# Ее превосходительство адмирал Браге

Макс Мах

Лиза Браге – пилот, авиатор, адмирал, сенатор, жена и мать; появились достойные, дерзкие последователи твоего дела. Жизнь удалась! Но почему так томится душа и требует новых впечатлений? И вот ты снова на перепутье дорог…

## Пролог

1.Май 1938 года

Оглашение результатов голосования по Холмогорскому избирательному округу должно было состояться около полудня двенадцатого мая, но интуиция подсказывала, что ничего хорошего ожидать не приходится. В тридцать четвертом Лиза победила в этих краях на «ура». Как говорится, даже вспотеть не успела. Однако на этот раз все пошло наперекосяк. Так что уже десятого стало понятно, что выборы она проиграла. Не с треском – не оглушительный разгром, – но все-таки уступила Перминову, потому что ее «ждали» и «упредили» по всем канонам военного искусства. В общем, устроили ей битву в Тевтобургском лесу[1], притом за римлян выступала она, ну а «били» ее германцы.

Впрочем, если не «делать круглые глаза», такой исход легко просчитывался заранее. Слишком многим она мешала жить, не говоря уже о тех, кому успела сделать «больно» или «обидно». Начни считать, список получится длинным, но, видит бог, она ни о чем не жалела. В конце концов, никто – даже «группа патриотически настроенных предпринимателей» – не обещал, что ее изберут сенатором пожизненно. Один раз получилось – спасибо вам, господа себерские консервативные демократы, – вот и славно. Лично ей всего лишь за державу обидно. К себе, любимой, у Лизы претензий не было, и неспроста. Штаны, в смысле юбку, в Сенате не просиживала, работала, как вол, и кое-что у нее даже получалось. Помогла, например, генералу Ефремову довести до ума реформу сухопутных войск. Вместе с либералами и социалистами разобралась вчерне с рабочим законодательством – все-таки люди должны получать справедливую плату за свой труд – и поучаствовала в борьбе за равные права для «женщин, детей и лиц с нетрадиционной сексуальной ориентацией», что было, надо сказать, делом принципа. Заботили ее при этом, разумеется, только женщины и дети, но пришлось согласиться и на гомиков, тем более что и сама не без греха. Но по-любому, сажать в тюрьму за то, что люди делают в постели по обоюдному согласию, неправильно. Так что вписалась и за них. Но между делом – или лучше сказать, по ходу дела – нажила себе немало во всех смыслах зачетных врагов, «грохнув» вице-канцлера Сурьмина вместе с его прогрессистами, ущемив притязания «земельного» лобби и помешав князю Ижорскому в третий раз избраться на Новгородский стол[2]. Вот и вызверились на нее родные себерские говнюки, да так, что и друзья не сразу придумали, что сказать, к кому бежать и что в этой ситуации нужно делать.

Началось еще в марте, всего за два месяца до выборов. Она как раз оправилась после родов и, передав Бориску заботам кормилицы, вернулась «в строй». Единственное, чего, как ей казалось, следовало теперь ожидать, это недовольного бурчания некоторых представителей сильного пола, для которых беременность и роды отличный повод поговорить о женских слабостях и критических днях. И они, разумеется, поговорили. Однако, увы, этим дело не ограничилось. И, как ни странно, первый удар пришел не справа, а слева. Оживились социал-демократы – вот же суки неблагодарные! – и прочие борцы за права трудового народа. У этих господ – женщин среди их бородатого «генералитета» отродясь не бывало – газетки паршивые, но зато тиражи ого-го какие. И вот из них, из этих подлых «коммунистических листков», пролетарии и трудовое крестьянство с удивлением узнали, что Елизавета Браге-Рощина совсем не тот человек, за которого себя выдает. Газеты писали, что на самом деле никакая она не героическая авиатрикс, а всего-навсего бесящаяся с жиру «чертова аристократка», гребаная баронесса, княгиня и «бог знает кто еще». На такой случай, оказывается, были припасены и компрометирующие Лизу фотографические снимки: «Баронесса фон дер Браге на приеме во дворце короля Нидерландов Морица Нассау разговаривает с боярыней Астафьевой, женой главы монархического путча 1923 года», «Баронесса фон дер Браге на балу у князя Ижорского танцует с врагом трудового крестьянства графом Кутайцевым» и так далее и тому подобное. Кто-то, оказывается, не поленился и собрал на нее неплохое досье. Так что не приходилось удивляться, что ко всему прочему Елизавета оказалась еще и кокаинисткой, алкоголичкой, шлюхой и лесбиянкой в одном флаконе. Но это уже была подача с правого края поля. В дело включились господа реакционеры и охранители. У этих газеты были куда респектабельнее, тиражи, правда, относительно небольшие, но зато говорили эти господа уже не с заводскими рабочими, а с почтенной публикой и глубоко верующими себерскими традиционалистами. Грязи вылили ведро, гадостей наговорили столько, что на две жизни хватит. Даже о ее немереном героизме не забыли. «Африканское сафари» и экспедиция в Лемурию были представлены как откровенно грабительские, едва ли не пиратские операции, главным в которых была корысть и сребролюбие, – что отчасти соответствовало действительности, – а не поиск научной истины. К тому же, как указывали «осведомленные источники», временами жажда наживы толкала адмирала Браге на совершение чудовищных преступлений, от которых, в частности, пострадали законопослушные граждане Великобритании, Франкии и других цивилизованных стран. Впрочем, военной преступницей ее называли тоже, рассказывая ужасающие истории о ковровых бомбардировках мирных мексиканских городов. В общем, против Лизы была предпринята хорошо спланированная и безукоризненно скоординированная атака, так что о месте в Сенате можно было забыть. Надолго или навсегда, это уж как сложится, но на данный момент это был однозначный разгром.

Лиза узнала новость в Усть-Пинеге, слетала на геликоптере в Холмогоры, чтобы поздравить конкурента и выступить с короткой прощальной речью в городском собрании, и уже вечером вернулась в Шлиссельбург. Летела на грузовом фрахте – первом попавшемся борте, идущем в нужном направлении без лишних остановок, – и за неимением на люгере[3] пассажирских кают просидела всю дорогу в крошечной кают-компании. Там же, но повернувшись к ней спиной, чтобы не мешать ее «уединению», сидели Лизины пресс-секретарь, референт и телохранитель. Понимая, что «боссу» сейчас не до разговоров, мужчины оставили ее в относительном одиночестве – за столом в дальнем от двери углу наедине с ее невеселыми мыслями. В такой ситуации стоило бы выпить, но Лиза понимала, что сейчас нельзя. Не при свидетелях. Поэтому думала «всухую» и никак не могла понять, откуда взялась эта «вселенская скорбь». Большое дело – проиграла выборы! А оно ей вообще за каким чертом сдалось это гребаное место в Сенате? Ей что, делать нечего, или денег, не дай бог, не хватает?

Слава Всевышнему, не бедствует. Наследство, доставшееся Лизе от старшего брата ее отца – адмирала Дмитрия Николаевича Браге, не растрачено. А сокровища, вывезенные из Лемурии и страны яруба, сделали ее настоящей миллионщицей. И все это не считая контр-адмиральской пенсии и многочисленных денежных пожалований, идущих вместе с государственными наградами и титулом. Ну, и муж – не хоть бы кто, а целый генерал-майор с соответствующим окладом содержания. Так что нет – не обеднеет она без сенатского жалованья. И заняться ей есть чем. Муж и двое детей – это семья, а семья требует внимания и заботы. Опять же имения: ее собственное в Кобоне и рощинское на Печоре. Дома сами собой не отремонтируются, удобства на пустом месте не возникнут. Да мало ли есть в жизни важных и интересных дел, которыми ей стоило бы заняться. Благотворительность, например, друзья и подруги, дальние страны, куда можно было бы снарядить очередную экспедицию. В Гиперборею, скажем, или в империю Инков. А еще давно следовало написать воспоминания о Техасско-мексиканской войне. Мемуары или военно-исторический очерк о Воздушном бое над Мексиканским заливом 27 июля 1933 года. Уж сколько лет собиралась, да все времени на «словоблудие» не находилось…

«Зато теперь точно найдется!»

За мыслями о том о сем Лиза отвлеклась от переживаний по поводу проигранных выборов. Мозг привычно переключился на деловой лад. И, прежде всего, она вернулась к своим давним планам относительно Кобонского Бора. Мыза[4] была старая, построенная в XVIII веке из темного камня и побуревшего от времени кирпича, и представляла собой небольшой двухэтажный особняк на высоком фундаменте, сложенном из довольно крупных валунов. Имелась там также трехэтажная башня слева от парадного входа и нечто вроде мансардного этажа под крутой черепичной крышей. Дом был порядком запущен, но Лиза его отремонтировала практически сразу после выписки из госпиталя зимой 1931 года. Однако с тех пор прошло много лет, а ее семья значительно разрослась, если считать не только Бергов, но также родных сестер и братьев Рощина, и кроме того, у Лизы появилось много новых друзей. И в доме сразу стало тесно. Так что план минимум включал в себя строительство еще одной трехэтажной башни, теперь уже справа от входа, и, возможно, двухэтажного флигеля позади главного здания под прямым углом к новой башне. Нужны дополнительные спальни, уборные и ванные комнаты. Нужен нормальный ледник в цокольном этаже и более мощная антенна на крыше. И, разумеется, на месте каретного двора и дровяного сарая следует построить полноценный гараж для наземного транспорта и ангар для пары геликоптеров. Бетонная посадочная площадка с подсветкой и приводным маяком тоже не помешает.

«Надо бы устроить в доме пару новых гостиных, – сделала она в уме еще одну зарубку, – чтобы было где разместить африканскую и лемурийскую коллекции…»

Правду сказать, она давно хотела выставить на всеобщее обозрение кое-что из того, что привезла, как законную добычу, из своих прогремевших на весь мир экспедиций. Однако многие экспонаты – например, боевые копья нескольких западноафриканских племен или голова саблезубого тигра – были великоваты для тех помещений, которыми Лиза располагала сейчас. А ведь у нее в запасе имелись еще и бронзовые «головы» яруба, их украшенные замысловатой резьбой каменные и терракотовые кувшины, череп дракона и шкура пещерного медведя с головой и жуткими когтями на мертвых лапах.

Лиза закурила, перебирая в уме все свои сокровища, включавшие, между прочим, неплохую коллекцию малых голландцев[5] и немецких символистов[6] из дома доктора Тюрдеева.

«Домом Тюрдеева тоже надо бы заняться, – подумала, пыхнув папиросой. – Продать к черту или сдать в долговременную аренду…»

И в этот момент ее потревожили.

– Прошу прощения, господин адмирал.

Лиза подняла взгляд. Рядом с ее столом мялся старший офицер люгера.

– Слушаю вас, господин лейтенант.

– Вам телеграмма, ваше превосходительство.

– Спасибо! – Лиза взяла у офицера бланк – «надо же, все, как у больших!» – просмотрела текст и невольно улыбнулась.

«Смолянка. Надя. Клава. Полина. Женский клуб. Ждем».

У Нади – себерского модельера номер один Надежды Вербицкой – так уж повелось с давних пор, был свой набор ключей от Лизиной квартиры на Смолянке. Брак с Рощиным ничего в этом смысле не изменил, а о том, что оглашение результатов выборов должно состояться в полдень, было известно загодя. И поскольку Лизины дети – разумеется, с нянькой и кормилицей – гостили у родителей Рощина в их имении близ Углича, а сам Вадим находился в Гродно, где три месяца назад принял 8-ю гвардейскую штурмовую дивизию, «девушки» по-любому устроили бы загул. За здравие или за упокой – веселую гулянку или печальную тризну – это другой вопрос, но так уж повелось в Себерии, что люди пьют и с радости, и с горя.

«Ладно, – усмехнулась мысленно Лиза, – утопим горе на дне стакана!»

Ее лишь удивило упоминание о женском клубе.

«А эти-то с какой дури оказались в Шлиссельбурге? И кто конкретно? Не все же разом?»

Женским клубом на «Звезде Севера» прозвали группу женщин-старших офицеров крейсера: навигатора Анфису Варзугину, первого трюмного инженера Рейчел Вайнштейн и командира наземной группы Анну Монтанелли. Кто из них – и по какому случаю – оказался сегодня в Шлиссельбурге, можно было только гадать. Но это явно была приятная неожиданность. Поэтому, едва высадились на Самсоновском поле, Лиза распрощалась со своими помощниками и, взяв извозчика[7], отправилась домой, в свою квартиру на двенадцатом этаже дома Корзухина на Смолянке. Квартира эта, занимавшая весь этаж, досталась Лизе, как и Кобонский Бор, по наследству. И надо сказать, предыдущий адмирал Браге был человеком со вкусом, так что Лизе даже переделывать ничего толком не пришлось. Добавила тут и там кое-что по мелочам – например, повесила в кабинете портрет себя любимой работы Серебряковой, – и все, собственно. Не стала менять и позже, когда вышла замуж и родила Рощину одного за другим двух сыновей – Аркадия и Бориса. Только переделала одну из гостевых комнат в детскую, и все, собственно.

Извозчик оказался тот еще лихач. Домчал Лизу до дома Корзухина за рекордных пятьдесят пять минут. А там уж и вовсе – рукой подать. Вошла в фойе, привычно улыбнулась управляющему Федору Емельяновичу, отмахнулась от мальчика, сунувшегося было «помочь с багажом», и, подхватив свой дорожный баул, вошла в лифт. Но сюрприза не получилось – сдал кто-то из двоих, или Федор Емельянович, или его мальчик, – и на этаже ее уже ожидал комитет по встрече. Встав плечом к плечу, три грации – Надя, Клава и Полина – перегородили, почитай, весь проем коридора, и пока не «облобызали» «нашего любимого адмирала», из объятий не выпустили. А тут, глядишь, и шарада про женский клуб разъяснилась сама собой, потому что на квартире Лизу поджидали два совершенно неожиданных гостя: Рейчел приехала не одна, а с Ианом Райтом, хозяином и шкипером «Звезды Севера». Лиза была искренно рада видеть обоих, но что-то «эдакое» в выражении их глаз заставило ее насторожиться.

– Ты, Ваня, покури пока там на балконе, – улыбнулась она Райту, привычно назвав его на русский манер Иваном. – А мне надо обменяться с Рейчел парой дамских секретов.

– Да хоть всю ночь сплетничайте! – ожидаемо развеселился Райт и ушел курить на балкон, с которого открывался чарующий вид на ночную Ладогу.

– Давай, инженер, – предложила Лиза, когда они остались вдвоем, – телись!

– В двух словах не объяснишь…

– А ты выдай мне конспективно самую суть, а подробности обсудим завтра на свежую голову.

– Конспективно? – задумалась на мгновение инженер. – Ладно, держи первый тезис. Мы с Ианом поженились.

– Вот и молодцы! – обняла ее Лиза. – Поздравляю! Завтра отметим, как надо. А сейчас гони второй тезис.

– Мы хотим эмигрировать в Себерию.

– Ну, ни хрена себе! – опешила от этой новости Лиза. – Именно эмигрировать?

– Хотим со временем натурализоваться.

– Но у тебя же в Балтиморе своя верфь!

– Вот из-за нее мы и хотим переехать. Я тебе потом объясню. Но мы предполагаем не только сами уехать, но и оборудование вывезти…

– Да, – кивнула Лиза. – Мы это решим. Думаю, что смогу помочь, но это действительно разговор не на пять минут.

На этой ноте они прервались, и Лиза вернулась к гостям. Их с каждой минутой становилось все больше. Люди приходили, принося с собой – что было необычно для это среды – пироги и пирожные, водку и коньяк. О выборах никто с Лизой не говорил. Эту тему даже между собой никто не обсуждал. Ее игнорировали, и, если не знать, контекста, можно было подумать, что это обычная столичная вечеринка. Однако, как вскоре выяснилось, были здесь и те, кто твердо знал, что конец одной истории это всего лишь начало новой. Один из таких людей возник вдруг рядом с Лизой, вежливо поздоровался и попросил уделить емуодну минуту ее драгоценного времени ровно. Это был небезызвестный Егор Петрович Иванов – бессменный представитель группы патриотически настроенных себерских предпринимателей. Он появлялся в ее жизни регулярно, начиная с 1932 года. Всегда был сдержан в словах и в проявлении эмоций и никогда не бросал обещаний на ветер. Именно он, к слову, озвучил Лизе предложение стать сенатором от Холмогорского избирательного округа. И сделал это не где-нибудь, а на ее собственной свадьбе.

– Минута пошла. – Лиза не скрывала своего интереса, напротив, она его обозначила, как только за ними закрылись двери ее кабинета.

– Все просто, – мужчина не торопился, по-видимому, ему действительно надо было сказать Лизе всего две-три фразы, не более. – Господин Иваницкий предлагает вам, Елизавета Аркадиевна, занять вакантную должность члена совета директоров авиастроительных предприятий товарищества «Мотор». Господа Кокорев, Рубинштейн и Бакланов об этом осведомлены и горячо эту идею поддерживают. Игнатий Викторович просил передать, что вопрос не в том, что вам, Елизавета Аркадиевна, не дай бог, нечем себя занять. Просто кое-кто должен усвоить, что мы своих не сдаем.

Удивительно, как хорошо, а главное, правильно, сформулировали свое предложение господа «себерские патриоты». Если Лизу и можно было чем-то подкупить, то это именно этим – порядочностью, выражающейся в умении держать свое слово. Она уже видела и не раз испытала на собственной шкуре, как предают своих «друзей и союзников» господа бесстрашные адмиралы и неподкупные политики. Знала, чего стоит слово великого князя или набольшего боярина Адмиралтейства. Эти бы – в сложившихся обстоятельствах – слили ее на раз. Отработанный материал, кому она нужна? Но, оказывается, можно и по-другому, и это дорогого стоит. Оттого и ответила согласием, хотя еще пять минут назад была уверена, что это даже к лучшему, что ее вынесли из Сената. Будет время заняться собой, своей семьей, своими друзьями и близкими.

– Передайте, пожалуйста, господину Иваницкому, – сказала она твердо, – что я согласна, и принимаю его предложение с благодарностью. Разумеется, это касается также господ Кокорева, Рубинштейна и Бакланова…


2.Июль 1945 года

Из военно-исторического очерка контр-адмирала Е. А. Браге-Рощиной «Битва Трех Флотов: Воздушный бой 27 июля 1933 года»:

> «События, предшествовавшие воздушному бою над Мексиканским заливом 27.07.33 года, так же, как и предварительные планы штабов трех противостоявших в битве флотов и расклад наличных сил, хорошо известны всем, кто интересуется историей Техасско-мексиканской войны 1933 года. Подробное изложение этих и многих других вопросов, включая рассмотрение военно-политических обстоятельств, приведших к войне, и ее стратегических последствий, можно найти в таких солидных исследованиях, как „Мексиканская кампания 1933 года“ Александра Родмана и Джейн Фромкин, „Техас против Мексики: Война и экономика“ Роберта Калвина и „Большое разочарование“ Поля Османда. Небезынтересные воспоминания о тех событиях оставили также адмирал Ла Рюше, генерал Ирвинг и адмирал Мас. Я же хотела бы сразу перейти к самой сути моего очерка, а именно к бою, состоявшемуся 27 июля 1933 года над акваторией Мексиканского залива.

> Как известно, эскадру адмирала Рамоса первыми обнаружили техасские радиоискатели Передовых Сил Флота в Дель Тардо. Мексиканская эскадра шла в общем направлением вест-норд-вест, то есть прямехонько на Тампико, где располагались штаб фронта и были сосредоточены находившиеся в резерве стрелковые и кавалерийские дивизии сил самообороны республики Техас, или на комбинированное аэрополе в Падилла. В любом случае, судя по тому, что речь шла о как минимум девяти тяжелых кораблях, атака затевалась нешуточная. Поэтому, собственно, командование и решило выдвинуть навстречу противнику единственную не связанную боем эскадру – АУГ-3.

> Тревогу объявили в 5.37 утра…»


Лизе очень нравился ее кабинет в Кобонском Бору. Особенно хорошо ей в нем работалось, однако лишь в ранние утренние часы или, напротив, поздней ночью, когда все еще спят или уже заснули. Тишина. Покой. Массивный письменный стол из мореного дуба. Столешница с широкой вставкой из черной тисненой кожи. Письменный прибор: темно-красная уральская яшма и благородная бронза часов. Несколько фотографий в серебряных рамках и стопка писчей бумаги. Никаких пишущих машинок, только честное перо – даже если это всего лишь американская самописка – и лист белой нелинованной бумаги.

«…В 9.32 ровно я объявила общую атаку». – Дописав предложение, Лиза отложила подаренный мужем новенький «Паркер» и задумчиво посмотрела в открытое окно, за которым сияло солнце полудня и раздавались вопли многочисленной ребятни.

«Объявила общую атаку…»

Что ж, так все и случилось. Она помнила эту сцену в деталях, настолько четко, как если бы с тех пор не прошло больше десяти лет. В 9.03 эскадра закончила боевое перестроение. Авианосец в это время находился на высоте 5700 метров и, продолжая карабкаться в небо, шел почти на предельной скорости. Послушный ее воле, он плавно менял курс и, наконец, поймав корпусом сильный верховой ветер, «Рио Гранде» еще больше увеличил скорость, уходя вдоль строя мексиканской эскадры на запад и, следовательно, удаляясь от франков. Вот тогда, в 9.32 по корабельному времени, она и скомандовала – «Стилетам взлет!» А уже в 10 утра штурмовики Карамзина обрушились на «Арроманш», поймав франков, что называется, со спущенными штанами. Готовые к взлету новенькие франкские «мушкетеры» стояли на взлетной палубе с подвешенными под крыльями бронебойными бомбами. Приказ адмирала Ла Рюше предусматривал удар по «Рио Гранде» в ближайшие полчаса, но Лиза, воспользовавшаяся оперативно поступившими данными разведки, нанесла упреждающий удар. Ей незачем было убивать вражеский авианосец – слишком много уйдет на это времени и слишком много потребует сил, – она лишь стремилась вывести его из строя, и вторая эскадрилья справилась с этой задачей быстро и максимально эффективно. Несколькими удачными попаданиями 250-килограммовых бомб тяжелые «бакеро» разбили взлетную палубу «Арроманша», вызвав, кроме того, несколько сильных пожаров и вторичных взрывов. Так в самом начале сражения великолепный – чтобы не сказать величественный – франкский авианосец вышел из боя, не успев в него даже толком вступить. Его «мушкетеры» остались на борту и в сражении участия не принимали, тогда как, покончив с авианосцем, «бакеро» Карамзина тут же переключились на тяжелый крейсер «Глуар». Вообще, штурмовики превосходно показали себя в том бою, но, оглядываясь назад, следовало признать, что средства ПВО того времени сильно уступали возможностям штурмовиков. Такой случился кратковременный дисбаланс в развитии флотов. Причем у франков дела в этом смысле обстояли едва ли не хуже, чем у всех остальных развитых стран. Отсюда и результат. Уже в первой фазе боя, то есть между десятью и одиннадцатью часами утра Лизины штурмовики вывели из строя три линейных крейсера франков.

«Да, это мы тогда красиво выступили!» – признала Лиза, но записать эту фразу, к сожалению, не могла. Очерк, который она готовила по заказу Адмиралтейства, красивостей не предполагал, ибо писался для офицеров Флота и слушателей Академии, а не для любителей изящной словесности. Так что – увы – один лишь лапидарный милитаризм, безукоризненная точность фактов и отточенные до «пуговичного» блеска формулировки.

Лиза встала из-за письменного стола и, отодвинув кресло, прошлась по кабинету. Книжные шкафы, две большие старинные карты, напольный глобус и стойка с шестью винтажными охотничьими ружьями, включая и тот, памятный девятимиллиметровый штуцер-двустволку, который ей подарилаблагодарная по самые гланды Мари Нольф.

«Надо бы позвонить ей, что ли… – отметила Лиза для памяти, приласкав взглядом жутковатого вида „винторез“, специально заточенный под большую „африканскую пятерку“[8]. – Тем более, книжка как раз должна выйти из печати…»

Согласно издательским планам, монография – «Культура и верования народа яруба» – должна была появиться на прилавках парижских и брюссельских книжных магазинов именно в мае, но, судя по всему, Мари не получила пока даже сигнальных экземпляров, иначе первым делом выслала бы книгу Лизе. Подругами они за эти годы так и не стали – с чего бы вдруг после всего? – но вот сотрудничать научились совсем неплохо. Тем более что именно Лиза спонсировала как работу над книгой, так и все прочие предпринимаемые Мари Нольф «ярубские исследования».

Подойдя к окну, Лиза выглянула во двор. Когда сидишь за столом, видишь только высокие сосны бора. Темная зелень, подсвеченная кое-где солнечным золотом, и лоскутки голубого неба, проскальзывающие тут и там среди обремененных хвоей ветвей. Но, если подойти к окну, можно увидеть весь задний двор: лужайку, огороженную цветниками, спортивную площадку и небольшой пруд с кувшинками. Сейчас по этому невеликому пространству носился и орал на все голоса многочисленный молодняк клана Браге-Рощиных, но Лиза сразу же выцелила опытным глазом истребителя самое интересное во всей этой щенячьей фантасмагории. На краю лужайки явно назревало эпическое сражение «юного Давида» с непоколебимым Голиафом. Великана изображал Виталик – старший племянник Вадима, Давида – какая-то мелкая пичужка с торчащими в стороны черными косичками. Эту девочку Лиза вроде бы пару раз уже видела, но сказать определенно, чья это дочь, не могла. Впрочем, сейчас, увидев, что собирается делать это мелкое подросткового возраста создание, Лиза не на шутку испугалась. Виталику почти шестнадцать, и он пошел в породу Рощиных: высокий, широкоплечий, сильный и ловкий. Уверенный в своем превосходстве, он явно ожидал атаки, и атаковать его, что характерно, собиралась черноволосая девочка, едва достигавшая своему противнику ростом до диафрагмы. Решительности ей, судя по всему, было не занимать, чего не скажешь о наличии ума.

«Даст бог, у Виталика ума побольше…» – успела подумать Лиза, и в следующее мгновение это случилось. Одетая в светлый комбинезончик девочка атаковала.

«Быстрая! – краем сознания отметила Лиза, завороженная сценой боя хорька с медведем. – Ловкая! Ох ты ж!»

Девчонка стремительно приблизилась к парню, оттолкнулась босыми ногами от земли и через мгновение была уже на Виталике. Зацепилась за плечи, вскинула рывком свое крохотное тело, крутанулась и вот уже победно орет, безукоризненно выполнив удушающий захват.

«Задушит!» – испугалась Лиза, сообразив, что захват произведен без опоры на землю, но, видимо, Виталик все это уже проходил. Он сразу же упал вперед на руки и мгновенно перекатился на спину. Предполагалось, что он просто придавит своим немалым весом наглую мелюзгу. Но не тут-то было. Едва он оказался на спине, девчонка сидела уже у него на груди. Следующие пять минут они боролись – причем с переменным успехом, – и никто из двоих не желал сдаваться. Виталик был сильнее и крупнее, но ловкая девица выскальзывала из захватов, карабкалась на парня, как на дерево, норовя «оседлать и придушить», и Лиза вынуждена была признать, что будь девчонка хоть чуть постарше и покрупнее, Витальке несдобровать.

«Да, – отметила она, досмотрев эпическое сражение до конца, – есть женщины в русских селеньях…»

Лиза постояла еще немного, решая, вернуться к столу и записать еще пару строк или выйти на лужайку. В конце концов, выбрала «проветриться». Оставила кабинет, спустилась на первый этаж и вышла на задний двор. Здесь, недалеко от двери, под тентом устроились сестра Рощина Екатерина, Полина Берг и двоюродные сестры Лизы, Варвара – та самая, к которой ушел ее первый муж Петр, – и Татьяна, чей муж каперанг Кениг являлся сейчас едва ли не главным шпионом Флота. Дамы пили белое вино – судя по этикетке на бутылке, какой-то рислинг – и неторопливо обсуждали последние светские новости, ничем существенным не отличающиеся от обычных бабских сплетен. Лиза присела к столу, выпила немного вина, выкурила папиросу и вежливо «откланялась». Сплетни ей были не интересны, но ее занимал один весьма любопытный вопрос. Если про Екатерину и Варвару все было более или менее ясно, то участие в разговоре недавно получившей степень доктора медицины хирурга Полины Берг и сотрудницы контрразведки Флота капитана-лейтенанта Татьяны Кениг было в высшей степени странно. Им-то что до всей этой чепухи? Но надо же, сидят за столом с обычными домашними клушами и как ни в чем не бывало чешут языками.

«Чудны дела твои, господи!» – Лиза этого не понимала, хотя и предполагала, что просто «не всем это дано».

Она пожала мысленно плечами и пошла разыскивать Виталика Рощина. Юноша играл в городки. Лиза встала в очередь и тоже бросила биту, довольно точно поразив «бабу в окошке».

– Класс! – похвалил Виталик.

– Спасибо, – улыбнулась Лиза, рассматривая этого доброго увальня. – А кстати, что это за пигалица с тобой силой мерилась?

– Это Рыся! – ничуть не смутившись, улыбнулся парень. – Бой-девка, ей-богу!

– Рыся? – не поняла его Лиза.

– Кличка такая, – пояснил Виталик. – В смысле рысь. Прыгучая чертовка, вот и прозвали Рысей.

– Звать-то ее как? – поинтересовалась Лиза.

– Варя ее зовут, а фамилию, извини, тетя Лиза, не помню. Ее тетя Катя привезла.

– Это что, Варвара Кокорева? – удивилась Лиза. – Представляешь, Виталька, собственную крестницу не признала. Выросла девка…

Она и в самом деле помнила Варю совсем маленькой девочкой, а эта – прыгучая – уже не ребенок, а подросток, вот и не узнала.

– Спасибо, Виталий, – еще раз улыбнулась Лиза и направилась к пруду, но далеко не ушла.

– Мне послышалось, ваше превосходительство, – сказал у нее за спиной ломкий голосок, – или вы мною интересовались?

– Тобою, – оглянулась Лиза.

– Здравствуйте, господин адмирал! – вытянулась девочка по стойке смирно.

– Вольно! – усмехнулась Лиза, рассматривая Варю. Вблизи она была все-таки более девочкой, чем мальчишкой-сорванцом. И дело не в косичках, отнюдь нет.

– Дерешься красиво, – похвалила Лиза. – Что еще умеешь?

– На планёре летаю.

– А не мала еще? – удивилась Лиза, но тут же вспомнила, что и сама начала летать как раз в этом возрасте.

– В самый раз!

– Молодец!

– Служу Себерии!

– Я же сказала, – напомнила Лиза, – вольно!

– Я стреляю хорошо.

– Из чего? – еще больше удивилась Лиза.

– Из охотничьего ружья.

– Отдачей не сносит?

– Сносит иногда, – честно признала девочка. – Веса во мне недостаточно. Надо бы подрасти, но пока никак не выходит. Еще могу из револьвера, но только из маленького. С длинным стволом не удержу, руку выворачивает.

«Надо же, – удивилась Лиза, – еще одна Елизавета Браге подрастает!»

– Хочешь стать пилотом?

– Хочу! – Глаза девочки сияли, губы были плотно сжаты.

– Нравится летать?

– Очень!

– Тогда вперед! – кивнула ей Лиза. – И бог тебе в помощь!


3.Сентябрь 1953 года

> «…таким образом, мы ни в коем случае не можем рассчитывать на действительный нейтралитет Северо-Американских Соединенных Штатов, в то время как со стороны Великобритании и Франкской Республики нам следует ожидать всех форм враждебной деятельности, за исключением, быть может, открытой военной конфронтации. Последнее утверждение базируется в большей мере на анализе исторических прецедентов, чем на точных разведывательных данных. Тем не менее, можно предположить, что при определенных обстоятельствах этот сценарий все-таки возможен…»

Лиза дочитала документ и закрыла папку. Перед ней на полированной столешнице журнального столика лежал совершенно секретный меморандум, составленный Петром Анисимовым, Велвелом Берковичем и Александром Львовым – лучшими аналитиками Министерства иностранных дел, Отдела стратегических исследований Адмиралтейства и Канцелярии Великого князя[9]. По идее, все это – тридцать две страницы машинописного текста – следовало хорошенько обдумать. Прочитать еще раз или два, проверить доводы, взвесить выводы, но, вот беда, с минуты на минуту ее позовут в комнату для совещаний, и, значит, думать ей придется быстро или, возможно, даже очень быстро.

«Даже неvivace, а presto или prestissimo[10]… – Лиза щелкнула крышкой серебряного портсигара, достала папиросу и прикурила от зажигалки Zippo. – Ну, прямо как в бою… Как там говорят истребители?[11] Кто не успел, тот опоздал? Где-то так…»

Она давно уже не летала на штурмовиках. Даже для удовольствия, не то что по службе. Действовал строжайший запрет командующего Флотом:ни на службе, ни частным образом. Но она хорошо помнила те ощущения, которые дарит настоящая скорость. На скорости и думается лучше, и правильные решения приходят как бы сами собой. Но самая быстрая машина, которую ей разрешили пилотировать, да и то после грандиозного скандала, это венецианский геликоптер класса люкс «Calabrone», но «Шершень» выдает максимум двести двадцать километров в час. Ее локомобиль «Кокорев 600» на тракте с качественным бетонным покрытием и того быстрее. Однако к делу это не относится, потому что сейчас ей нужно не «растекаться по древу», а наскоро, но отнюдь не поверхностно обдумать изложенную в меморандуме основу для стратегических решений. Ее ведь со всем этим ознакомили не для того, чтобы она упражнялась в «прекрасном», а, напротив, чтобы попробовала свои силы в «ужасном».

«Думай, Лиза! – привычно подстегнула она бег своих мыслей. – Думай! Еще кем-нибудь изберут! Тогда все это и пригодится!»

Документ, разумеется, любопытный и даже более того, но следовало признать, это не ее уровень компетенции, хотя случись необходимость – она могла бы, наверное, разобраться и в этом.

– Елизавета Аркадиевна, – прервал ее размышления тихий голос секретаря, – вас ждут.

«Что ж, – мысленно хмыкнула Лиза, выбросив окурок в хрустальную пепельницу и встав из-за стола, – пожалуйте к барьеру, ваше превосходительство! Время пошло!»

Она прошла вслед за вышколенным молодым человеком по короткому, застеленному ковровой дорожкой коридору и вскоре оказалась в комнате для совещаний. Осмотрелась. Бегло, но тщательно – особым, ничего не пропускающим взглядом истребителя, – и пришла к выводу, что лишь бы кого в такие кабинеты «поговорить» не приглашают. Стены декорированы резными панелями мореного дуба, выше панелей дорогое зеленое сукно, потолок украшен лепниной. Высокое окно плотно зашторено, а посередине комнаты – от двери до окна – стол для совещаний. Во главе стола сидел кабинет-секретарь великого князя Антон Михайлович Белов, а с двух сторон от него вдоль стола устроились заместитель председателя Сената Ковров, адмиралтейский боярин адмирал Нестеров, начальник отдела документации Адмиралтейства контр-адмирал Кениг и два из четырех хорошо известных Лизе «патриотически настроенных предпринимателя»: Авенир Кокорев и Давид Рубинштейн.

– Здравствуйте, господа!

– Здравствуйте, Елизавета Аркадиевна! – Встал из-за стола кабинет-секретарь. – Спасибо, что согласились с нами встретиться. Присаживайтесь, прошу вас!

«О как!»

Лизу пригласил на эту встречу Авенир Никифорович Кокорев – один из богатейших людей Себерии и ее давний «покровитель» и знакомец. Друзьями так и не стали, но уровень доверия между ними был довольно высок. Про остальных участников совещания он ее заранее не предупредил, и о существовании настолько взрывоопасного документа, каким являлся только что прочитанный ею меморандум, Лиза не знала тоже. Сейчас же сопоставив содержание меморандума со списком присутствующих, она задалась вопросом, в какое дерьмо ей предстоит окунуться на этот раз?

«Госпереворот устраиваем или еще что?»

– Елизавета Аркадиевна, – включился в разговор Кокорев, – хотелось бы услышать ваше мнение относительно выводов, сделанных авторами документа, с которым вы только что ознакомились. Насколько, по вашему мнению, возможна теперь глобальная общемировая война?

«Мировая война? Серьезно?»

– Полагаю, вас интересует, вступят ли в войну с нами Великобритания и Франкия? – спросила она вслух.

– Именно так, – кивнула заводчик.

– Не вступят, – Лиза достала портсигар и щелкнула крышкой. – Не вижу настолько серьезной причины, чтобы они изменили свой модус операнди.

– Объединение Себерии и Великого княжества Киевского может стать такой причиной? – Кабинет-секретарь Белов, только что обрезавший гильотинкой кончик дорогой гаванской сигары, замер на мгновение, перестав интересоваться и сигарой, и вообще чем-либо кроме заданного им вопроса.

– Вы серьезно? – нахмурилась Лиза. – Мы что, реально готовы к объединению? После всего?

– После чего? – почти равнодушно поинтересовался Кениг.

Иван Гаврилович приходился Лизе родственником, за Кенигом была замужем ее двоюродная сестра Татьяна. Он был кадровым флотским разведчиком и сейчас возглавлял бюро документации – разведывательно-контрразведывательный отдел Адмиралтейства. С Лизой их связывали если и не дружеские, то вполне себе приятельские отношения. Ну, и домами дружили, не без этого. По-родственному, так сказать.

– Воевали мы с ними пару-другую раз, – Лиза закурила папиросу, вспомнив, как именно она воевала с киевлянами, затянулась поглубже и выдохнула после короткой паузы дым первой затяжки.

– Ну, и что? – пожал плечами Кениг. – Воевали. А все одно мы русские и они русские.

– Кто еще разделяет это мнение? – поинтересовалась тогда Лиза.

Ну, в самом-то деле! Что из себя дураков-то строить! Русские-то они все русские, только одни – себерцы, а другие – киевляне!

– Сейчас в Киеве у власти находится коалиция Консервативно-либеральной, Народной и Консервативной партий. Все три партии смотрят на этот вопрос именно так, как сформулировал его я. Ругают узколобых националистов, намеренно ограничивающих силу единой нации, и подумывают о том, что времена удельных княжеств ушли в прошлое, а для республик общие корни важнее местечковой фанаберии. Это я почти дословно цитирую Аристарха Вышатича – председателя КЛП.

– То есть мы ведем переговоры об объединении? – спросила в лоб.

– Пока лишь о военно-политическом союзе, – ответил на ее вопрос Белов, – но да, в перспективе все заинтересованные стороны хотели бы объединиться в одну сверхдержаву.

– Дайте угадаю, – покачала головой Лиза, – сторон больше двух?

«Мало им ниппонцев с цинцами, – с ужасом думала она, понимая уже, что ничего своими словами не изменит, слишком жирный кусок под носом, слишком серьезные открываются перспективы. – Сцепимся со всеми сразу, и будет вам, господа, Мировая война!»

– Четыре, – подтвердил ее догадку Кениг. – Сибирское ханство и Земля Хабарова тоже готовы присоединиться.

– Ну, допустим, с Землей Хабарова все более или менее понятно, – пыхнула папиросой Лиза. – Они сейчас хватили лиху через край, им уже не до независимости. Но сибиряки? Они же никак не русские.

– Не русские, но впечатлены нашей веротерпимостью, – пояснил Белов. – К тому же у них под боком цинцы и Золотая орда, а в орде британцы. Я вам больше скажу, Елизавета Аркадиевна. Хазары тоже почву прощупывают на предмет войти в состав при сохранении определенной автономии.

«Твою ж мать! Ну, а я-то здесь при чем?!»

– Шила в мешке не утаишь, – сказала она вслух.

– Согласен, – подтвердил ее мысль Петр Гаврилович Ковров. – Мы полагаем, что информация уже просочилась.

– Тогда война, – пожала плечами Лиза. – Та самая, глобальная и общемировая, о которой меня спросил господин Белов.

– Да, вот и я так думаю, – впервые подал голос адмирал Нестеров.

– И какова во всем этом моя роль? – Ну, зачем-то же ее пригласили, ведь так? – Я сенатор, а не весь Сенат. Да и не Сенатом единым жива Себерия, есть ведь еще и Дума.

– Вот поэтому мы вас и пригласили, – объяснил ей Нестеров. – Пора вам, Елизавета Аркадиевна, возвращаться домой.

– Это куда же? – не сразу оценила Лиза столь драматический поворот сюжета.

– На Флот.

– Эскадру дадите? – усмехнулась она, вспомнив давние уже свои похождения.

– Нет, – отрицательно взмахнул рукой кабинет-секретарь Белов. – Это было бы непозволительным расточительством.

– Видите ли, Елизавета Аркадиевна, – заговорил доселе молчавший Давид Рубинштейн, еще один сильный человек Себерии, – не в наших сила изменить политические и экономические процессы, разворачивающиеся сейчас в мире. Эта повозка уже катится под гору, и, боюсь, для всех нас поздно пытаться ее остановить. Но кое-что сделать все-таки можно. Например, убраться с ее пути или изменить вектор ее движения. Не на сто восемьдесят градусов, разумеется, – в гору сама не пойдет, сильно толкать придется, – но, возможно, хотя бы на десять-пятнадцать градусов в сторону отвернуть. Это все равно будет лучше, чем ничего.

– Замысловато, но не конкретно, – отреагировала Лиза. – Давайте будем конкретнее, Давид Моисеевич. Зачем я здесь?

– Что ж, давайте вернемся к конкретике, – согласился Белов. – Что мы имеем в уравнении? Во-первых, у нас имеется набольший боярин Адмиралтейства адмирал Ксенофонтов. Вы ведь его знаете, Елизавета Аркадиевна. Он и в лучшие времена был скорее политиканом, чем флотоводцем. А сейчас он стар, да и устал от «этой жизни». Надо бы его поменять на кого-нибудь помоложе и покрепче духом, да нельзя. На Ксенофонтова завязаны многие и многие политические комбинации. Но оно, может быть, и неплохо. Зато никуда не полезет, если его правильно об этом попросить.

– Допустим, – кивнула Лиза. – Но какова в этом деле моя роль? У нас с Ксенофонтовым ни дружбы, ни любви. Я на него воздействовать не могу.

– И не надо, – вступил в разговор адмирал Никонов. – Воздействовать будут другие, а вот действовать придется вам.

– Что именно я должна по вашему мнению сделать?

– Подать в отставку и уйти из Сената.

– Что это вам дает? – решила все-таки уточнить Лиза, которая вроде бы и не дура, но сейчас никак не могла взять в толк, в чем интрига? Зачем на самом деле ее позвали на эту встречу?

– Вашу кандидатуру, Елизавета Аркадиевна, сразу же выдвинут на замещение вакантной должности адмиралтейского боярина, – объяснил заместитель председателя Сената Ковров. – Станете первой боярыней Адмиралтейства.

– Все равно все станут звать лордом, – отмахнулась Лиза, прикидывавшая между тем, кого из адмиралов понесло вдруг в отставку. – Но дело не в этом, Анатолий Всеволодович. Лорд Адмиралтейства – это, разумеется, серьезный карьерный рост даже для бывшего сенатора. И правильное место для адмирала в преддверии большой войны. Но зачем надо было огород городить? Со мной на эту тему мог приватно поговорить любой из вас.

– Так-то оно так, – согласился с ней адмирал Никонов, – но не совсем. У нас вакансия крайне специфическая. Уходит в отставку Федор Кузьмич Окоемов…

«Окоемов? – ужаснулась Лиза, сообразив, куда ее собираются впихнуть. – Но почему именно я?»

Адмирал Окоемов занимал должность 1-го заместителя набольшего боярина Адмиралтейства, то есть являлся вторым лицом в Адмиралтействе и третьим – после главкома на Флоте, а, если предположить, что Ксенофонтов будет царствовать, но не править, то его первый зам – фактический глава Адмиралтейства. В отличие от всех прочих лордов, первый заместитель набольшего боярина не имеет четкой функциональной привязки к тому или иному направлению деятельности. Это человек прикосновенный сразу ко всем вопросам, решаемым Адмиралтейством. Политика, снабжение, вооружение, комплектация, разведка, оперативное командование и стратегическое планирование – все, в той или иной мере, находится в его компетенции.

– Почему я? – спросила вслух.

– Вы удивитесь, Елизавета Аркадиевна, но вы одна оказались в этом случае человеком консенсуса, – ответил ей Белов. – Нам на этой должности нужен вменяемый, трезвомыслящий и грамотный человек. Вы подходите. Кто-то, кто хорошо знаком с работой Думы и Сената. Вы опять же подходите. Молодой, энергичный, уж простите, что в мужском роде. Но это снова вы, госпожа адмирал. Пятьдесят лет, какие ваши годы! Смотрим далее. Герой Отечества – есть, коренная себерянка из известного псковского рода – ставим галочку, баронесса, княгиня – это потрафит монархистам и консерваторам, да еще и женщина, что автоматически будет импонировать либералам. В общем, мы уже со всеми договорились, Елизавета Аркадиевна, осталось только получить ваше согласие, и вперед…

«Да, Лиза, – оторопела она от такого невероятного предложения, – не быть тебе теперь коммунисткой…»

Когда, двадцать три года назад – во время сложного научного эксперимента, – сознание инженера из страны победившего социализма Лизы Берг нечувствительно перенеслось в тело находившейся в коме капитан-лейтенанта Флота Себерии Елизаветы Браге, трудно было представить, что из них двоих получится замечательная во всех отношениях женщина, не похожая, впрочем, ни на одну, ни на другую. Авантюристка, путешественница и боевой офицер-авиатор в одном флаконе. Впрочем, авантюры ее закончились двадцать лет назад, сразу после Техасско-мексиканской войны, откуда она вернулась на костылях и с твердым обязательством перед Вадимом –сыграть с ним вскорости свадьбу. Тогда, выходя замуж за полковника Рощина, Лиза и думать не думала, что когда-нибудь вернется в строй. Однако вернулась. Сначала – как сенатор от Обонежской пятины[12] и член сенатского комитета по обороне, затем – как член совета директоров авиастроительных предприятий Игнатия Иваницкого «Мотор». Но это недолго – всего три года, потому что потом ее снова попросили избраться в Сенат. На этот раз Лизе пришлось заменить внезапно скончавшегося сенатора от Водской пятины[13]. И с тех пор она все время оставалась в думской старшине, являясь к тому же бессменным сопредседателем сенатской комиссии по обороне.

Однако, будучи контр-адмиралом запаса, она все эти годы – за вычетом, разумеется, двух периодов продвинутой беременности и послеродового восстановления, – призывалась и, как стойкий оловянный солдатик, ходила на ежегодные резервистские сборы, стажируясь, как и следует, при командующих различными эскадрами и флотами. Но не только. Еще в первую свою каденцию в Сенате Лиза собралась наконец с духом и сдала экстерном экзамены за полный курс Высшего Военно-воздушного командного училища в Ниене. Практику ей, что не странно, зачли автоматом, – попробуй не зачти герою Техасско-мексиканской войны, – но без сданных экзаменов по теоретическим дисциплинам никто бы ей патента не выдал, пусть она хоть трижды княгиня Виндавская, контр-адмирал и успела уже покомандовать в бою аж двумя авианосными эскадрами. А так у Лизы появился соответствующий диплом и стало уже не так стыдно заполнять анкеты. Впрочем, она с удовольствием променяла бы и этот диплом, и сертификат ординатуры при Специальном флотском факультете Академии Генерального штаба – там она училась параллельно работе в товариществе «Мотор» – на кокпит атакующего «коча», но о желании Лизы вернуться в штурмовую авиацию никто и слышать не хотел. Ей даже на резервистских сборах не разрешали летать на истребителе, определив раз и навсегда в высший офицерский состав. Однако офицеры-резервисты, как известно, тоже иногда растут в званиях. Не так скоро и легко, как бывает на действительной службе, да еще и во время войны, но все-таки растут, в особенности если служат долго и занимают на гражданке соответствующие должности. Поэтому три года назад Лиза получила очередное звание – вице-адмирал – просто по выслуге лет. И вот теперь настал новый этап ее жизни: если все пойдет по плану, через неделю или две она станет новым лордом Адмиралтейства республики Себерия и, значит, вскоре получит звание полного адмирала…

«Умереть, не встать!» – охнула она мысленно, осознав, о чем, собственно, идет речь. Полный адмирал – это ведь такая круть, что того и гляди голова от карьерного взлета закружится.

«Но с другой стороны, – умерила Лиза свой собственный восторг, – кому много дано, с того много и спросится».

Боярыня Адмиралтейства – это ведь не только фантастический карьерный рост, но и совсем другой уровень ответственности. А, если учесть еще и надвигающуюся войну, да еще такую, о которой сегодня шла речь на этом закрытом заседании, то ответственность возрастает прямо-таки в разы…

## Часть I. Предыстория истории

### Глава 1

1. Вологда

Июнь, 1950

Домашние называли Варвару Варей, подруги по гимназии – Вавой, но сама она хотела, чтобы ее звали Арой, вот только никто с ее мнением не считался. Впрочем, если ей удастся уговорить отца отпустить ее в Псков, то среди прочего появится и возможность поменять не только судьбу и образ жизни. Ара – это да, а Варвара – отстой. Имя, конечно, красивое, статусное, но ей, увы, никак не подходит. Услышишь «Варвара» и сразу представляешь себе высокую статную красавицу «в теле», с высокой полной грудью, широкими бедрами и толстой пшеничной косой через плечо. И обязательно голубые глаза. У Ары из всего этого великолепия только синие глаза, но все остальное не выдерживает никакой критики. Росту в ее худом поджаром теле – четыре вершка[14], сисек, почитай, что нет, бедра узкие, и волос черный, доставшийся, верно, от кого-то из пращуров – эвенков или орочей. Хотя, правды ради, среди русских и карел тоже встречаются черноволосые люди, так что, может быть, в ее роду обошлось и без нацменов[15].

Ара – про себя она себя так и звала – проследила за тем, как отец поднимается по лестнице, и мышкой-норушкой шмыгнула за ним, так что, оказавшись в коридоре второго этажа, успела заметить, как закрывается за «тятей» дверь в кабинет.

«Пора, – решила она, подходя к двери, – сейчас или никогда. Главное – не праздновать труса!»

Подошла, постучалась, выбрав довольно-таки агрессивную манеру, чтоб не было сомнений в серьезности ее намерений, дождалась разрешения, – хотя была готова в случае надобности идти напролом, – отворила дверь и вошла в кабинет отца.

– Есть разговор! – сказала без предисловий, едва переступив порог.

– Проходи, садись, – кивнул отец на стул, поставленный перед его рабочим столом. – С чем пожаловала?

– Отец, – начала Ара.

– Дочь, – усмехнулся в ответ отец.

– Я хочу поступать в Псковскую Академию аэронавтики.

Что ж, вот она и произнесла это вслух, теперь только вперед.

– А примут? – поинтересовался отец, ничуть, кажется, не удивившись ее заявлению. Впрочем, с чего бы ему удивляться: сам ведь поощрял ее отнюдь не девичьи увлечения. Брал на охоту, оплачивал занятия в летной школе, нанимал инструкторов. Но, с другой стороны, потворствовать девичьей дури и отпустить восемнадцатилетнюю дочь в свободное плавание – отнюдь не одно и то же.

– Аттестат зрелости[16] первой категории, – сказала она с вызовом.

– Получишь медаль?

– Анна Дмитриевна говорит, что получу.

– Молодцом! – улыбнулся отец. – За мной подарок.

– Спасибо, – заторопилась Ара, – но я о другом. Золотые медалисты поступают в Академию без экзаменов.

– Серьезно?

– Да, – кивнула Ара. – Таковы правила.

– А медкомиссию пройдешь? – Вопрос по существу, медаль медалью, но хлюпиков в авиаторы не берут.

– Я в Первой городской больнице платное обследование прошла, – гордо вскинула голову Ара.

– Пятьдесят рублей, которые ты у меня на серебряный гарнитур выцыганила? – уточнил отец. Казалось, его ничем не проймешь. Недаром про него в городе говорят «кремень мужик». Кремень и есть. Сидит, смотрит – и ни удивления не выказывает, ни расстройства, ни насмешки.

– Извини, – покаялась Ара, – не хотела раньше времени пугать.

– Врать нехорошо, – покачал головой отец, – али не знаешь?

– Простите, тятенька! – детским голоском проблеяла Ара.

– Не дерзи!

– Извини!

– Извиняю. Но ты учти, твои тайны мадридского двора до добра не доведут. Мать думала, ты аборт делать отправилась. Насилу успокоил!

«Так он знал? – удивилась Ара. – Знал и молчал?!»

Но додумать мысль не успела. Высказав претензию, отец перешел к сути вопроса.

– Каков результат?

– По женским нормативам прохожу легко, – отчиталась Ара. – По мужским – в притирку, но над планкой.

Результат, что и говорить, выдающийся. Никто от нее такого никак не ожидал.

– Еще доводы имеются? – продолжил между тем допрашивать отец.

– Я патент пилота легких машин еще в прошлом году получила.

– Помню, – кивнул отец. – Дерешься хорошо, стреляешь отменно, водишь локомобиль, плаваешь, ныряешь… Я ничего не пропустил?

– Да вроде все, – пожала плечами Ара.

– А что с рекомендациями? Там же рекомендации требуются или нет?

– Требуются, – кивнула она. – У меня есть две – из гимназии и из летной школы. Если бы еще Гавриил Викентиевич написал… Но он без твоего разрешения не может. Он на тебя работает, сам понимаешь.

– Понимаю, – тяжело вздохнул отец. – Все я, Варя, понимаю, но и ты меня пойми. Отпустить тебя в Псков – значит признать полную твою самостоятельность и, как следствие, независимость. Во всем, Варя, абсолютно во всем. Понимаешь ли, о чем говорю?

– Понимаю! – решительно ответила она.

– А вот я думаю, что ни хрена ты не понимаешь! – остановил ее отец. – Ты сейчас помолчи и послушай. Я на эту тему не сегодня и не вчера задумался. И не я один. Мать твоя тоже в беспокойстве.

– Значит, не отпустите, – сникла Ара.

– Отпустим, – отмахнулся от нее отец. – Глупостей-то не говори! Вопрос, Варвара, не в том, отпускать тебя или нет, а в том – как отпускать!

– Не понимаю, – нахмурилась Ара, очевидным образом запутавшись в словах отца.

– Деликатный вопрос, – снова вздохнул отец. – По идее, это бы мать должна с тобой говорить, но она женщина, ей при таком обороте дел получается не с руки. Приходится мне.

– Ничего не понимаю, – честно призналась Ара.

– Сейчас поймешь, – пообещал отец и, встав из-за стола, пошел к книжным шкафам. – Выпьешь со мной?

– Что, прости? – обомлела Ара.

– А ты как думала? – оглянулся на нее отец. – Если я тебя отпущу в Академию, это значит, ты теперь взрослый самостоятельный человек. Это я кисейной барышне могу запретить даже нюхать вино и с мальчиками целоваться – ни-ни! А флотскому офицеру? Летать разрешу, в бой идти позволю, а выпить водки – нет? Так что, спрашиваю, со мной выпьешь?

– А можно? – Ара чувствовала себя окончательно дезориентированной и не знала даже, что сказать.

– Тебе теперь все можно. Сама решай!

– Окосею.

– Наверняка, – согласился отец. – Но лучше со мной попробовать, чем с кем-нибудь другим. Ты же будешь служить в чисто мужском коллективе, вот и прикинь.

– Ну, – Ара уже поняла, что отказа не будет, но вот что ей на самом деле разрешат, было все еще непонятно, – тогда давай попробую.

– Попробуй, попробуй, – отец вернулся к столу с пузатой бутылкой и двумя гранеными стаканчиками из богемского свинцового стекла. – Это полугар, – объяснил, открывая бутылку, – ржаная водка крепостью 38 с половиной градусов, выдержанная в дубовых бочках восемнадцать лет. Крепкая, ароматная и вкусная. Ей-ей не хуже франкского коньяка.

Отец разлил водку по стаканчикам и один из них подвинул к Аре:

– Держи, авиатор!

– Издеваешься?

– Ни в коем разе, – улыбнулся отец. – За единственного мужика среди моих детей! Будем!

«Гордится? – удивилась Ара. – Любит и гордится!»

Она пригубила стаканчик. Вопреки словам отца, водка оказалась совсем невкусной.

– Не нравится? – вопросительно поднял бровь отец. Он-то свою порцию полугара выпил одним коротким глотком и даже не покривился.

– Не очень.

– Вот для того и надо знать все обо всем, – как-то не слишком понятно «подвел черту» отец, – чтобы не ошибиться и глупостей не наделать.

– Ты о чем?

– О нашем, о девичьем, – хмыкнул отец. – А сейчас серьезно. Я много думал, Варвара, но на самом деле ответ мне был известен с того самого момента, когда возник вопрос. Просто храбрости недоставало произнести его вслух. И вот оно мое решение. Ты поедешь в Псков и поступишь в Академию, но раз так, то и отношение к тебе должно быть, как к парню. Так и сделаю. Раз мужик, то и живи свободно. Однако ж ты, Варвара, по факту все-таки не парень, а девка. И это сильно усложняет дело, потому что перед молодым человеком, уходящим во взрослую жизнь, возникают серьезные соблазны. Три соблазна, если обобщить, три опасности. Алкоголь, карты и бабы. В твоем случае мужики.

– Сидеть! – остановил он Ару окриком, едва она попробовала возразить.

– Ты что же думаешь, если о чем-нибудь не говорить, то этого вроде как и не существует? Ошибаешься. И дураки те, кто этого не понимает. Мать твоя и ее подружки – клуши богобоязненные! Ах, ох, а потом девка приплод в подоле приносит или с мужем жить не хочет. И все потому, что ничего вовремя ей не объяснили. Стеснялись, понимаешь ли! Традицию блюли. Боялись девушек испортить. Но я не баба и скажу, как есть, потому что люблю тебя, дочка, и не хочу, чтобы ты из-за эдакой ерунды пострадала. Ты, Варвара, будешь учиться с парнями. Вас, девиц, там сколько бы ни было, все равно основной контингент – мужчины. То же самое и в армии, и на флоте. Мужчины, да еще и военные, пьют много. Это надо знать. Но дело не в самой пьянке, а в последствиях. Подрались по пьяному делу, и один другого прибил или покалечил. Случайно. Без умысла. Просто был пьян. А все равно из армии загремит и в тюрьму сядет. Мужики по пьяни и женятся, и деньги теряют, и бог знает что еще творят. А все потому, что меры не знают. Но ты-то не мужик, Варвара, а женщина, и тебе надо быть вдвойне осторожной. Ты же не хочешь, чтобы тебя пьяную изнасиловали? Полагаю, не хочешь. И родить по глупости не желаешь тоже. Значит, что? Держать себя в узде. Пить – без этого никак, – но знать меру, блудить… Да не стреляй ты в меня глазками! Наступит момент, сама не поймешь, как с парнем в постели оказалась. Говорить, что с тобой такого никогда не случится, себе врать. Случится, и тогда все будет зависеть от того, сделаешь ли ты все правильно, по-умному или дров наломаешь. Компреву?

– Да, – хмуро ответила Ара, чувствуя, что сгорает со стыда.

– Не будь ханжой! – посоветовал отец, наливая себе вторую порцию полугара. – Это жизнь.

Он выпил. Помолчал. Потом закурил папиросу и снова посмотрел на дочь:

– До отъезда в Псков еще месяц почти. Научись курить. Не захочешь – не будешь, но уметь должна. Попробуй алкоголь. Я распоряжусь, тебе в буфетной дадут попробовать того-сего, вино, водки, коньяк. Задача – понять, как твой организм реагирует на алкоголь и какова твоя норма. Узнаешь и сама себе поклянись никогда эту черту не переходить. То же и с картами – более десяти рублей на кон не ставишь. Это твой предел. Раз и навсегда, и переходить его нельзя. Запомнила?

– Да.

– Хорошо. Теперь о парнях. Завтра пойдешь к доктору Залесовой, – отец вытащил из стола две визитки и одну положил перед Арой. – Зинаида Сергеевна врач по женским болезням.

– Но я здорова… – попробовала возразить Ара.

– Дура! Сиди и слушай. Отец дурного не присоветует. Зинаида Сергеевна научит тебя тому, чему ни я, ни мать твоя тебя не научим. Вопросов, к слову, много, если сама еще не сообразила. Как летать с месячными, как не залететь по дури, на что обращать внимание, если подцепишь дурную болезнь, и к кому с этим всем идти. И не красней мне тут. Хочешь быть пилотом, учись быть независимой. В Пскове, если что, – положил он перед Арой вторую визитку, – можешь смело идти к профессору Шифману. Моисей Аронович – один из трех лучших гинекологов страны, и тебя примет без очереди, а если вдруг что-то спешное, то и ночью. Он о тебе знает, скажешь, чья дочь, и можешь ни о чем не волноваться. И не обижайся, это я о тебе так забочусь. Мать у тебя добрая. Будет плакать, но объяснить по-человечески, что и как надо делать в постели, чтобы и самой удовольствие получить, и мужчину не отвадить, не решится. Так что не валяй дурака и иди к Залесовой. Она тебе все про все объяснит и советы даст, не говоря уже о лекарствах. Компреву?

– Уи, папа́!

– Так-то, – усмехнулся отец и кивнул на ее стаканчик. – А ну ка до дна!

Пришлось выпить. Получилось не очень. Кашляла потом минут пять, да еще и слезы полились, и голова «пошла кругом».

– Вот об этом я и говорил, – наставительно поднял отец указательный палец. – Учись!

Он налил себе третий стаканчик и закурил очередную папиросу. Выпил, задымил, пережидая Арины неприятности. Потом снова заговорил:

– Поступать в Академию под моей фамилией тебе не стоит. Не поймут. Вернее, поймут, но не так. Поэтому поедешь с этим, – он достал из стола и положил перед Арой новенький паспорт.

– Варвара Авенировна Бекетова, – прочла Ара, открыв паспортную книжку. – Фальшивый, что ли?

– Головой думай!

– А как тогда?

– А так, – с удовольствием объяснил отец, – что моя маменька, твоя, Варя, бабушка Варвара Павловна Струмилина передала тебе в вечное дарение свое имение Бекетово. Это недалеко от Хлынова[17]. Там деревня Бекетовка и старый терем дворян Бекетовых. Терем в руинах, пахотной земли – кот наплакал, вся, вместе с заливными лугами, отдана в аренду местным крестьянам, но ценность твоего нового владения, Варвара, не в земле, а в том, что, получив Бекетово, ты стала столбовой дворянкой[18]. Так что ты теперь единственная дворянка в нашей семье и, по совести сказать, единственный, не считая меня, разумеется, настоящий мужик. Тут все бумаги, – подвинул он по столешнице к Аре папку черной кожи. – Владей!

– А как же Кирилл? – вспомнила Ара о старшем брате.

– А зачем банкиру дворянство? – пожал широкими плечами отец. – А вот на Флоте дворяне все еще в чести. Республика республикой, а белая кость она, Варенька, и в Африке белая.

«Дворянка Бекетова, – ошалело думала между тем Ара. – Я Бекетова? Варвара Бекетова, честь имею! Уссаться можно!»

– Спасибо! – только и смогла она сказать вслух.

– Ерунда! – отмахнулся отец от ее невысказанных возражений, сомнений и прочего всего. – Поступать будешь под этим именем, служить тоже. Кстати о поступлении. Вот тебе рекомендательное письмо от Гавриила Викентиевича, – достал отец из ящика стола конверт плотной бумаги, – а вот еще твоя крестная мать побеспокоилась.

«Елизавета Аркадиевна? – обомлела Ара, взяв в руки голубой конверт с символикой Сената Республики Себерия. – Сама княгиня Виндавская! Честь-то какая!»

Честь, чего уж там! И вес у рекомендации, написанной вице-адмиралом Флота и первой выпускницей Академии, не хухры-мухры. Можно сказать, пропуск, открывающий все двери.

– Даже не знаю, что сказать.

– Вот и молчи! – усмехнулся отец и наполнил стаканчики по новой. – Ну, за тебя, Варя!

Выпили. Аре легче не стало. А голова у нее кружилась и без водки. Слишком много всего, да еще и разом.

– Переходим к подаркам! – объявил между тем отец и достал из ящика стола очередную папку. – Я, Варюша, открыл на имя Варвары Бекетовой счет в Кредитном банке. Там у тебя начальный капитал – пять тысяч золотом…

– Пять тысяч? – не поверила Ара своим ушам.

– Потому и говорю, больше десяти рублей проигрывать в карты запрещаю. Была бы парнем, предупредил бы еще насчет шлюх, но ты, чаю, от этого застрахована. Вот документы, вот чековая книжка, а вот от меня на дорогу десять червонцев. На твой счет буду переводить ежемесячно двести рублей. Хочешь – транжирь, хочешь – копи. Твои деньги.

– Я…

– Ты! – улыбнулся отец. – Окосела, поди?

– Да нет вроде бы, – прислушалась Ара к своим ощущениям. – Голова немного кружится, да зрительный фокус удерживать приходится. Но так я, пожалуй, даже самоход водить могу.

– Кстати о локомобилях, – словно бы по ассоциации «вспомнил» отец. – Я тебе на поступление «Помора» купил. В гараже стоит…

– Нового?

– Да, триста пятого, – подтвердил отец.

Ну, что тут скажешь, Ара давно мечтала о собственной машине, но «триста пятый» «Помор» производства ниенского завода товарищества «Самолет» – это что-то с чем-то! Полноприводной гражданский вездеход, на котором куда хочешь проехать можно: хоть по асфальту, хоть по бездорожью.

– Можно прямо сейчас? – едва сдерживая крик ликования, поинтересовалась Ара.

– Водка не помешает?

– Никак нет!

– Тогда вперед и не оглядывайся!

* * *

До Пскова добиралась своим ходом. Девятьсот километров за двенадцать часов. Совсем неплохой результат, хотя и не рекордное время. Но, с другой стороны, она же не в соревнованиях участвовала. Никуда не спешила, ехала и получала удовольствие. Дорога, пейзажи, то да се. Одним словом, лепота! В Тихвине – почти на середине пути – сделала остановку. Поела в чайной – тарелка куриного бульона с двумя расстегаями, мясным и грибным, и чашка крепкого цинского чая, – сходила в уборную, размяла ноги и снова в путь. В Псков приехала около шести вечера. Подрулила к гостинице на Лесной площади, которую выбрала заранее из-за местоположения – рядом с набережной Псковы и недалеко от моста к Псковскому крому, – припарковалась, вселилась в номер, зарезервированный на имя Варвары Бекетовой, бросила вещи и пошла искать Академию. Судя по карте, от Лесной площади до Академии аэронавтики, кампус которой располагался на левом берегу реки Великой, рукой подать – прогулочным шагом четверть часа. Однако неспешно идти Ара попросту не могла. Ей не терпелось увидеть наконец свою будущую «альма-матер»[19]. Ара вихрем промчалась по улицам, выскочила на площадь перед главным корпусом, поклонилась адмиралу Вараксину, бронзовый памятник которому стоял как раз перед фасадом Академии, и пошла смотреть мемориальные доски. Досок было много, как и знаменитых выпускников Академии, и Ара так увлеклась чтением имен и кратких биографий, что не заметила, как за ее спиной возник некий незнакомец.

– Что, парень, тоже хочешь стать авиатором?

Ара обернулась. Рядом с ней остановился красивый молодой офицер. Высокий, широкоплечий, к тому же флотский.

«Целый мичман, сука!» – обиделась она на обращение.

Ну, то есть она знала, разумеется, что если не приглядываться, вполне может сойти за мальчика – худая, плоская, без бедер и задницы, да еще и с короткой стрижкой, и к тому же одета по-мужски в штаны и куртку, – но ей все равно стало обидно.

– Так точно, дяденька, – подтвердила она тоненьким голоском. – А долго ли учиться?

– Долго, – улыбнулся мичман, переведя взгляд на мемориальную доску, посвященную адмиралу Юфереву. – Но сначала тебе, братец, придется закончить гимназию, или ты в реальном учишься?

Парень явно повелся на ее невеликую хитрость («Вот же тупой баран!») и как ни в чем не бывало продолжал вести разговор с «любопытным подростком».

– В реальном училище. Через год заканчиваю, – «похвасталась» Ара, вживаясь в роль. Она и в гимназии порой прикидывалась мальчиком. Подружки говорили, что из нее получался просто замечательный паренек лет четырнадцати-пятнадцати. «Красавчик и умничка» – по определению Маши Засекиной.

– Ну вот и молодец, – похвалил ее мичман. – Закончишь училище, приходи. Нам такие люди нужны. Только ты сначала спортом займись. А то ты мелкий пока. Могут не принять. Авиаторам сила нужна.

«И мозги!»

– А вы, дяденька, авиатор? – сменила Ара тему.

– Да, – подмигнул ей парень. – И ты станешь, если захочешь.

– Я-то захочу.

– Ну, вот и славно, – улыбнулся ей мичман. – Удачи тебе, приятель! Может, еще и свидимся!

И пошел себе куда-то в сторону. Судя по всему, двигался он к проходной, располагавшейся справа от главного здания Академии и, значит, служил он здесь же, инструктором или бери выше – преподавателем.

«Да, – вдруг с горечью подумала Ара, – вот такому я бы дала. Да только он не возьмет…»

Она тяжело вздохнула и хотела было отвернуться от уходящего вдаль красавчика, но тут неожиданно припомнила слова отца о том, что она по сути единственный – кроме него, разумеется – мужчина в семье. А как ведет себя настоящий мужчина, встретив незнакомую красивую девушку, которой до него и дела нет?

«Он ее завоевывает!» – решила Ара, наблюдая, как исчезает за проходной так понравившийся ей мичман.

«Придется постараться, – призналась она себе. – Но кто не рискует, тот не пьет шампанского!»

Мысль эта разом подняла ей настроение, и Ара едва ли не вприпрыжку отправилась искать харчевню или кухмистерскую. Ей надо было пообедать, а заодно и поужинать, и уже затем идти гулять по одному из красивейших городов республики Себерия.


2. Филиппова Гора и далее везде

Сентябрь-декабрь 1944 года

Мытарь появился у ворот Филипповой Горы в полдень. То ли специально так подгадал, то ли попросту случай вышел. Виктор его почувствовал загодя, издалека, с поворота дороги, уловив «образ целенаправленного движения», но прятаться не стал. С чего бы? Татей он не боялся, знал, что если не отобьется, то уж наверняка убежит и скроется в тайге, а больше ему – так он считал по наивности – опасаться в этом медвежьем углу было некого. Поэтому, пока незнакомец медленно преодолевал подъем, Виктор продолжал рубить дрова. До зимы было уже рукой подать, а крепостица ему в наследство досталась старая и ветхая, и починить жилые помещения в одиночку нечего было и думать. Поэтому жил он на бывшей кухне, перетащив туда из горниц и светелок «красного терема» кое-что из уцелевшей мебели. Кухня находилась в цокольном этаже и отапливать ее было проще, тем более что махонькие оконца под потолком Виктор заложил битым кирпичом, заткнув щели мхом. Но все равно дров на зиму требовалось много, вот он и старался.

– Есть кто живой? – окликнул молодой мужской голос из-за закрытых наглухо ворот.

Человек был один и приехал верхом. Это Виктор уже знал. Теперь вот определился и с возрастом.

– Погодь, мужик! – откликнулся Виктор. – Сейчас на стену выберусь, поговорим.

– А калитку открыть не судьба?

– С чего бы? – Виктор бросил топор-колун рядом с колодой и бегом взбежал на стену. Со стороны двора она была едва ли выше двух метров, и пары нетолстых бревен с зарубками, положенных в виде аппарели, вполне хватало, чтобы подняться на оборонительную галерею.

– Здоров будь, отрок! – приветствовал его мужчина, одетый в темно-зеленый мундир гражданского чиновника.

– И вам доброго дня! – вежливо ответил Виктор, вставая на край стены. – С чем пожаловали, сударь?

– Хозяина позови! – Ну и то сказать, одет Виктор, как крестьянский сын, в домотканые порты и рубаху, и это чиновник еще не видел его босых ног.

– К твоим услугам, – усмехнулся Виктор в ответ, переходя с вежливого «вы» на спесивое дворянское «ты».

– Хочешь сказать, ты дворянин Петр Якунов? – прищурился мужчина.

– Хочу сказать, что я его внук и наследник, – зло, как и подобает «взбрыкнувшему» шляхтичу, объяснил Виктор. – Я Виктор Якунов, плоть от плоти посадника Захария Якунова, дворянин и владетель. А ты кто таков будешь, мил человек?

За многие века войн и торговли Новгород, превратившийся позже в Себерию, воспринял немало терминов и понятий, существовавших в европейской культуре и германских языках. Так в русском языке появились «дворяне», «графы» и «бароны», «замки» и «феоды» и многое другое, чему не было соответствий в восточнославянских языках.

– Я служащий мытного приказа Иван Ануфриев, – представился мужчина.

– Мытарь, значит.

– Можно сказать и так.

– Ну, и чего тебе надобно, господин мытарь? – задал Виктор закономерный вопрос. – Дед от налога был освобожден за свои геройства, а с меня, как с несовершеннолетнего, тем более нечего взять.

– Это да, – не стал спорить мытарь. – Но я здесь, господин Якунов, не только из-за налогов. Чиновники да ваших краев нечасто добираются, так что я заодно и перепись произвожу, жалобы принимаю и объявляю указы.

– Хорошо, – не стал спорить Виктор. – Можешь записать. Я, стало быть, Виктор, сын офицера Ильи Хромова и девицы Софьи Якуновой, по завещанию деда своего и по старшинству в роду дворянин Якунов владетель Филипповой Горы, замка и прилежащих земель.

– Кто еще живет в замке? – Мытарь тщательно записал в блокнот все сказанное Виктором и теперь вновь смотрел снизу вверх на крепостную стену.

– Я живу один.

– Тогда позвольте задать вам вопрос, ваше благородие, – переходя на «вы», продолжил чиновник. – Сколько вам лет, господин Якунов?

– Шестнадцать, – ответил, не подозревая подвоха, Виктор.

– То есть, – уточнил чиновник, – вы, Виктор Ильич, несовершеннолетний гражданин республики Себерия, живете один и не находитесь под частной опекой?

– Зачем бы? – пожал плечами Виктор. – Я и сам с усам. Справляюсь помаленьку.

– А затем, – отвечая на риторический вопрос Виктора, улыбнулся ему чиновник, – что по закону несовершеннолетние выходцы из благородного сословия в обязательном порядке берутся под опеку государства.

– Что это означает на практике? – понимая уже, что попал в переплет, уточнил Виктор.

– Это означает, что вы, Виктор Ильич, поедете со мной в Усолье Камское, ну а там уже градоначальство решит куда дальше, в Пермь или в Хлынов[20]. В гимназии вам положено учиться, ваше благородие. Да и в любом случае до восемнадцати лет одному вам жить никто не позволит. Таков закон.

«Вот пример посрамления гордыни, – тяжело вздохнул Виктор. – Назвался бы разночинцем, никому бы до меня дела не было!»

Но кто мог знать, что в республике Себерия действуют настолько «прогрессивные» законы? Никто и никак. Виктору за годы его скитаний ни разу не пришлось сталкиваться с законами республики Себерия или сопредельных государств. Другие у него были интересы, да и возможности так себе. Первым делом надо было выживать и устраиваться под суровыми северными небесами, да и потом, когда он пришел в Филиппову Гору, не до того было.

* * *

Виктор попал в этот мир шесть лет назад. Как и почему, он так до сих пор и не разобрался. Не знал, не помнил, не понимал. И о прошлой жизни, как назло, не вспоминалось ничего конкретного. Память вообще работала из рук вон плохо. Иногда что-то вдруг всплывало. Чаще всего какие-то необязательные вещи, типа выборов президента или выхода на рынок нового корейского мобильника, но зато вся конкретика его прежней жизни оставалась недостижима. Впрочем, кое-что он все-таки знал. По факту случилось вот что: взрослый мужик, каким, по-видимому, был Виктор «до того, как», оказался вдруг в теле десятилетнего беспризорника, пришедшего в себя на товарной железнодорожной станции города Кунгур. Где-то там, позади, остался двадцать первый век – в этом Виктор был абсолютно уверен, – но при всем при том он даже настоящего имени своего вспомнить не мог, не говоря уже о точном возрасте и стране проживания. Вспоминались очень разные пейзажи, города и интерьеры, из чего можно было сделать вывод, что он в свое время много где побывал и много чего повидал. Вот только никак не вспоминалось, были это рабочие поездки или он просто путешествовал для развлечения. Однако казус заключался не только в том, что он неожиданно сменил тело взрослого человека на тело ребенка. Судя по всему, он умудрился попасть не просто из «настоящего» в прошлое, но и в совершенно иной мир. Во всяком случае, он твердо знал, что никакой Себерии ни в двадцатом, ни в двадцать первом веке на старушке Земле не было и быть не могло. Так распорядилась история, и в мире, где он жил прежде, Новгородская республика проиграла в борьбе за выживание Московскому княжеству. А вот в мире, где он жил теперь, это было нормальное государство, вроде той же Англии или еще какой-нибудь долбаной Пруссии. Новгород, правда, побогаче Пруссии, но дела это не меняет. Другой мир, другая история. Так что он не только «упал назад», оказавшись в начале двадцатого века вместо начала двадцать первого, но, похоже, умудрился «отступить» при этом куда-то в сторону, попав, как кур во щи, в иную реальность, в другую историческую последовательность.

Здесь даже русский язык звучал иначе, да и английский, к слову, тоже. Английский Виктор, по всей видимости, знал в прошлой жизни на ять. Говорил на нем, читал и писал, но родным для него все-таки был русский. Но здесь и сейчас граждане республики Себерия говорили на совсем другом диалекте великорусского наречия, на слух напоминавшем Виктору скорее польский, чем, скажем, куда более близкие к русскому языку украинский и белорусский. В общем, какое-то время пришлось ему побыть немым мальчиком – просил подаяние, воровал и изображал из себя юродивого, – ну а затем, осмотревшись и поднабравшись того-сего, решил, что пришло время устраиваться в этой жизни на человеческий манер. Все-таки на самом-то деле он был взрослым, а возможно, и немолодым, опытным мужчиной и худо-бедно понимал, как устроена жизнь. Вот тогда он и стал Виктором Якуновым, а случилось это так.

Замок старика Якунова стоял в излучине Колвы на невысокой скалистой сопке – Филипповой Горе. А в трех верстах выше по течению реки, там, где в Колву впадает невеликая речка Цидовка, находился едва влачивший существование погост. В Вильгорте – так называлась деревушка на языке пермяков – когда-то жило довольно много народа. Сто дворов, а то и поболее. Но после чумного поветрия, случившегося лет за шесть до того, как Виктор добрался сюда на краденой плоскодонке из Усолья по Каме, Вишере и Колве, погост почти полностью вымер. Из двух церквей нынче действовала только одна, самая маленькая, да на берегу реки стояла построенная недавно купцом из Чердыни торговая фактория. Жизнь на погосте едва теплилась, но и то больше стараниями чужаков – переселенцев из Прикамья. Это и послужило основной причиной того, что Виктор выбрал именно Вильгорт, чтобы осесть здесь и начать новую жизнь на новом месте. В деревне, да и вообще в округе, его никто толком не знал, и Виктор мог «втюхать» местным любую историю. Даже такую, в которую ни один разумный человек в другом месте и в другое время никогда бы не поверил. Впрочем, он не стал торопиться, решив прежде осмотреться, и оказался совершенно прав.

Первым его побуждением было обжить один из оставшихся во время эпидемии бесхозными домов. Это было явно лучше, чем слоняться в одиночку или в составе ватаги таких же, как он, сопляков по чужим городам или, того хуже, по уральской тайге. Просто поначалу у него не было выбора. Без языка и без понимания основ местной культуры ему в одиночку было бы не выжить. Вот он и мотался с бандой беспризорников туда-сюда вдоль железных дорог и речных путей. А вот когда подрос и обжился в этом мире, то решил покончить с бродяжничеством, осесть, где получится, и жить наособицу. Оно, конечно, опасно – все-таки двенадцатилетний пацан легкая добыча для любого ушкуйника или лиходея, – но Виктор старался не зевать и таким злодеям на глаза не попадаться. А на самый крайний случай у него в рванине был припрятан нож, которым, по смутным воспоминаниям, он владел в прошлой жизни довольно хорошо. Откуда что взялось, он, разумеется, не знал, – может быть, был бандитом, а может быть, и спецназовцем-парашютистом, – но зарезать обидчика мог, хотя никто от него такой прыти не ожидал. Но это зря. Откуда-то Виктор точно знал, что рука у него не дрогнет и угрызениями совести страдать ему не придется. Однако бог миловал, обошлось без крови.

Осмотревшись в Вильгорте, он узнал среди прочего про Филиппову Гору – обветшавший замок, стоящий в излучине Колвы, и о доживающем в нем свой век отставном бригадире Якунове. Вот к этому старику он в конце концов и прибился, став для него по случаю слугой «за всё» и назвавшись Виктором, поскольку успел уже привыкнуть к этому имени. Хозяйство у старика-ветерана находилось в полном упадке. Доходов, кроме военной пенсии, никаких, а из родственников, как понял Виктор, была у бригадира одна лишь дочь София, лет десять уже как лежавшая под могильной плитой на заросшем бурьяном кладбище, расположившемся рядом с давно закрытой церковью Архангела Михаила.

Быт в замке был прост и по-военному непритязателен, тем не менее больной полубезумный старик действительно нуждался в помощнике – поскольку других слуг в доме не было, – а Виктор, успевший вволю натерпеться за время пребывания в этом мире, не чурался никакой работы. Он колол дрова, чистил дымоходы, прибирался в обжитой части замка, ходил в деревню за продуктами и в меру своих талантов готовил еду, таскал воду из колодца, стирал и делал множество других необходимых даже в самом убогом быту дел. Однако время брало свое: старик все больше дряхлел, теряя вместе со здоровьем остатки разума, а замок ветшал. Понятно, что Виктор, худо-бедно справлявшийся с простейшими хозяйственными заботами – а он ко всему прочему еще и рыбу ловил, ставил силки на зайцев и прочую лесную мелочь и собирал в тайге грибы, ягоды и орехи, – не мог в одиночку починить прохудившуюся крышу, рассохшиеся оконные рамы или провалившийся от старости пол. И все-таки здесь – в замке бригадира Якунова – ему жилось куда лучше, чем где-нибудь еще в этом мире. Он был более или менее сыт, одет – перешив, как умел, кое-что из стариковских обносков – и имел какую-никакую, а крышу над головой. Кроме того, в замке хранилось изрядное количество самых разных книг, так что за годы, прожитые в Филипповой Горе, Виктор превратился в довольно образованного по местным меркам человека.

Многое из того, что он нашел в книгах отставного бригадира, Виктор хорошо знал из своей прошлой жизни, но отнюдь не в терминах этого мира. Это, прежде всего, касалось математики, геометрии и естественных наук. Но многое другое пришлось учить, что называется, с нуля. Например, историю этого мира, его политическую географию или закон божий вкупе с обязательными молитвами. Кое-что другое можно было бы и вовсе не учить, но делать длинными зимними вечерами ему было нечего, вот Виктор и читал от скуки книги по военному искусству, агрономии, охоте и рыболовству. Впрочем, пока Петр Якунов оставался в уме – хотя и не всегда в твердой памяти, – он не только рассказывал своему юному компаньону о долгой и насыщенной приключениями жизни кадрового артиллерийского офицера, но и научил от нечего делать говорить и читать по-французски и по-немецки, ну а стрелять Виктор научился сам, хотя, возможно, не столько научился, сколько вспомнил то, что умел в прошлой жизни.

# Примечания

1

Битва в Тевтобургском лесу – сражение, случившееся в сентябре 9 года между германцами и римской армией. Римляне проиграли, попав в засаду.

2

В республике Себерия выборным главой государства (т. е. президентом) исторически является князь Новгородский. Это не титул, а название должности. Поэтому князь Ижорский был князем Новгородским, но после выборов быть перестал.

3

Люгер – тип двух-, иногда трёхмачтового парусного судна. Отличительным качеством люгеров была быстроходность.

4

Мыза – в Эстонии, Латвии и Ингерманландии (Ленинградская область) – отдельно стоящая усадьба с хозяйством, поместье. В России термин относился к петербургскому говору и употреблялся преимущественно в центральной, западной и юго-западной частях Петербургской губернии (Ленинградской области) – бывшей территории Ингерманландии.

5

Малые голландцы – условное название голландских художников XVII века, писавших небольшие, тщательно отделанные картины. Хотя они не представляли собой единой школы, их произведениям свойственны некоторые общие черты: отточенность техники, ясность композиции, тонкая нюансировка.

6

Символизм – одно из крупнейших течений в искусстве, характеризуемое экспериментаторством, стремлением к новаторству, использованием символики, недосказанности, намёков, таинственных и загадочных образов. Символизм возник во Франции в 1870-1880-х годах и достиг наибольшего развития на рубеже XIX и XX веков, прежде всего в самой Франции, а также в Германии, Бельгии и России.

7

В этом мире извозчик – это таксист.

8

Большая африканская пятерка: слон, носорог (белый и черный), буйвол, лев, леопард.

9

В Себерии Великий князь – не титул, а выборная должность, сопоставимая с президентством.

10

Обозначения темпа в музыке: очень живо, быстро, предельно быстро.

11

В этом мире истребители летают на штурмовиках. Называть пилотов штурмовиков штурмовиками не хотелось из-за очевидной отрицательной коннотации этого слова в русском языке.

12

Обонежская пятина («об», в значении «вокруг», и «Онежье», от названия Онежского озера, то есть Обонежье буквально значит «местность вокруг Онежского озера») – северо-восточная пятина (до Белого моря) Новгородской земли в XV–XVIII веках.

13

Во́дская пятина (или Вотская пятина, Вотьская пятина) – северо-западная пятина Новгородской земли до XVIII века. Территория расположена между реками Волхов и Луга.

14

На самом деле два аршина 4 вершка или 159 сантиметров. Считалось, что как минимум 2 аршина – обязательный рост для нормального взрослого человека, поэтому обычно говорили «рост столько-то вершков», подразумевая «2 аршина столько-то вершков».

15

Автор убедительно просит не путать мнение героев повествования с его личным мнением.

16

В Российской империи аттестаты по окончании гимназии, по-видимому, стали выдавать с 1837 года. В 1872 году такой документ стал называться аттестатом зрелости и выдавался до 1917 года.

17

Хлынов – старое название города Кирова.

18

Столбовое дворянство (древнее дворянство) – в Российской империи представители дворянских родов, относившиеся к древним потомственным дворянским родам.

19

Альма-матер (лат. alma mater – буквально по-русски «кормящая мать» или «мать-кормилица») – старинное неформальное название учебных заведений.

20

Хлынов – Вятка, Киров.