вынырнув, скажет:

«Старик, не печалься. Не надо.

Просто ваши не пляшут

В период полураспада».

Замечательно, чудесно

Завершился день воскресный.

Просто прелесть, а не день:

Ты – в говнище, я – в жопень.

Человек наступил в говнецо.

Стало грустным его лицо.

А моё же при этом чело

Стало радостно и весело!

Я, счастливый, продолжил свой путь.

И, представь, мне не стыдно ничуть.

Завтра я наступлю в говнецо,

И моё станет грустным лицо.

Кто-то встречный с весёлым челом

Скажет: «Вот тебе! Поделом!»

Я начинаю день с поэзии

И поглощаю чай с эклерами.

За это мир ко мне в претензии

И требует расплаты нервами.

«Ты дрянь, ты существо порочное, –

Напоминает мир при случае, –

Изволь проснуться озабоченным,

А погружаться в сон – измученным».

И миру будучи обузою,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.