But. ter. fly
Джулия Сандрес

© Джулия Сандрес, 2024

ISBN 978-5-0064-9824-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Джулия Сандрес
B u t. t e r. f l y

Справочник для пловцов у ветра и будущих демиургов

Вместо предисловия

Эта книга про бабочек, которые иногда, собравшись вместе на вечной кухне за чаем, гитарой и смехом Бессмертных, могут из ветра устроить шторм.

А еще про то, что Земля может взлететь – лечь крыльями на ветер и довериться бездне, в которую делает шаг. Ведь, как известно, «terra» означает земля.

Эта книга о том, что Земля может полететь не только через глубины космоса. А, что важнее, в другой системе координат – там, где направления движения задаются всего лишь двумя векторами – верх и низ. Где низ – небытие, а верх – Смысл, Бессмертие и Вечность с прочими ее небесными плюшками. Не которые кому-то полагаются, а кому-то нет, а которые лежат на виду, прямо, можно сказать, под самым носом. И которые часто некем взять. Пока движешься по нижнему вектору – тебя в каком-то смысле нет, поэтому плюшки лежат, а ты хорошо, если в принципе их видишь, а то может и не видишь – видеть-то некем. А на верхних векторах отрастают руки, истинное зрение да и весь прочий Ты со всеми нежными бессмертными потрохами.

Эта книга о Бессмертии, в которое возможно вернуться, запустив себя Вечным Сияющим Фейерверком из любой точки бытия – хоть нижнего, хоть верхнего вектора – главное Знать, что сможешь. Потому что не можешь не смочь. А если все же нет – ну, не догоню, так согреюсь. Лучше умирать в сторону духа, чем жить в сторону смерти. Потому что в первом случае есть шанс, хотя и кажется, мягко говоря, что незначительный. Зато во втором все четко и ясно. Небытие, на самом деле, не так страшно, но забирает тебя из Игры раньше других. Небытие – смерть в мире бессмертных. Ну, то есть в нашем мире.

Когда придет Смерть, у нее будут твои глаза цвета пугающей памяти о Себе. Вопрос в том, пойдешь ли с ней за руку на новый виток Игры или выберешь вернуться чистым, как белый лист, по которому не прошла печатная машинка. Вернуться Домой, куда, в принципе, рано или поздно вернемся мы все.

Просто, потому что никогда оттуда не уходили.

От автора

Чтобы написать эту книгу, автору пришлось основательно поплавать у шторма, стать Демиургом да и в принципе дойти до ручки, до самой грани, чтобы оттолкнуться и вернуться с уловом. Хорош бы он был, если бы начал раздавать советы начинающим, не прожив на своей шкуре все, о чем говорит.

Эта книга выбрала написаться сама, и плевать она хотела на мнение автора по этому поводу. Мир решил, что ему нужно больше духа, смысла и стопка дополнительных возвышенных судеб в придачу. И все – с Миром спорить дураков нет.

Она писалась во все стороны сразу, начиная от конца и заканчивая началом, прошивалась посередине стежками сюжета и нитками, сплетенными из вечности и уходящими в никуда. Или во все куда сразу, закручиваясь в Абсолют и Мировую Бездну, что, по сути, один слон.

Она выросла из сна, много-много лет назад – целых шесть, а сил, провести ее такую большую, веселую и сильную хватило только сейчас. Пришлось запастись терпением, чтобы дорасти до смыслов и перестать быть ржавой трубой для своего же Духа.

Судя по тому, что она сюда протащилась, как запрещенная палка колбасы через таможню Небесной Канцелярии, можно сделать вывод, что мы молодцы и все получилось. Таких палок колбасы у нас тут, мягко говоря, без избытка. Каждая новая – радость и смысл, потому что вклад в бессмертие. А вы думали?

Мы Живы лишь благодаря таким палкам. Спасибо, что они есть.

Пара рекомендаций по применению

Автор придерживается мнения, что эти тексты не удастся осмыслить исключительно разумом просто потому, что написаны они были не только из и для него. Слишком много осталось между строк, между слов героев – в их молчании и тишине. Это произошло не по оплошности автора и даже не потому, что человеческих слов недостаточно, чтобы описывать некоторые слои человеческих переживаний, хотя, конечно, такое тоже имеет место быть. А просто потому что есть вещи, которые никак не влияют на нашу жизнь, пока мы их только понимаем и держим в голове, но не чувствуем, не пропускаем через Себя. Или потому что автор сам относится к тем, кому нравится пользоваться словами просто как дверьми, открывающимися в Неведомое – в те самые слои, куда может провести Человек-Мост, но за которыми чужие слова и буквы не работают, где есть лишь Ты и То, что сможешь унести в собственных руках и, извиняюсь, сердце.

Поэтому долг, который автор сам себе придумал – предупредить, что книга не рассчитана на исключительно рациональное постижение информации. Скорее всего те, кому подобный способ восприятия ближе, останутся не удовлетворены прочитанным. Зато те, кто любит книги-сны, в которые входишь однажды, как в реку, и те, кто любит читать между, скорее всего останутся довольны. Автор однозначно остался бы, попадись ему в руки подобная книга.

Сравнение с рекой неслучайно и возникло не для абстрактной красоты, а для точности, потому что текст течет и старается унести, забрав с собой мысли. Однако взамен плавно прибивает к ногам Нечто Иное. Вообще предполагается, что прибивает именно ключи к Чистому Восприятию и Бытию. Бытию Собой, какого достигаем мы плачевно редко. Плачевно, потому что это состояние дарит радость от интенсивности жизни и присутствия. Именно в такие моменты мы счастливы, потому что просто наконец пришли на свидание с Собой. Эта книга писалась самостоятельно, проявляясь на темном фоне светлыми буквами, как прорезями света сквозь одеяло, под которым спишь, для таких же, кому не хватает ветра между строк, молчания между букв и Важного между Слов.

Поэтому, не напутствие даже, а просто совет по применению от производителя – чувствуйте. Больше чувствуйте и чуть меньше думайте. Возможно, из этого выйдет что-то неожиданное.

Выйдет и пойдет туда, где вы никогда не были.

А может и нет. У каждого свой путь в Неведомое.

Внимание! Любое сходство персонажей с реальными людьми случайно, т. к. реальных не существует и никогда не существовало, а есть лишь субъективное восприятие вселенского океана частот, волн и частиц, сквозь который иногда проступают туманные тени, отблескивающие в сознание смотрящего. Предполагается, что так дела обстоят с каждым из нас.

Э р а 1

В е с н а, Л е т о, О с е н ь

Б а б о ч к и

У них свои дома, свои здания, в которых работают, и своё метро, на котором ездят на работу. Они существуют параллельно, бок о бок с вами и вашими знакомыми, но поразительно, что этого никто не замечает. В том числе и они.

Просто и одни, и другие не обращают внимание на эти здания, в которые никогда не заходят, хотя постоянно курсируют рядом, проходя по дороге с работы домой, кафе, мимо которых все время проносят ноги, и других ситуаций, людей, мест и условий, в которых лежит иная ветка судьбы. Для них не существует книг в магазинах, о которых никто понятия не имеет – появляются откуда-то без презентаций, реклам да и имя автора настолько не знакомо, что хоть плачь. Но никто не плачет, потому что не обращают внимания: «не знакомо имя автора – так это я просто книжки особо не читаю, не интересуюсь ими вообще, вот и удивляться нечего» – примерно так говорят себе и первые и вторые.

Одним не то, что бы «запрещено» встречаться с другими, просто они никогда не встретятся – отведет, словно магнитом. Это связано с барьерами, которых настолько же не видно, насколько они пугают все человеческое существо, когда кто-то хочет переступить или хотя бы приблизиться к ним. Этот страх не доходит до сознания в полном виде, а лишь проявляется неосознаваемым сопротивление, обычным нежеланием идти туда-то или делать то-то. Человеческий биоскафандр – творение высокого качества и точности – создан для работы даже в ситуациях абсолютного отсутствия пилота. Иными словами, пока не подключится воля пилота, биоскафандр не даст попасть на рельсы иной судьбы, а ты ничего и не заметишь. Лишь включение сознания позволит преодолеть магнит и барьер. Воля духа – сильнее любых охранных механизмов.

Вся эта сложная система устроена для того, чтобы пробужденные скакали по линиям судьбы, пока не выпрыгнут за пределы концепции. А спящие разделены по волнам звучания, которые зависят от уровня осознанности и выборов, до тех пор, пока не научатся осмысленно выбирать и регулировать переходы. Однако для этого нужно проснуться. Поэтому спящих обычно просто болтает между уровнями Мироздания, ветками вероятностей и судьбами – Мир откликается на их неосознанные хаотичные желания и устремления, а они ничего не замечают.

Есть несколько главных потоков, между которыми и стоят барьеры.

Темные курсируют по одним волнам с темными. Там у них диско, весело и прочий движ – фигурально выражаясь. Правда, после посещения их потока карму латать замучаешься. Я разок из любопытства сходила – еле собрала себя потом. Одна из забав их уровня – даже большее забвение, чем у спящих. Потому что спящие не задумываются о Памяти вообще, а эти ее подменяют, смешивают, тасуют так, что ты потом не помнишь, а где, собственно, Себя искать-то? В какой из перевернутых стаканчиков они Меня засунули? Ну, вы поняли, тусовка на любителя. Любителей тут, на удивление, много.

Еще есть спящие – они наподобие нейтралитета. Ничего особо не хотят (имеется в виду Волей, а не личностью и эго, потому что в их концепциях нет Вечных систем координат, хотеть по-настоящему нечем), ничего особо не делают, помимо конечных, не всегда даже осознаваемых передвижений материи, просто живут похожими программами, которые формируются средним по палате культурным кодом, не отключая автопилот. На этой волне что-то интересное начинает происходить только в случае, если их притягивает к полюсу темных или более-менее живых. Потому что во втором случае отключается автопилот и начинаются хоть какие-то движения из зачатков воли. Ну а в первом – темные утаскивают в такие низы, что повышается шанс растрястись и однажды, оттолкнувшись ото дна Мироздания, проснуться.

Есть еще более-менее живые. Они уже не спящие, но еще не бабочки. Тьму не выбирают, на автопилоте жить не хотят – иногда практически сходят с него – но полностью пока своим вниманием и волей не управляют. Эти – по моей ведомости, потому что там начинает пробиваться Сияние Вечного Духа. С непривычки оно по бедному нежному человеческому существу шарахает страхом, что сошел с ума, что не пригоден для этого мира, что блаженным вконец стал и что там еще в программе у шокированного вопящего человеческого мозга, когда проснулся Ктулху, ой, то есть Вечный Бессмертный Дух?

А есть Живые – это бабочки и тени. Имеются в виду бескомпромиссно Живые и пробужденные Духом, которые действуют из собственного Вечного, а не смертного начала. И те и другие живут, не прибегая к поддержке автопилота. Однако каждые имеют свою специфику взаимодействия с реальностью – об этом чуть позже.

Само Мироздание придумало эту красивую концепцию звучания и разделения волн и само же внимательно следит за ее соблюдением, выставляя охрану там, где расстояние между мирами протирается до нескольких миллиметров. Не людей, конечно, выставляет – никто с дубинами наперевес на границе не дежурит. Охраной являются Принципы, Правила Игры, как программный код – при всем желании захочешь – не нарушишь. Но, честно говоря, многие даже и не пытаются. Я про спящих – обычно им все равно, неинтересно даже думать в ту сторону.

Темные, правда, наоборот постоянно стремятся найти точку входа и затянуть к себе. Им чем больше существ, тем веселее. Точка входа – единственный способ, не нарушая правил, обойти барьер. То есть они не могут дотронуться до спящего или живого, но могут скакать рядом, гримасничать и отравлять воздух так, что ты испытаешь раздражение и сам спустишься на их звучание. Там граница остается позади, и вот ты уже в кипящем, горящем, стремящемся, бьющемся, хохочущем вареве катаешься на адских качелях. Ведь и уходить из такого не захочется поначалу. Шучу. Захочется, если хватит сил и собранности, потому что главная подстава темных – у них нет выхода. Никуда. Они тупиковая ветвь, которая постоянно оставляет осадок неудовлетворенности, каким бы крутым темным рогатым богом ты ни стал – никакое их игрушечное могущество не приносит тотальной удовлетворённости. Зато засасывает ого-го – как черная дыра. Поди с орбиты такой красавицы выйди. Поэтому игра на волнах темных – всегда очень затратное и недешёвое предприятие. Только платишь ты, конечно, не деньгами. Как думаете, какая валюта может быть в мире волн, звуков, вибраций и сияния? Жизненные ресурсы, конечно. То есть то, из чего состоишь Ты. И темным ты платишь не из кармана – ты платишь, отщипывая куски от Себя. А берут он очень много.

Но вернемся к спящим. К счастью, или же, к сожалению – тут как посмотреть – не случается так, чтобы абсолютно всем был тотально безразличен дух. Поэтому в огромном мире во все времена находятся люди, которые спрашивают «зачем?», «почему?» и подобное. Какой именно вопрос они задают, если честно, неважно. Важен момент, когда они останавливаются и начинают задумываться, анализировать, не подгоняя факты под идеальную картину мира, сформированную спящим сознанием а замечают маленькие дырочки в общей истории, сказке, которую всем рассказывает мир автопилота. Замечают места, где реальность расходится по швам, а оттуда приветливо выглядывает леденящий ужас Бытия. Или, наоборот, Небытия – тут один слон, слов в человеческих языках для подобных концепций не существует пока – не доросли. Но это ничего – дорастут однажды.

Так, о чем это мы? Точно, мы собирались произвести впечатление, таинственно рассказывая про бабочек, чтобы все прочитали и тут же захотели к нам. А вы думали, зачем нам книги еще писать? Потому что дел нет? Дел очень много – вон сколько деревьев не обнятыми стоят. И людей сколько в поле стучатся, потому что… – ай, об этом попозже, достаточно запомнить, что к бабочкам всегда стучатся люди, которым нужна помощь. Ну и дыр в небе сколько, видели? Конечно, не видели. Потому что их никто давно не делал – задохнемся скоро, а у меня руки все не доходят и не долетают.

Ладно, если бы не верила в возможный успех этой смешной затеи с книгой, не стала бы и браться – собственно, поэтому много лет и не бралась – закидывала в дальний угол и плевала еще туда, ну, потому что вы что, ошалели все совсем, какие книги? Однажды я привыкну, что Мир мудрее меня. Точнее, перестану воспринимать это за абстрактную сияющую концепцию, пришпиленную на доску объявлений в Вечной Пустоте. В общем, села, пишу, чтобы достать таких же, как мы. Кому нужна Бездна под кроватью, чтобы можно было мило заглядывать в нее перед сном, и прочие ништяки, которые нам тут выдаются Небесной Канцелярией?

Но об этом еще будет позже. А пока вернемся к людям, которые замечают несостыковки и торчащие нитки из небрежно заштопанных швов реальности и… И. Просто И.

Они – те, из кого однажды вырастут бабочки. Почему именно бабочки? А ветер его знает. Тут настолько же подходят все метафоры, приходящие на ум, насколько не подходит ни одна. Мир нам не объяснял, когда вводил в Игру. Или объяснял, да мы забыли? В любом случае – бабочки. Просто бабочки и все. И обычно им открыт вход во все слои Мира, которые тут у нас есть, а еще – каких пока нет. Они могут жить, где хотят, на какой территории захотят. Хотя это скорее похоже «на какой не сможешь не жить» – там и находимся большую часть времени. Потому что мы становимся неотделимы от Воли Мира – где мы ему нужнее всего, там и живем. А главное – там мы счастливее всего. И это – огромная радость, которая со стороны сейчас наверняка покажется подозрительно похожей на ущемление свободы выбора, однако на деле в чувственных ощущениях предстает небывалым счастьем, которое иногда оказывается настолько непомерным, что неясно, с какого края браться утрамбовывать и умещать его в себя. Потому что все, что Ты Истинно Хочешь, начинает быстро реализовываться, складываться, совпадать без подвоха. Не как в сказках про джиннов – твое желание не прилетает обратно «ценным жизненным уроком», как прилетают качели по затылку, когда с них свалился за миг до этого. Ты просто находишься в бесконечной связи со Всем, танцуя на равных с Миром. И ощущаешь этот Вечный Танец секундой беспрерывно интересного мгновения своего бытия. Так, впрочем, и есть.

Я

Я делаю шаг и проваливаюсь в преисподнюю.

Ладно, на самом деле, не такая уж это и преисподняя, а если быть честной, то это место настолько далеко от преисподней, насколько вообще можно представить, а потом еще плюс пять шагов. То есть выходит не преисподняя вовсе, а лучшее место, доступное моим пяти (шести, требуют своего духовные потроха) человеческим чувствам. И еще бесконечности нечеловеческих чувств.

Тут небо бежит рекой и светится изнутри – любила раньше разглядывать его часами, когда в первые разы сюда проваливалась. Ладно, допустим, что совсем первые было не до того, но вот потом со мной правда случился период текущего, летящего, иногда стремящегося неба. Оно еще в особо прекрасные дни блестело искрами, каких в девятнадцатой вообще не бывает ни в каком виде – там материя тяжелее, не способна к подобным проявлениям.

Делаю, как всегда, один шаг и оказываюсь в самой легкой, переливающейся, душистой атмосфере. Тут кроме неба воздух цветной, но не для глаз, а для внутреннего знания – вот сейчас он очевидно персиковый. Все-таки в девятнадцатой май, надо знать.

Что такое эта девятнадцатая?

Я могла бы прямо ответить, что это номер, который проявился сам собой, как проявляются все Истинные имена и названия во всех средних и Высших мирах. Ну, то есть там, куда хоть как-то достает божественный Свет (божественный, не потому что его как из ведра льет кто-то на нас с небес – хотя вышло бы красиво – а потому что в человеческих языках не существует иных слов для обозначения концепций, становящихся нормой в мирах на несколько ступеней выше девятнадцатой. Местные же языки хоть немного, хоть кривенько и косенько касаются Вечных Знаний и Понятий через свои религии, хотя и их слова искажены до неузнаваемости).

Так вот, девятнадцатая – это номер ветки вероятности, которая в критический момент скопления огромной массы человеческого внимания, устремленного на определенный уровень звучания волн осознанности и свободы выбора, перевесила все остальные – теперь уже несбывшиеся ветки – и осуществилась. Так, все человечество невольно – точнее вольно, но не совсем подозревая о том, что принимает какое-то важное решение – достаточно единодушно (к моему сожалению и сожалению многих наших – нас было много, чтобы нарушить баланс низких тяжелых волн, присущих этой реальности, но катастрофически мало, чтобы перевесить) проголосовало за такой мир, который вы видите сейчас за окном. Я не вижу – у меня нет окна, потому что я сейчас сделала самый легкий шаг и оказалась под бегущим небом и душистым воздухом. Нет тут сейчас никаких окон.

Я могла бы так ответить на вопрос о девятнадцатой, добавив еще кучу и горстку теории, которая оказывается в голове каждой бабочки – как бы сама собой – пропорционально тому, как очищается наше сознание от всякой ненужной ерунды, свойственной предыдущим уровням осознанности. Могла бы, да, вероятно, это пока мало что прояснит. Поэтому ограничимся сказанным. Все остальное – потом.

Я иду по текущему городу и захожу посидеть под липами, которые распустили по округе свои облака зеленого импровизированного неба – того гляди до настоящего дотянут – и так пахнут, что аж дух в пятках захватывает (захватывает там, куда он прежде грохнулся от тихого невыносимого счастья снова здесь быть. Каждый раз одно и то же. Ощущение складывается, что к такому нельзя привыкнуть – и, небо, спасибо за это). А липы меж тем знают, какое воздействие их запахи оказывают на людей, и кокетничают, балуются. Ладно, им можно. Сюда редко заходят люди. Пока.

Пока – очень важное уточнение – настаивает мой мозг. «Пока» всегда может измениться на новое «теперь». И точно – соглашаюсь с ним. Во-первых, он прав – тот факт, что люди в девятнадцатой сейчас такие (на этой мысли сердце мое от отчаяния сжимается) все же не означает, что они поголовно мертвые, как и не означает, что играть в подобного уровня игры будут еще пару бесконечностей. Возможно, захотят выше. А во-вторых, чем быстрее согласишься с бесконечной каруселью мыслей, тем быстрее мозг отвяжется и прекратит. Махнет на меня, непутевую, рукой. И спасибо ему за это.

А я одна уж как-нибудь выстою, выдержу их (лип) сегодняшний невероятный, невыносимо сильно прекрасный и бьющий глубже всех шести чувств, ароматный концерт зеленого неба, который они тут учудили. Очень уж им хочется.

Ладно – думаю – раз такое дело, и мы решили меня добивать счастьем по макушке в первые пятнадцать минут, пока еще очухаться не успела от местного лёгкого воздуха, неба и лип… роюсь по карманам, надеюсь, что не забыла, хотя на таких эмоциях ушла, что, конечно, забыла. Ну и ревень с ним, сую поглубже руку в карман, забываю о ней, хотя краем сознания ощущаю неожиданную для кармана прохладу, и вытаскиваю пачку сигар.

И уже запоздало понимаю – свинство. Свинство свинское, хуже не придумаешь – держа сигары в руках, думаю я. Ладно бы просто сигареты, а ты Вечные. Осталось надеяться, что из Высших миров их и цапнула, а еще лучше, хотя почти невероятно, если удалось прицелиться в собственные нычки, ведь если взяла у кого-то, кому их подарили, принесли в утешение – это свинство.

Обычно я курю Вечные сигары, которые сама набиваю травами из разных миров и вероятностей: иногда цветами, иногда – редко, очень редко – предутренними снами растений о своей Высшей Судьбе. Многим они помогают войти в такое состояние звучания, какое в мирах, подобных девятнадцатой, просто не предполагается волновым диапазоном материи, и хоть ты тресни. Однако, если сможешь дотянуться туда сам и удержаться – никто это уже не отменит и не отнимет. Дотянуться-то я могу и без сигар – это как раз пожалуйста, а вот постоянно сияя на Высоких Волнах Памяти, переливаясь в океане Духа, удержаться в девятнадцатой и не провалиться к черту на куличики или еще куда подальше – уже сложнее. Сложно, доставая до уровня Вечного Неба, стоя сознанием Дома, волей удерживать ноги и опору на таких иллюзорных реальностях, как девятнадцатая. Поэтому я дую облака несбывшихся (пока несбывшихся!!! – вопит мозг. Да-да, пока не сбывшихся – соглашаюсь я) растений, словно завод по производству текучих, летящих материй – грез там или предрассветных живых туманов. Иначе вывалюсь, придется опять обратно шагать.

К слову, собирать все эти травы нужно своими руками в самые высокие и чистые моменты проявления Духа. Причем совсем необязательно только радости – некоторые собираются в тотально звенящей печали, некоторые – в моменты праведной веселой ярости, ну и так далее. В любые моменты собственной Вечности, когда кроме нее в Тебе не остается ничего.

А сегодня я забыла портсигар, потому что выскочила сюда, так сказать, неожиданно. Для себя – в первую очередь. Хотя могу, как и все проснувшиеся, шагать сюда сознательно – мы все в начале пути учимся переходить туда-сюда четким направлением воли. Но иногда, как в самом начале, проваливаюсь просто от невозможности оставаться в девятнадцатой. Точнее в тех редких случаях, когда я настолько сопротивляюсь ее странным, изломанным течениям, что девятнадцатая аккуратно выпихивает меня из себя, чтобы не мешала, а двадцать первая великодушно забирает. Короче, Мир оперативно справляется с моим воинственным характером. С другой стороны, Он сам меня такую Себе привел. Сам вот и разбирается. Но я быстро отхожу, когда все встает на Истинные Места.

Я – Воля Мира быть измененным в сторону Вечности. Воля Света растворить Тьму, что распоясалась, достать оттуда заблудший Свет. Тот Свет, который хочет Домой, который потерялся и не знает, как вернуть все на место и все вспомнить. Таких, как я, в фольклоре девятнадцатой изображают с пылающими мечами – забавно. Мы не с мечами, мы сами – пылающие Вечным Светом Мечи. И Мир нами рубит чужую боль, несет Милосердие, любит тех потерянных, которых люди бы давно изгнали и изувечили. Потому что Свет – антоним иллюзиям, а именно иллюзии, в первую очередь, побуждают людей к разделению. Словно мы все не Одно, словно не Вечны, не вернемся в Абсолют, а однажды действительно умрем. Свет нами наводит порядок, где это не нарушает волю и свободу выбора душ. Даже – особенно – если это выбор играть с темными в морок и боль. Мы приходим лишь на запрос о помощи – даже слабо выраженный, даже не сформулированный – если Дух проявляет побуждение в сторону освобождения и возвращения, мы оказываемся рядом. И всеми способами, до последнего, будем пытаться помочь, разогнать тьму, подать руку. И уйдем лишь в случае полного отказа – когда сознание всей волей повернется обратно в сторону морока. Там мы бессильны из-за правил игры – не пробуждать без готовности и запроса. Однако на своем поле мы безжалостны – так обычно кажется людям, но в мире людей многое перевернуто, а то, что люди часто полагают за благо, так же часто на деле оказывается тьмой и увеличивает Небытие. И пока люди сами этого не поймут – мы не сможем им объяснить.

Ладно – перестаю сокрушаться, что из Вечности вытащила чужие Вечные же сигары – я, если потребуется, умею быстро собираться. Надо будет незаметно для себя подарить Миру лишнюю пачку своих, когда вернусь. Он сам возместит туда, где будет нужнее всего.

С этим трюком таскания мелочей из Вечности дело обстоит примерно так же, как и с переходами – чем выше концентрация и внимательность, тем четче прицелишься туда и в то, что тебе нужно. Но где сейчас я и где концентрация с внимательностью? Вот уж точно не в одно парадигме.

Моя парадигма разбилась много лет назад вдребезги – думаю весело – я собрала ее, бедную, несчастную, и сделала из ее останков небесный калейдоскоп. С тех пор моя единственная парадигма – это ее отсутствие – мечтательно думаю и сажусь недалеко от одной из прекраснейших, просто невероятнейших лип, у которой слегка просвечивает плотная теплая кора, сквозь нее видно текущие золотые нити, из которых создалось дерево – пока не до конца овеществившееся, поэтому сияющее и полупрозрачное. Но всему свое время. Собираю всю свою концентрацию, чтобы четко воспринять и вместить в себя ее тонкую красоту и Присутствие, а то в девятнадцатой совсем расслабилась. Там наоборот – с повышением концентрации пропорционально повышается уровень воспринимаемой боли. Там лишь бы не настраиваться на местный оркестр. Вспоминаю, как целый вечер после такой неосторожности провалялась с бледной физиономией, которая мечтательно отливала в болотную зелену, почти что с отравлением от гомона волн.

Тряхнув головой и собрав внимание, обращаюсь к Липе, в метре от которой опустилась, и прошу разрешения посидеть с ней рядом. Получив внушительное, размеренное «да», аккуратно пододвигаюсь и мягко прислоняюсь к ней спиной.

В двадцать первой разговаривать вслух никто не запрещает, однако бабочки активно пользуются любой возможностью говорить всем Собой. Вслух, по сравнению с таким взаимодействием, выходит тяжело, неудобно, топорно, словно буратино из слов собираешься настрогать, а не витиеватый замок из нежных лучей света сплести. И ведь это не только общения в девятнадцатой касается, там что ни попробуй – все так – думаю печально.

Со стороны наше общение с Липой выглядит молчанием. Но молчание бывает разным. Вот мы активно молчим друг другу образы, которые собираем вниманием и направляем чистые понятные картины, тонко сплетенные из чувств, мыслей и ощущений. Как же здесь все легко – выдыхаю я и расслабляюсь, ощущая всю теплоту, нежность и шероховатость дерева спиной.

Липа молчит в мою сторону аккуратным ощущением, что я сегодня какая-то другая. Что-то случилось? Деревья размерены и велики, никогда не станут расспрашивать о лишнем, но побеспокоятся, если вы друзья. Точнее – отреагируют на твое беспокойство и тактично спросят, чего это ты не такой прекрасный, как обычно, сегодня пришел.

От её вопроса у меня поднимается все внутри, но думать об этом не хочется, растить своим вниманием тоже. Не для того я сюда неожиданно проваливалась, чтоб и тут рвать сердце в клочья. С другой стороны… может, и стоит поделиться – деревья хорошая поддержка, все твои переживания выслушают и уведут через корни, а взамен наполнят спокойствием и радостью.

Да как бы объяснить… невнятно молчу я, но Липа внимательно выжидает, поэтому нахожусь и формулирую лучше: За людей я переживаю, вот что. Легко верить в рост и эволюцию Духа, когда находишься в высших слоях, на какие только способна девятнадцатая. Еще легче верить, когда находишься здесь. Но когда сталкиваюсь с людьми глубоко спящими или темными… запинаюсь и замолкаю, чтобы, не дай южный ветер, не усилить своим вниманием чего не следует. От дерева веет спокойствием и пониманием. Поэтому аккуратно продолжаю: На самом деле, там уже много света, не безнадежно все – есть хорошие, сильные, более – менее живые. Они не понимают, что отличаются от спящих, думают – все люди такие же. Вот они сейчас сильно выстраивают тот мир. Таких, как я, не все Видят – мы слишком интенсивные, некоторые предпочитают зажмуриться всем своим Существом, поэтому нам к таким хода нет. А вот этим чудесным просыпающимся – есть. Но иногда от темных просачиваются штуки, как будто повылезали из таких нижних миров, куда даже твой сородич Иггдрасиль корнями не доставал. Одним словом – хтонь хтонью – четко и аккуратно молчу я Липе, чтобы передать общее представление, но ни в коем случае не переборщить с подробностями, иначе налетит темноты – замучаемся чистить. Любая чёткая сильная мысль – дверь, в которую мы приглашаем зайти то, о чем думаем. И распахивается она намного чаще, чем мы замечаем.

Вот я и переживаю – выдыхаю и подытоживаю свой монолог. И, не дай небо, мне сказать вслух на любом из языков – иногда теряю надежду, что у нас вообще что-то получится. Потому что понимаю – там тьмы больше. И игры их – пока окончательно в Себя не пришел, а лишь смутно в ту сторону дышишь и живешь – затягивают и сбивают с пути. Даже когда уже идешь по дороге к Духу. Поэтому переживаю за более-менее живых. Они же могут просто не догадаться направлять Волю в сторону Мира без страданий, без ненависти, без желания мучить и выкидывать друг друга из воплощения. Из-за прорвы темных и спящих в девятнадцатой система координат «норма – не норма» и «приемлемо – неприемлемо» сильно едет куда-то по скоростной трассе, подозрительно напоминая лодку Харона. В таком бреду может просто не прийти в голову, что можно позволить себе мечтать о Мире, где норма – отсутствие ненависти, агрессии и желания уничтожить зачатки всего Живого. А Воля их важна – без Воли Духа ничего не начнется – ни о каких изменениях и переходах и говорить не стоит.

А те, кто посредине, те пока не считаются за игроков. Спят как зерна. Пока не проросли – нельзя однозначно считать живыми. Души Шредингера – ты не знаешь кто это, но почувствуй, что сравнение красивое – они вроде есть, а вроде для Мироздания их пока нет. Такие не переходят между мирами, потому что некому – пока Дух не проснулся, пока сознание не проросло сквозь автопилотную жизнь, настоящая игра даже не началась еще. Потенциалы Жизни, одним словом.

И в моменты своей абсолютно глупой, но, несмотря на это, не менее ощутимой слабости, я перестаю верить то ли в нашу силу, то ли в силу тех немногих, вроде уже потихонечку прорастающих из семян. Перестаю верить в силу Живых – не во всем Мироздании, конечно, а на данном, отдельно взятом клочке отчаянно смертной реальности – громко молчу в сторону Липы то, что не давало мне покоя в девятнадцатой, из-за чего она и выперла меня сюда – больно сильно я сопротивлялась ее положению вещей.

А промолчав это, вдруг успокаиваюсь. Сердце мое наполнятся зеленым покоем, подобно чудесному, Сияющему и перетекающему концерту на аллее. Деревья обычно не любят сильные быстрые чувства – они их тревожат. Но милая Липа так поддерживает, успокаивает зелеными, как мечта художника, облаками. Говорю ей нежно спасибо и мягко обнимаю руками и всей Собой. Чувствую, как мое Сердце бьется в нее световым бризом.

Мы долго молчим – каждая о своем, точнее я о своем, а Липа просто Есть. Состояние Бытия деревьев сильно отличается от человеческого. Вдруг понимаю, что мне нужно еще подумать, может, даже поговорить с Миром. Поэтому отстраняюсь, поворачиваюсь так, чтобы увидеть каждую липу, и от всей души, вдохновенно и самозабвенно вдыхаю их концерт. На несколько мгновений меня выбивает из этой плоскости Бытия, словно покрутили калейдоскоп, и меня пересыпало со звоном в другой рисунок. Улыбаюсь им всем своим Сияющем Солнцем, лечу в разные стороны, дую ветром, проливаюсь кристальным дождем, смеюсь и хохочу звоном ароматных кувшинок на пруду на другом конце города. Они рады и довольны – чувствую всеми своими Бесконечными Солнцами, всеми Вечными днями, всей Собой. Наблюдать впечатление, произведенное на зрителя, всегда лучше, чем получать овации и благодарности вместе взятые и умноженные на тысячу. Мне ли не знать. Улыбаюсь и оставляю деревья радоваться блестяще удавшемуся концерту.

Сворачиваю на улицу, ведущую прямиком к берегу. Под ногами от радости и удовольствия смеется белая с ультрамариновыми узорами плитка. Ее можно понять – реализация собственного предназначения – лучшее, что может произойти с любым существом. А эта чудесная плитка создана для любования и радостного хождения по ней. Вот я и иду, а заодно любуюсь всеми Огненными Сердцами, направляя волны света в ступни, которые пульсациями проходят и гладят плитку. Та радуется, слегка звенит легкими искрами, разлетающимися в разные стороны, и расплывается в довольном сиянии. Она уже не полупрозрачная, как деревья, но вот эти световые сопровождения все еще с легкостью проделывает.

Пока Мир не овеществился до конца, чудесам легче в нем происходить, а Абсолюту – легче перетекать Светом, пересыпаться Звездами, неожиданно сплетаться Вечными Смеющимися линиями Мира. Одно удовольствие иметь дело с новорожденными реальностями. Очень сильно их люблю – тут и дышится легче всей собственной Вечностью, и мысли чужие не лезут внутрь, и тьма не пытается шуршать рядом, так как ее тут практически и нет. Поэтому Память о Себе и Сути никуда не уходит даже на мгновение – она всегда тут, как и Ты сам.

Шагаю по смеющейся плитке, а параллельно возвращаюсь к своим мыслям, которые не хотелось оставлять дереву, но позволительно отнести океану – он смоет их и не то, что не подавится, а даже не заметит, что были какие-то мысли.

Иду и думаю: Милый, я знаю, что ты в нас веришь, что любишь смотреть, как мы красиво блистаем посреди отсутствия бытия. Мне тоже нравится – в тысячу раз красивее получается, чем на холсте.

Иду и думаю: Но туда совсем уж невероятных чертей напустили. Потому что твои души Шредингера своим сном согласились на это. Не мешали открытию путей в дно Мироздания, где тебя настолько нет, что впору сойти с ума. Им все равно. Их эта тьма приятно уютно обнимает, даром, что иногда лицом по асфальту возит – зато потом снова обнимет.

Иду и думаю: Милый, они спят. Спят и не смотрят внутрь, ничего не видят снаружи, что-то делают, но живут лишь оболочками, а в конце жизни, когда эти оболочки жухнут и отваливаются, не остается больше никого. Им некем перейти сюда, там кроме тела и нет ничего пока. Их нет, а хтонь, которую они сюда пускают – есть.

Иду и сначала слышу смех, а лишь миг спустя вижу океан. Мир смеется и заливается волнами, которые просвечивает солнце. Ржет он, значит. Вот вечно так…

Иду и думаю: Хорош ржать, поимей совесть! Они там мучатся, им больно. И ладно бы только спящим – там духа не проснулось еще, болеть нечему. Они же Живых грызут и вниз тянут! А это уже правда боль! И вообще – нечестно так играть! А ты тут смеешься! – укоризненно молча кричу я на Мир.

Мимо пролетает чайка, а за ней раздается шлейф дикого хохота. Еще более сильного и заливистого, чем был. Мир смеется всем Собой, и я вдруг слышу голос, который идет ото всюду сразу. Или же просто поднимается из меня:

– Ха-ха-ха! Тьма ей настоящая, боль ей есть, а темные – опасность! – смеется Все вокруг, мой Невыразимый Смысл, моя умопомрачительная Вечность, Счастье и Любовь всех моих жизней.

– Солнце, – сияющим молчанием говорит Все, – ты так сокрушаешься, как будто все правда есть.

Чувствую, как нечеловеческая нежность обнимает меня примерно за то, где пять минут назад были плечи, а сейчас только жидкий Вечный Свет.

– Ты так переживаешь, как будто сама человек, – Мир заполняет меня изнутри теплом. – Но в отличие от них, ты помнишь, как Иначе. Ты помнишь, что такое Ты и как жить из Смысла. Ты помнишь Дом, любовь моей жизни, – звучит все вокруг, но слышу я Его, конечно, не ушами – от меня и ушей сейчас не осталось. Я слышу это своим Бытием, а слова передаю с погрешностью и скидкой на любые сформулированные и уплотненные конструкции, в том числе – человеческие языки.

Мир говорит: – Тебя нет. Их тоже нет. Ничего нет. Ни боли, ни материи, ни темных, ни спящих. Даже Живых нет. Есть только Свет.

Вот Вечно Он об одном и том же, – думаю я. – Опять со своим Всем и Ничем, – думаю ворчливо, но улыбаюсь так, что Огонь, который теперь я, начинает танцевать иными ритмами. Его речи, да даже ощутимое присутствие, которое лишь слегка увеличивается, сразу действует прибавлением Смысла Бытия примерно на триллион процентов. И еще на столько же – радости.

– Есть только Вечность и Дом, в него можно вернуться в любой момент, потому что моментов нет, ты всегда Там, – говорит Он, а я чувствую невероятную нежность и улыбаюсь – такой хороший.

– Ты сама пришла играть и показывать, – продолжает, – ты сама пришла помогать тем, кому пришло время взойти, их столько, сколько есть.

– Но есть Деревья Вероятностей, – возражаю я. – Разветвления часто показывают хоть малую, хоть практически невозможную вероятность стать Живым. Практически у каждого спящего – и даже темного – такая в судьбе есть – я же вижу. А значит, теоретически, может получиться затронуть практически всех! – возражаю я и всплескиваю Своим Вечным Сиянием. Будем считать, что это сейчас были руки.

Он смеется: – Вот поэтому ты так Красива в своей Бесконечности. Твое Существо решило, что будет играть Так. И главное – настолько самозабвенно, что у Тебя все получается. Лети, Сильный Ветер, я не нужен тебе здесь больше, все у Тебя хорошо.

И он легким толчком под крылья, ой, то есть плечи, направляет меня в сторону океана. Ну хоть не сразу в девятнадцатую выкинул, а то с него бы сталось – Вечного моего Милосердия. Вот это было бы уже чересчур.

Ладно – вздыхаю я, задумчиво переставляя ноги по радостной плитке. …Вернуться и специально потерять пачку своих Вечных сигар – думаю, чтоб уж точно не забыть. И улыбаюсь всеми Сердцами одновременно.

Заметки на рисовых полях

Ну, то есть палкой по воде

Иногда мы проваливаемся в ветку вероятности мира, которая еще не утвердилась окончательно, но уже достаточно есть. Она усиливается пропорционально тому, сколько людей вкладывается в ее овеществление своими ежедневными выборами и действиями. Те, кто действуют во имя Жизни, Бессмертия, Радости, Любви и Милосердия просто потому что считают, что это – единственная норма для жизни (ну или не считают, что норма, но искренне хотят, чтобы однажды ей стало), те усиливают ее.

Это и есть двадцать первая.

В каком-то плане эта реальность уже есть, уже стоит. Мы иногда, бродя по городу, угуливаем туда из девятнадцатой. Или проваливаемся в моменты счастья и вдохновения. (То, что меня туда иногда выкидывает от сопротивления, а не радости, это случай скорее индивидуальный. Конечно, а когда у нас было, как у нормальных существ?). Чтобы провалиться – не только туда, а вообще в любую реальность или на иной уровень волн – нужно вольно или невольно зазвучать в волновом диапазоне того уровня, куда хочешь. Настроиться на определенную тональность – как музыкант на ля мажор, например. Пока играешь до, фа и соль без диеза, метишь четко мимо. Зато если что-то поднимет на правильные «диезы» – оказываешься там. В этом, кстати, и заключается навык, которому в первую очередь учатся Живые – управлять собственным состоянием – состоянием всего Существа – чтобы по собственной же воле переходить с одного слоя реальности на другой. Спящих же – из-за их рассеянного внимания и неумения концентрировать волю – легко зацепить, закрутить, спровоцировать и перетащить куда надо. Этим обычно пользуются темные.

Волновой диапазон определяет примерные границы уровней волн звучаний, на которых функционируют сознания данной реальности и за пределы которых не могут выйти без усилий и четкого волеизъявления. Он обозначает пол и потолок возможного, а все, что за пределами, считается нереальным и несуществующим. В каком-то плане так и есть, потому что волновой диапазон препятствует реализации тех волн и звучаний, которые находятся за его пределами. Все это так за редким исключением – когда тебе удалось как-то самостоятельно выкрутиться всему вопреки, каким-то образом вступить в диссонанс со всей реальностью и выстоять ее сопротивление – а сопротивление реальности ощущается, как будто тебя полощет в приливно-отливной зоне где-нибудь у скал Португалии (поэтому говорила, что лично мне без сигар сложно удерживаться со своей радостью в девятнадцатой – она не предполагает подобной категории интенсивного звучания Света, поэтому чуть что – пытается меня незаметно спихнуть).

Волновой диапазон – как колея или проторенная дорога. Если не напрягаться, то в этом диапазоне будут разворачиваться деревья личных вероятностей и судеб. Например, каждое человеческое дерево в любом раскладе предполагает как самые низкие вероятности пути прохождения жизни, так и самые высокие. Но без воли человека они никогда не пробьют пол и потолок диапазона (то есть без воли Духа ваш автопилот не выведет вас в такой вариант жизни, где вы устроитесь на полставки в аду, и точно так же не приведет к состоянию бабочки просто так. Чтобы пробить барьеры диапазона, нужно сильное устремление, подкреплённое поступками, совершаемыми в ту сторону). Причина, по которой я ворчала Миру насчет того, какие мы все бедные сияющие коты, связана с этим. Такие темные, какие начали просачиваться иногда в девятнадцатую, пробивают все нормы пола – они слишком уж адская хтонь, чтобы тут быть по правилам. Однако и мы все со своим блистающим Вечным цирком слишком отличаемся от того, что тут считается нормальным умеренным счастьем.

Все так случилось (и нам всем продолжают позволять случаться здесь), потому что есть причины. Можно сказать, что Мирового масштаба. То есть это не Мир проглядел, как тут у него начали копошиться блестящие жуки посреди блистательной же Вечности, а сам всех позвал и собрал.

Этой реальности пришло время принимать решение, куда каждое существо, формирующее ее, захочет пойти дальше. Из-за того, что в девятнадцатой долго сохранялся диапазон, уютный для жизни на автопилоте и совершенно не требующий живого Духа и принятия решения о дальнейшем пути развития, Мир решил пригнать в девятнадцатую с гастролями существ с разных уровней мироздания, начиная от невыразимой хохочущей адской хтони – не знала даже, что такие вообще где-то бывают – и заканчивая нами – теми, для кого, по идее, местная норма должна казаться настолько противоестественной и абсурдной, чтобы даже в абсолютном беспамятстве ни при каких обстоятельствах мы с ней не соглашались, а двигали и расшатывали такую норму в разные стороны. Показывали, что это бред. Методично и доходчиво, всеми возможными способами и доступными инструментами объясняли, почему именно бред, и что такое не бред.

Волновой диапазон мира настолько закреплен в каждой реальности, насколько жестки представления об этой самой реальности у местных существ. Именно поэтому он двигается коллективным восприятием Мира вместе с изменением понятий нормы у обитателей, поддерживающих положение вещей собственным вниманием.

Например, пока люди верят, что Бессмертного Духа не существует, все во вселенной не одушевлено, а за смертью следует небытие – человечество находится в таком волновом диапазоне, где Бессмертный Дух в людях спит, а значит, его пока нет; без его пробуждения невозможно услышать, как живет и дышит Все Мироздание, поэтому в этом диапазоне для людей все действительно неживое; ну а за смертью правда следует небытие, потому что и до смерти-то Бытия не было – человек жил биоскафандром, а Сутью не жил, потому что Суть и есть Бессмертный Дух, присутствие которого человек не чувствовал. Поэтому небытие логично переходит в небытие. Таким образом люди закрепляют Возможное и Невозможное, реальность и Правила Игры, по которым сами же играют.

Если коротко, люди решили, что все умрут, не умереть не могут, а кто считает, что может – тот тоже не может не умереть, потому что чего это он тут развел романтику и дзен-буддизм, давайте поколотим его палками, чтобы точно прочувствовал свою смертность. Вот так пока в среднем по палате обстоят дела в девятнадцатой с волновым диапазоном.

Всему в Мироздании дается возможность выбирать путь развития. Или даже его отсутствие. Души, которые методично не откликаются на Дух, проживая существование на автопилоте раз за разом, после определенного круга возвращаются Домой, в Абсолют. С их точки зрения это ощущается как вечное мгновение радости и спокойного счастья. Чистого Бытия. А те, кто хочет играть, жить, действовать, выбирают сторону, за которую выходят на поле Мироздания. Две силы – Бытие с Небытием – танцуют бесконечный танец Вечности. На месте их пересечения рождаются и умирают миры, гибнут и прорастают цветы душ, также желающих играть. Жизнь танцует со Смертью, порождая все бытие (с маленькой буквы, потому что оно иллюзорно), в котором мы счастливы, в котором страдаем, мучаем и мучаемся, смеемся и любим, умираем и катаемся на гигантских качелях, дуем небесными ветрами, проходим пламенными дождями, рождаем новые вселенные, дорастаем до Творцов, чтобы создавать и жечь, разбрасывать и собирать камни, которые при любом раскладе складываются в слово «Вечность». Нас никого нет, потому что есть только Бесконечное Вечное Присутствие. Но Ему – нам – так нравится иногда забывать об этом и просто весело, самозабвенно танцевать, когда от тебя не остается ничего, кроме этого самого танца.

Это был спойлер. Однако обо всем по порядку.

Лора

Лора лучезарно улыбается, озаряя удивительным светом дорогу перед собой, и думает: какое же свинство! Дураки, такие все дураки! И смеется. Она быстрым шагом идет к метро, чтобы побыстрее смыться из этого места.

Гадость, пакость – думает – наследили, настроили тут. Несет за километр вашей неживой материей, и привкусом железа во рту отдает, как будто арматуру облизала. Ведь живые существа, люди для людей делали! Могли же придумать что угодно, а придумали вот это. Кто придумал? Зачем придумал? Смешные. Смешные и такие глупые.

Со стороны Лора обычному наблюдателю может показаться противоречивым существом – таким она, собственно, и является. Однако для нее самой гармония выглядит именно так. Она смеется и улыбается в моменты, когда больше всего следовало бы разозлиться, потому что смех растворяет глупость; всем давно известно, что правда, не способная пережить смех, никакая не правда вовсе, а фуфло. Вот и их наука – фуфло. Фуфло с серьезным е… лицом – думает Лора и улыбается, вспоминая постные лица студентов и еще более кислые – преподавателей. Роботы, машины, где, спрашивается, Жизнь? – думает Лора. В отличие от многих спящих, она знает, что технологии не противоречат понятию Жизни, потому что, в отличие от них, Лора была в Мирах, где Свет проявлялся сквозь науку и технологии – они ничем не хуже всего остального материального иллюзорного Мира. И если через него Смотрит Суть и Вечность, то и через роботов вполне себе может. В конце концов, человеческий биоскафандр – точно такая же машина, вот только сделанная грамотно Живыми для Живых – думает Лора. И если бы они действительно хотели, вполне могли бы создать такую же из металлов – или чего они там сейчас жалуют? Полимеры? Она много раз уже видела, как создавали Живые носители для Духа из металлов и иных материалов, которых в этом Мире, например, нет, но которые точно так же не являлись органикой. Можно, все можно, если знать, что можно. Или хотя бы Хотеть – тогда можно не знать, а просто Делать. В таком случае тоже все получится.

Вы на своих биотехнологиях не заметили, как сами биотехнологиями стали – думает Лора и смеется. Так вот, оказывается, как выглядит профдеформация – забавляясь, думает она и ускоряет шаг.

Лора по Сути своей Архитектор. Но здесь она учится в университете на факультете биотехнологий, что, по ее мнению, не наука вовсе, а полный бред. Потому что звучит отлично, идея супер, реализация полнейший трэш, господи, заберите меня отсюда навсегда. Но Лора упертая, решила доучиться – доучится всем назло. Себе в первую очередь. А Архитектором она стала настолько давно, что этому Миру пока, кажется, все еще неизвестны подобные систем исчисления времени.

А ведь и здесь могла бы пойти в архитектурный – мечтательно думает Лора – чтобы еще и всех архитекторов этого мира крыть до небес. И, представив себе эти шикарные перспективы для всех несчастных, кто в таком случае оказался бы с ней на курсе, еще более мечтательно продолжает – а ведь весело бы было, такой лютый трэш и бред там, наверное. Любое учебное заведение в этом мире – мрак. Точка. Потому что строить не умеют вообще никакие системы – не только учебные. Из гармонии, считай, из самого Сердца Бытия строить пока не научились – даже не думали пока в ту сторону. Навалят конструкций на шатких, прохудившихся линиях Мира – или еще хуже – на тех, где это небезопасно для всего Порядка, а потом даже не удивляются, что разваливается все, включая старинный собор в Париже, институты брака и случайную аварию на станции нефтедобычи в Мексиканском заливе. Не удивляются, потому что привыкли. Они удивились бы скорее, если все вдруг перестало бы разваливаться и случайно вышло бы что-то стоящее (с ударением во все стороны).

Лора – бабочка. А ведь если судьба дала бы крен, то стала бы ночной – мечтательно и саркастично думает она. Но Лора просто бабочка. Сильная, упертая, самая прекрасная, добрая и злая на свете. Но злая она лишь по мнению некоторых, кто не любит жестких и правдивых. Поэтому Лору обычно не любит никто. Из спящих и темных, конечно. Пробужденные единодушно сходятся во мнении, что ее можно лишь обожать. Красивая, темноволосая, с глазами цвета мускатного ореха, с Сердцем, навсегда отданным Живым и Гармонии Вечности, и тенью цветом заката в Италии, на который смотришь под бокал красного вина.

У Лоры острое и четкое сознание. Его устройство позволяет формировать миры, в том числе и те, которые только-только начинают сбываться. Некоторым мирам она не нравится точно так же, как и людям, потому что им хочется расти в разные стороны, как придется, а у Лоры не забалуешь. Есть линии мира, будь добр, расти и формируйся по ним, так гармоничнее и безопаснее в первую очередь для тебя, а во вторую – для всех Живых, кто будет здесь позже в тебе жить. Стабильность и баланс Мира, по которым реальность будет врастать в более плотные существующие слои – ее ответственность и одновременно любимая работа. Лора любит порядок в делах и, что важно в такой «профессии», не боится его наводить.

Она проскальзывает мимо тяжелых дверей в метро и смотрит на часы в телефоне – буду вовремя. Ну и отлично.

Лора, Джулия

– Знаешь, почему бабочки? – спрашивает Джулия.

Говорят, что это имя означает «кудрявая», «пушистая», и, хоть она и кудрявая, и пушистая, а еще белая-белая волосами и загорелая с глазами цвета упрямой реки, идущей против течения и вводящей в ступор всех карпов, всем кажется, что имя проявилось не поэтому. Скорее уж курчавость – следствие имени. А взялось оно из Июля. Который стоял палящий, сильный, шел день за днем, грел теплом, иногда обжигал, иногда пек, как пирожки, довольных людей, смеялся солнцем, шелестел сияющим ветром, кричал вздорными альбатросами над океаном, и непонятно из какого именно упавшего на разогретый асфальт солнечного луча вскочила, отряхнулась, пожала плечами и пошла за кофе со льдом Джулия. А потом пришла и заявила, что я, мол, теперь, твоя дочь, а ты будешь моей мамой – всем любила повторять Лола. А еще любила добавлять, что сама она на это лишь пожала плечами и пошла ставить гейзер на плиту – маленькой медной туркой теперь не отделаешься, она всего на одно чудовище. Откуда ей было тогда знать, что еще через несколько лет точно так же завалится второе? Но, слава ветрам, на этом небесный завод по производству чудовищ то ли обанкротится, то ли просто закроется, то ли уйдет в отпуск всего на тысячу лет как минимум. И круговорот приспособлений для варения кофе в доме Лолы остановится на большом гейзере, а количество жильцов – на двух чудовищах, постоянно парадирующих местных детей, завывающих адскими голосами «маааам» и доводящих ее бедное Вечное Сердце до желания смыться из этого сюрреалистичного воплощения. Благо, что всегда можно спрятаться в Межпространственной Библиотеке, к которой она много обращалась, пока была ведущим Хранителем у дружеских душ.

– А у этого есть вообще какой-то смысл? – рассеяно спрашивает Лора, которая сидела, задумавшись, и смотрела в окно на мост. Под ним ходили прохожие, а по нему ездили поезда наземного метро. К тому моменту, как её спросили, она была настолько не здесь, что возвращаться пришлось долго. Аж целых несколько секунд. Даже кофе успел остыть:

– Я думала бабочки и бабочки.

– Да ну как же, – удивляется Джулия. – У всего в Мироздании есть Высший скрытый или вполне открытый смысл. У всего, что из Духа и Света. То есть у нас-то он абсолютно точно есть.

Лора взяла чашку с остывшим кофе, посмотрела в нее и поставила обратно. Затем внимательно подняла глаза на Джулию.

– Сегодня шла и прищурившись посмотрела на солнце, – ответила та. – Ты пробовала когда-нибудь так? Нет? Попробуй. А, пробовала. Тогда попробуй еще раз. И обрати внимание, что вообще-то, когда смотришь сквозь ресницы, от солнца правда расходятся лучи, как все говорят и рисуют на картинках, но неправда, что все – в разные стороны. Не все. Некоторые сходятся в рисунок, тогда действительно выходит похоже на четырехкрылую бабочку с тельцем и брюшком. Из света. И мы из Света. Поэтому бабочки. Как Его проявление. Как здесь лучи складываются в бабочек, так Свет складывается в нас.

Джулия любит разжевывать – думает Лора – так, чтобы всем нормальным людям вокруг стало обидно – видимо, их настолько держат за дураков. Но ладно, это её работа, а кто из нас привык вовремя переключаться с работы? – понимающе вздыхает она.

Но нет, работа Джулии не заключается в общении с дураками, как могло показаться из мыслей Лоры. На самом деле, она общается со спящими и просыпающимися. Если Лора – Архитектор, то Джулия – Проводник к Памяти. Помимо всего остального, она доносит до людей представления о тех плоскостях и системах координат, которые в принципе отсутствуют в этой. Сам феномен – Переход – вокруг которого выстраиваются задачи Джулии – очень непростая вещь. Поэтому каждый раз, когда о нем заходит разговор, создаётся ощущение, что на информацию поставили призму или фильтр, специально усложняющий вообще все. Но это не фильтр, а специфика знаний – приходится говорить о том, чего в местном диапазоне волн в принципе нет. Джулия выступает обратным фильтром, упрощая все, связанного с Переходом, Духом, Иными материями и Реальностями. Но иногда это раздражает всех. И их можно понять.

Лора прокручивает все эти мысли в голове и отпивает глоток холодного кофе. А потом вдруг понимает, что это не дело – раздражаться. Просто остался неприятный осадок от университета. Нужно исправляться – решает она. А потом улыбается пришедшей идее и начинает театр:

– Получается, мы – воины света? Или как там это у них называется? – спрашивает она и расплывается в улыбке. – А что, было бы чудно! – жмурится, уже вырисовывая на закрытых веках картины их таких прекрасных, световых, с пылающими мечами, спасающих людей от неведения и тьмы.

– Ты местного фольклора начиталась, да? – с деланным сочувствием спрашивает Джулия и с шутливой обеспокоенностью косится на Лору, тут же подхватывая игру.

– Никакие мы не воины. Ищи дураков людей от самих себя силком спасать. Хороши бы мы были, если бы правда пришли сюда такими прекрасными сияющими, с мечами, а оказалось бы, что бороться не с кем, спасать некого, все счастливо и довольно сидят, завернувшись в свою любимую уютную тьму, как в пуховое одеяло. А мы ходим варвары-варварами – хотим своими мечами раздолбать их картину мира, – Джулия делано печально вздыхает.

Обе держатся молодцами, не ржут – даже улыбки отлично прячут.

– И люди на нас только с недоверием косятся и обходят за пару метров от греха подальше, – продолжает она. – Мол, сейчас много альтернативной молодежи по разводилось, вдруг машину своими мечами разобьют или, чего доброго, укусят… или в лицо начнут орать какой-нибудь новомодный рок, смешанный с индуистскими мантрами.

– А что, такой бывает? – восхищенно спрашивает Лора с лицом человека, чьи блистательные мечты о сияющих мечах только что бессовестно разбили, еще и попрыгали на их несчастных останках, но она героически справляется с такой нечеловеческой жестокостью.

– Да черт его знает, чего только в мире не бывает…, – отмахивается Джулия, а потом резко вскакивает и говорит:

– Давай-ка пройдёмся.

И хоть не физически, но ощутимо тянет Лору за собой. Та косится на стакан с остатками холодного и совсем нежеланного кофе, берет сумку и выходит за Джулией, которая уже закуривает сигару.

Джулия такая легкая, сияющая, как будто кусок солнечного зайчика в глаз попал и аж слеза потекла от интенсивности и неожиданной яркости, а курит, как матрос – думает Лора, которая все свои Бесконечные жизни обходилась без сигар и все это время искренне не понимала, как можно обходиться с ними.

Или пират – радостно отвечает мыслями Джулия и прикрывает левый глаз. Хо-хо! И вслух говорит:

– И бутылка рома!

– Какой Рома?

– Пока никакого, но вдруг скоро объявится какой-нибудь Рома, – пожимает она плечами и тащит подругу за собой.

– Ты хотела о чем-то серьезном поговорить? – прерывает долгое молчание Лора. Она знает, если Джулия долго курит, значит, думает, как начать говорить о важном. Однако Лору угнетает настолько долгий негласный подбор правильных слов.

– Да, о двадцать первой.

– Ну конечно, о чем же еще можно так громко молчать, – слегка улыбается Лора.

– Не выходит нихрена, вот что.

– Ну в смысле не выходит? А мне кажется, что все выходит, ты себя видела? С тобой пойди не выйди. Тем более из этой реальности в лучшую. Я бы за такой то ли феей, то ли лешим с удовольствием пошла бы куда угодно. Видно же – куда бы ты ни вела, там наверняка штампуют прекрасных, как невыразимый ужас бытия, чудовищ.

– Так ты однажды и пошла, – улыбается Джулия. – И вот мы вместе теперь две то ли феи, то ли лешие. Все шарахаются. Загляденье. Но я не об этом, – она резко сворачивает на дорогу, ведущую в центр, в сторону Александрплац, по правую руку оказываются рельсы.

– Я о том, что выводить-то я вывожу тех, кто просит о помощи и Смысле. У кого-то даже жизнь меняется, и отката не происходит в автопилотное состояние. Но…

– Но? – подхватывает Лора.

– Но этого мало. Многие, кто вроде просит о помощи, все равно не Видят. Не Слышат. Не Воспринимают. То есть да, краем сознания регистрируют присутствие Духа поблизости, но закрываются на все щеколды. Осознанно выбирают не смотреть даже в замочную скважину двери, за которой распахивается мост в Неизвестность, Высший Смысл и собственную Память. Зачем только зовут, если от Бессмертия отскакивают, как от смачного поцелуя троюродной прабабушки? Я не понимаю. То есть мозгом-то, конечно, понимаю все, но всем своим Существом – нет. Как Дух может не реагировать на Дух? – Джулия идет и активно жестикулирует, чуть не сбивая дорожные знаки и редких несчастных, которые пытаются из-за спины её обогнать.

В одного особо шустрого, но не особо маневренного все-таки прилетает ее рука, на что тот айкает, а его спутник укоризненно говорит: «Я тебе повторяю, Ром, что ты носишься, как паровоз, и всех сбиваешь. Вот тебе и перст кармы прилетел в нос». На что Рома недовольно бурчит что-то не особо внятное, но по интонации похожее на «не в нос, а в глаз, вообще-то… и не перст, а персты. Все шесть, ой, то есть пять, конечно же пять…».

Девушки не слышат этого, поэтому, если бы через месяц Рома случайно встретил их в городе и принялся благодарить, что тот «перст кармы» оказался благословляющим, что он уверен, что именно после него в его жизни произошла тьма крайне маловероятных, но таких нужных ему случайностей, которые позволили попасть на съезд айтишников в Лондон, где он встретил чудесную Верену, без которой теперь жить не может, и себе поверить не может, что без кого-то теперь не может жить, то девочки бы вытаращили на него глаза, радостно бы улыбнулись, что у человека жизнь налаживается, да и пошли бы дальше. На что Лора бы сказала: «Вот видишь!», а Джулия ответила бы: «Всего один Рома! Не миллион же, хотя бы для начала!». А Лора бы закатила глаза и рассмеялась.

– Ты просто не представляешь, – тем временем продолжает Джулия, – как я невозможно, неописуемо, просто до визга костей, до Огня изнутри была бы счастлива, если бы в мое время, когда казалось, что просто с ума сошла, занимаюсь то ли ерундой, то ли эскапизмом, то ли обоими попеременно – да-да, что ты глаза на меня пучишь, как вожак маори, я не всегда была такой, да что ты, конечно, и в школу ходила, и Себя не помнила – с нашими школами поди Себя вспомни – так вот, когда казалось, что это единственный нормальный мир, все так, как должно быть, а никак иначе не должно – если бы мне тогда попался Человек-Дверь, я бы вышла еще до того, как он успел бы приблизиться. Лишь бы не упустить.

Лора идет, слушает Джулию и смеется:

– Да ты поэтому и Дверь не встретила, с тобой поди встреться такой. А до этого сперва поймай. Дверь предназначена и необходима тем, кому без нее не хватит сил. Великодушие Мира проявляется так.

– Получается, Великодушие Мира выглядит вот таааак? – Джулия смотрит на себя, точнее на свои ноги и руки, тянет последнее слово и дико смеется.

– Ну уж какое есть, – вторит ей Лора, – на какое, как у них тут говорится, кармы хватило, на такое и нагрешили. Ой, то есть намолили. Да, собственно, один черт, – Лора машет рукой, улыбается и отворачивается в ту сторону, где закат. Как раз с моста, на который они поднялись, отлично видно, как солнце соскальзывает за железнодорожные пути.

– Но мне нужно больше, – чуть погодя продолжает Джулия. – Вообще, было бы неплохо еще и побыстрее, но с протяженностью местных временных волн я, так и быть, смирилась… а вот с невозможностью нормально проводить сюда Все Свои Силы – не очень… – падающим с моста голосом заканчивает она.

Лора все еще смотрит на поезда, мчащие в закат со скоростью безопасного Берлинского метро, и, не отрываясь, говорит: – Тогда начни рисовать. Или писать. Или все вместе. Не хватает тебе Света, который проливаешь людям прямо в сердца при общении – заложи его в книги, в картины. Ты же умела – много лет этим занималась, вроде. Куда все дела? – она отворачивается от неба в ту секунду, когда последний луч, заговорщически мигнув напоследок, скрывается за горизонтом и продолжает:

– Отпечатай этот Свет на стенах Мира, оставляй его за собой везде, куда приведет жизнь. Те, кто в любом случае выберет Тьму – обойдут стороной. Зато тем, кто давно ищет Дверь, на вселенских костях – кубиках, в смысле – выпадет больше шансов случайно наткнуться на нее, проходя мимо кирпичной цветастой стены, или открыв наугад разворот в книжном, или еще где. Ищущих Мир всегда приведет и поставит перед Дверью любыми способами – тебе ли не знать? – спрашивает Лора и с улыбкой косится на подругу.

Ладно – думает Джулия. Бежала, бежала от этого и прибежала. А мысленно уже прикидывает, остались ли в шкафу ватманы и краски, или она все сбагрила Джаконде, когда в очередной раз решила, что художник – не ее судьба, потому что там слишком мало Смысла и Света удается протащить и вплести в картину. Людей, видите ли, не штырит от одного взгляда на холст, как бы она ни старалась (как бы любой художник ни старался – не так тут искусство работает, это тебе не двадцать первая, картины – не порталы, через которые сразу можно шагнуть куда угодно всем собой, тут настраиваться долго надо), поэтому вообще не о чем говорить – решила тогда Джулия. И вот опять. Возвращаем. Дикое счастье, которое благостно проливается на любую вдохновенно творящую макушку возвращаем. А заодно и приступы сокрушения, граничащие с отчаянием, что ничего не выходит, потому что чтобы хоть что-то по-настоящему Вышло, нужно писать не желтым акрилом по ватману, а солнцем по будням, переживанием по облакам, собравшимся над океаном. Ладно, пришла сюда, имей уважение говорить на местных языках и играть на местных инструментах. А если не играешь и не говоришь на них, то не ной, что никому ничего невидно и непонятно.

Надо будет вспомнить, рядом с каким из Путей остались художественные магазины? А может какие-то новые открылись? Еще и машинку печатную отдала… ну и индиговый ветер с ней – думает Джулия, собирая мечущиеся шары огня в своем сознании – ее представления о внутренней гармонии выглядят примерно вот так.

А Лора идет рядом, косится на подругу и удовлетворенно улыбается. Она любит порядок, проявляющийся, в том, чтобы все проживали лучшие версии своей судьбы. Даже если это несколько версий параллельно. Одновременно. За раз. Какая разница, что считает местная математика, если на самом деле параллельные пересекаются? И какая разница, что людям это покажется скорее хаосом, чем порядком? У спящих вообще все не как у Живых. Тем более Лоре лучше знать, что такое Порядок.

Она – Воля Мира выстраиваться и проявляться по тем линиям судеб, из которых сплетется самый невероятный в своей бесконечной завораживающей красоте рисунок Бытия из всех потенциально возможных. То есть из примерно бесконечности. Поэтому Лора точно знает, что такое Порядок.

Заметки смертными снами по Вечности

Человеческая идея бодхисаттв и воинов света проходит по тонкой грани, по одну сторону от которой интерпретации – фуфло, а по другую – Суть и Вечность. Как и всегда. Фуфло там, где считается, что можно спасти без просьбы и запроса, а еще там, где от спасателей веет мечтательным шлейфом мучеников. И не потому, что они такими не являются, а потому что такое восприятие идеи искажает ее суть. Суть в том, что есть Живые существа, которые не могут не быть милосердными, любящими, честными, безжалостными в отношении иллюзий и что они выбирают пребывать в Мире, потому что это их дело и их игра. Таких существ не нужно обожествлять, потому что обожествление приводит к упрощению, после чего – к отделению от себя. Все, что приводит к большему разделению, хотя претендует на духовность, мягко говоря, ей не является, потому что противоречит самой Сути духовности, которая всегда про единение – с Миром, Логосом, Космосом, Природой, Богом, Духом или просто лучшей частью себя – термины можно выбирать по вкусу, потому что они – просто слова, двери в ротонде с десятком дверей, которые из разных точек ведут в одно единственное пространство.

Никто никогда не сможет спасти другого против воли. И если удастся помочь подняться некоторым душам, то никогда – всем. Просто, потому что Мироздание работает по определенными Принципам. Пока мы живы и играем в материальной иллюзорной реальности, Мироздание хочет танцевать. Когда передумает, мы первые об этом узнаем, потому что вернемся Домой, где Все Есть Все. До тех пор Мир Играет, для чего нужны краски разнообразных проявлений Жизни, где смешивается тьма и свет, осознанность и иллюзии. Однажды настанет момент, когда все вернутся в Абсолютный Свет, но это не будет заслугой бодхисаттв – лишь новым течением реальности, когда Все захочет Домой, Спать. С другой стороны, без бодхисаттв ничего, пожалуй, не получится, просто потому что они – Воля Мира, а Мир – и есть они. Когда Мир захочет спать, Все будут способствовать тому, чтобы уйти поскорей и рухнуть в кровать.

Я это отлично понимаю как бабочка. И тем не менее это ничего не меняет – лишь в некотором смысле облегчает задачу и жизнь – ты спасаешь не до последнего спящего и даже не потому, что Миру нужны такие как ты. Миру ничего не нужно, Мир – это и есть мы все, абсолютно все: спящие, не спящие, мертвые, живые, слегка припущенные – все мы Мир, поэтому что хочешь, то и делай. Ты «спасаешь», светишь всем и пляшешь с бубном вокруг вселенского забвения и смерти лишь потому, что развлекаться выбрал таким причудливым способом. А кто-то выбрал развлекаться иначе. А кто-то еще через что вздумается. И хоть ты тресни – не перетянешь сюда никого из тех, кому их игра соблазнительнее и интереснее твоей. И именно это называется гармонией. Именно это – она и есть.

Все больше подозреваю, что идея бодхисаттв и существ, подобных им (нам), возникала скорее из попытки закрепить в словах потоки пробужденного Сияния, которые, судя по всей их структуре, не должны бы тут уже находиться – они для Игры слишком иные. И вообще, как таковые, мешают. Но находятся, потому что несут сюда Свет. Все остальные интерпретации додумал человеческий шустрый, но не особо пока продвинувшийся в развитии органов для взаимодействия с Мирозданием хлюпающий мозг.

Иными словами, мы никого не спасаем. Пока искренне уверены, что спасаем – это еще не бабочки, а очередная адская карусель для любителей. Когда становишься Волей Мира, бабочкой, «бодхисаттвой» или как угодно можно называть – ты не спасаешь, а сияешь и живешь милосердием, открытым сердцем, сопереживанием, любовью ко всему и искренним невозможным счастьем не потому, что ты тут на общественных работах, и не будешь освобожден до тех пор, пока не залюбишь и не замилосердишь всех до сатори.

А потому что не можешь не.

Ливия

Ливия смотрит в окно, за котором проносятся травянистые ковры и высокие деревья. Она едет в автобусе с командой вот уже целых полчаса – снимать сцену с интервью для их фильма. Сейчас Ливия дома – в Риге – потому что лето и потому что интересные проекты сейчас здесь. А потом будет осень, и она вернется обратно в Лондон – там тоже будут проекты. Другие, но не менее интересные. Наверное, не менее интересные. Поживем – увидим.

Ее позвали друзья помочь в подготовке экспозиции картин для новой неизвестной художницы. Говорят, молодая и сильная. Такие картины пишет, какие в Тейте не висели прежде. Интересно – думает Ливия – какие это должны быть картины, чтобы не были похожи ни на что, что успел повидать Тейт. Сейчас же такое современное искусство прет из нашего поколения, что всегда трудно представить, как можно создать непохожее, не такое. Сейчас все такое – не такое – размышляет она в задумчивости и легкой дреме, мерно и мягко укачиваемая на волнах зеленых полей. Некоторое современное искусство (не дай бог ей это сказать при своих творческих знакомых) – ерунда, прикидывающаяся новшеством. Смотришь – ярко, странно. Думаешь, наверное, в этом правда что-то есть. Наверное, я просто не понимаю. Но, если чувствовать, а не смотреть, то приходишь к уверенности, что там ничего нет. Пустота только. Жизни точно нет. Или такая жуть, которую даже чувствовать не хочется через картину.

Поэтому Ливия не уверена, что ей понравится этот проект – хоть её задача и заключается просто в помощи с развеской картин, но все же. Поживем – увидим.

Ливия – имя, в котором ударение ставится на второй слог, хотя все обычно произносят с ударом на первый. А это в корне неверно, потому что теряется смысл, суть и вообще все теряется. Ее имя – Вечное, Сутевое, проявившееся с появлением в этом Мире, как проявляются все Истинные имена. И не имеет значения, что она пока об этом не помнит. Человеческая память – вещь поправимая. Главное, она Знает это внутри и не пытается объяснить Знание себе и другим. И это – лучшее, что мог бы сделать любой более-менее пробужденный в ее положении, потому что от Истинных Знаний психика не до конца проснувшегося сознания (точнее биоскафандра, в котором находится Дух) начинает вопить, паниковать и судорожно утрамбовывать в плохо подходящие для такой цели интерпретации

На самом деле, Вечные Знания – Имена, в том числе – никак не звучат в Высших Мирах. Точнее, звучат, но не звуками, а такими волнами и сгустками бегущего и пульсирующего Света, какие никак не перекладываются на местные парадигмы. Волны Вечной Материи и Света вплетаются и адаптируются в местной реальности со скидкой на культурный код, контекст и в принципе местные, довольно ограниченные, языки.

Истинное Имя Ливии в местной реальности целиком звучит как Segan Lewiyah, а смысл имеет близкий к «помощник жреца». Ну, в принципе… если режиссер – это своего рода жрец, то Ливия вполне сойдет за помощника. Серьезного такого помощника – все же она видеооператор – думает она в полудреме. В таком сонном состоянии всегда легче размышлять о Вечном, когда уже Чувствуешь его внутренним Знанием, но пока не можешь поверить головой.

Отсутствие полной Вечной Памяти о себе не мешает ей жить и действовать из Духа. Ливия просто знает, когда и что следует делать – куда ехать, к каким проектам присоединяться, какие проходить мимо всей Собой, кому помогать, кому танцевать и играть на чашах, знает, когда писать ее обожаемую музыку, не похожую ни на что из существующего здесь, и из-за этого почему-то такую родную, от которой она становится тем самым пространством, которое символизировал Бог Шу в древнеегипетской мифологии, и от которой кажется, будто она одновременно держит все небо, является этим небом сама и летит, простирается, расширяется, качается на волнах пространства.

Ливия печалится, но не особо сильно, когда сталкивается с тяжелыми, словно свинцовым характером налитыми людьми. Она не любит злых, пустых и безжизненных, тех, у кого не горит взор и сердце – а на это горение у нее глаз наметан чуть ли не лучше, чем на хорошо расположенный кадр. Ливия любит искусство и душу. Любит южную Америку с их честностью, силой, связью с Жизнью и природой, как будто руки у них из плотной сырой земли, лица – из вырезанного древнего дерева, а все их существо танцует какой-то суровый, хмурый, но сильный, плодородный танец вечному богу, который всегда смотрит, всегда видит. Ливия невыразимо любит все это, поэтому живет на три страны, и неясно, какую больше других считает домом. А ведь есть еще и Берлин – думает она. Часто летает и туда, выходит даже четыре.

А не любит Ливия безжизненных пространств, создаваемых безжизненными людьми. Все, что пусто нехорошей пустотой. Все что наполнено чем-то неприятно отличающимся от Жизни. Над таким она особо и не задумывается. Просто проходит мимо, чувствуя, это – не мое.

Ливия – живая, жизненная, по фамилии почти что чайка, по имени – почти что Ливингстон. Когда-то ей говорили, что на латыни есть слово «lividus» и что переводится оно как Синий. Вот и летит она чайкой в синем небе, встречая на пути разных, совершенно разных людей, с которыми танцует, улыбается, творит, поет во всю свою личную бесконечность и несказанно – до трепыхания перьев – радуется искусству живых.

С точки зрения того, как принято в среднем по палате смотреть и оценивать успешное существование, ее жизнь может показаться безответственно легкой, то есть совершенно не проходящей практически по всем параметрам удавшегося существования. С точки зрения Ливии и любого живого – ее жизнь именно такая, какой должна быть. А то, как принято, устанавливается трупами, собранными из туманов. Они нам все мерещатся. Их пока, собственно говоря, и нет. Поэтому Ливии никакого дела нет, как принято оценивать успешность. Она просто Живет.

Ливия пока не бабочка, потому что не совсем помнит Себя, потому что не до конца сливается с Волей Мира и Духом, в ней остается тончайшая шкурка человеческого, как у индиговой сливы, которая, если снять, раскроется невероятно нежной и дымчатой сутью. И она тонко балансирует между миром неживого тумана, который так удачно и искренне умудряется не замечать, и бездной Вечности, в которой кипит жизнь. Еще чуть-чуть и она перевесит. Но всему свое время. Пока она красиво танцует для Мира. И этот танец – такой.

Так, как выглядит Ливия, выглядят все более-менее живые. Не визуально, конечно – визуально более-менее живые сильно отличаются (разительно сильнее, чем спящие автопилоты), потому что в них начинает дребезжать Суть. А у каждого Суть, очевидно, своя. Все более-менее живые выглядят так, если посмотреть Истинным Зрением – светлые, светящиеся, испускающие теплые лучи в разных направлениях, подпрыгивающие и замирающие Духом в моменты высочайшего счастья, искрящиеся во время танца с Миром, когда творят и живут.

Пока Ливия проснулась не до конца, она не может сама рассказывать свою историю целиком, как делают все бабочки, либо совсем уж спящие. За бабочек рассказывает Дух, за спящих – автопилот. Там все четко и ясно. За Ливию пока рассказали мы с ней напополам. Но что-то подсказывает нам, что это ненадолго. Как минимум потому, что время – тоже часть «неживого тумана», как выразилась бы Ливия. Ну, то есть, просто иллюзия.

Заметки вечным мгновением по циферблатам

Биг-Бена, например

Жизнь из духа представляет собой отсутствие стабильной логичной жизни в привычном понимании этого слова. Потому что нет никаких планов – они не работают. Нет никакого времени. Старения тоже нет. Есть лишь бесконечная Секунда, которая длится вот прямо сейчас. И есть еще балансирование в этой секунде: Какой ты? Как ты действуешь? Кем и каким местом выбираешь?

Истинно живой постоянно балансирует на этом мгновении Вечного Бытия, по левую сторону от которого – обрыв в пропасть, где ничего не существует, зато сладко дремлется, а справа – вечное сияющее Нечто, куда, если честно, иногда так и хочется прыгнуть спиной вперед, потому что там тоже сладко дремлется, но по-иному. Точнее, просто прекратить контроль, отпустить неуловимые внутренние мышцы, которые всегда напряжены и держат все физическое существование вместе с обликом тебя горемычного и всей окружающей «реальности» заодно. Просто расслабиться и лечь в тотальное Бытие.

Но такое искушение обычно возникает раз в тысячу вечных секунд и пропадает мгновенно – как только вспоминаешь, что с возвращением прекратятся все игры и весь ты, потому что в Вечности нет никакого маленького отдельного тебя, зато есть все то прекрасное, чего не описывается человеческими концепциями. По правде говоря, ровнехонько за их (человеческих концепций) пределами и лежит все поистине прекрасное и удивительное в этой вселенной. Ну, или значительная часть. Но спящим можно простить временное отсутствие этих концепций – спящие пока не дошли туда, где вся эта прелесть начинает отрастать. Да и органы для ее восприятия – тоже.

Так к чему это я?

К тому, что у бабочек не существует времени и понятий потом. Пока живешь потом, исчезает сейчас. Каждое пробужденное сознание действует из бесконечного мгновения Прямо Сейчас. И если в этом Прямо Сейчас что-то не так – действует сразу же в меру своих возможностей и сил. Но никогда не ждёт, что кто-то решит за него. Принимает на себя ответственность за происходящее и действует, чтобы менять структуру Мира через Его же Волю. Так действуют те, кто бессмертен. И кого пускают уже за пределы вселенской песочницы – к ребятам постарше. У них там игры поинтереснее. А пока сидишь в песочнице всего и удовольствия – получать малиновой пластмассовой лопаточкой по лбу да крушить чужие куличи. Или обиженно наблюдать, как крушат твои.

Я, Стебуклас

– В детстве мама пыталась сделать из меня человека, – говорю, как всегда, на бегу – по меркам всех окружающих, и на нормальном ходу – по моим собственным меркам, темпам и течениям нитей Мира. С другой стороны, с мерками у меня всегда все было плохо, как и со всеми цифрами и числами. Я просто чувствую, как надо Миру, и это редко соотносится с тем, что нужно людям (по их собственному мнению). Говорю и перехожу почти на бег, потому что наконец-то можно пройтись – все-таки метро у них тут слишком медленное. А эскалаторы совсем уж лютый трындец. Благо Стебуклас тоже быстро ходит – не будет ворчать.

Стебуклас ухмыляется, но вслух ничего не говорит, только думает. Но что думает Стебуклас неведомо никому, потому что думает он на незнакомых в этой реальности символьных языках. Или на китайском. В любом случае, я не разбираю его мыслей, только чувствую. Обычно нам этого хватает с головой.

Стебуклас – Чудо. В прямом смысле, потому что «stebukas» в переводе с литовского – чудо. А еще – во всех непрямых, человеческих и нечеловеческих смыслах. Стебуклас самое невероятное Чудо и все. Никто не знает точно, откуда он появился. Хотя сам он иногда что-то пытается утверждать про семью, все наши догадываются, что не было у него обычной семьи, а уж я-то всеми вечными сердцами чую, что не было там никаких родителей. Там была Вечность. И Вечность эта была Стебуклас, который нацепил свой строгий, а на самом деле пижонский плащ в пол и пришел к нам.

Люблю его до неба. Самый лучший в Мире. Звала его несколько лет, все никак вызвать не могла. Вместо бубна чего только ни перепробовала: и кистями по холстам, и металлическими буквами по листу, и душевными неистовыми криками по небу и смертными своими костями по внутренней Бездне. В итоге вышел. Такой хороший. И ведь ветер знает, что из всего этого сработало.

– Пыталась пристрастить меня к книгам, – продолжаю я. – И даже водила в музыкальную школу. Такой лютый кошмар, – весело гляжу ему в глаза, – ты и представить не сможешь, – говорю и смотрю по сторонам, вспоминая дорогу: здесь перейти или дальше? Хм, кажется, от Ватерло нужно было повернуть, перейти после большого кругового разъезда, а потом – по прямой.

– Ладно школа – там ясно все. А книги-то что? – спрашивает Чудо в черном пальто до пят с огромными карманами. Такими же огромными, как он сам. И таким же черным капюшоном толстовки, который он натянул по самую вечность – или что там у него вместо носа? С капюшоном – это он молодец, хорошо придумал, а я, ладно уж, помокну. Авось, не растворюсь от такой осенней небесной пыли, которая решила притвориться дождем. Только волосы вот совсем белым дымом, ой, то есть дыбом встанут. Ну и дымом, может быть, тоже. Лондону пойдет – полное попадание в местные оттенки достойного, сдержанного мокрого асфальта.

– А книги – вслух. Представляешь какой мрак кромешный? – отвечаю и таращусь на него. – Я же, дай небо, только треть слов правильно читала, а все остальное придумывала, причем такие абсурдные сочетания получались, ты бы слышал, – мечтательно смотрю в пасмурное небо. – А я и не замечала, что читаю не то, поэтому не понимала, чего это всем все не так? – говорю и улыбаюсь, вспоминая нас с мамой в то время. Как будто из прошлой жизни. Или даже позапрошлой, в прошлой я, по идее, по смышленее должна была быть.

Стебуклас замечает мой внутренний занимательный диалог, через букву отражающийся на лице и вопросительно смотрит. Это он молодец, вежливый. Знаю же, что мог бы спокойно подслушать, но нет, ждёт, что сама расскажу. Так его люблю – до восемнадцатого неба и обратно.

Раскидываю улыбку во всю улицу и говорю:

– Я про маму думаю. Точнее, вспоминаю, какой она была когда-то. Забавно очень. Она же то ли лингвистом, то ли филологом была, и получалось у нее очень даже неплохо. В смысле – играть в человеческую жизнь, – добавляю, стараясь сделать эффектный выпад. Но Стебуклас ко всем моим эффектным выпадам привык. Точнее, однажды он просто привык ко Мне и после этого, как говорится здесь, постиг дзен, а как считаю я – просто заранее смирился вообще со всем. Впрочем, если это не просветление, то что тогда оно?

– У нее так хорошо получалось играть в человека, будто и не бессмертное сияющее существо вовсе. Хотя и обычная женщина из нее все-таки выходила не обычная, а удивительная, прекрасная, с лепестками огня цвета фуксии за шиворотом и яркими всполохами, словно текущий огонь на ее тени. Этого, казалось, не замечал никто, кроме меня. Для всех остальных она была просто стройная, красивая, с вытянутым лицом, длинными черными волосами, собранными в узел на затылке, и с таким смехом, сияющим в глазах, что те, кто не понимали его – боялись до отлива сознания в пятки, а понимающие смеялись вместе с ней до слез всегда и везде. И все влюблялись, – добавляю я, – у кого было открыто сердце. А кто не вмещал столько любви… ну, тем было с ней тяжело – скажем так. Но таким обычно вообще со всеми непросто, – говорю и смотрю себе под ноги.

– Потом, когда чуть подросла, я тоже перестала замечать её лиловую переливающуюся тень. Это же печальный, ужасный подростковый возраст, когда ни Тебя нет, ни Мира нет, и только все вокруг состоит из переживаний. И еще – все болит. В смысле ты болишь, и все, кого любишь – тоже болят в твоем отрастающем нежном свежем сердце.

Я вздыхаю и перепрыгиваю через лужу, краем сознания все равно отслеживая путь – это всем только кажется, что меня Мироздание сюда послало, чтобы будить спящих. Но мы-то с ним, с Мирозданием в смысле, знаем правду – что послана я сюда была, чтобы мониторить всегда и везде – в каком бы городе ни находилась – направления, правильно ли мы сейчас идем? Тьфу. Вот, как всегда – хочешь пошутить, а вместо этого нечаянно формулируешь новое выражение невыразимой правды о Себе.

Стебуклас аккуратно и спокойно перешагивает лужу.

– Но все быстро вернулось, когда я поняла, что пахнет чем-то не тем и отчаянно начала искать Смыслы. И дверь отсюда – на случай, если Смыслы так и не обнаружатся, – говорю я, вспоминая свой период отчаянного свечения всему вопреки и назло, когда казалось, что это только слабоумие и отвага. В принципе, правильно казалось. Но, как выяснилось позже, было не только ими.

– Дверь отсюда нашлась быстро, за ней пришли Смыслы. Конечно, с дверью-то за спиной взгляд на мир сильно меняется, происходит, так сказать, переоценка вообще всего, – смотрю на него и улыбаюсь. – А за Смыслами начали приходить люди – такие же, кому нужны двери и Смыслы. Смыслы – в первую очередь, но если их совсем-совсем нет, то гони свою дверь отсюда. А потом в какой-то момент оказалось, что я сама по себе, непонятно когда, стала одним большим Смыслом, и ко мне тянутся, – ну, ты сам знаешь, как у наших это бывает. И все, что было потом – тоже знаешь.

Стебуклас идет рядом, высокий, сияющий звездами других миров. Из-за шиворота пальто и рукавов течет Вечность, а этого опять никто не замечает. Как грустно, должно быть, жить, когда не видишь этого всего – я погружаюсь в думы и сочувствие местной осознанной жизни, как они ее себе здесь представляют.

– Так, а что с книгами и превращением тебя в человека? – спрашивает он и косится на меня веселым взором. – У Лолы в итоге вышло? – и слегка, едва заметно, улыбается.

– Конечно у мамы все вышло! – загораюсь я. – Ты погляди, какая вечная, сияющая, нечеловеческая я вышла! И маму утащила за собой – поиграла и хватит с нее. Ерундой всякой заниматься! Человеческая жизнь – забавное приключение, если недолго. И очень неприятное, когда затягивается – там унылые песни по второму кругу ставят. А некоторые умудряются их с десяток раз переслушать. Зато как все прекрасно сейчас! – восторженно и счастливо замолкаю.

Понимаю, что разговор идет хорошо, а мы почти подошли, поэтому, не сворачивая к Тейту, продолжаю идти прямо – порисуем петли пятками по лицу Лондона – почти что аквагрим в форме бабочки получится, мне такой в детстве на праздники делали. Не повредит – ни ему, ни нам.

– А как ты начала читать? Ты же любишь книги сейчас, а в истории явно что-то упустила, – Чудо почти что в перьях смотрит на меня и ехидно подмигивает. Такой хороший – то ли обнять хочется, то ли в глаз дать. Улыбаюсь я своим мыслям. Люблю его до неба.

– Ладно, – говорю и останавливаюсь от накатившего вдохновения, – будет тебе история. Так внемли мне! – произношу громогласным басом и внушительно размахиваю руками. Мой слушатель и зритель вместо того, чтобы трепетать до кончиков ушей, начинает дико заливисто ржать. Тьфу ты. Я обижено кошусь на него, но продолжаю: – Началось все с книги, которая называлась, вроде, «Девочка-Свеча» или как-то так. Ее почему-то многие путали, когда я принималась рассказывать, что читаю уже сама, за «Девочку со спичками» Андерсена, где несчастная девочка потеряла родителей и, кажется, замерзла насмерть. Моя же тоже была сиротой с десятой, кажется, страницы (ну или с третьей, в детстве три страницы – это уже ого-го), однако, она не замерзала и вовсе не была несчастной. По крайней мере память, удалившая почти все фрагменты истории, оставила мне отпечаток общего ощущения, что книга была про внутренний огонь Жизни, бесстрашие Духа, не боящегося трудностей, про приключение и самостоятельное взросление, когда твоя Вечная Суть ведет твое маленькое, пока еще плохо понимающее правила игры тело, – ораторствую я, затем кошусь на Стебукласа и замираю на месте. Опять он ржет. Только глазами. Но я-то вижу.

– Ну что опять не так? – спрашиваю, мысленно уже прикидывая, как это ощущается – поколотить Чудо? Он же, все-таки подслушав мысли или просто прочитав мои грандиозные планы по выражению лица, милосердно успокаивается и говорит:

– Неужели ты в девять лет обо всем этом так же возвышенно думала, когда читала?

– Конечно нет, – смотрю на него исподлобья. – Однако, кому как не тебе знать, что думать совсем не всегда нужно, чтобы чувствовать и делать? Поэтому мама, – вздыхаю, – видимо, вообще не представляла, насколько была права. Она тогда решила, что с той книги у меня все пойдет нормально. И с нее действительно все пошло. Сильно и по-настоящему. Хотя, как и в любой момент Перехода, ты в моменте ничего не замечаешь, а осознаешь уже спустя время. Как раз тогда, когда обнаруживается, что на твоем месте давно живет кто-то другой.

Закончив свое выступление, не оцененное на мой скромный взгляд по достоинству, вдруг понимаю, что важное сказано. И что вот теперь можно и в Тейт.

Кручу головой, чтобы внутренний компас там внутри побыстрее настроился и привел самым быстрым путем. Все-таки нас пока не начали, но уже вот-вот начнут ждать.

Алекс

о д и н

Чертова голова – думает Алекс, выходя из кабинета администрации.

Чертова администрация – думает, заворачивая за угол и вставая на эскалатор.

Еще и три проекта заканчивать, а я нихрена не сделал. Хрена тоже не сделал, впрочем. Вообще ничего не начинал даже. Твою мать – думает, кривясь от пульсирующих конвульсий, которые, судя по всему, всерьез решили прокатиться по его мозгу бензовозом. Или еще чего-возом. Он не может придумать – у него раскалывается голова.

Думает: Дьявол. Зачем я на второй эскалатор поперся, выход же на предыдущем этаже.

Алекс вообще много чего думает, но мало с кем разговаривает. Обычно случается так, что пока он пытается сформулировать мысль – не только тема разговора уходит. Уходят все, кто разговаривал. Спать уходят. По домам, потому что давно решили, что тот вопрос Алекс осознанно оставил без ответа. А он лишь пытался понять, что ответить.

Алексу с трудом дается хождение по тонкому, хрупкому, едва уловимому и все время выскальзывающему, как рыба из рук, мостику, на одном конце которого находится он сам, а на другом – то, что называется чувствами. Не теми, которые скорее эмоции. А теми, которые подлинные ощущения и отношения к ситуации. Этот мостик настолько тонок, что скорее напоминает Алексу канат – не визуально, конечно, а чисто на уровне ощущений. Но ты до этого уровня поди сначала доберись и вот потом поговорим, что, где и на что похоже. Короче… короче.

Алекс собирается уже повернуть на эскалатор, ведущий обратно вниз, к выходу, как вдруг замечает, что открыли новую выставку – когда это успели? Я же недавно тут был. Он хмурится и недовольно идет в сторону арки, ведущей в первый зал. Так настороженно, словно не в комнату с картинами и высокими потолками заходит, а в пасть настолько ужасного чудовища, что орган, отвечающий за восприятие ужаса, атрофируется от его избытка, и на поверхность проступает слегка брезгливая заинтересованность.

Но это любой человек на месте Алекса все так бы почувствовал (с небольшой скидкой на разницу в интерпретации). Алекс же ничего не чувствует. У него Только. Болит. Голова. Вот и все. На самом же деле он чувствует настолько большое «Чего», что сознание даже не заикается с предложением посмотреть в сторону, где в поле зрение даже краешком, даже теоретически могла бы попасть абсурдная мысль начать Это обрабатывать.

Короче… короче. Голова болит. А выставка просто новая – точно не больше дня ей. И мы не будем думать о том, что за день такие грандиозные выставки не меняют. И не открывают. Не будем. Точка. Никакое это не чудо – отвечает он заикнувшемуся мозгу. Проглядел просто. Устал. У меня болит голова. Отстань.

Он пересекает границу, отделяющую весь Тейт от первого зала. И только тогда понимает, что уже какое-то время его уши воспринимают звон. Нет, не звон. Смех. Он все это время слышал смех.

Пересекает, и его скромные надежды разлетаются в хлам. Потому что он надеялся всего лишь зайти и посмотреть вокруг – ничего грандиозного в таких надеждах, вроде, нет? Или есть? Но вместо этого, первое, что ему удается сделать – это выплюнуть сдавленный выдох. Как выплевывают зубы после драки. В этот раз у Алекса необычный противник – Шок. Причем такой силы, что он пробивается из мира за канатом-мостом и бьет со всей силы, которую набрал во время полета, Алекса под дых. Даже головная боль в нерешительности отшатывается и неуверенно думает – может, ну его?..

Алекс сдавленно выдыхает и пытается собрать свою картину мира обратно. По кусочкам. Какая разница, что пыль кусочками не считается? У меня считается. Я художник, в конце концов, я так вижу. В такой ситуации и архитектор – тоже своего рода художник – отбивается он от шока и от мыслей, которыми целится по нему мозг. Отстань. Вот точно не сейчас.

Когда пыль из останков его мира преисполняется сочувствия и кое-как собирается со всего зала обратно в его глаза цвета темного забвения и летней сицилийской черешни, Алекс начинает различать краски. Много ярких, просто невозможно ярких красок вокруг. Таких не бывает в мире. Он не помнит, чтобы когда-нибудь видел такие в окружающей реальности. Даже в художественных магазинах такие невозможные цвета закатанными в банки, вроде, не стоят. Или стоят? Ай, нет, конечно. Из чего бы их делали, интересно? Из галлюцинаций несчастных любителей путешествий по радужным химическим преисподним? Черпали бы их половниками и заливали в банки с акрилом? Так, что ли?

Эти краски, пораздумав, собираются в огромные картины. На них изображено… а вот что это, интересно? Люди? Горы? Ну да, наверное. Ну текут, как светящиеся реки, как будто фосфорные. Ну, с кем не бывает? С картинами, как раз, такое, вроде, и бывает – неуверенно думает Алекс.

Удивительно только, что для наблюдателя, который никогда ничего не пробовал, они совершенно точно покажутся плодами увлекательных прогулок под кислотой. Но я-то знаю, что кислота выглядит не так.

Алекс водит шокированными глазами по всему залу, перескакивая с одного светящегося, непередаваемого словами непонятно чего, на другое и все не может понять, почему ему стало так плохо от каких-то картин. Он, вроде бы, никогда не отличался излишней восприимчивостью и чувствительностью к искусству. Он в этой сфере уже столько лет, столько галерей, художников и картин по всему миру перевидал. А ведь еще на Истории Искусств скольких проходили. В недостатке насмотренности его уж точно упрекнуть не получится. Этой насмотренности скопилось выше крыши, причем не его, которая так предательски сейчас скрипит, намекая владельцу на скорый возможный переезд, а той, которая у Тейта – надежной, высокой. Она вон там, наверху, на пятом, что ли этаже? Короче… короче. Алексу становится тошно еще и от того, что его пробили какие-то невнятные картины с невнятной, невозможной, за один день из ниоткуда взявшейся выставки. Он раздражённо передергивает плечами.

Из-за отвратительного шока нокаутированный Алекс не сразу замечает, что ноги у него предательски подкашиваются – и вы туда же? – возмущается он. И голова кругом. Да и все тело начинает скулить, мол, может пойдем отсюда? А для весомости аргумента добавляет противное нытье в животе. И тошноты еще, да побольше.

Алекс уже, играя желваками, думает плюнуть и прислушаться к организму и даже начинает пятиться из зала, где буквально все вызывает в нем раздражение и выводящую из себя боль, режет красками, течет линиями, неприятно светится, как лютое пустынное солнце, как вдруг снова слышит смех. Точнее, его организм начинает понемногу справляться с шоком и возвращаться в состояние, в котором хотя бы теоретически возможно воспринимать что-то еще. И вот он слышит. А потом Видит.

И сердце ухает куда-то непонятно куда. В желудок может? Или это печень? Алекс в этом плане новичок, профан, можно сказать даже – топографический кретин. Потому что совершенно не разбирается в передвижениях сердца. С другой стороны, о том, что у него вообще есть какое-то сердце, он узнал вот буквально три с половиной секунды назад. Как раз в момент падения. Узнал и пожалел. Потому, что в его организме появился еще один кусок мяса, который тоже теперь болит. Отвратительно. Черт. Со стабильной, не особо впечатлительной тишиной на том месте жилось прекрасно – вот буквально пять секунд назад. И все те много – много лет, которые предшествовали этим секундам. Не то, что бы четко думает, но вполне ощутимо чувствует Алекс. И даже не удивляется, что в его картине мира отросли новые концепции в виде чувственного восприятия. Не сейчас. Точно не сейчас – сил никаких нет переваривать еще и это.

Смех. Смех. Как солнце ведь, этот смех-то – думает растерянно, даже злость утрачивая на пару мгновений. А потом пытается наконец обнаружить его источник. Потому что вдруг вспоминает, что у всего в этом мире есть источник. Смутно – очень смутно вспоминает. Но сейчас не время придираться к собственным способностям – и так тошно. Как может – так и вспоминает.

Источник оказывается где-то в районе компании из трех человек, стоящей в правом углу у окна, через которое обычно видно Темзу. Алексу не хватает оперативной памяти обработать, что сейчас происходит еще и за окном – и он предпочитает пока туда не смотреть… мало ли что – не хватало еще увидеть за ним единорогов или конец вселенной – ехидно думает он. Но от окна все же отворачивается. Он помнит эту галерею, как свои пять пальцев. И помнит, что за этим окном – Темза. Всегда Темза. Вот пусть и остается Темза. Точка.

Наконец собрав фокус на компании, он различает в ней двух девушек и высокого мужчину. Такого высокого, как …Алекс не находит, с чем его можно сравнить. Ну и черт с ним. А вот одна из девушек – точно художница – это Алекс может сказать без сомнений, чему несказанно радуется и даже слегка расслабляется. Ну хоть где-то столько лет, проведенные в сфере художников, дизайнеров и архитекторов всех мастей, аукнулись. Хоть что-то нормальное и привычное. И на том спасибо. Компания о чем-то увлеченно разговаривает. Алекс пытается разглядеть еще одну девушку – не художницу – с белыми-белыми волосами, похожими на назойливый сигаретный дым, которую до этого загораживал высокий, а теперь сделал шаг и освободил обзор. Она как раз согнулась, снова засмеявшись, и Алекс понял, что именно этот смех он все это время слышал. И что он правда похож на звон. И почему-то на лучшее лето в его жизни. Он и забыл, что такое было. Какое еще лето? – холодно и презрительно осек он сам себя и нервно передернул плечами. Его снова накрыла волна отвращения и тошноты ко всему происходящему, начиная с этого самого дребезжащего назойливого смеха. Он снова начал пятиться из зала, как смех вдруг резко прекратился. Алекс невольно снова повернулся посмотреть на девушку, а она, резко выпрямившись, посмотрела ему прямо в глаза.

Алекс это четко понял – именно ему, а не просто в сторону выхода, на пороге которого он так неуверенно сейчас стоял с подкашивающимися ногами, хотя от девушки находился он на расстоянии длиной в два с половиной бензовоза. Или все же три? – задумчиво и растерянно прикинул он.

А больше он ничего не видел и не прикидывал про бензовозы, потому что его поглотила такая приятная теплая тьма, что хоть от счастья и облегчения плачь. Но Алекс не помнил, как плакать – когда-то давно еще разучился, а с тех пор не было повода вспоминать. Да и зачем плакать, когда разом прошла вся боль, все чувства – все вот это вот вопиюще непонятное, вдруг так сильно лишившее его всего привычного и надежного, начиная от земли под ногами и заканчивая ей же – и вдруг стало так понятно и хорошо?

Уже позже он очень расстроится, обнаружив, что счастье спокойствия и уютной тьмы было так близко, но осталось так далеко, когда увидит перед собой мутное лицо охранника и еще каких-то людей, сбежавшихся на глухой звук падения, вежливо и обеспокоенно спрашивающих, не нужно ли вызвать скорую, как он себя чувствует и были ли у него прежде обмороки – может принести воды или горячего сладкого чая? Конечно, с молоком. Это же Англия, детка.

Он брезгливо поморщится от нелепых людей и их разговоров про чай, и в этом тумане увидит вдалеке три мелькнувшие обеспокоенные лица то ли не такого цвета, то ли не такого… чего-то еще. Короче, не похожие на эти, которые его обступили. Три туманных лица невозможного цвета – таких в этом мире не бывает – смешаются вдруг и превратятся в затылки, удаляющиеся из зала. И один – белый-белый, такой странно белый, что аж опять замутит – Алекс будет откуда-то помнить – с другой стороны имеет два глаза цвета солнечной стремительной реки, на которой невыразимо отвратно укачивает. В этот момент окончательно подаст в отставку его тонкий мост-канат. Потому что сам теперь виси над бездной и связывай два берега противоречий. А начать это невыполнимое задание можешь, к примеру, с решения головоломки – почему укачивающая река, от которой твое тело сейчас вывернет наизнанку вплоть до нового обморока, ближе тебе и родней всех предыдущих мест, которые ты по невероятной глупости почему-то прежде называл домом?

Алекс же, верно рассудив, что все в этой реальности вконец ахренели со своими несуществующими цветами, чаями с молоком и головоломками, предпочтет вот это вот все теплым и нежным объятиям вновь сомкнувшейся над ним тьмы.

Там хотя бы не болит голова.

Заметки на кирпичах, которые сыплются просыпающемуся на голову, как небесный благословенный дождь

Большой трудностью, с которой сталкиваются все просыпающиеся, является то, что просыпаться больно. Очень больно. Потому что спящий выстраивает свою реальность из совершенно иных принципов и запросов, нежели это сделает проснувшийся. Однако перестройка окружающего мира начнется только после пробуждения, когда будет, кем перестраивать. И вот этот момент пробуждения – других, собственно, и не бывает – ощущается как пять – это навскидку – методичных ударов под дых.

Один.
Шок.
Ты не вспомнил еще никого и ничего: ни Себя, ни того, где находишься и что происходит. Есть только шок неожиданности и совершенно никакой ориентации в происходящем. Ты не понял, не только, что сейчас произошло. Ты пока не понял, что есть какой-то ты. Потому что пока есть только Шок.

Два.
Боль.
Дикая боль, большая часть которой идет не столько от удара, сколько от контраста предыдущей секунды блаженного сна без сновидений и резкого Нового Ощущения.

Три.

Еще более дикая, уже ноющая боль от невозможности прекратить прямо сейчас разом все бесконечное количество источников резких звуков, мыслей, чувств, задач, обещаний, ощущений, претензий и всего, чего натворил биоскафандр, пока ты пребывал в приятном неведении. А тут вдруг все и разом во все органы чувств, включая шестое. Даже начиная с него. Так, что хочется скорее это прекратить, умереть, потому что сейчас ты абсолютно уверен только в одном – Такое несовместимо с жизнью.

Четыре.

Этот хук ощущается как бесконечное количество ударов протяженностью в примерно миллиард вечностей и три грузовика незаданных (и заданных) вопросов самому себе «а может нам все-таки это не надо? …Может, все-таки ну его? Мне вот бы чего попроще… окно например… или вон люстра какая у нас красивая, но лишнее украшение ей точно не повредит…» в придачу. Это нормально, учитывая бесконечность боли, которую ты, к тому же, не можешь прекратить. Но и не пережить тоже не можешь. Это происходит не в качестве наказания от Небесной Канцелярии, а как рождение любого ребенка, которому не нравится это даже побольше нашего. Нужно привыкнуть к восприятию такого уровня материи таким уровнем нежного живого Духа – это раз. И только ощущая все без анестезии, в которой находятся все спящие, ты можешь искренне и по-настоящему начать выстраивать реальность из проснувшегося живого Себя. Иначе никак.

Это как Мост – выход, который переправит тебя на другой берег, находится только с одной стороны. Тут уж без альтернатив.

И в конце концов, только пережив боль со всех сторон, мы учимся принимать решения и выбирать пути, не приводящие к боли. Таким образом, боль в жизни проснувшегося постепенно заменяется радостью и любовью.

И Пять.

Самая сильная боль из всех: ты никому не нужен. По крайней мере, ты будешь искренне в этом уверен первое время, потому что милосердие и любовь Мира многие поначалу путают с равнодушием. Всего лишь из-за того, что люди любовью часто называют все на свете, кроме настоящей любви – просто неоткуда с ней познакомиться. Ты будешь чувствовать, что Миру все равно, проснулся ты или нет. Делаешь ли усилия, чтобы прожить еще один день не в отключке, а всем Собой, или нет. Тебе даже начнет казаться, что окружающая реальность наоборот пытается сделать тебе больнее и хуже, назло, чтобы заснул. Это может быть, однако не следует путать проявления людей с проявлениями Мира. Людей раздражает все, что выбивается из безопасного порядка. Мир же любит тебя настолько, что позволяет выбрать тот путь, который ты сам посчитаешь для себя счастьем. Но когда ты определишься, он будет так поддерживать, как и не снилось. Тебе поначалу будет сложно в это поверить. В плане, поверить своим глазам, ушам и происходящему. Это тоже нормально.

Привычные мысленные паттерны от человеческого мира будут сначала давить на Жизнь внутри, это неплохо, тело будет помогать Духу обустроиться здесь. Вопросы будут дурацкие, но важно отпустить каждый, чтобы отпустило тебя:

– Я схожу с ума?

– Возможно и так. Но как тебе было там, в уме? Счастливо?

– Так я в мире не выживу, если буду слушать себя.

– Но можно попробовать. Всяко лучше, чем возвращаться туда, где был. Или нет?

– Этого не может быть, потому что этого быть не может.

– Ну не может так не может. Если уверенность в этом сделает тебя счастливым, то не может…

– Зачем просыпаться?

– Много может быть ответов. А может – ни одного. Каждому по-своему. Для радости, для счастья, чтобы переживать творчество, чтобы почувствовать Себя, чтобы учиться и расти, чтобы наблюдать за Миром, чтобы ходить пить кофе на океан, чтобы писать книги, остановившись в припадке вдохновения посреди многолюдной улицы, чтобы разговаривать с городом стопами, которыми нежно и внимательно ступаешь по нему, петляя удивительными тропами, чтобы любить и дарить любовь, чтобы посмотреть, что может выйти из соединения тебя с чем-то или кем-то, что это единение породит удивительного и нового, чтобы бросить кубик, не зная, какая выпадет грань, если тебе очень интересно посмотреть. Развлечений у живых очень много: ходить по мирам, заваливаться в гости на рассвете в мае, гадать по трещинам на асфальте под ногами, гулять босыми ступнями по небу, придумывать свои миры и выкручиваться так, чтобы они правда были, уходить в новые, совершенно отличные от этого, проживать Жизнь, позволять ей случаться с тобой и с интересом и азартом наблюдать за метаморфозами.

Но жить больно. И сладко. От этого выходят сногсшибательные сияющие узоры Бытия. Если ты найдешь хоть одну причину, интерес, оправдывающий для тебя необходимость каждый день усилием воли из сладкого невесомого Бытия просыпаться в мир, где твоя бесконечность вынуждена помещать себя в ограниченное хрупкое человеческое существо, которое иногда еще и не шибко умное и чуткое, но тебя ничто из этого не смущает, как не смущает художника еще два часа назад отсиженная нога, которая, слава богу, хотя бы уже перестала ныть, а что будет потом – плевать, главное сейчас я здесь и я творю – тогда имеет смысл Быть. И Быть Живым.

Но если же жить все же слишком больно – а бывает и так – тогда ты, как семечко, не рождаешься, не прорастаешь. Но это не плохо и не страшно – ты как семечко уйдешь с проявленного плана в тот блаженный сон, где нет боли, а есть лишь Единение со Всем. Семечки – по сути сознания – до того, как проявиться в материальный мир, находятся в неразрывном единении со всем Бытием. Это как постоянная бесконечная секунда блаженства, покоя, мира и счастья. Мы все однажды там были. Мы все однажды там будем.

Поэтому нет верного или неверного пути. Если найдешь для себя оправдание для проявления в мир конечности – тогда «еще не конец», играй, умирай, воскресай, радуйся, плачь, танцуй бесконечный сияющий узор бытия, сначала порезав пятки, зато потом вырисовывая красивые ультрамариновые узоры по стенам вечности.

Но можно и без этого мельтешения. Можно просто постоянно присутствовать во Всем и Ни в Чем одновременно. Не обязательно просыпаться. Для мира проявленных ты будешь мертвым. Но для мира Вечных ты все еще Будешь. Точнее, уже не ты. Но там это не имеет значения.

В бесконечности нет страха, потому что в бесконечности ничего нет. И все есть одновременно. Это сложно понять, когда там не был. Но это уже невозможно развидеть и расчувствовать хотя бы раз испытав.

Поэтому да, ты ломаешься, как винтик, знающий, как функционировать в старой системе координат, но пока плохо представляющий, что делать в новой. Это трудно, страшно и больно.

Зато у тебя отрастает самый что ни на есть Смысл. Мы поздравляем тебя с ним, потому что сами там были вот только что. Ссадины затянутся, а прыжок в сияющую бесконечность будет не отменить. Мы рады за тебя. И продолжаем прыгать. Вместе.

Ливия

Ливия, мягко говоря, была поражена, когда увидела картины. Потому что Ливия, конечно, не ожидала ничего Такого. Причем, если бы ее спросили, чего «такого», она затруднилась бы с ответом. Визуально картины были просто красивыми, нестандартными, но ничего особенного, что вызывало бы шокированный восторг при первом взгляде. Подобного яркого, абстрактного сейчас было пруд пруди, начиная от супрематистов и заканчивая… да, пожалуй, вообще не заканчивая – они только начинались и начинались, но все никак не заканчивались.

Дело было в том, что находилось на изнанке картины что ли? Или как-то внутри неё самой? Как будто просто каждый яркий всполох лежал на своем месте. Как будто места лучше и быть не могло. И это давало очень необычный эффект – переживание какого-то невероятного умиротворения и ощущенная, что все правильно, как никогда. Дело было, с одной стороны, совсем не в картинах, а с другой – в чем же еще, если не в них?

В общем, Ливия как во сне занималась развеской выставки, причем одна – друзья, позвавшие ее помогать, не смогли прилететь, застряли где-то на пересадке по дороге в Англию из-за погодных условий.

Ливия справилась сама, правда, как будто не она это была вовсе, а кто – то другой – какая-то более спокойная, сильная версия её самой, которую было нечем напугать, удивить, выбить из колеи. Ее и в обычном состоянии мало что могло выбить из себя, но это было скорее потому, что она мало о чем задумывалась, а лишь много чувствовала. Но то состояние, в котором она вешала картины… там она была – само кристальное сознание, которое Понимало Все. Очень непривычное состояние – как будто всю жизни проходила со слегка прикрытыми веками, а тут полностью их подняла и стала видеть четко и ясно. Или, может, так себя чувствуют люди, которые только надели очки, проходив всю жизнь с минус шестью? Неясно было, как объяснять себе эти переживания, но Ливии скорее нравилось, что с ней произошло, чем нет. Она никогда не была настолько качественно не собой. И та, более ясная и сильная, четкая, интенсивная версия Ливии нравилась все больше и больше, пока она вспоминала ощущения, сидя в своем любимом маленьком кафе на окраине Лондона, где часто проводились музыкальные концерты, медитации, да и просто собирались такие приятные люди, каких трудно встретить на улице в большом количестве. А в это уютное местечко как будто стягивались все легкие, спокойные, с живыми глазами и приятной внутренней наполненностью внутри.

Подумав про приятных людей, Ливия вспомнила художницу и то, как той понравилось до искр в глазах, как Ливия обустроила всю выставку и выбрала расположение картин. Художница была чем-то очень похожа на всех этих людей, которые приходят в любимое кафе Ливии, от которых ей комфортно и спокойно. Но и что-то неуловимо другое в ней тоже было. Как и в картинах – не принципиально иное на поверхности, то есть не поведение или внешность. Внешность у нее вообще даже не «художественная» какая-то была – невысокий рост, большой бомбер цвета болота, из-под него очень узкие, какие-то угловатые, длинные ноги в самых обычных графитового цвета джинсах и огромные берцы. И короткие белые волосы в разные стороны. Одета скорее, как будто забрала гардероб у скинхеда, чем как художник. Ливия пожала плечами в ответ на мысли – у всех свои странности.

Но важно не это. Самое важное было между слов, между жестов и мимо взглядов – вот как чувствовала Ливия. Но все это, находящееся между, ей скорее нравилось – она чувствовала, что в этом, хоть и странном, пугающем облике, находится не пустота и не что-то привычно-понятное, а нечто крайне незнакомое, но очень правильное что ли. Хотя и пугающее, словно дышащее льдом в затылок, от чего все время хотелось поежиться. Ливия не могла сказать, что сама она была неправильная

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.