# Сталкер. Истории. Ч.З.О. Сестра Радиации

Захар Чернобыльский

Пришлый с группировкой АПЛ, бандой Шприца и Тёмным Сталкером дали противнику решающий бой. Враг, который угрожал всем сталкерам и жителям Забытых Земель, исчез. Но исчезнут ли в Зоне опасности и угрозы, когда сама человеческая сущность является источником настоящего зла?

В центре сюжета сталкер Игнат и Михалик, сестра Пришлого, Отец Ведомир и Чёрная Жемчужина со своим подручным.

Тяжёлая жизнь вынуждает сестру Пришлого вступить в группировку, а двое сталкеров занимаются своими повседневными делами. Но даже в самых мрачных обстоятельствах люди способны на великие поступки, сохраняя при этом человеческий облик. Даже если некоторые из них не являются людьми.

Роман "Сестра Радиации" продолжает понравившуюся многим трилогию про сталкера Пришлого, сиамского кота-мутанта Тишку и группировку АПЛ.

Участник конкурса "Электронная буква 2025".

## Пролог

Из дневника Катьки:

«Село Денисовичи жило спокойной размеренной жизнью. Вскоре тяжко стало. Очень. Многие бабушки и дедушки отправились к праотцам. Село обветшало и запустело. После непонятных выплесков энергии с атомной электростанции мы вообще еле сводили концы. Потом забрали Даньку – моего брата – и ещё нескольких человек.

Через какое-то время до нас дошли слухи, что в Забытых Землях появились твари, ведомые неким Антихристом. Не знаю, кем он был на самом деле… Все его так звали. Привыкли. Вроде, один из АПЛовцев говорил, что прозвали так из-за того, что носил перевёрнутый крест на шее и командовал своей Ордой. Это были толпы нечисти из осквернённых трупов обычных людей, военных, сталкеров. Насколько известно, его цель была захватить Зону, и возможно, использовать её как плацдарм для подготовки и дальнейшего расширения на Большую Землю. Но ему помешали. Мой брат, его товарищи, и немало других сталкеров. Они приняли участие в последней схватке.

Даньке оставалось всего ничего. Скоро должен был уйти в отпуск. Приехать в родное село, к нам, с матерью. Но он не вернулся. Его товарищи, которые ушли вместе с ним – тоже. К сожалению, погибло очень много АПЛовцев. А некоторые сёла, которые располагались ближе всего к центру Забытых Земель, были в прямом смысле сожраны тварями. Вурды постарались на славу. Не оставляли даже костей. Не давясь, пожирали людей вместе с сапогами и прочей одеждой.

Заместо моего брата, утром одного дня, к нам таки приехал один из группировки. Грач (так он назвался) был вместе с Тишкой, котом моего брата. Нашим двумордым любимчиком. Мы с матушкой как могли, накрыли на стол для Данькиного боевого товарища. Заварили крепкий, свежий, чёрный чай, которого оставалось всего ничего. До следующей поставки продовольствия от сталкеров АПЛ нужно ещё как-то дожить (сами то заваривали и пили сушёную мяту, листья ромашки, и другие полезные травки, что могли найти). Достали предпоследнюю банку клубничного варенья и испечённые матерью в печи хлебные лепёшки…

За чаем Грач рассказал, что с ним произошло. Как они боролись с вурдами, что чудом выжил, и как Пришлый с Тёмным Сталкером отправил Антихриста в ад (по крайней мере, я очень на это надеюсь) или куда-то там ещё. Уничтожили в чёрной дыре, или в белой… я уже и не помню. А Данька… Грач сказал матери, что его пока не нашли. Позже шепнул мне на ушко, что он уже не вернётся. Никогда.

Тишка вился вокруг нас, между моих и маминых ног. Мурчал и фырчал. Уркал, поглядывая то на неё, то на меня.

– Тиша! Как ты вырос! Тебя прямо не узнать… Какой огромным стал! А лапища с когтищами… – матушка встала из-за стола, чуть нагнулась. Требушила и гладила кота за большую, усатую, четырёхглазую голову.

– А шерсть у него какая! Набитая, но мягкая… Как у медвежонка. Ай, Тишка, щекотно! – он встал передними лапами ей на колени и лизнул пару раз щёку.

– Ну всё, всё… хватит родной… Ой, ну и тяжёлый ты. Все коленки отдавил. Наверное, килограмм тридцать весишь, не меньше, – сказала мать, разогнулась и потихоньку убрала его дымчатые лапы с колен.

– Да, Тыщкэ хороший котэ, засчитник вирос! Сколько мы с ним этих щайтан мертвяков били-побили… Он многим из нас жизни спас, и нэ один раз! – начал с гордостью Грач, но в конце речи как-то погрустнел, осунувшись. Опустил взгляд на стол, в чашку парящего чая перед собой, грустно вздохнул: – Э-эх…

Но Тишка не остался с нами. Я видела по его глазам, что он очень хотел, но никак не мог. Чувствовал, что нужен им, сталкерам. Что там, с ними, от него будет больше пользы. Как бы нам не хотелось, чтобы он остался, мы прекрасно всё понимали и не могли возразить. Да и как мы его удержим, насильно? Зачем? Или может, он и сам рад остаться, но тогда будет чувствовать себя виноватым перед своими боевыми товарищами, с которыми уже столько всего прошёл… Его чувство вины и депрессия, как вирус, поразит и всех нас. Даже ещё хуже. Поэтому, хоть и с тяжёлым сердцем, но мы его отпустили. Так надо.

Оказывается, это было так давно… уже пять лет назад. А может, и больше. Вообще, в Зоне проблема со временем и календарями, знаете ли. Торговца в Денисовичах не было, радиосвязь работала плохо. Взять деньги на КПК неоткуда, а найти где их продают, я не представляю.

Но я помню, как странно и дико всё это звучало… И звучит до сих пор, в моей голове: Антихрист, порталы, живые трупы, пожирающие живых людей. Хотя и мертвечиной они тоже не брезговали.

Матери после этой новости – когда Грач ушёл, и мы в полной мере переварили всё им сказанное – стало очень плохо. Конечно, она как узнала, сразу заплакала… Но потом… было другое. Слёзы проходят, а это… Замкнулась в себе, со мной почти что не разговаривает. Взгляд опустел и поник. Часто ходит по дому из стороны в сторону, из комнаты в комнату. И смотрит куда-то в даль, с надеждой.

– Он придёт, обязательно придёт… я это знаю, я его слышу. Я слышу его, Катька, ты понимаешь?! Он говорит со мной. По ночам говорит, во сне! Мы видимся с ним. Он говорит со мной, говорит со мной, он говорит… со мной…»

## Глава 1. Былые времена

### Часть 1

О многих поселениях Чернобыльской Зоны Отчуждения в наши дни мало что известно. И с каждым разом эта информация, – их история, – история жизни людей, которые там остались, исчезает. Растворяется в бесконечном океане времени. Что с ними стало? Они до сих пор там? Возможно. Но некоторые уехали сами, позже, расставаясь с родным домом. Не у всех хватало сил и здоровья приспособиться к жизни в изоляции от основной массы общества. Поэтому, как бы больно им не было, они уезжали, теряя при этом довольно большой и значимый кусочек себя. Плакали. Рыдали. Кричали. Позже, немного успокоившись, просто грустили. Сколько-то они даже завидовали старожилам. Тем, кто остался. Кто не эвакуировался в момент катастрофы, и даже после эвакуации смогли приспособиться и не покинули свой родной дом.

Милые и симпатичные домики из деревянных брусьев были покрыты старым тёмно-серым шифером поверх дранки. В ясную погоду на нём грелись и купались в лучах солнца, утоляли жажду каплями дождя зелёные махровые островки мха и чудом проросшая луговая трава. Семена её принесли птицы, а может ветром занесло в мелкие щели треснутого шифера.

Те из них, которые больше всего повидали на своём веку – покрыты соломой с добавлением глины. Издавна соломенные крыши считались самыми лучшими – солома отлично сохраняла тепло в зиму, а летом прохладу. Смесь с глиной давала хороший противопожарный эффект. А дешевизна материалов делала такую кровлю доступной даже самым простым людям.

После аварии на ЧАЭС в 1986 году очень мало осталось жителей в Зоне Отчуждения. А в деревнях, на окраине, где уровень загрязнения был не так уж велик, жило немногим больше. Но, как ни крути, как раньше уже не было. Не вернётся сюда никогда тот быт и устой, нравы и атмосфера, человечность и романтизм. Душевность свободных людей этих земель, к сожалению, покинула множество сёл и деревень из-за катастрофы. Но и в наши годы, до сих пор там живут, точнее выживают те, кто не ушли. Их осталось единицы. И, к сожалению, даже эти единицы постепенно превращаются в нули. А с уходом последних из жизни, исчезнет и душа этих мест. Станет забытой, печальной, больной, никому не нужной калекой. Превратится в суровую и злую, полностью заброшенную территорию, наполненную страшных баек и фантастических сказок, когда угаснут последние язычки-огоньки, что одиноко маячили в сгущающейся темноте забвения, и жили, не давая этому месту окончательно потерять свой рассудок.

Печальны судьбы деревенских дворов, где раньше резвилась детвора, а каждый знал друг друга в лицо. Местные дедушки и бабушки, кто утром, кто после обеда, а другие с утра и на весь день, выходили на улицу и собирались на лавочках. Бабы сидели, грызли семечки. Правда грызть особо было и нечем. Так, лузгали потихоньку подрагивавшими морщинистыми пальцами, но кто-то всё же умудрялся колоть чёрную броню семян цветка солнца передними зубами вставной челюсти. Довольно хрумкали, быстро водили челюстью вверх-вниз, пережёвывая, словно белки.

Деды курили самосад и дешёвые сигареты. Пили самогон. Закусывали испечённой в костре, горячей, местами обугленной, картошкой. И своим ароматным, хрустящим хлебом из деревенской печи, да дрожжевого теста. Хлебное тесто месили женские руки и пах он душистым подсолнечным маслом.

Пока что мужики ещё не наклюкались, матери и бабушки звали своих детей и внуков, чтобы те поели печёную картошку с пылу с жару. Пышный, дырчатый, словно сыр, румяный каравай, пышущий умопомрачительным ароматом по всей улице, приманивал к себе не только своих детей и ребятню соседей, но и малознакомых, безобидных пьянчуг, родом через улицу дальше, с окраины самой деревни.

– Ага, да какая ты нафиг белка! Горазда воображать. Белочки, они же маленькие, красивые, а ты… Не, ну если только такая… страш-шная, и старая. Потусторонняя, полудохлая-полуживая. Хрен тя поймёшь. Толи уже сама хочешь свалить на тот свет, или пришла оттудова, кого с собой забрать намерена. Хотя и то и другое, наверное, было бы кстати. Но я с тобой точно никуда не пойду. Чур тебя, стара бабка! – подкашивался древний дед, одетый в тёмно-синие трикотажные брюки с тонкой белой полоской по бокам и когда-то белой, а теперь уже засаленной серой майке, которая никогда не станет прежнего цвета.

– Ишь, кем они себя тут навоображали, ё-маё. Деревенские грызуны-вредители. Вон, всю лужайку семечками заплевали, а детям то где играть?

– Шо ты там несёшь, пень трухлявый? Уж точно им играть не здесь, возле проспиртованного алконавта, нюхая твою вонючую, жгучую, сивушную отрыжку. Совсем мозги свои самогонкой сжёг. Вернее, их остатки… – заголосила бабка-белка, его жена. – Эх-х… За кого же я замуж вышла. Дёрнуло тогда, дуру, по молодости…


– Прогулки вдоль реки,

Из рук мужских полевые цветы…

Манила любовь, теплота твоих рук,

А сейчас…


– А сейчас ты старый урюк! – выкрикнула рядом сидящая подружка и все громко рассмеялись.

– Был когда-то молодой, красивый… а теперь как мерин сивый!

–Э-эх! – тот махнул на сидящих рукой, цокнул. Продолжил, – заворчал обиженно, – в форме стихотворения:


– Цветы, и вдоль реки прогулки…

Иди метлу возьми,

Да за собою подмети.

И за одно – мои окурки!


Заулыбался и довольно «гыгыкнул» пару раз.

– И вообще, ты бабка не гони уже коней впереди телеги, всё равно не управишься! Да и телега то, – посмотрел на неё ехидно, – ужо скоро и того, совсем развалится. И кони, тоже… постарели, – сделал паузу. – Гнать больше нельзя. Совсем передохнут… – последние пару предложений произнёс слегка задумчиво, с грустью в голосе.

– Сиди, грызи свои орехи, у каждого свои огрехи… – тут же, словно забыв о разговоре, потерял к ней всякий интерес. Дед старался держаться молодцом, но прямые ровные шаги давались с большим трудом, дрожащие ноги передвигались очень медленно. Как в замедленной сцене из фильмов, делал шаг за шагом. Пытался найти своего пожилого друга, который сидел на лавке в этом тесном, беспросветном, «беличьем лесу». Не знай, где были другие мужики, но сегодня вышел только Митрофан, и он.

Лавочка, словно дупло. Треск шелухи подсолнечных ядер и хрумканье, которое сопровождал непонятный, перебиваемый друг друга, многоголосый женский галдёж.

– Давай, Митруха… ну, где ты там… эк-х, вошь твою дерёшь! – Споткнулся о ногу в синем сланце того самого, разыскиваемого Митрухи, держа в руке стеклянный пузырь с остатками мутной жидкости.

– Твою ж бабку через пятку… ты ш-што, меня на одной л-лавочке найти не можешь? – раздался вялый тихий голос от склонившейся к ногам головы. Слетел сланец. Тот об него ещё раз чертыхнулся, бутылка встряхнулась и ушла так низко, что часть содержимого выплеснулась прямо в лицо одной из сидевших на лавочке баб. Она только поднесла сжатые в щепотку пальцы к губам и отрыла рот, но сизая, мутная, вонючая струя оказалась быстрее семечки между пальцев. Женщина подавилась, закашлялась. Соседние «белки» с кульками из старых советских газет встрепенулись, заохали-заахали. Кто-то пару раз ударил ей по спине. Мутная жидкость недолго пребывала внутри и быстрым залпом вылетела обратно. Кусочки непрожёванных семечек, связанные старушечьей слюной и разбавленные попавшим в рот спиртным напитком, источали умопомрачительный аромат. Через несколько секунд они красовались на обросшей, густой, седой макушке согнувшегося пьяного Митрухи, одетого в серую клетчатую рубашку и спортивные трико с лампасами. Его друг весело рассмеялся, отряхнул обгаженный затылок Митрухи довольно сильными ударами, больше похожими на подзатыльники. Тот что-то недовольно пробурчал, еле-еле приподнял голову.

– Н-на! Будешь? – протянул ему под нос бутылку.

– Не-а. Лучше… покурим… давай. – Выдал Митруха очень медленно и устало.

Поставил пузырёк на землю и достал сигареты. Закурили. Ничего не видя пьяными старческими глазами, Митруха задел пузырёк ногой. Бутыль опрокинулась, но содержимого внутри оставалось так мало, что выплёскиваться было нечему. Оба старожила выдохнули с облегчением, что ничего ужасного, к счастью, не произошло.

Тут к компании подошёл другой пожилой, но довольно энергичный мужичок, в тёмных штанах и ботинках, потрёпанной коричневой куртке и белой драповой кепке.

– От Митрофаныч то, а? Сидит, всё курит и курит. Кашляет-кашляет, никак не подохнет, старый хрен, – проговорил длинный худощавый мужчина. – Знаешь, кстати, почему так часто икаешь?

–Н-ну и поч-чему? – Митруха хотел приподнять голову, но задача оказалась непосильной.

– Да потому что дьявол тебя вспоминает. Заждался уже там, внизу, – показывал пальцем, тыча вниз. – Но ты, старое плешивое отродье, никак не хочешь в студёную ложиться. Та если и ляжешь, то неглубоко. В канаве, что недалеко, во-оон на той стороне, – махнул рукой. – Где коров пас давеча. Проспишься до вечера, и обратно, с бурёнками. Они – в стойло, и ты – в своё.

– Коляныч, никак ты днём аншлагу нахлебался! Шо, утром снова показывали? – приветливо улыбались женщины. – Сегодня в антураже весь какой, забавный да смешной.

– Ох, и не говорите дамы! – Степан шутливо отмахивался. – Добрый вечер, кстати, – улыбнулся худощавым лицом, оголяя свои родные, крупные белые зубы.

– Ой, никак это к нам Степан пожаловал, собственной персоной. Самый молодой, полувековой! Звёздная улыбка нашего деревенского… да как его там, в Америке то… этого, «налейвуда»! – закричала одна из баб, строя ему глазки. – Ой-ёй, типун тебе на язык, кошёлка ты старая. Дети вон, гуляют, бегают кругом, а она кричит слова нецензурные, побойся бога! – погрозила пальцем соседка. – И где только слова такие нашла…

– Пф-ф, «где-где», известно где. По радио вещали, – фыркнула та в ответ недовольно, и отвернулась.

– На каком таком ещё радио? – заиграло у соседки.

– Тьсе, – фыркнула та и сложила руки в боки. – На том самом, которое у меня дома стоит. На полочке, возле окна.

– О-ой, ты смотри, какая языкастая-я… Что не слово скажи, не вопрос задай, всё одно – лишь не доставай.

– А я тоже слышала! – встряла другая. – Нашла я… Как эт называють… – призадумалась, обхватила обеими руками голову, покрытую тонким хлопковым платком тёмно-красного цвета с рисунками розочек, зелёных лепесточков на светлом фоне, и другими завитушками. – Вспомнила! Эксклюзивь, особая частота, во! Не каждый про такую знаеть!

– Ба-ааа… Ещё одна матершинница сидит с нами на лавке. Понахватались гадостей заморских. И не стыдно то как, засорять язык родной, великий и могучий. Кабы других слов у нас нету что ли? Измор словесного запаса поразил ваши умы и души, старухи окаянные. Прости господи дур грешных… Бес поселился на языке ихнем, не ведают, что говорят, – пролепетав испуганно, перекрестилась одна из «белок».

– Вот оно что, хитрёна ты Матрёна. И как жешь умудрилась найти её? Неужто своими дрожащими костяшками нащупала? – не унималась соседка.

– Я – радиослушатель с таким стажем, сколько ты – говночистка свиная. Много чего знаю, и не только колёсики крутить умею.

Бабы громко заливались смехом вместе со Степаном, а соседка раскраснелась, нахлобучилась, как взъерошенный воробей.

– Девоньки, да вы посмотрите на нашу Глашу. Не лицо, а помидор «бычье сердце», – послышалось с лавочки.

– Не, совсем не «бычье сердце», тот более красный. Это новый сорт будет. «Бабье мордце», называется.

Смех и слёзы в полуслепых глазах, охи-ахи и покряхтывания.

– Эй, мужики! – два приятеля уже никак не реагировали, и лежали на травке возле женских ног. – Эвано как, пали к ногам милых дам! – рассмеялся Степан, тихонько тыкая башмаком своего ботинка в бока отдыхающих. Те сопели, причмокивая, изредка процеживая сквозь зубы что-то неразборчивое. Мошка с травы заползла Митрухе на нос, от чего тот сморщил физиономию. Но это не помогло прогнать мешающее ему мирно лежать насекомое. Кое-как с замаху, со второго раза, попал рукой себе в глаз. Негромко взвыл, но букашке этого хватило – испугалась и улетела.

– Стёп, а Стёп, да не трожь ты этих… Хорошо хоть, что они здесь, с нами, а не валяются в овраге каком-нибудь, иль вообще, хрен знает где. В грязи, коровами обгаженные. Потом жди их, когда припрутся, грязные и вонючие. Сколько хлопот с ними, а? Раздень, уложи, перед этим желательно отмой от всех нечистот и коровьего помёта. Ой, господи-ии, – протянула женщина. – Да если б можно было выходить замуж за свиней, я бы вышла за нашего порося, Хрумрика. Он то хоть и воляца в грязи, да всегда чистый, и потом от него не пахнет, как от дурака моего. А взгляд у него какой умный, девоньки! Ба-аа, впервые такую животину вижу. А от этого, – толкнула ногой одно из сопящих на траве тел, – несёт, просто жуть, словно от гнилой капусты, шо в погребе нашем пролежала до лета. Забыл вытащить, старый балбес! – «балбес», которого заждалась капуста в погребе, мирно посапывал. Причмокивал и постанывал, изредка пуская из носа пьяные пузыри и слюни с приоткрытого рта. Подтянулся поближе, да обхватил получше что-то, что легонько брыкалось и толкалось. Обнимал с довольной пьяной улыбкой и слюнявил приоткрытым ртом чёрные калоши своей жёнушки, разводя на матовой от пыли обуви блестящую влажную грязь.

Так и сидели, сплетничали. Болтали босыми ногами по короткой зелёной травке, что ранним утром скосил хозяин старец, и по совместительству муж одной из сидящих на лавочке. Который сейчас таки лежал под действием высокоградусной жидкости у женских ног. А бабы всё кудахтали о своём, лузгали семечки, да следили за детьми. По крайней мере, делали вид. Изредка поглядывали, где есть кто и окрикивали. Ругали по поводу и без, чтоб не заигрывались уж совсем сильно и помнили, что родители, деды и бабушки, вставят знатных люлей, если их поведение покажется старшим неправильным и за грань выходящим.

Слегка накренившийся от старости дом, коньком треугольной крыши загораживал уходящее сверху синего полотна нежное, молочно-пурпурное одеяло из облаков. Сгущались сумерки, иссякала энергия всего живого. Мелкая ребятня уже не так громко и дико смеялась и гоготала. Пыль из-под босых пяток постепенно утихала. Словно уставшая, замученная, отмутызганная бешеной пацанвой с девчёнками, медленно и аккуратно ложилась на землю. Укрывалась одеялом тени, успокаивалась и больше не поднималась с поверхности земляной деревенской дороги. Готовилась ко сну. Загорелые и энергичные маленькие ноги бешеной ребятни, что носились по улице в пропитанной пылью серых майках и футболках, устало заплетались. Те же, кто был вообще без футболок, – даже мелкие девчонки, – и в ком ещё оставались хоть какие-то силы, не переставали дурачиться. Размазюкивали прилипшую пыль и песок по своему мокрому от пота телу и пачкали остальных. Догоняли, норовя измазать все волосы, ткнуть в ухо, нос… а ещё лучше в рот, чтоб на зубах хрустело. Вот смеху то было… Дети. Что тут скажешь.

### Часть 2

Потихоньку время подходило к вечеру. Начало лета выдалось достаточно тёплым, но не слишком жарким. На безоблачном небе солнце светило высоко и ярко. Грело очень тепло, нежно, не обжигало и не напекало. Берёзки, что росли почти у каждого дома, рядом с тёмно-синим, симпатичным и невысоким, – примерно полтора метра, – заборцем, укрывали прохладной тенью сидящих на лавочке и близлежайший лужок, на котором мирно посапывал Митрофан с приятелем, чуть ли не в обнимку.

Подбежала покрытая пылью темноволосая девчушка с песком на губах, отряхивалась и шерудила волосы.

– Ба, а ба, дай водицы, или молока испить. Жажда замучила. А хлебом как пахнет, ммм… Ты хлеб испекла, ба, а ба? – не унималась Катька, сплёвывая хрустящий на зубах песок.

– Ой Катька-а, ёшкина матрёшка, вы шо там делаете? Тебя одну что ли по всей деревенской дороге извалякали, тащили-мутызгали? – говорила невысокая рыжеволосая бабушка Женя. Встала с лавочки и медленно, слегка качаясь из стороны в сторону из-за плохо сгибающихся коленей, пошла во двор, где на столе стоял графин с водой и испечённый каравай. Налила в кружку воду, отломила здоровенный кусок хрустящего хлеба.

– На вот, держи. Ещё не остыл.

Катька накинулась на ломоть, схватила двумя руками, и стала жадно и быстро кусать.

– Да что же ты, словно зверёныш какой, неделю некормлёная. Поесть нормально хочешь небось? Я щей густых наварила, со сметаной, с зелёным лучком да ядрёным чесночком с солью вприкуску, как вы с Данькой любите. Кстати, а где твой братец? Совсем исчез из виду.

Катька жевала с набитым ртом, пыталась сказать, но доносилось что-то совсем кашеобразное и непонятное.

– Да ты прожуй сначала нормально. Воды попей. Не торопись ты так, никуда от тебя этот хлеб не убежит. Вон, полно стоит, целый каравай, – улыбалась бабушка Женя, гладя внучку по пыльной сухой голове.

– Он ш пачанами на озеро поехал, купашца, – проговорила она, запивая тремя большими глотками и громко дыша носом.

– Так, а ты что не с ними, или обидел кто?

– Да нет, ничего такого, мы тоже шли туда с девчатами, только по дороге… – внучка замолчала, прикусила губу.

– Ну, что по дороге то?

– Увидела блестит штучка какая-то. Подбежала, хвать её, а это оказалось что-то тёмно-серое. Похоже на монетку. Такая она… необычная. Что-то непонятное на ней нарисовано. Не похожа на копейку, и на рубль не похожа. Тут Олька, тоже подбежала, толкнула меня плечом, я аж чуть не упала. Говорю ей, ты чё, совсем что ли? А она такая: "Что это у тебя в твоём карманце? Что нашла? Показывай!"

– Ну а ты?

– Я достала из кармана монетку, и показала ей. А она как увидела, такой злой стала… Хотела схватить с моей ладони, но я же знаю, что Ольке нельзя доверять. Лучше никому не доверять. И вообще, только на себя надеяться. Всегда. Сжала в кулак быстрее, чем Олька дотянулась. И в этот момент… – лицо девочки изменилось, словно увидела что-то. Сильно испугалась, глубоко и судорожно задышала.

– Она стала совсем другой. Не собой. Лицо сделалось земляным, под глазами появились круги фиолетовые. Стояла напряжённая, сжатая как пружина. Как волчок мой на взводе, который ты подарила с матушкой на день рождения. Я его очень люблю, ведь так давно хотела! Обожаю его пускать у тебя дома по полу, бабушка. Так вот, стоит она, как волчок накрученный, взвинченный. Кулачки белые сжаты. И тут ветер поднялся, очень сильный, непонятно откуда. Волосы её длинные, светлыми локонами как змеи извивались. Сделала ко мне шаг, встала близко очень. Мне аж неприятно, жутко сделалось. Смотрела, на её лицо, как желваки на скулах заходили. И глаза, зелёные, насквозь сверлящие, сверлом ядовитым… – Катька сглотнула и продолжила дальше. – Её взгляд источал что-то, не иначе. Я чувствовала энергию, которая отравляла меня, отравляла всё вокруг. И платьице её красное, в клубничку расписное, развивалось на ветру. Да так сильно, что ударило несколько раз по моим ногам.

– И тут она накинулась на меня с кулаками, повалила наземь! Начала корябать ногтями, что стали похожи на тонкие длинные лезвия. Полоснула по рукам и ногам. Аж ручейки крови пошли, ба. Представляешь? На ногах раны глубже оставила, сильнее всего. Тоже мне, подруга, – Катька фыркнула. – Разве подруги так поступают?

Катька показала на раны и сильно покрасневшие пятна сбоку на икроножной мышце и слева, выше коленки. На том, что выше коленки, кожа вспузырилась белыми волдырями.

Мы скатились в низину. Валялись на земле, в пылище. Немного не дошли до озера. Пока лежали, я крутила головой и заметила, что именно здесь, почему-то, трава вся пожухла как осенью. Закрылась от неё руками, а она била, пыталась вырвать эту штучку из кулака. Я скинула её с себя, толкнула ногами в живот. Побежала сюда, домой. И вот я здесь, кушаю хрустящий каравай. Ой, больно! – рана на ноге дала о себе знать, радостное детское лицо сморщилось от боли. Катька поджала и напрягла губы.

– Батюшки мои, да у тебя серьёзный ожог! – Взволнованно и громко говорила баб Женя. – И волдыри то какие, ай-ай-ай. Где ж ты умудрилась так обжечься, совсем под ноги не смотрите, где беситесь.

– Так я же и говорю! – девчонка насупилась, говорила серьёзным голосом. – Ты мне не веришь. Я так и знала не поверишь, что от Ольки, от когтей её ведьминых следы такие, будто в чертовку превратилась. И платье у неё ещё, как из крапивы сшито. А, ба? – она посмотрела на бабушку Женю. Искала в её глазах поддержку. – Помню, когда один раз в крапиву попала, все тело горело, и руки были красню-юючие-е… как раки, которых деда варил.

– Да будет тебе завираться. Небось костёр кто жёг, ты через него сигала, или прыгали в овраге на мусорке, которую частенько поджигают. Вот и навернулась, а правду сказать боишься. Вечно лазаете, бегаете, играете там, где нормальному человеку и в ум никогда не придёт шастать. А для вас это любимые места, как мёдом помазано. Ладно. Потом с твоей подружкой разберёмся. Я с ней обязательно поговорю. Кстати о мёде. Сейчас обработаем, обмоем водой и помажем. Пойдём, присядь-ка пока здесь, обожди на крыльце. Сейчас мазь сварганю и обработаем. Всё будет хорошо.

Бабушка Женя нарвала красно-зелёные стебли ревня, что рос у забора, и ушла в дом. Помыла, нарезала, смешала с парой ложек прошлогоднего цветочного мёда, который обменяли у соседа дяди Вити на мешок картошки. Хорошенько раздавила, чтоб те дали сок, перемешала. Достала бинт из кухонного шкафа, где на одной полке стояли тарелки и стаканы, на другой, что повыше, находились всякие баночки-скляночки, пузырьки с йодом, бинты и марля. Вышла на улицу с неглубокой миской в руках, бинтом и ножницами. Медленно уселась рядом с внучкой на ступенях пока ещё нового, имевшего вид, деревянного крылечка, которое сколотил её муж Виктор, тёска соседа.

– Вот, древнее деревенское народное снадобье. Издавна предки наши им мазались, – баб Женя аккуратно, еле касаясь страшно вздутых волдырей, наносила медовую кашицу с соком ревеня. Девчонка иногда ойкала и слегка дёргалась, когда бабушка дотрагивалась чуть сильнее к обожжённому месту рядом с волдырями. И то дёргалась больше от испуга, что вот-вот коснётся сейчас и будет ещё больнее.

– Ну что ж, теперь лёгонько перебинтуем твою лапульку-красатульку, во-оот так, – баб Женя перебинтовала и завязала не тугой узелок.

– Спасибо, бабушка, я тебя так люблю! – чмокнула рыжеволосую пожилую женщину в щеку и крепко обняла.

– Я побежала…

– Погоди ж ты, побежала она, – перебила её бабушка, удерживая рукой рванувшую с места девчонку. – А как же второй ожог? Там хоть и не так серьёзно, но помазать не помешает.

Девчонка недовольно нахмурилась, села, но ничего не сказала.

– С Олькой то, что случилось? Там осталась? – совсем тонким слоем помазала покрасневшую кожу ниже колена. – Всё равно через минуту грязью угваздаешь и сотрёшь. И будет, шо мазала, что не мазюкала, всё одно.

– Олька? Олька-аа… – Катька призадумалась ненадолго, вспоминая мельтешащие перед глазами события последних двух часов. – Да не знаю ба, правда. Мы как извалякались, я её ненормальную оттолкнула, вскочила да дёру дала. Сверкали мои сандали ого-го!

– Ясно всё с тобой, горе ты медовое, спелое, садовое, – чмокнула Катьку в щёчку. – Вот, теперь можешь бежать. Снова шляться и лазить где попало. Смотри, ноги не переломай. На арматурину какую не напорись или стекло битое. Слышишь меня? Повнимательней, а то в следующий раз мёдом с травой можешь и не отделаться! Даже сейчас, с такой травмой, тебя отпускать нельзя, – говорила баб Женя.

– Ну ба-а, – застонала Катька.

– Вот и я о том, разве тебя удержишь? – посмотрела на внучку с некой долей безысходности. – Оставь тебя сейчас дома, когда все гуляют, никому покоя не дашь, а мать разбудишь-перепугаешь. Начнёшь носиться и прыгать по креслам и кровати как дикарка. А у Маринки единственные выходные выдались. А то одна работа. И вы ещё с ума сводите, спать не даёте. Хорошо, что каникулы начались, она вас ко мне привезла. Сейчас пусть поспит, отдохнёт. Вы, кровососы мелкие, всю кровушку еёшную выпили. Вечером немножко поболтаю с ней нормально, пока вы с братом с новыми синяками, ссадинами да ушибами, на ужин не припёрлись.

### Часть 3

– Доченька, милая, – Марина Викторовна присела напротив на стул. Взяла её за руки. Помнишь ты бабушке сказала, что никому не доверяешь? Кто тебе вообще такое сказал: «никому нельзя доверять»?

– Да никто не говорил, просто… Много таких, почему-то…

– Ты точно рассказала всё, ничего не упустила? – Катька смотрела на мать, на её тёмно-каштановые волосы, разбавленные не так давно возникшими седыми прядями. Лицо у неё было доброе, но очень уставшее, обессиленное. А когда услышала о пропаже её подружки, то сразу после этого Катька заметила, что на её красивом аккуратном лице появились новые, довольно глубокие морщины. Или это свет так играет и ей показалось?

– Да всё я рассказала ма, всё. Как было, так и сказала. – Катька уже сама начала уставать от всех этих вопросов, плавно переходящих в какой-то допрос. – А не верю, не доверяю, потому что кругом… – она задумалась, подбирая слова. – Кругом одно зло. Люди злые. Вокруг них всё злое. И все, кто с ними общается, тоже начинают меняться. И так с каждым днём, с каждым годом. Становится всё только хуже, и хуже. Неужели никто из вас этого не замечает?

– Ну что ты, как жешь никому не доверять… Я надеюсь, что мне, бабушке, и Даньке, ты веришь и доверяешь. А если поссорилась с Олькой, то это не означает, что вы не помиритесь или что все будут такими… Ну, ладно, – Марина Викторовна решила больше не допытываться к дочке с расспросами, тем более чувствовала, что та говорит правду. Она смотрела ей в глаза. Её дочь склонила голову, глядела на носки своих песочных сандалий, болтала ногами.

– Все вокруг становятся, как Олька… словно, влияет на них что-то. На всех людей, которые здесь живут, – говорила вниз, довольно тихо, не поднимая голову. Двенадцатилетняя девочка погрустнела. Зашмыгала носом.

– Ну что же это такое, котёнок мой, – матушка обняла её, трепетно прижала к себе. – Что ж происходит нынче с людьми, с детьми… Вы ж ещё совсем маленькие. Почему все так меняются? Почему всё вокруг нас – так изменяется… – тихонько, в пол голоса говорила мать, поглаживая ребёнка по спине.

К слову сказать, Катькины ожоги были далеко не простые. Её кожа, те участки тела, которых коснулась Олька, получили сильнейший радиоактивный ожог. Об этом стало известно на следующий день, когда к ним случайно заглянул деревенский чудак, просто поболтать о том о сём, о разном. О жизни в деревне, у кого порося родился, у кого кто окатился, да умер ли кто. Он услышал из комнаты, где лежала девчонка, тяжёлые жалобные стоны. Почувствовал что-то неладное и решил заглянуть с разрешения родных. Чудак сразу всё понял, когда сделал пяток шагов в нужном направлении – его прибор, индикатор радиоактивного заражения, с каждым пройденным шагом верещал всё сильнее. Как ни странно, на её родных прибор не реагировал. Но это не значило, что они совсем не облучились. Возможно, словили небольшую дозу и прибор не мог засечь. Повезло, что тут скажешь.

Когда он вошёл в просторную, наполненным дневным светом комнату, то увидел её. Катька лежала на кровати с огромным толстым матрасом, укрытая по пояс тоненьким белым одеялом. Она бредила, что-то бормотала, вращала головой из стороны в сторону. На лбу, переносице, и щеках дрожали и сливались друг с другом мелкие горошинки влаги. Превращались в огромные капли. Они скатывались на подушку, стекали за ухо, сильно её щекоча. Девочка корчила лицо, сжимала губы и водила головой из стороны в сторону ещё сильнее, протяжно «уфая».

Марине и её бабушке он запретил близко подходить. Обычно они никогда его не слушали и не воспринимали всерьёз. Так, обычный чудик с приборчиком, который всегда и везде таскал его с собой. Таких полно, и никто ему не удивлялся. Он даже с ним спал, мылся и ходил в туалет. Вот так вот, да. Но в этот раз, они почувствовали от него силу. От его слов, движений, и взгляда и не смогли воспротивиться. Возразить, проигнорировать его слова, как обычно всегда все делали. Ведь чудак на то и чудак. Многие потешались над ним и подшучивали. Женя с Мариной, конечно же, так не делали – не позволяло воспитание и жизненный опыт, но всерьёз они не воспринимали его, никогда. Что тут поделаешь. А сейчас они стояли, скованные его неведомой силой. Рта раскрыть не могут, не шелохнуться. Нет, не от того, что страшно. А просто не могут. Так и стояли в проходе, поодаль, смотрели.

Чудак тем временем потрогал лоб несчастной. Неодобрительно покачал головой, поцокал.

– Ох, не к добру всё это, не к добру. – Аккуратно приподнял голову, осмотрел затылок. Всё было в порядке, лишь наволочка потемнела от влаги. Затем приподнял одеяльце и увидел, что абсолютно весь бинт, которым замотана верхняя часть ноги, насквозь пропитался сукровицей и приобрёл серо-жёлтый цвет.

Размотал и увидел страшную картину, как отваливалась огромными пластами кожа, оголяя местами ещё розовую, а кое-где и почерневшую плоть.

Женщины из коридора заголосили, запричитали, пустили слёзы. Говорили, что ещё пару часов назад такого не было. Просили разрешения подойти им, слёзно умоляли, но он молчал. Лишь резко вскинул руку, давая понять, чтоб они умолкли. После чего, начал что-то исполнять, похожее на древний ритуал. Говорил еле слышно. Ворчал, мычал, легонько дотрагивался у раны и резко отводил руки. Проводил ими с головы до пят, словно поглаживая невидимый кокон, в котором лежала девочка. Снова мычал и говорил что-то нечленораздельное, на одном ему понятном языке. Иногда громко вскрикивал. Поднимал руки и голову в потолок, и замирал. Стоял так достаточно долго.

Катька перестала ворочаться и стонать. Лицевые мышцы расслабились. Лицо приобрело более спокойный, умиротворённый вид. В этот момент кулачок её левой руки разжался. Чудак увидел на ладони что-то необычное, похожее на монету, с непонятным рисунком, или символами. Поди разбери.

– Это что такое? Та-ак, уже интересно. И откуда оно у тебя? Нашла где-то? Конечно, нашла. Как же иначе, – не дождался ответа от лежащей в бреду девочки. Поводил своим прибором возле тёмного матового кусочка металла. Монета ничего не излучала. Взял с ладони. Поднёс к ране. На удивление, «фон» возле монеты стал заметно меньше. И продолжал уменьшаться ещё сильнее. Удивлённо хмыкнул, сжал кулачок девочки и положил её руку с монетой на ногу. Нежно обнял своими ладонями и словно ворожа заклинание или заговор, быстро шептал непонятные слова.

Повернулся и подошёл к горюющим женщинам.

– Так, раны у неё серьёзные… Без жутких шрамов не обойдётся. Чернота вся сойдёт, а раны постепенно затянутся, зарубцуются. Всё заживёт, обязательно. Одеялом не укрывать, ничем не заматывать. Это не обычный ожог, как вы думали, а… в прочем не важно. Хотя вы и сами, наверное, поняли, раз слышали мой прибор. И обязательно, мёртвую кожу, отпавшие лоскуты, закопайте. А лучше – сожгите. Только голыми руками ни трогайте. Обязательно в резиновых перчатках. – Женщины закивали. Старик стал говорить ещё тише, словно боялся, что кто-то услышит.

– Как девчушка очнётся, сделайте той монетке верёвочку и повесьте на шею. Пусть носит как оберег.

– А что в неё такого особенного то?

– Да, что?

Спрашивали женщины.

– Этот металл… – он замялся, подбирая слова, – благодатно воздействует на её организм. Постепенно она поправится благодаря ему.

Женщины уставились на него с обомлевшими лицами. Раскрыли было рты, но он резко перебил, подняв ладонь вверх, прям перед их физиономиями.

– Не-ет, не спрашивайте меня ни о чём, не смейте. Даже… п-ф, перестаньте думать об этом. Я очень устал. Давайте без вот этих вопросов-допросов. Всё равно ничего не расскажу и не объясню. Главное, что теперь всё будет хорошо. Обязательно. Обеспечьте питьём, чтобы пила много. Ну и ела, аппетит чтобы был.

Постоял ещё с минуту, о чем-то подумал, покивал сам себе головой.

– Ну, бывайте. Всё будет в порядке, не переживайте. Только шрамы будут на тех ожогах с волдырями. А ожог внизу… он и вовсе, не сильно страшный, – хмурый вышел из комнаты. Уверенными шагами вернулся на кухню, за стол. Сел на старый табурет, молча допил уже остывший чай из прозрачного гранёного стакана. Дожевал толстый кусок батона с маслом, что не доел, и быстрым шагом направился к выходу.

Но это произойдёт чуть позже, на следующий день, а пока…

– Вот видишь Марин, что происходит? И чего нам дальше ждать? Ох, и вправду, чувствую что-то не хорошее… – Бабушка вошла на кухню. Потихоньку ступала вперёд, переминаясь из стороны в сторону, шагала боком. Была похожа то ли на идущую в раскачку медведицу, то ли на качающуюся матрёшку. Катьке казалось это немного забавным. Но нет ничего забавного в том, что суставы стали не к чёрту. Вряд ли тогда она это понимала. Или не хотела воспринимать всерьёз, считая мелким пустяком, который пройдёт со временем. Но со временем проходит не только плохое или хорошее. Время уносит абсолютно всё. Возможно, когда-нибудь, время навсегда заберёт тех, кто его когда-то открыл. И некому будет считать. Ждать. Торопить. Оно унесёт, переживёт само себя. И явится только тогда, когда снова появятся те, кто вспомнит про него, возродит, или откроет заново. Снова будут ждать, торопить, проводить его в пустую или со смыслом. Если б время было человеком, то такой человек был бы бессмертным. Ведь о нём, о времени, думают абсолютно всегда. Его мало, и постоянно не хватает. Оно бежит и мимолётно проходит… Но тела из плоти и крови у времени нет. И другого тоже нет. Часы? Они лишь механизм, отражающий неумолимый ход. Время нельзя пощупать. Оно не стареет.

В таком случае, не являемся ли мы, люди, в каком-то смысле, бессмертными, пока о нас думают? Пока нас помнят? Мы покидаем свои оболочки и объединяемся со временем. Вплетаемся в его волокна. Мы везде, повсюду. Возможно, мы и есть само время в той самой физической оболочке, как и любой другой живой или не живой организм. Ведь даже самые наикрепчайшие, долговечные материалы и сплавы забирает в своё объятие время. Постепенно, не оставляя ни малейших следов. Оно присваивает и порождает в себе абсолютно всё, чем или кем бы оно не было.

### Часть 4

Олька так и не пришла. Её долго искали, прочёсывали всей деревней. Нигде не нашли. Исчезла без следа. Местные ходили днём и ночью. Брали своих собак, у кого какие были. Дворняги, овчарки, Жучки, Муськи и Рексы. Искали вдоль небольшого ручья, на холме, обыскивали каждый сантиметр. Заходили в старые заброшенные дома, коих с каждым годом становилось всё больше. Заглядывали в сараи, курятники, хлева. Даже туалеты. Ничего. Кроме отваливавшейся со стен и потолка глиняной штукатурки, битого кирпича под ногами и мелкого крошева. Ходили в молодые и старые леса, редкие и густые. Пустота и тишина. Не видели ни одной птицы. Никто даже не чирикнул за всё время, пока бродили. Спускались в овраг. В один, потом в другой, в котором жгли мусор. Разгребали горящие кучи. До сих пор тлели и дымили, потому что состояли из всякого рода пищевых очистков, надёрганных соряков с грядок, огромного количества прелого мокрого сена вперемешку с птичьим помётом и навоза крупного скота. Пахло до жути неприятно. Катьку и Даньку, которые тоже помогали взрослым в поисках, хоть и были привыкшие к деревенской жизни, тем не менее подташнивало от такого запаха в тридцатиградусную жару. Дети ходили поверху, в районе оврага. Вниз не спускались. Запретили. Им казалось это абсурдным и смешным, ведь когда они просто гуляют на улице, то лазают где угодно. И все это знают. Да, скажут – постоянно говорят – не лазить по мусорке и прочим непотребным местам. И на этом всё. По сути так говорили лишь для того, чтобы снять с себя часть ответственности, случись что плохое.

«А-аа, а вот мы ж говорили, чтоб не лазили там, дубины стоеросовые!» – начнут причитать родители, бабушки да дедушки, когда их чадо вернётся домой с огромной шишкой на голове, порезанной битым стеклом рукой или даже лицом, и ржавым гвоздём в стопе. После чего злость на детскую дурость, бестолковую головёшку, поутихнет. Даже жалко станет. Очень. Прижмут к себе крепко-крепко, обнимут и поцелуют, тихонечко воркуя тёплые любящие слова. Обработают рану и уложат отдыхать. Обеспечат огромным вниманием, любовью и заботой на всё время, пока чадо не поправится.

Прошла неделя. Затем другая. Родители Ольки выплакали все слёзы, потеряв всякую надежду найти своего ребёнка живым. Отыскать бы хоть что-то, а то душа так и не может найти покоя. Это чувство, которое включает в себя постоянное переживание и страх, вперемешку с греющей сердце надеждой, сводит с ума. Постепенно, очень медленно. Ухудшается и пропадает сон, аппетит становится очень плохим. Затем чувство голода совсем пропадает. Его подавляет гнетущая, давящая тошнота и может довести до рвотных позывов. А всё из-за того, что не могут отпустить. И та самая надежда и вера легко превратятся в убийц. А ведь никому от этого лучше не станет, как ни крути. Даже сама жертва не хочет, чтобы родные страдали. Болели, и тем более умирали. Всё хорошо в меру. Необходимо отпускать тогда, когда наступает пора. Не забывать, а именно отпускать. Ведь так хочет и душа того, кто уже никогда не вернётся. Пусть этот груз не гнетёт душу и разум, а останется хорошим воспоминанием в сердце о том, кого ждали и любили. И всегда будут любить.

### Часть 5

К концу лета уже более менее всё успокоилось и позабылось. Вот только ожоги Катькины, – как мы знаем, – оказались не такими простыми. Выяснилось это благодаря тому чудаку с интересным старославянским именем Ведомир, что означало «ведающий». Как такое оказалось возможным? Да кто бы знал.

Выглядел этот мужчина довольно обычно. На вид лет шестьдесят или немного за седьмой десяток. Среднего роста и телосложения, с редкими, седовато-серыми волосами на голове. Голова у него была не маленькая, объёмная. Если и одевать головной убор, то либо безразмерный, либо максимальный шестьдесят четвёртый размер. Обычный аккуратный нос, на котором изредка носил очки, и небольших размеров глаза. Часто не бритый, с небольшой белой щетиной, но бороду и усы не отращивал. По крайней мере, пока. Через нечастую седину была заметна гладкая кожа с редкими пигментными пятнами. Ходил в тёмносерых брюках и лёгкой куртейке ветровке с белой рубашкой с длинным рукавом и потрёпанных ботинках. Он частенько говорил сам с собой, и временами был слегка… не то, что б нервным, нет. Просто неспокойным. Через чур активным. Всё время таскал с собой этот прибор. Это был индикатор, сигнализатор радиации, который не имеет цифрового табло. Очень простой прибор с довольно небольшой чувствительностью и плохой точностью. Подавал сигнал о «фоне» звуком или мигал светом. Старался никогда его не показывать.

За его нестандартное поведение, некоторые люди считали Веду немного… того. Но никогда не причинил ни одному жителю вреда, а только старался помочь.

Однажды, он прибежал к дому бабушки Жени (который в будущем стал домом семьи Пришлых). Весь испуганный, дышет-дышет, отдышаться никак не может, глаза широко раскрыты. Рыскают, ищут что-то, или кого-то. А рано ещё было. Катька и Данька сидели дома, недавно проснулись.

В горле у мужичка дул суховей. Сушил, стягивал нёбо, обжигал гортань. Истыкивал острыми калёными шипами. Язык толком не шевелился. Когда Данька вышел с пустым ведром за водой к колодцу, то мужичок немного испугался резко появившегося пацана, представ перед ним в потрёпанном виде. Небрежно одетый, с распахнутой курткой и наполовину торчащей белой рубашкой из под серых брюк. Никто из деревни ни разу не видел его в другом одеянии, словно другой одежды у него и не было. Может и так. Поди знай его гардероб. Но стирать вещи тоже ведь, как-то да нужно? А так, вроде и не пахло от него никогда ничем не приятным.

– А-а, кхе-кхе, воды-ы… – он прошипел Даньке с вытянутой рукой, будто уже хотел взять у него невидимый стакан.

– Что это с вами, дядь Ведомир? Небось, совсем страшное что-то увидели, или услышали. Таким я вас ещё ни разу не видел. Аж самому как-то не по себе стало. Да что там говорить, испужали немножко! – смотрел на него Данька крупными глазами, не понимая что с ним происходит. Быстренько подбежал к колодцу, распахнул деревянные дверцы. Аккуратно опустил стоявшее на поддвернике ведро. Начал крутить, разматывать трос. Механизм иногда поскрипывал. Ведро опускалось всё глубже, пока не достигло дна. От соприкосновения с водяной поверхностью издало плоский, звонкий, металлический шлепок. После чего захлебнулось, и стало тонуть. Когда Данька почувствовал, что ведро стало тянуть вниз достаточно сильно, стал поднимать, крутить в обратном направлении. Давалось не легко – крутилось медленно. Да и колодец был очень неплох, достаточно глубок.

«На верх подниматься – это тебе не с горы спускаться. Прям как зимой, на санках», – вспоминал Данька хорошие, весёлые, морозные деньки в деревне на зимних каникулах, когда они приезжали сюда на Новый Год. Праздновали, украшали дом, пели песни, плясали и веселились вокруг небольшой, наряженной аккуратненькой ёлки, которую привёз его отец Пётр из леса. Позже, после аварии на ЧАЭС, тот лес прозвали Рыжим (некоторые ещё называли его Красный лес).

Мало кто задумывался, как именно хвоя сосен приобрела такой интересный, красно-ржавый цвет. Но понимали, что это произошло из-за облучения радиацией. Хоть и не все деревья и растения стали такими. Дело в том, что верхняя часть этих деревьев, являлась довольно густой и плотной и оказалась очень хорошим фильтром. Сосновый лес принял на себя огромное количество радиоактивных частиц, смягчил удар. Радиоактивная пыль и другие частицы были задержаны кронами деревьев. Возможно, несмотря на свою плотность, если б сосны сбрасывали листву как и большинство деревьев, раз в год, лес бы не умер. По крайней мере, нанесённый урон имел бы не такой долгий пагубный эффект и не отравлял их долгое время. Но у сосен так заведено от природы, что они не сбрасывают игольчатые листья по два, а то и три года, тем самым обрекая себя на долгую мучительную гибель от больших доз радиации. Они не могут очищаться быстрее, сбросив листву как другие деревья. И именно эта природная особенность оказала негативный эффект на хвойные породы, обрекая их на неизбежный конец. Если б матушка природа знала, что устроит человек, сколько бед и несчастий он ей принесёт… Скорее всего, пересмотрела б жизненную систему и систему защиты многих животных и растений, включая подсемейство сосновых. Да и вообще, пересмотрела существование самого человека как вида. Сделала б его функционал и разум довольно ограниченным, если б вообще разрешила появиться и жить на этом свете. Во втором случае только без возможности развития и способностей творить такие чрезвычайно опасные катастрофы, что нанесут вред всему миру и смогут уничтожить всё живое. А те, кто выживут, будут обречены на страшные муки в ужасном, исковерканном мире, рукой неразумного «человека разумного». Если б Она знала – предвидела – будущее и не допустила существование волосатых разумных обезьян, то не исключён и такой вариант: как говорится, нас не ждали, а мы пришли. Вернее, привезли. Откуда-то оттуда, из далёкой-далёкой галактики, с других миров и планет, где возможно мы выполняли роль чьих-то питомцев, ручных зверьков, сидя на цепи или в огромных клетках из сверхпрочного, неизвестного науке материала.

Там, иногда, обросших «человеков» выводили на прогулку, где радостно, на четвереньках, создания бегали-прыгали, насколько хватало невидимых цепей, справляли нужду. При встрече с другими себе подобными, проявляли нескрываемый, ярко выраженный интерес. Обнюхивались везде, где только можно. Общались на непонятном, даже для хозяев, языке. Издавали различные звуки и завывания, бормотание, и ассорти смешанных в огромную несвязную кучу, букв. Они являлись для «человеков» чем-то очень важным, необходимым.

«Ащвгрлх, цвапч-шванкх!» – такой речью выражали недовольство, злобу и ненависть, если знакомство со встречным не задалось.

«Урр-х… Локми вонли, чванк. Понч!» – а эти урчащие томные звуки – слова дружбы и любви. Произносили, когда хотели подружиться, испытывали симпатию.

Нередко сразу, ни с того ни с сего, устраивали драку, где полностью отключались какие-либо функции самосохранения. Дрались до смерти, пока один другого не задушит или не забьёт камнем. Хрустели переломанные носы и рёбра. Слюни и сопли летели в разные стороны. Выбитые зубы поспевали следом. Удовлетворив свою любопытное эго, хозяева «человеков» включали режим контроля на нано-ошейниках.

Были и такие, кто смотрел эти шоу до конца. Но не всегда встречи заканчивались мирно, по-дружески, или драками.

Бывали и интимные шоу, наполненные любовью, между противоположным полом. Их то многие и любили смотреть до самого финала.

Ошейники были тоже разные и имели различные эффекты. После таких эффектов, кто-то падал и корчился с пеной на губах, другие же останавливались как вкопанные со счастливым взглядом. С уголка рта, по подбородку, текла прозрачная слюна. Или же перемешанная с грязью и кровью, капала вниз, на вычесанные и покрытые густой, ухоженной, лоснящейся шерстью конечностями. И на то, что совсем не похоже на обычную землю.

«Человеки» были хорошо обучаемы. Понимали и выполняли команды, ели сухой и влажный корм, который разработали и приготовили специально для «гомосапиенсов». Пили воду из миски на полу, или какую другую, непонятную, нередко разноцветную жидкость. Прозрачную и не очень, с непонятным вкусом и запахом, сладко-кислую и мутноватую. Жевали тоже что-то прозрачное, что пропускало свет, но не всегда. Безвкусное, склизкое и липкое, похожее на стекло в виде небольших хлопьев и имеющее солоноватый металлический привкус. Оно хрустело и звенело во рту. Живому существу казалось, что вот-вот порежет язык, исполосит всё нёбо, но ничего такого не происходило. Было больно. На грани терпимости, но очень, очень вкусно. Когда их глотаешь, то слышишь сухой, негромкий звон, переходящий в звук, похожий на шелест листьев. Чувствуешь слегка жгучий холодок, который водопадом устремляется из горла по пищеводу в живот. Корм из стеклянных хлопьев скапливается в животе, переваривается в желудочном соку. Приятно греет весь организм, слегка обжигая и покалывая…

Верующих в версию происхождения людей не от обезьян, как многие думают, а от тех самых «человеков», которых завезла на планету иная инопланетная раса ради эксперимента, тоже хватает. А для чего кого-то сюда везти? Посмотреть, что из этого получится. И выживет ли, приспособится «гомосапиенс» на новой планете, полной животного разнообразия и зелени? Разнообразия как смертельно опасного, так довольно доброго и милого. И с огромным количеством воды: голубой и зелёной, тёмно-синей и почти чёрной, изумрудной и красноватой, кристально прозрачной, мутной и даже розовой. Она приятная и мягкая, вкусная, слегка сладковатая и освежающая, солёная и жгучая, способная иссушать весь организм. Стягивать, разъедать кожу, выжигать словно огнём нежные, не защищённые его места и внутренности. Но и такая вода так же жизненно необходима для всего живого на Земле. Природа знает что делает, и для чего. Помимо того, что солёная морская вода богата минералами и служит многим видам рыб и водорослей как источник жизненно важных химических веществ, именно водоросли, а не деревья, в основной своей массе осуществляют процесс фотосинтеза и вырабатывают кислород в атмосферу нашей планеты.

***

– Пожалуйшта, дай водищчки испич, не дай помереть бедному Ведомиру… – ноги у старца подкашивались, колени дрожали. Хотел подойти к Даньке поближе, но не смог. Так сильно устали ноги, что буквально с трудом держали тело. Он сделал несколько шагов назад. Схватился за невысокий деревянный забор, чтоб не упасть. Данька видел, что ему совсем поплохело, поэтому ускорился. Быстрее крутил ручку колодца, которая с лязгом наматывала, поднимала с холодных водяных глубин чистую студёную воду. Ведомир постоял, отдышался немного и уселся наземь. Спиной прислонился к забору.

– Уф-ф… – вытянул ноги, благодатно вздыхая. Данька как раз накрутил цепь до упора. Вода немного расплескалась из наполненного всклень ведра. Десятилетний мальчик одной рукой держал ручку, другой изо всех сил старался вытянуть ведро и поставить на колодезный подоконник. У него получилось. Лицо красное, ноздри раздуваются. Слышно, как сильно и глубоко дышит. Отдышался и перелил воду из колодезного ведра в домашнее. Зачерпнул из стоящей на колодце белой металлической кружкой. Подошёл к старцу.

– Возьмите, дядь Ведомир. Токмо она очень холодная, осторожней. А то зубы заболят. Заломят, как у меня. – Данька присел рядом с ним под тень деревянных досок. Сорвал зелёную травинку с колоском, зажал зубами. Иногда прикусывал и двигал её языком, от чего та крутилась и болталась туда-сюда.

– Ох, спасибо малой, – Ведомир принял из рук мальца кружку, и пригубился, отпивая из неё понемногу, маленькими глоточками. – Ого, и вправду холодная, ледянющая прямо. Много и не выпьешь сразу. А если выпьешь – сдохнешь. – Данька посмотрел на него осторожно, взволнованным взглядом.

– Так как тут не сдохнуть, ежели от такого питья холод аж до самого мозгу пробирается. Тот коркой льда сразу и обернётся, – пошерудил давно нестриженную голову пацана. У того соломка выпала изо рта.

– О-о, совсем одичал в нашей деревне за лето. Того и глядишь, в аборигена, или как там этих называют… – почесал свою серую голову. – А, вспомнил, орангутанги. У, у, у! – замотал руками из стороны в сторону на согнутых локтях. Данька во всё горло громко рассмеялся. По тихой утренней деревушке пронеслось эхо. А дед продолжал:

– Уже чувствую прямо… Вот сейчас у меня в голове, изнутри, начиная с затылка, черепушка ледяной коркой покрывается и тоненькой плёнкой распространяется по всей головушке, аки огонь на тюк сена накинулся. И пожрать его готов. Весь, за раз.

– Ой, да хватит тебе что ль, дядь Ведомир, – отмахивался от придурошного мужичка Данька. – Ещё каких «гутангов» выдумал, – немного успокоился и игриво толкал, раскачивал в плечо, сидящего на попе Ведомира.

– А ты что, не знаешь? Ба-атюшки мои… Бананы сгнили, переспели, их мартышки не доели! – защекотал Даньку так сильно, что тот снова засмеялся и завалился боком на травку.

– Что за шум, а драки нет? Или всё-таки есть? – из дома вышла бабушка со своей дочерью.

– О, а я уже хотел парню допрос совершить, под ужасными нечеловеческими пытками. Мол, где мамка твоя и сестра с бабкой. Дома они, аль делись куда-то? – не переставал щекотать мальчишку, но уже немного слабее. Чувствовал, что у Даньки не остаётся сил смеяться и нормально дышать. Выдыхался потихоньку малец.

– Ну Ведомир, вот мы здеся, чего хотел? Неужто что-то важное, раз так летел к нам на своих, уже отнюдь не молодых ногах? – баб Женя сама потихоньку ковыляла, спускалась по ступеням. – Смотри, Марин, как торопился…

– Ага, аж под забор свалился, – подхватила Марина Викторовна. – Немножко до крыльца шёл и не дошёл. – Она смотрела на него с плохо скрываемой укоризной. Брови к переносице сдвинула, руки в боки, вид грозный.

«Ну зачем же ты припёрся к нам, а? Как зудит в одном месте. – Думала про себя Марина. – Шлялся б себе по кустам да полям со своими детекторами, приборчиками, да нас не трогал. Никого б не донимал. Опять небось, животинку какую дохлую нашёл. Даже не знаю что и думать. Боязно как-то. Может, собаку, кошечку там, иль скотинку другую. Козочку, бычка молодого, сбежавшего у соседа какого, из стада отставшего. И такое бывало. А что, когда поголовье большое углядеть непросто. А если не ты сам пасёшь, а кто пришлый, за буханку хлеба, чекушку, да пару литров парного молока, такого тёплого и ароматного, с луговой свежестью да сладковатостью… То эдакий хлопец может и заранее, для бодрости духа, рюмочку пропустить, а уж после так совсем наклюкаться. Дойдёт со стадом до лужайки, уляжется в тени под кустом аль деревцем каким, если найдёт, конечно. Облупит пару яиц варёных, в пакет, где лучок лежит, в горку соли макнёт, да зелёными луковыми стеблями закусит через одну стопочку. И красота-а! Отрубится до вечера, проспится хорошенько. Потом глаза откроет, протрёт засаленным рукавом рубашки или советского тёмно-серого пиджака, что с тремя карманцами: один на груди слева, два внизу по бокам, возле рук. Достанет брикет небольшой, тёмно-жёлтый, и кусочек газеты. На брикете, что он развернёт, написано тёмными буквами: «Махорка Крупка курительная №3. Лёгкая». А с обратной стороны цена указана «15 копеек». Возьмёт пару-тройку щепоток, рассыпет тоненьким ручейком по газетке. Скрутит пальцами. Языком проведёт по краю бумаги, чтобы липла, не разворачивалась. Прикурит спичкой и затянется в блаженном прищуре полной грудью, впуская в свои лёгкие опасный, отравляющий, синий дым. Но такой приятный. И бог его знает, что тут делали коровы, пока он спал и кто куда подевался. Помощница собачонка тоже за всей оравой уследить не всегда может, особенно когда их пруд пруди, а хозяин спит в тенёчке, посапывает так тихонечко. Нет-нет, да кто и затеряется. Эх и шуму тогда буде-еет. Крики, ор на всю деревню… Когда возвратится со стадом обратно пастух энтот, недоделанный. Но что с него взять? Дай бог, если животинка найдётся, живёхонькая. А если нет, то… вон он. Вестник зачастую недобрых вед. Припёрся.»

– Да тихо вы, бабы деревенские, хуже куриц ваших, раскудахтались тут. Слово мил человеку сказать уже не даёте, – чувствовал Ведомир в этих женщинах недобрый против себя настрой направленный. Глаза прищурены, что у одной, что у другой. Правда у Маринки то посильнее. И сверкают так, аж больно становится. Вспышками ослепительными, яркими, белёсыми.

«Ух-х, если расскажу, точно съест меня… Вон какая сегодня, вся сердитая, сурьёзная. Чувствует, не с добрыми вестями я тут расселся», – думал про себя Ведомир, боязливо посматривал и косил взгляд то на одну, то на другую.

– Да, так… есть чем поделиться в общем, – отпустил мальчишку и почесал затылок. Уставил взор на сочную зелёную траву под ногами.

– Давай Дань, иди, неси домой воду. Ты же не забыл, зачем вышел из избы? А то заморишь своих родных жаждой, они те устроят потом. Вышел он за водой на пять минут, называется.

– Ага, пойду я дядь Вед, а то воды дома и вправду нету. Катька поди пить с утра хочет. Точно проснулась, время уже много. Хоть она и любит поспать, позднее всех встаёт.

Данька встал, отряхнул своё «седало» и коленки.

«Как встретишь дядь Ведомира, так обязательно тот что-то да учудит. Шутить будет и извалякает всего на земле или в песку», – кумекал и тащил тяжёлое ведро домой мальчишка. Дойдя до крыльца, схватил жилистыми руками, и стал поочерёдно закидывать на ступени то ведро, то ногу.

– Чёйта не поможете молодому человеку? Вон как корячится.

– Чай не в этот раз. Иногда полезно преодолевать трудности, которые невзначай могут преодолеть тебя. Пусть знает, понимает, и готовым всегда будет. К жизни нынешней, нелёгкой, – говорила Марина, подавая Ведомиру руку.

– Да когда она была лёгкой, жизнь то… Особенно, вот такая, деревенская. Э-эх! – молвил Ведомир, когда поднимался.

– Вставай уже, и наконец-то расскажи, что с тобой приключилось. Что ж так перепужало, аж бегом к нам… И почему это – к нам?

– Да, почему?

Марина и баб Женя помогли подняться мужчине, получившему совсем недавно звание «пенсионер».

– Пойдём на лавочку. Присядем вон, за столиком деревянным. Сейчас мальчишке нашему скажу, пускай чай организует. С ватрушками попьём, да тебя послушаем.

– Ой, девоньки вы мои, красавицы… и любавны ваши очи, и исправны телом очень. Всё вам расскажу, как есть! На душе, и в разуме, да как глазами моими запомнилось. Переживаю токмо, чтоб не поплохело вам. И плюшки б с чаем не закончились. Рассказать есть чего, там такое-е… Садитесь, да смотрите не упадите.

## Глава 2. Что-то странное

### Часть 1

– Вышел я сегодня из дому, как обычно, пораньше. Взял хлеба белого буханку старенькую. Он хоть и зачерствел, но с трудом могу угрызть со сладким горячим чайком ранним прохладным утром. М-мм… – протянул Ведомир, довольно прикрывая глаза. Вдыхал носом, словно чувствовал этот хлебно-чайный аромат. – Вкуснота и лепота. Само то, – подмигнул Евгении, слегка улыбнулся и положил руки на стол. – Термос старенький, ещё от отца достался. Эх, вот вещь. Уже больше двадцати лет тепло держит. Греет не только чай и кофе, но и душу. Последнее, что от отца уцелело. Даже фото, и те все сгнили… Чаю заварил чёрного крепкого, из пыли что в пакете осталась. Листа в нём давно не видел, а купить… В общем, пока чайную пыль пью, и радуюсь. Сложил всё в сумку балоневую, узорчатую, красно-синюю. Прихватил удочку, да ведёрко пластиковое, и пошёл, значица, порыбачить. Эх, девоньки-и… – томительно и сладостно произнёс Ведомир. – Люблю раннее утро, когда ещё только светает, да кроме доярок и петухов шум в деревне никто не учиняет. Такая ж ведь красота, а? После ночи никем не тронутая, и сама ещё ото сна не отошедшая… Иду дальше. Потихоньку спускаюсь по тропинке, что к воде уходит. На озере – никого. Тихо так, непривычно… – Ведомир отвёл взгляд куда-то в сторону, словно что-то вспоминал или хотел вспомнить, но у него это плохо получалось. Огромные пробелы в памяти, что всплывали яркими белыми квадратами и прямоугольниками, были ширмой, которая заслоняла что-то очень ценное. Важное для его души и сердца. Но довольно немолодой разум отказывался воспроизводить те моменты, словно были чем-то эксклюзивным и недоступным простому человеку. Хотя, за деньги всё возможно. Ну или почти всё. Его разум требовал подписку. Как подписка на газету «Правда» для взрослых, и «Пионерская Правда» для молодого поколения, за которую брали определённую небольшую плату раз в месяц. Но для него и других, даже такая подписка была огромной роскошью. Но иногда всё-таки брал. Оформлял подписку в память о своём сыне, которого давно с ним нет.

«Эх, закончилась и его подписка… подписка на жизнь», – размышлял с грустью про себя Ведомир. Сгорбился, глаза его опечалились. В душе пробудилась тоска.

– Ты что приуныл, призадумался, а? Дядька Ведомир. Ты бери, ешь, булки то. Я что, просто так из дома притащила? – Марина придвинула тарелку с зарумяненными плюшками поближе к мужчине. Выплеснула из железной кружки его недопитую колодезную воду, и налила из кувшина коровьего молока.

– А? Да-а… – с грустью произнёс и выдохнул. – Спасибо, Маринушка, спасибо. – Он отошёл от непонятного забвения воспоминаний давнего прошлого. Возможно, они были не самые приятные. Но ведь не все же? Обязательно должны быть и хорошие. Он в это верил.

– Кончилась давно моя подписка на молодость. А продлить никак не представляется возможным, э-эх… Голова совсем уже не та, что раньше.

Взял плюшку, поднёс поближе. Прикрыл глаза и нюхал, глубоко затягиваясь приятным, сладковато-ванильным ароматом домашней сдоби.

– Эк-х, – Евгения крякнула, стоя у стола, – чудак ты Ведомир, мозги твои совсем до дыр, уже того…

– Ага, хоть и старше ты его. Ну, давай, а то что, пользуешься нашим гостеприимством, хлеб да чай, а весть сказывать уже и позабыл, мозговий сыр? – Маринка улыбнулась ему по-доброму, но глазками то говорила: давай, речь подавай, а то отберу из рук плюшки и каравай.

– Вот вы гоштя как, значит… прожефать не даёте… – старался быстрее умять булку, запивая большими глотками молока. – В общем, девоньки, красавицы вы мои ладные, да возрасту непокладные, – начал он, а женщины прямо застеснялись, заулыбались. В уголках рта появились скобочки-морщинки. Глаза смущённо-весёлые, в лёгком прищуре, старались смотреть куда-то в сторону. Избегали сладких слов из ладных губ гостя.

– Спустился значит, иду. Озеро уже недалече, через пять минут виднеться будет. Трава не очень высокая по сторонам, но зелёная такая, и птички ранние поют, щебечут, сердце дивается, ох-х… – через несколько секунд лицо мужчины резко сменилось с блаженно довольного на перепуганное, растерявшееся. Не понимал, что происходит. Раскрыл свои глаза широченно, и водил ими, налево-направо, на Евгению и её дочь. Да только смотрел не на женщин, а куда-то далеко, сквозь них и дальше дома. И моргать не моргал. Пожелтевшие белки глаз с красными прожилками покрылись блестящей скорлупой влаги. Хлопнул пару раз открытым ртом, как немая рыба, и наконец-то продолжил:

– Но приборчик то мой, всегда со мной, его уж точно не проведёшь… Простенький, но надёжный, беспороговый звуковой дозиметр. Он как заурчит, затренькает ни с того, ни с сего. Я аж подскочил на тропинке как козлом боднутый. Головой влево, вправо… А ничего не вижу.

– А чего ж ты там увидеть то захотел? Глаза твои пенсионеры… – выразилась баб Женя и негромко хохотнула. – Твой прибор измерительный, как твоя головушка, что наш сыр в холодильнике.

– Ох ну и бабы, – констатировал Ведомир. – Вам бы только смеяться да позабавиться над одиноким стар… мужиком. Не старец я ещё, не надо вот этого вот. И главное, вас фиг поймёшь, то ли и вправду вы шутки шутите, то ль защитная реакция вашего организьму заиграла.

– Женский организм – загадка!

– Точно-точно!

Констатировали женщины.

– В общем, правее, метрах в пяти, как ты сказала «глаза мои пенсионеры» заприметили слишком высокую траву. Аномально высокую. – Ведомир сделал упор на последнюю фразу, произнёс довольно серьёзно. – Прям такую, что… у-ух! – показал собранными в кулак пальцами и как-то неловко и резко дёрнул рукой вверх, в небо, отчего что-то хрустнуло и Ведомир с гримасой боли на лице схватился за локоть.

– А-ай, ч-чёрт… дёрнуло меня, – потёр и медленно согнул-разогнул больное место.

– Вот тебя и дёрнуло, лицо аж передёрнуло! – а женщины всё в шутку оборачивали.

Мужичок посмотрел на них с укоризной, но промолчал.

– Ну я и думаю… «Фонит» там что-то слишком сильно. Приборчик так потрескивает… и как-то волнами импульсирует, словно сердце бьющееся. Страшно мне стало. Холодок пробежал по всему телу и закололо на кончиках пальцев. А ещё страшнее становится от мысли лезть в это радиоактивное пятно. Отпрянул я назад, девоньки, от греха подальше. Стою. Вроде поутих прибор то. Но ещё на всякий пожарный попятился на пару шажков. Ну её, эту аномальщину. На всякий случай чтоб кожа и нос не покрылись ожоговыми волдырями и не отвалились от радиации… Ещё на работе своей смекнул – если слышишь этот звук, сра-а-азу нужно тикать отседова. Но ч-чёрт… как же не узнать и не посмотреть, что там такое, да почему? Ведь откуда здесь, сейчас, радиация? Аварии то на нашей станции не было, и не будет, даст бог. Ведь то, как её строили… – Ведомир недобро переменился в лице. – Ладно, что-то я не в ту степь погнал, это ж вообще военная тайна.

Приборчик то мой, может просто забарахлил, да и всего-то. Но почему ж тогда забарахлил? Что-то же должно там быть, непонятное. Я пока что живой, и помирать не собираюсь! Поживу, дай бог, ещё пару десятков лет, а может и поболе, хех. Не так уж я и стар. Как Юхубовищ – «суперстар»! – довольно заулыбался, откусывая от плюшки новый кусок.

– Как Юхубовищ ты только седой и сморщенный становишься, какой ещё из тебя «суперстар»! Через десяток лет, если доживёшь, станешь не «суперстаром», а супер старым. Только эта дорога тебе и светит, о Ведомир, житель свободного деревенского народа! – женщины тихонько рассмеялись да подмигнули друг дружке.

А мужик времени даром не терял. Пока они разговаривали и хохотали, он набивал свой рот и желудок, да старался съесть как можно больше.

– Ты давай-давай, впустую поменьше трынди, а то мы видим, что пока только булки исчезают и уровень молока в крынке понижается.

– Да, а сказ не сказывается!

–Угу, – запил сладковатым молоком, вытер курткой с губ белую полоску. – На всякий случай достал я свою аптечку которую всегда с собой в нагрудном кармашке ношу. «Аишная двушечка», цвета спелой моркови. Открываю, достаю из её четвёртого отсека один из пары маленьких пенальчиков с Цистамином. Похож на большущую, просто жуть, пилюлю. «Радиозащитное средство №1» – так написано на крышке аптечки. Одна половина этого тюбика красная, другая белая. Бахаю сначала один пенал, шесть таблеток. Затем второй, тоже все шесть, для пущей уверенности. Заодно пару таблеточек «радиозащитного средства №2», из белого пенала отсека номер шесть, что б уж точно, наверняка. Чайку попил, подождал ещё с дюжину минут, чтоб растворилось да в организм попало. Аптечку на место в кармашек вернул. Сложил обратно термос в сумку, оставил с удочкой на земле, чтоб не лезть со всем этим непонятно куда. Мало ли, что там…

Ведомир сглотнул подкативший к горлу большой ком.

– Делаю я значит, шажок за шажком, аккуратно ступаю. Под ноги смотрю, траву высоченную разглядываю. Стебли будь здоров – огромные, сочные. Нечай, как весна давно закончилась и лето стоит не первый месяц. К середине трава вообще по колено стояла, да толщиной больше моего пальца, во! – показал дамам здоровый указательный палец. – А в самом центре – скелет человеческий… – Ведомир испугался и притих, заново переживая увиденное. Голос его подрагивал.

– Ох, Господи Иисусе, да что ж это такое… – почувствовав слабость в ногах и во всем организме, обе женщины уселись на лавку за стол.

– Это ещё что… Скелет тот, не взрослого человека был, а… – Ведомиру это слово очень не хотело даваться, – ребёночка, значит, скелетик то.

Марина от шока еле слышно завыла, сильно сжимая рот ладонями. Поглядела испуганными глазами то на Ведомира, то на свою мать. Женя заохала, зацокала языком, покачала головой. Весёлый настрой у обоих как ветром сдуло.

– Не очень крупный, подростковый. Я конечно не эксперт, но глаза мои ещё не ослепли. И лежал он на боку, будто спал. Ножки в коленях слегка согнуты. Ручки – тонкие косточки. Пальцы-спички под головкой, на землице как на подушке. Такой гладкий, идеальный скелет… чистая кость, аки полированная добела. Я на секунду подумал, что он не настоящий. Что это всё – не настоящее. То ль шутка, то ли… я даже не знаю. Но когда увидел расходящиеся в разные стороны из-под скелета небольшие тёмные трещины в земле, что едва видны за высокой колышущейся травой, то понял, это всё по-настоящему. Из разломов энтих, шёл гул. Негромкий, тяжёлый такой, монотонный. И частицы вылетали, светящиеся, то ржаво-красные, похожие на песок, то золотые. Неописуемо красивое зрелище, девоньки. Очень красиво. Трудно словами передать. Но от звука того затошнило. Замутило сильно, ещё и труханул не слабо… В общем, убёг я оттуда.

– А где вещи твои? С тобой их не видно, – поинтересовалась Евгения.

– Дык, там со страху и осталися. Надо сходить туда ещё раз, забрать вот.

– Так, – строгим уверенным голосом начала Евгения. Взяла и крепко сжала за руку Марину. Слегка подёрнула на себя, чтобы та на неё посмотрела.

– Мариш, не пужайся, что мы, скелетов каких не видели? Это ж не привидение. Его и сжечь, и закопать можно. А вот дух… Это да, это страшно. Супротив него и не сладишь пинком каким, или факелом…

– Нормально всё со мной матушка, нормально, – Марина обхватила её руку своей ладонью, поджала губы и еле заметно кивнула. Поправила тёмно-каштановые волосы длиною до плеч, глубоко вдохнула и выдохнула.

– Этот врун старый поди сослепу да со страху всё перепутал. Наложил в свои деревенские штаны кирпичей из кизяка, и прибёг к нам с перепугу. Правильно я говорю, Веда? – Женя посмотрела на него укоризненным взглядом. Говорила строго. – Набрехал поди свыше крыши, да от делать нечего с ума сходишь. Шляшься где надо и не надо со своим прибором круглыми сутками, пенсионер недоделанный, да фантазируешь в своей голове всякое. А потом так завоображаешься, что сам преподносишь за истину и другим бежишь мозги пудрить. Правдой своей, настоящей. Что, девок и баб деревенских решил запужать до смерти? А наш дом тебе первый на пути попался, так получается?

– Да чтоб я… врал? – Ведомиру стало немного обидно, и даже слегка стыдно. Не смог смотреть в её полные силы и решимости, глаза. Взгляд Ведомира забегал, замельтешил, то по столу и плюшкам с молоком, то по дому и территории вокруг: колодцу, сараю, цветнику…

«А может, и вправду, того, галлюцинации у меня? Или ещё что? Только зря прибежал, да добрых женщин чуть до инфаркта не довёл… Не-не-не, точно не чисто там что-то. И прибор слышал отчётливо. Не могло показаться. Я это знаю. Я видел.» – размышлял про себя Ведомир.

– Ишь ты, смотри Марин: жопа на лавке, а глаза взглядом далеко-о убежали то.

– Вы хотите правды? Мне же не верите. Пойдёмте со мной. Всё покажу. – Встал из-за стола серьёзно настроенный, отряхнулся от хлебных крошек, поправил одежду. Потянул было руки к кувшину с молоком, который стоял практически пустой, но получил по пальцам тряпкой.

– А ну кыш, окаянный, хватит! Тебе волю дай, потом по сусекам наскребай, с голоду помирай, – ударила ещё раз по рукам Женя. – Пойдём, сначала покажешь. Если всё, что ты сказал – правда, придёшь и допьёшь своё молоко. Никуда оно от тебя не денется.

Перед уходом Марина зашла в дом и сказала Даньке с Катькой, чтоб дверь закрыли и никому не открывали ни при каких условиях. Сказала, что нужно проверить кое-что очень важное. То, что рассказал дядька Ведомир. Обо всём пообещала рассказать позже. Правда, она совсем не представляла, как и что говорить, если всё это так и окажется. Соврать? Небольшая ложь, ради спасения детских умов… Нет, так поступать она не хочет. Или же не сказать всей правды? Это уже лучше, но они всё равно узнают, и тогда в отношениях с детьми могут быть проблемы. Ничего, поставит разок в угол на пол дня, сразу станут как шёлковые.

– Если что, то наготовленной еды полно. На день хватит. Вода про запас есть, вон второе ведро. Из чужих открыть можно только Ведомиру, если он первый придёт. Поняли меня?

– Да, мам.

Поцеловала их обоих в лоб и щёки, обняла.

– Если задержимся все втроём и не сможем сегодня прийти… тогда завтра смотрите сами, по обстоятельствам. – Вышла и проследила как Данька запер дверь. Дёрнула ручку, проверила. Спустилась с крыльца и направилась к ожидавшим её бабушке Жене и Ведомиру у калитки.

### Часть 2

Они шли втроём по не асфальтированной, хорошо накатанной деревенской дороге, довольно широкой и ровной, без сильных ям, впадин и перепадов. Ведомир шёл рядом, с края от женщин. Изредка задевал носками своих тупоносых ботинок мелкие камни, выковыривая их из земли. Чертыхался, спотыкаясь, что-то бубнил под нос. Женщины шли по обочине, по мягкой не высокой траве, и такой проблемы не испытывали. Молчали, размышляли. Думали о своём, вдыхая свежесть этого утра, грелись под ласкающими лучами мягкого солнца.

Бабушка Женя была довольно спокойной, или по крайней мере, не подавала виду. Марина тоже особо не нервничала, но всё-таки переживала сильнее. Волновалась за оставшихся одних дома детей, за то, что вдруг это правда. А если и так, тогда кто же это? Нашу Ольку ведь так и не нашли… неужто… Да нет, это уже совсем чертовщина какая-то. Невозможно. Девчушка просто потерялась после ссоры с Катькой. Убежала сдуру, куда глаза глядят, и заблудилась. А там… Кто уж знает, что случилось. Но не аномальщина же какая-то? Не может такого быть. Хотя, наслушаешься историй Ведовских, о его прошлой жизни, когда он на ЧАЭС работал, так и вправду верить начнёшь во все это. Таких необъяснимостей раньше отродясь не было. А сейчас, с каждым годом, всё больше и больше непонятно чего происходит.

– Скоро придём, красавицы мои, – Ведомир сошёл с дороги на тропу. – Вы только вместе со мной близко не подходите, на случай, если прибор и вправду не ошибся и пищит-трещит не просто так. Тем более, что у меня в аптечке всё равно радиозащитных препаратов на всех не хватит. Осталось очень мало.

– Как скажешь Ведь, как скажешь. Нам и самим в пекло лезть не очень-то и хочется. Мы со стороны посмотрим.

– Угу, вот и ладненько, – он кивнул, не поднимая головы. Шли ещё минут десять, не больше.

– Во, считай пришли. Мои следы. А вот и сумка с удочкой, – Ведомир остановился и показал рукой на примятую траву. – Вон там девоньки, видите? – Марина и Женя стояли позади Ведомира, который вытянул руку в правую сторону и указывал на слишком высокую ненормальную траву, с чересчур перенасыщенным зелёным цветом, аж глазам смотреть неприятно и почему-то больно. Сначала они отвели взгляд, потом и вовсе отвернулись. В глазах защипало, проступили слёзы.

– Ведомир, ты что? Раньше всех, втихаря, луком здесь всё засеял? Натоптал, наломал поле ядрёное и поиздеваться над нами решил, аж глаза слезятся.

– Не-ет, – Ведомир сам диву дался, рассматривая стебли травы толщиною с трость словно бамбук, и высотою ещё больше, чем с утра. Выросли почти по пояс. – Ну и ле-еес етить, топором колотить. С утра ещё не такой был. Когда ж он вырасти успел? Ну-ка, стойте здесь, около вещей моих. Я попробую туда пробраться. Разгребу эти джунгли и покажу, что там.

– Ну давай Ведя. Токмо особо не пужайся. А то кто ж нас, дам беззащитных, от страху дикого да неизвестной жути зловещей, что предстанет перед глазами, защищать да успокаивать будет? – они притихли немного. Лужайка высоченной непонятной травы странно-зелёного цвета дело конечно необычное когда в округе всё по-другому, но страх и волнение в женских сердцах пока не вызывало.

Погода испортилась за минуты. Поднялся ветер, заполняя голубое утреннее небо серыми косматыми тучами. Постепенно оно разделилось на две полосы – серую, внизу на горизонте, и верхнюю, из тёмно-баклажановых облаков. Ветер становился всё сильнее. Поднимался громкий шум с протяжными завываниями и шелест. Шаги Ведомиру давались с большим трудом. Порывы воздуха били в лицо, во всё тело, словно не пускали и хотели его сдуть. Стебли травы, которые стали тонкими деревцами, имели чрезвычайную гибкость. Сильно качались, хлестали его по лицу и всему телу. Били так сильно, что несколько раз Ведомир всё-таки пропустил внезапные удары. На лице образовались сильные порезы, как от плети, которой избивали непокорных и плохо работающих в древности рабов. В момент удара он вздрагивал и жмурился, перед глазами мелькала яркая вспышка света с последующим тёмно-бордовым угасанием. Парой секунд позже проступала сильная жгучая боль, словно в эти глубокие надрезы на лице напихали раскалённые угли. Она распространялась, растекалась по всей голове. Чувствовал, как из ран по лицу текла и капала тёплая кровь. Она падала на здоровенную траву и ладони. Пробиралась всё глубже, касалась земли и пачкала красным стволы этого сочного, тёмно-зелёного, травяного леса.

Женщины стояли позади и что-то кричали. Он их не слышал. Не мог разобрать ни слова. Ему было страшно, но он просто не мог отступить. Даже развернуться всем телом, повернуть голову. Несколько метров до цели казались ему километром, не меньше. И вот, когда он был должен увидеть то самое детское тельце из костей – его там не оказалось. Только след на земле. Внушительных размеров ожог, который полностью совпадал с очертанием маленькой фигуры. И трещин тоже не было. Они превратились в лысые, полностью лишённые травы, сильно выпирающие рубцы. Он ничего не понимал. Тело… Оно же было здесь. Лежало. Вот след от него. Отпечаток. Прибор молчал. Не реагировал, подтверждая, что здесь абсолютно безопасно. Высоченная трава шумела, издавая сипящий воющий звук, словно что-то хотела ему сказать.

"Какая глупая ложь… Нигде больше не безопасно, после того, что произошло. Авария на атомной станции, лишь вершина айсберга", – промелькнуло у него в голове. И тут он услышал. Голос. Тонкий женский голос, полный невыносимой боли и отчаяния. Тихим змеиным шёпотом доносился из шелестящих, бьющихся друг о друга, и об него, травин.

– Спас-с-си-и-и меня-я… прекрат-ти-и… меня… отпусти-и-и меня…

Грянул гром. В небе сверкнула ослепительная линия и ударила прямиком в озеро, что находилось совсем недалеко. Озарило светом тёмную зеркальную поверхность. Ведомир увидел, как водную гладь, которая является одним из множества тысяч зеркал нашего мира, даёт трещину. Она расползается паутинкой, превращается во множество нитей, что разрывают поверхность с ужасающим звоном и треском. И когда все трещинки разошлись, оно лопнуло с устрашающим грохотом, который содрогнул под ногами землю. Прозрачные осколки вперемешку с водой ударили в небо громадным столбом. Огромный напор с неведомой силой пробивал демонического цвета тучи – по-другому это явление описать было просто не возможно. И даже стоя здесь, довольно далеко от озера, его обдало влажной волной воздуха такой силы, что он пошатнулся. Отпрянул назад и упал на одно колено. Упёрся кулаками в землю и склонил голову. Небо с сиреневыми тучами и бордовыми прожилками всё продолжало впитывать в себя тонны литров воды. Никак не насыщалось. Не могло остановиться. Но… Куда подевалась вся эта вода, куда исчезала? Он не знал на это ответ. Зловещие, злые небеса, продолжали втягивать в себя всё содержимое озера, пока в нём не осталось ни капли. Пустое дно. Грязь, ил и песок. Зелёные водоросли посерели, и лежали пластом на мокрой поверхности. Сотни больших и маленьких рыбёшек бились хвостами и раскрывали рты в немом крике, вращали в диком ужасе выпуклые стеклянные глаза. За звуком дождя и раскатами грома он различал их шум и их боль, как они бились о безводное дно: шлёп, шлёп, шлёп…

Наконец он встал, обернулся. Смог повернуть голову. Или ему позволили? Уже не обращал внимание на боль и тянущуюся по лицу тоненькую струйку крови. Успел заметить подбежавших женщин, которые двигались так долго… Время замедлилось. Он ничего не слышал. Уши заложило, будто в них напихали ваты. Они что-то говорили, открывали рты. Возможно кричали, но он их не слышал. Волосы Марины сильно и хаотично развевались, сиреневая кофта ходила как флаг на ветру, а с Жени сорвало платок, что укрывал голову. Тот улетел высоко-высоко, куда-то в тёмную, бездонную высь. Начался крупный дождь. Крупицы слёз, проступившие на испуганных женских лицах, перемешались с небесной водой.

Это она… плачет. – Ведомир поднял лицо к небу, выставил окровавленные ладони под дождь и ловил капли. Те разбивали кровяные кляксы, смешиваясь с красным.

– Олька. Её больше нет.

## Глава 3. Человек и события

### Часть 1

Интересно… сколько уцелело хат, колоколен, церквушек, да прочих строений? Осталось ещё хоть что-то? Поросшие дикой травой, занесённые песком и землёй… Мало кто знает, что там происходит сейчас. И с каждым днём, эти знания падают в лету всё дальше и дальше. Превращают эти прекрасные места, каждый час и минуту, в нечто неизвестное и всё более опасное. В то, что всем хорошо известно под названием Зона.

Кирпичные стены старой заброшенной церкви съедены временем. Расщеплены порывами ветра, льдом и морозом. Подточены долгим осенним дождём и бегущей журчащей водой. Свет солнца, что проникает сюда, никогда не высушит этот пол, доски и стены. Тяжёлый воздух, наполненный влажным смрадом и затхлостью, никогда не просохнет и не выветрится. Влажная взвесь, что неподвижно парит в невесомости в безветренную погоду, переливается на свету бесполезного солнца как маленькие жемчужинки. Но их ни в коем случае нельзя трогать. Могут быть очень опасны. Каждая такая капля – крупинка смертельно ядовитого яда. Находиться без респиратора слишком рискованно. Всего лишь несколько вдохов легко могут стать последними. Но в дождливую, – сильно дождливую погоду, – может и пронести даже без респиратора или противогаза. Но, всё же не стоит. Противогазов много, а жизнь – у всех одна.

Бесстыже оголился скелет и внутренности заброшенного дома. Деревянный брус треснул, загнил и разбух. Шифер лопнул и обвалился. Солома покрыта плесенью. Одичавший без людей ветер, словно разбойник, налетает на комнаты и коридоры. Бушует в шкафах, скрипя и хлопая дверцами. Устраивает внутри хаос и погром. Где-то, в одной из комнат, стоит тёмная лошадка-качалка с понурой головой, белой гривой и хвостом. Коричневое, слегка выпирающее на теле лошади седло с нарисованной ярко-красной попоной и жёлтой каймою, с кисточками-хвостиками. Тёмная краска на детской лошадке сильно облупилась. Местами проступает посеревшее тело. Одинокий ветер гоняет её и в хвост и в гриву, иногда раскачивая очень сильно. Когда идёт дождь, или бушует гроза, она плачет – из глаз, по её мордашке, стекают и падают капли тоненькими ручейками. Ей больно. Одиноко, и страшно. Страшно от гремящей, перевёрнутой посуды, дребезжащих на полу выцветших и пожелтевших газет, которые тоже растеряли свою храбрость вместе с испуганными, шелестящими страницами раскрытых ветхих книг…

Детская кукла… серая, облезшая. Но такая реалистичная. Местами ещё осталась краска песочного цвета, которая шелушилась подобно коже. Лежит, похожая на мёртвого ребёнка. Только потерянный искусственный зелёный глаз делает её не настоящей. Превращает в пластиковую холодную куклу. Он валяется рядом, на прогнившем полу…

Пробежал жучок, задел глаз. Тот покатился в сторону. Когда-то ранее в длинных, роскошных, золотых волосах большой куклы, которые превратились во что-то выцветшее и слипшееся от грязи и паутины, ползало нечто, и извивалось. Сначала было одно. Потом их стало много. Мелкие, длинные, с усиками, и без. С мохнатыми лапками и покрывающим всё тело ворсом. Ворс жёсткий, колючий, пронзающий до крови, словно металлические иглы. И мягкий в других местах, словно кусок ваты. Лёгкое цоканье твёрдых конечностей о пластик. Жалобное пищание и злобное шипение. Иногда возникающие драки между собой, отчего поблёкший ком грязных и золотых, когда-то, волос, начинал бурлить и неестественно извиваться. Лишь один целый глаз смотрел безразличным взглядом куда-то далеко.

Дальше – обрушенная стена, через которую перекинулись колючие, ядовитые, неизвестные лианы. Их концы тыкались во все щели. Бились в гнилые полы, кирпичную кладку или пытались залезть между брёвен. И рушили. Пробивали, ломали. Распространялись дальше, неостановимые, будто чума. Всё им не имелось и всё было ни по чём.

Вот какая-то зверушка… Совсем ещё ребёнок по человеческим меркам. Не смогла убежать. Прижата к стене. Приколота дюжинными, острыми, тёмно-коричневыми наростами, похожими на ржавые, загнутые арматурины. Язык животного вывалился на бок, голова задрана вверх и оттянута назад. На рту – следы белой пены. Оно долго находилось в сознании. Мучилось, пока не иссякли все жизненные силы. Можно было сказать, что кто-то хотел перерезать ему горло, но это постаралось неизвестное растение.

Животное напоминало косулю, но имело пять конечностей – три передние и две задние и непонятной, ломаной хаотичной формы, тоненькие, как веточки, рога. Такие запутанные, что в них с удовольствием свила бы гнездо какая-нибудь птичка. Скорей всего и птичка будет довольно необычной – двухголовой и трёххвостой.

Толстые стебли зелёного растения-монстра пригвоздили, стянули, и не намеревались отпускать это животное, пока полностью не опустошит его. На светло-коричневой шкурке отчётливо видны следы и подтёки потемневшей запёкшейся крови. Пятна или лужи под ним на полу не было. Растение не могло позволить себе такую роскошь, пустую трату драгоценного нектара в никуда. Оно старалось впитывать всё, не теряя ни единой капли. Подставляла в тех местах свои шиповатые зелёные щупальца, и впитывала красное. Капли постепенно исчезали на стеблях как в губке.

Лианы опутывали ноги, обтягивали всё сильнее… Сдавливали, продирались сквозь шкуру и плоть, добирались до кости. Тыкались в рёбра, пробивали и заполняли собой всё внутреннее пространство. Обхватывали внутренние органы – лёгкие, сердце, печень. Даже кишки с говном. И ели. Питались, постепенно сжимая внутренности всё сильнее с каждой минутой, пока не останется ни капли питательной влаги.

В течении пары недель из области живота они пробирались прямиком в голову, где иссушали гниющий серый мозг. Пробивались через глазницы, всасывая в себя остатки жидкости из глазных яблок. Рога, естественно, не трогали. Мёртвые костяные наросты, без малейшей капли источника жизненных сил совсем не интересны уже довольным, блестящим от лоска и достаточно толстым, тяжёлым шипастым лианам.

Какое-то время им было тяжело просто шевелиться, не говоря уже о том, чтоб куда-то ползти и снова искать себе кого-то в качестве нового пропитания. Они забывались и задрёмывали. В этот момент не представляли явной опасности. Но всё же если их разбудить, и в этот момент они будут достаточно голодными, то… можно нажить себе больших неприятностей. И выбраться из этой гадости живым может не получиться уже никогда.

### Часть 2

Вечерело. Из села Рассоха (село Иванковского района Киевской области) вышли двое сталкеров. До аварии в нём проживало четыреста шестнадцать жителей при ста восьмидесяти восьми дворах. После того как на ЧАЭС бахнуло, людей эвакуировали в село Колонщина Макаровского района. Рядом с селом стоял пункт санобработки радиоактивной техники, которая участвовала в заданиях по ликвидации последствий аварии на станции. Вся эта техника была сильно подвергнута радиационному облучению и подлежала захоронению. Её складировали в южной части села. Некоторые машины были закопаны, другие же остались как есть. Много молодых ребят-ликвидаторов во время службы в Чернобыле после страшной трагедии отдали своё здоровье и жизнь ради спасения Союза в котором жили, и многонационального народа с родными и близкими людьми. Никто тогда не делил себя на украинцев, казахов, или русских. Все были братьями. Эти ребята, чей труд и самопожертвование навсегда останется в наших сердцах и памяти, очень бы хотели, что б так оставалось всегда.

Среди техники, которую складировали в Рассохе, находились и вертолёты: Ми-8, Ми-6, машины инженеров и химразведки, колёсные бронетранспортёры и плавающие, гусеничные, эвакуационные ремонтные бронемашины и много других автомобилей.

По различным сведениям, стоимость всех машин, находящихся в Рассоховском могильнике в 1986 году по тем ценам составляла где-то 46 млн. долларов США. А размах самого могильника достигал порядка 20-ти гектар. Колоссально огромное пространство, которое превратилось в скопление пустых мёртвых скелетов металлических машин. Они спасли от неминуемой угрозы не только Советский Союз, но и всё человечество. Постепенно, после «нулевых», велись работы по утилизации техники.

Состояние домов в селе было плачевным. Во многих на то момент, в конце «нулевых», не было ни окон, ни дверей. Веранды сломаны и выбиты. А что с ними сейчас – и представить страшно. В конце «десятых» пожары полностью уничтожили то, что осталось от села. В наше время посмотреть каким была Рассоха, увидеть наличие домов и каких-либо построек, скорее всего возможно только на фотографиях, в архивных фото и видео материалах.

Но было и чудо. Только оно находилось не здесь. В другой деревне, северо-восточнее к Чернобылю. В Залесье. Оно считалось самым большим селом в Зоне. До аварии в нём проживало почти полторы тысячи человек. Много домов, много улиц. Красивый дом культуры с четырьмя колоннами, что подпирали перегородку высоченного потолка. На фасаде треугольной крыши располагался узорчатый рисунок с Серпом, Молотом и Красной Звездой. Великолепный орнамент находился посередине и делил собою четыре крупные цифры: год 1959-ый. За колоннами красовались высокие, длинные, узорчатые деревянные окна и дверь. Внутри, по центру, когда-то висела большая роскошная люстра, а сцену украшали узорчатые белые колонны и вывеска под полотком. На бордовом прямоугольном полотне было написано: «Хай живе коммунiзм – свiтле майбутне всього людства». Сейчас же полотно изменило цвет на пыльно-ржавый, а стены и потолок покрылись плесенью, с которых кусками отваливалась штукатурка. Деревянные окна раскрыты на распашку. Половина стёкол выбиты.

После катастрофы в селе ещё проживало двадцать самосёлов. К сожалению, последний житель Залесья ушёл из жизни пару лет назад. Несмотря на то, что это деревня находилась очень близко к Чернобылю, уровень радиации постепенно пришёл в норму. Но самосёлам не разрешалось что-либо сажать в своём огороде и потреблять в пищу, собирать грибы или фрукты. Вряд ли они соблюдали эти наставления. Иначе как бы вообще смогли жить? А сейчас, когда «фон» в норме, собирать грибы и сажать огороды уже и некому.