Критерий мерки
Олег Нетово

© Олег Нетово, 2024

ISBN 978-5-0064-9756-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

КРИТЕРИЙ МЕРКИ
Средь людей я дружбы не имею,
Я иному покорился царству. 
С. Есенин

ВЕЛИКИЙ ШЕЛКОВЫЙ ПУТЬ

Не знаю, как там в провинциях Китая и в прочих провинциях мира, а в наших провинциях в студеную зимнюю субботу нормальные мужики от сорока и старше, которые не мотают срок, не тащат службу, не пропадают на рыбалке или охоте, не маются похмельем у голубого экрана; не лежат, в конце-то концов, по больницам и моргам и вообще не живут в собственных коттеджах, – в наших провинциях нормальные мужики в студеную зимнюю субботу смело выходят из подъездов и отправляются… куда? Правильно: в гаражи. Многие даже с саночками и почти все с рюкзачками.

Паровозиками эдакими, дымящими парком на морозе, бодро шагают они под солнцем навстречу чудесному дню, и только весело поскрипывает снежок и остается-таки след от валенок и полозьев…

Великий шелковый путь наш с Лёшей Гурьевым чаще всего начинался от кафе «Астронавт», что чуть ниже перекрестка улиц Интернациональной и Гоголя (бывших Никольской и Воскресенской… – ох уж эти большевики: фантазеры-реформаторы!)

Почему великий, спросите вы? Потому что все-таки это был путь, а не просто маршрут… Почему шелковый? Ну, посудите сами: мы почти каждую субботу с декабря по март проделывали этот путь в оба конца и почти каждый раз возвращались шелковыми… Более того! Мы ни разу не встречали на этом пути педофилов… Нас ни разу не пытались украсть с целью получения выкупа или эксплуатации нашего рабского труда на кирпичных заводах братского Кавказа… Менты с собаками не гнались за нами… С неба, кроме снега, ничего на нас не обрушивалось… Папарацци не прятались стыдливо за окрестными занавесками и частные детективы, не нанятые нашими ревнивыми женами, не следовали по нашим пятам… Но все равно мы принимали в «Астронавте» по «соточке» и, махнув рукой (каждый!), шуровали сквозь космос улицы Гоголя к «Русским блинам» по улице Гагарина, где нам требовалась немедленная дозаправка…

Лёша старше меня на семь лет. Но для моих родителей он младшенький. Это не значит, что в нашей с ним связке он всегда ведомый, а я ведущий. Мы вообще этим не грузимся – мы просто дружим. А как мы там со стороны смотримся – им, типа, виднее… Лёша выглядит значительно моложе своих пятидесяти лет – «в меру упитанный и т.д.» Но если Карлсону не хватает по пальцу на каждой руке, Лёше не хватает под усами только одного зуба – левого верхнего клыка. С потерей этой он давно смирился и возмещать её все никак не находил времени (а может быть и смысла). Зато улыбка у него неподражаемая и эксклюзивная, как гурьевская каша!

– Кстати, о космосе… (когда несешь от барной стойки два граненых стакана – о чем еще думать и говорить?!) … Нет, весь я туда не полечу – денег не хватит! А полететь хочется! Хотя бы частичкой своего бытия…

– Я… догадываюсь, какую именно свою частичку ты хотел бы отправить в космос, – вытирая губы, сквозь ладошку с хитрой паузой произнес Алёшка. – И даже знаю: для чего!..

– Для чего?

– А чтоб потом, по её возвращении, хвастаться, потрясая: смотрите, какая у меня космическая штучка!

– Потряхивая – ты хотел сказать?

– Нет. Именно потрясая!

– Боюсь, что по возращении этой отдельно отправленной в космос штучки потрясать – да и потряхивать – будет нечем…

– Ну, это как пришить!..

– Мда… Что ж такое послать-то, чтоб без ущерба для здоровья…

– А я уже послал! У меня уже там летает! – Лёша по-мультяшному улыбнулся во весь рот, обнажив заткнутый кончиком языка розовый проем на месте отсутствия левого, повторяю, верхнего клыка.

– И какую же миссию несет твой космический кочевник?

– Миссия проста и понятна: предупреждение!

– Кому и о чем?

– Всем, кого это касается: у нас есть зубы!

– А не эффективнее в таком случае и не эффектнее было бы послать туда тогда все-таки…

– Нет. Зуб – самое то: во-первых, не так оскорбительно; во-вторых, не менее информативно!.. Челюсть послать – тоже перебор. Да и челюсть тут нужна – что ж тогда твой прах переживет и тленья убежит?!

– Ну – за клык!

– Миссия выполнима!..

Мы выпили и закусили тепленькими пирожками с яйцом и луком, что не более получаса назад покинули скворчащую сковородку на Лёшиной кухне.

Далее наш путь пролегал вдоль бетонного забора завода специзделий и тут самое время сделать, так сказать, хоть какую-то географическую привязку на земной нашей, Богом не исхоженной, местности. Я мог бы сразу раскрыть карты и назвать город, где мне суждено было родиться, жить и, Бог даст, когда-нибудь тоже умереть. Город, который я в некотором роде все же пою. Чешутся руки напустить литературного туману, тем более что наш городок «славен своими богатыми литературными традициями», как любят патриотически хвастаться замшелые музейщики вкупе с наивно-искренними краеведами, но… не сильно чешутся.

Те же музейщики и краеведы повадились превозносить городок как Прикамскую Суздаль – ну, так это с какой стороны зайти: местами оно, может быть, и действительно проглядывает Суздаль, но хватает и Карфагена, причем после его окончательного разрушения…

Полтора века – не переходя даже, а отдаваясь административно из рук в руки татар-башкир-вятичей-кривичей-белых-красных-пермяков-вотяков и прочего ига – дремотно и неторопливо текла жизнь захолустных купцов, сапожников и староверов, пока последняя мировая война, эвакуировав стратегические заводы из столицы, не подсадила городок на оборонную иглу, с которой он не может соскочить до сих пор… Так как же назвать его?.. А пусть, друзья мои, остается себе безымянным, как в известной песне на слова Максима, понимаетьли, нашего Горького: «Город на Каме, где – не знаем сами, город на Каме, Матушке-реке…»

Но вернемся к бетонному забору завода специзделий. Ибо мы все еще там и, более того, уже достали фляжки и приготовились снова выпить. «Фффу» – скажет кто-нибудь сейчас, уподобляясь всем известным ангелам. А мы обоснуем. Мы знаем, что валяться под забором – не самая лучшая из традиций. Но сделать возле забора по глотку за примирение непримиримых противоречий – это дело почти святое. Первый глоток мы сделаем за мир во всем мире, а второй глоток – за неугомонные народы! Или наоборот: сначала выпьем за здоровье неугомонных, а потом – за мир во всем мире! В чем же противоречие, спросите вы, хоть вы далеко и не ангелы? А в том, что если бы неугомонные народы угомонились, у завода специзделий, где Лёша работает, резко бы сократился пакет заказов и, вероятнее всего, и сам Лёша. Но как человек, правильно воспитанный мамой – учительницей начальных классов, и папой – начальником школы милиции, Лёша всегда, везде и только – за мир во всем мире! И мы оба твердо верим, что обязательно придет тот день, когда неугомонные во всем мире угомоняться и при этом проблем с работой у Лёши и его товарищей по специзделию тоже не будет! Так что вы сами теперь видите, ангелы вы или не ангелы, что мы отнюдь не забулдыги подзаборные, а самые что ни на есть не ведающие преград подзаборные мечтатели! Поэтому – присоединяйтесь!

– Не дойти ногами,

Не достать руками,

Город на Каме,

Матушке-реке…

– Ты забыл про Надежду, – повернувшись ко мне, легонько ткнул меня в грудь пальцем Лёша.

– ?

– Вот ты говоришь: Радищев, Герцен, Салтыков-Щедрин, Чехов… А про Надежду ты забыл…

– Когда это я говорил: Радищев, Герцен, Салтыков-Щедрин, Чехов?

– Как когда? А кто тут упоминал «богатые литературные традиции»?

– Я.

– Вот. … А про Надежду ты забыл…

– Я про нее не забыл, друг мой, я её приберёг…

– Понял… Позволь еще одно замечание?

– От тебя – сколько угодно!

– Мне кажется, в первом же абзаце ты должен честно предупредить потенциального читателя, что в твоем романе…

– Повести.

– … что в твоем… опусе не будет: орального секса на постели родителей; афедрона на исповеди; упоротых шлюх и обдолбанных депутатов… опа! – синонимы проскочили! – скьюзма!.. продолжаем: благородных олигархов с розовой истерзанной душой и хищных блондинок с голубыми глазами во всю жопу… – представил, да?.. – что там еще… Ах, ну да, как же я забыл – умученных младенцев и задорно подмигивающих, кроваво улыбающихся зомби… Не будет никаких Повелителей всего – особенно того, чего нет и быть не может; никаких Супермачо, Накаченных мизинцев, Останавливающих взглядом, Немногословных оленей… ну, ты понял… Не будет эльфов, гномов, гоблинов и орков!..

– Троллей хоть оставь!

– Ладно. Троллей – можно. Все мы немножко тролли… И – самое главное: не будет «лишних» людей, «потока сознания» и… хватит, пожалуй.

– А что же будет?

– Милость к падшим и… всё остальное!

– ?

– !

– И об этом обо всём я должен честно предупредить в первом же абзаце?

– Именно так.

– …

– В лучшем случае, – утешил меня единственный мой потенциальный читатель, – книгу никто читать и не продолжит…

– А в худшем?

– Её можно будет продавать в аптеках – в нагрузку к феназепаму… ну или «Виагре»…

Я не успел ни засмеяться, ни обидеться, потому что, проследив удивленный взгляд своего друга, тоже увидел, как из краеведческого музея выносили… чучело лося.

– Куда вы его, ребята? – подошед, спросил сотрудников Лёша.

– На выморозку, – ответил один.

– Профилактическую, – добавил другой.

– Ежегодную, – вставил свои пять копеек третий.

– А почему не во двор? – полюбопытствовал я.

– Он только в парадные двери проходит, – ответил первый.

Второй промолчал.

– Козёл, – беззлобно выдохнул третий.

Мы с Лёшей одновременно посмотрели на памятник Незахороненному, что слева от парадного входа, потом на лося… Снова на памятник Незахороненному и снова на лося… Мы могли до хрипоты спорить по поводу художественных достоинств и тайных смыслов «Ёжика в тумане» – но насчет Незахороненного мы были солидарны: пока он тычет гипсовыми, медными и бронзовыми руками по всей розе отнюдь не люксембургских ветров да сидит, задумавшись, по лобным и укромным местам, не будет тебе счастья, тихая моя Родина!

– Мужики, – обратился к культурным работникам Лёша, – а можно мы лося по фэн-шую поставим?

– А ставьте! – согласились культурные мужики, принимая из наших рук фляжки…

В продолжение следующих нескольких вечерних часов редкие прохожие могли наблюдать возле парадного входа музея такую инсталляцию: огромный гипсовый черный засланный дедушка, с ручкой и блокнотом сидя на каком-то полутроне, не вел бдительный учет спешащих мимо на проходную работников завода специзделий, а гипнотизировал испуганно косящегося на него такого же неживого лося… И на оба этих чучела с глубокого черного зимнего неба падал и не таял настоящий снег…

КРИТЕРИЙ МЕРКИ

Песец подкрался раком… Раком Лёшиных легких… Мнительность – вот еще один смертный грех. За полтора года до этого и тоже от рака легких умер его отец, куривший трубку всю свою жизнь. Лёша со старшим братом на могиле бати выкурили по последней сигарете и поклялись курить бросить. Вот зря поклялись. Особенно мнительный Лёша. Потому что черная эта точка засела в мозгу моего друга и через полгода проявилась после очередной флюорографии черной точкой в правом легком. Но до этого полтора месяца его, внезапно похудевшего, лечили от базедовой болезни (!) и я ходил ежедневно ставить прописанные ему внутризаднемышечные уколы.

Потом прошли-проехали мы с ним привычный замкнутый российский онкологический круг: химиотерапия – колдыри-целители – опять химиотерапия – обросшие крепким хозяйством и ушловатыми слугами бодренькие бабки-ведуньи у неведомых «святых» колодцев – все-таки снова химиотерапия… – морг.

И вот там, у «святых» этих колодцев, в апогее солнечного, разнообразно жужжащего, свиристящего, благоухающего и цветущего мира пуще, чем где бы то ни было, боялся глядеть я во влажную – глубокую-глубокую – грусть карих Лёшиных глаз…

Сгорел Лёша быстро. Успел, предчувствуя, женить обоих сыновей. На свадьбе второго беспрестанно кашлял, бодрясь – мне бы, говорил, только простуду эту победить… Вообще, слово «рак» всё из-за той же мнительности его при нём и им самим категорически не употреблялось. Сам он болезнь, убивавшую его, называл несколько кинематографически – «Нечто»…

Не буду писать про морг – буднично-циничный… Лёшины белые натруженные ступни не забуду никогда… Похороны и поминки – бессмысленные и беспощадные, как русский бунт и быт – знакомы каждому… Заданная унылость и вежливо пьяненькие фрики на этом заданном унылом фоне… Один на вопрос: «Ну, как ты?» всё твердил: «А хны бы хоть!»… Другой всё приставал ко всем со своим недоумением: «Как это: ушел из жизни?»…И пытливо озирался потом, как бы взаправду ища дверцу, в которую из этой жизни уходят… Но больше всех меня поразил третий Лёшин сослуживец – он встал, пошатываясь, не столько держа рюмку в руке, сколько держась за неё, и выдал следующее: «Алексей был для нас для всех критерием…» Тут он запнулся, озираясь, пока не уткнулся мутным взглядом во всю ту же спасительную рюмку: «Он был для нас для всех критерием… мерки…» И обрадованно выпил.

– Ага, – буркнул кто-то грузный слева от меня, – «рюмкой стопки»… «стопкой рюмки»…

А я сидел, пил, не пьянея, и плакал без слёз, придавленный осознанием того, что вместо самого близкого друга и единственного потенциального моего читателя у меня теперь – пустота. Ушел из жизни. И даже рукой не помахал.

«МЫ К КАМЕ ПРИБИТЫ КАМНЯМИ…»

А не было никакого тумана…

Семь дет сидел я, оглушенный и пришибленный, ровно в своем мирке – дом строил, картошку сажал, «Горыныча» в выгребную яму регулярно заливал, собаку выгуливал, скворечник даже поставил – первый в своей довольно уже долгой жизни – ну, чтобы птички полезные там, то, сё… На курятник уже замахнулся… – и на тебе! – захотелось воли, ветра и одиночества!

И повадился я мотаться на Реку.

В будний вечерок забредешь по берегу в местечко безлюдное, закинешь донные снасти, колокольчики к ним подвесишь, костерок разведешь… В тот год весна и лето выдались жаркими, ночевать можно было прям на кучке травы возле огня… Река-матушка блестит отраженной луной, ночь – мачеха звездного табора— не чует ни хрена, что будет сейчас и потом…

Давно-давно, в прошлом уже веке, когда не было еще на Каме гидростанций и шлюзов, морозной ночью, предупрежденный добрыми людьми, гнал наш дед из Соликамска вниз по скованной льдом реке повозку с нехитрым скорняцким и домашним скарбом, а с окрестных дремучих лесов скатывались к ним волки – и наша мама, совсем еще девчушечка, вместе со старшими сестренками и бабушкой нашей швыряла в их клацкающие пасти пучки горящей соломы…

Дед, отдышавшись, осмотревшись и устроившись на новом месте, пристрастился к рыбалке, мостки выдвижные сколотил по примеру местных мужиков. Толька с Вовкой еще не родились, Валька – наша мама – была еще мала для этой забавы. А вот Лидка с Зойкой с ним на реку бегали и частенько его облавливали – из-за чего тот шибко злился и клялся их впредь с собой не брать.

По ним, по ним – милым таким и родным – звенит колокольчик, строчит сверчок-пулеметчик, порою ночной невидим…

Между тем старомодный садок мой к рассвету наполнился, а бубенцы на донках все не умолкали. В рыбацких хлопотах и азарте не сразу приметил я эту троицу, шлепавшую в столь ранний час по мелководью – мужчина… мужчина и женщина… Ну, бредут себе и бредут – летом кто тут только не шастает во всякое время суток… Но так получалось, что чем ближе они ко мне подходили, тем яростнее – дуплетом на обеих донках сразу – были поклевки и добыча становилась все крупнее… Отправив очередных «лаптей» в садок, под завязку набитый лещами, стал перезакидывать я снасти – одну, другую… и вдруг услышал за спиной до боли знакомый голос:

– She is crazy like a fool
What about it Daddy cool?
Daddy Daddy cool!
Daddy Daddy cool!

Я обернулся.

Передо мной – босой, в джинсах и свитерочке – стоял живой Лёша и улыбался своей фирменной улыбкой.

– Мы ж тебя в костюме похоронили… – только и смог ляпнуть я.

– В костюме там лежать хорошо, а здесь гулять лучше в этом!

Он сделал шаг ко мне, распахивая руки для объятий… но тут опять взъярились колокольчики на спиннингах – Лёша кинулся подсекать, а я уплыл в глухую темноту…

– Это он от радости, – услышал я Лёшин голос, возвращаясь. – Такой улов сегодня – ого-го!

Увидев, что я очнулся и пытаюсь подняться, добавил:

– Я последних отпустил – складывать некуда! Пора садок-то менять.

Он протянул мне руку – рука была мокрая, прохладная, но вполне себе осязаемая. Отряхнув с меня прилипший песок, он представил мне своих спутников.

– Штабс-ротмистр Александров… Марина Ивановна…

Штабс-ротмистр, вынув изо рта гусарскую трубку, слегка кивнул мне Марина Ивановна молча подала для поцелуя правую руку – левой она то и дело поправляла на шее шелковый дымчатый шарф.

– Вот тебе, дружок, и две первые курицы для нового курятника! – пустив дым носом, приветливо подмигнул мне штабс-ротмистр.

И я снова рухнул на речной песок…

– Ну нельзя же так, Надежда Андреевна! – мягко упрекал Лёша штабс-ротмистра, сматывая удочки. – Оставьте этот ваш армейский гальгенхумор.

– Помилуй, Алёшенька, да какой же он «гальген» – обычный юмор, – мило оправдывался штабс-ротмистр. – Ну, грубоватый, не спорю… И потом: ты сам говорил, что он того – понимает… А он – не того…

– Того – не того… Вы себя-то поставьте на его место: рыбачит себе мужик в тихую радость: крючки, червячки, прикормка – и на те! явились не запылились! Поэт и воин с того света! Ладно, я еще с вами…

– Вот уж запылиться мы никак не могли – это ты, Алёшенька, не подумавши молвил…

«Не будь с вами Алёшеньки, я принял бы вас за ветеранов труда нашей швейной фабрики», – про себя прокомментировал я их добродушную перепалку, вытирая с лица воду, что пригоршнями носила с реки Марина Ивановна. Понимающая усмешка мелькнула в её серо-зелёных глазах, близко склоненных надо мной – мне стало стыдно: не было сомнения – она прочитала мои мысли.

– Спасибо, извините… – пробормотал я, вновь вставая на ноги.

– Так! – весело объявил Лёша. – Пресс-конференция начинается! Кто не желает принимать в ней участие, может покурить где-нибудь в сторонке!

Штабс-ротмистр с Мариной Ивановной послушно присели подымить на сухой топляк неподалеку, Лёша собрал все мои снасти в кучку – не забыл, как это делается. Плюхнувшись на траву возле потухшего костра, он выжидательно посмотрел на меня.

– Как это вообще возможно? – подсаживаясь к нему, спросил я. – И почему именно сейчас?

– На первый вопрос точного ответа не знаю. А на второй отвечу так: Стивена ждали.

– Какого Стивена?

– Стивена Хокинга.

– Это который по черным дырам?

– Да. Того самого.

…

– Вот твои-то обрадуются!

– Не обрадуются…

– ?

– Я здесь очень ненадолго… Мне нельзя… И ты меня не видел.

– Понял… А как же?.. – я повернул голову в сторону сидевших на топляке.

– Я вас свёл – моя задача выполнена. Они погуляют на Дне города – и тоже обратно.

– Как это – «погуляют»?

– Да уж как получится! – Лёша ободряюще толкнул меня плечом. – Да ты не переживай: есть-пить они не попросят – это им без надобности. Курево у них тоже своё…

– А… почему я?

– Они тебя выбрали. Я им много про тебя рассказывал.

– Про того – не того?

– И про это тоже.

– Да кому они – такие – нужны в этом городе? Кто их ждёт?!

– Вот и проведаете.

…

– А Марина Ивановна почему не говорит ничего?

– Глухонемая. В этот раз.

– ???

– А следующий раз – глухонемая приду на свет, где всем свой слух дарю, свой слух дарю. Ведь все равно – что говорят – не понимаю. Ведь все равно – кто разберет? – что говорю.

Я украдкой вздохнул и встряхнул кулаком.

– Ты бы еще перекрестился! – заметив это, хохотнул Лёша. – Насчет глухоты её я сомневаюсь, но немая точно.

– Что это она там пишет? – увидел я, как Марина Ивановна чертила прутиком на песке у самой кромки воды.

Мы с Лёшей оторвали пятые точки от грешной земли и подошли взглянуть.

Мы к Каме прибиты камнями…

– успела вывести она, но волны от прошедшего четырехпалубного теплохода-праздника (как указано в рекламных проспектах) «Владимир Маяковский» через мгновения смыли эту строчку…

– Мне пора, – вздохнул Лёша.

Помог закинуть мне за спину рюкзак, вручил спиннинги и тяжелый садок.

– Вот теперь ваш, так сказать, Вергилий! – жестом рук, с полупоклоном пригласил он следовать за мной явившихся с ним из глуби и глади.

И пошел вверх по реке, а мы побрели вниз.

Чавкая сапогами по мокрому галечнику, думал я о разном: о том, например, что человек обречен на грусть и несчастья; и о том, куда мне теперь податься с моими… кстати, как же мне к ним обращаться?.. По имени-отчеству? Но я не Лёша… Или так, как он их мне представил?.. Но устанешь выговаривать каждый раз: «штабс-ротмистр»… Мадам и месьё?.. Женщины?.. Товарищи?.. Граждане?.. Гражданки?.. Нет, не то… Безличные варианты тоже неуместны… А может быть – любезные цыпы мои?..

В этот самый момент прилетел мне камушек в свободную от рюкзака шею, и я услышал голос штабс-ротмистра:

– Голубчик, соблаговоли укоротить шаг, а то мы не поспеваем за тобой!

Я остановился и пропустил их вперед.

Они шли, обмахиваясь ивовыми, что ли, веточками, и любовались то крутояром справа, то полноводной рекой слева.

Ну, раз я «голубчик», то вы тогда будете «голубушками» – решил я про себя.

Встретилась нам на пути знакомая мне братия прокопченных детей Реки – возле целой батареи донок на корточках сидели они, и татуировки на них были серьезные и правильные. Две дворняжки, бывшие с ними, при нашем приближении вдруг поджали хвосты и завыли. Мужики цыкнули на них и стрельнули по нам глазами.

– Привет!

– Привет! На червя или на рогана? – спросил старшой.

– На «бутерброд».

– Фарт есть – его не может не быть.

– Да уж… – почесал я в затылке, имея в виду вовсе не рыбу.– Я вам садок на сохранение оставлю – гости у меня, боюсь, не скоро домой доберусь, пропадет улов?

– Оставляй.

– Добычу поделите…

– Как скажешь… Чифирнёшь? Или «купчику» заварить?

– Спасибо, временем не располагаю.

– Самогонка есть…

– А давай! – психанул я, бросив взгляд на не обращавших на меня внимания голубушек.

– Бельмондо! – распорядился старшой. – Плесни фартовому от души и закусить сообрази.

Я выпил, закусил лучком и хлебом.

Бликуя бельмом в правом глазу, Бельмондо с видимым удовольствием пристроил мой тяжелый садок на колышек в реке.

Собаки всё продолжали поскуливать и коситься в сторону удаляющихся штабс-ротмистра и Марины Ивановны.

– Серьезные гости у тебя… Интуристы?

– Типа того… Бывайте!

– Увидимся…

Так что не было никакого тумана.

МОН ПОРАЖЁН!

А кто бы не поразился оперативности местного криминалитета!

Не успели мы с голубушками насладиться купеческими достопримечательностями вперемежку с купеческими же развалинами в историческом центре города, как подрулил на обочину чистенький светленький «Opel», выскочил из него улыбчивый молодец и мелким бесом закружил вокруг нас. Поприветствовал очень радушно, сделав комплименты всем и всему, включая погоду, достопримечательности и даже развалины. Попросил разрешения так и сяк сфотографировать, сделал, куда ж теперь без этого, парочку селфи…

– Хорош стрекотать! – не выдержал я. – Ты кто?

– Милые дамы, с вашего позволения я украду его ненадолго, – с этими словами он взял меня под локоть и увлек на пустырь между двумя дышащими на ладан домами.

– Сдай мне этих тёток в аренду! – ошарашил он меня, оставшись со мной с глазу на глаз. – Они надолго здесь?

– Не понял, – высвободил я свой локоть из его цепкой лапки.

– Сейчас поймешь!

Он сунул мне свой айфон чуть не под самый нос.

– Смотри! Охранник из гостиничного комплекса прислал: вот он ваше отражение в оконном стекле снимает – вы втроем идете, а вот картинка на мониторе от камеры слежения – ты там один… Вот вы снова отражаетесь в оконном стекле – и опять вас трое, а вот на мониторе – ты один!.. Свежие фото, только что сделал: ты и я есть – а теток нет!.. Догоняешь?

– Нет…

– Я не спрашиваю, кто они, откуда – но они не фиксируются на наших камерах. Надолго они здесь?

– На пару дней…

– Сдай мне их в аренду! Десять процентов с прибыли твои! Да что там – пятнадцать процентов! Соглашайся – это реально большие деньги!

– Закладки, что ли, делать? – наконец-то догнал я.

– Я таких слов не говорил…

– Во-первых, я им не хозяин, а они не мои слуги и тем более не мои рабы. Во-вторых, как-то я себе плохо представляю Георгиевского кавалера, адъютанта Кутузова, обнимавшую колени Александра I, руку которой целовал сам Пушкин, на побегушках у наркодилера. А про Марину Ивановну я даже и не знаю, как сказать…

– Да пох… цари-кавалеры-адъютанты! Главное – они не палятся на камерах слежения!

– В-третьих, я звоню в полицию.

– Да я щас сам позвоню – документики-то какие-никакие у теток, надеюсь, имеются? Что-то мне подсказывает, что нет у них надежных ксив.

– А вот я пребываю в полной уверенности, что тетки мои без труда от ментов отмажутся, в отличие от тебя… – «нажимал» я нужные кнопки на своем выключенном телефоне.

– Подумай, дядя! – ретировался с досадой криминальный бесенок. – Я не прощаюсь!

Он помахал голубушкам рукой, прыгнул в свой чистенький светленький «Opel» и был таков.

– Что хотел этот «чеширский кот»? – поинтересовался штабс-ротмистр, когда я вернулся к ним.

– Взять вас к себе в услужение.

– Вот как?! Ординарцами?

– Ординарцами…

– И что же ты?

– Вежливо отказал.

– Надобно было грубо послать…

– А откуда вы знаете про Чеширского кота?

Марина Ивановна аж поперхнулась дымом от моей бездонной глупости и наивности.

– Кстати, надо кое-что проверить. Вы не будете против?

– Валяй, братец!

Я включил камеру на телефоне, навел на них – голубушки там не отображались.

– Как вы это делаете?

– Что именно?

– Не «светитесь» на экране?

– Да потому что мы буквы – а буквы цифрами не бьются.

– Я серьезно.

– Да баловство всё это. Не «светиться», касатик, не значит не быть. И наоборот.

– «Светиться» – не значит быть?

– Точно так.

– И всё же – как?

– Почитай на досуге про четвертое измерение – ваши игрушки под него не заточены. И – хватит об этом.

«ГОГОЛЕВСКИЙ БУЛЬВАР»

«Где тут обещанный бульвар?» – вопрошали взглядами штабс-ротмистр и Марина Ивановна, пройдя еще три квартала по нашей «Суздали».

– Вот бульвар, – отвечал я, – кивая на строй фонарей по обе стороны пустой коротенькой аллеи.

– Голубчик, ты давай это… не того… – погрозил мне пальчиком штабс-ротмистр. – Где вековые липы? Где сень от них?

– А чем же плохи ели и березы?..

– Где праздный и гуляющий народ? Где парочки влюбленных и нянечки с дитятками?

– Так на работе все, – развел руками я. – А дитятки в яслях…

Марина Ивановна толкнула свою товарку в бок, указывая на здание возле «бульвара».

– «Дворец культуры»? – прочитала та вслух надпись на фасаде. – Вот истинно «дворец-дворец»?

– Ну да…

– Дворец-ларец…«Ларец культуры»… И что же в том ларце?

– Культура…

– И много?

– Уж сколько поместилось…

– Видать, осталось место – глянь, что там разгружают? Сдается мне, что шубы? – кивнула Надежда Андреевна на грузовой фургон у лестницы перед входом.

– Шубы, шубы! – крупная дама в черной шляпке с вуалью подошла к нам прикурить. – Торгуй шубами летом и пляши и пой зимой – нормальный такой подход, если деньги от торговли идут на нужды певцов и плясунов, а не в чей-нибудь карман.

Словоохотливая таинственная незнакомка, прикурив от трубки штабс-ротмистра, томно затянулась и продолжила хриплым низким меццо-сопрано:

– Сюда и обувь неплохую привозят, и бижутерию и даже саженцы по весне… Вы тоже пришли посмотреть на шоу? Пойдемте вон на ту скамеечку – оттуда будет шикарный вид и там нам будет более-менее безопасно.

Скамеечку заняли вовремя – я, стоя за ней, заметил стайку нарядных ярко-красногубых незнакомок позднеосеннего, почти предзимнего возраста, тоже претендовавших на неё.

– Как называется ожидаемое шоу? – закинув ногу на ногу, спросила Надежда Андреевна.

– «Прибытие сидоровой козы»! – почти объявила крупная дама и, заметив недоумение на наших лицах, удивилась, – Вы не знаете Сидорова?!

– Ни Сидорова, ни его козу… – пожали мы плечами.

– Сидоров – владелец заводов, газет, пароходов, а его «козочка» питает страсть к рифмованию. Она нарифмовала целую оду ко Дню города и сейчас явится сюда на репетицию, а эти дурачки с шубами, если срочно не закончат свою разгрузку, попадут под раздачу…

Заинтригованные, мы больше ни о чем не спрашивали.

– Вот, вот, начинается! – воскликнула крупная дама, указывая на поворачивающий с улицы черный тонированный минивэн.

«Mercedes-Benz» плавно зарулил на стоянку. Из него выскочили четверо вооруженных охранников в одинаковых черных костюмах, выволокли из кабины «Газели» шофёра, вместе с грузчиками затолкали в фургон и закрыли их там. После чего один остался у входа, а трое вошли в здание.

«Всё чисто! Заводим!» – раздалось вскоре в рации оставшегося снаружи.

Из минивэна выскочил пятый охранник и помог выйти невысокой хрупкой блондинке в солнцезащитных очках.

«Козочка» Сидорова приветливо помахала стайке ярко-красногубых – те было ринулись к ней в благоговейном порыве, но были остановлены запретительным жестом пятого охранника – помахала, значит, вспорхнула по лестнице и скрылась за услужливо распахнутыми дверями Дворца культуры.

– И шестикрылый серафим напрасно б в эти двери бился! – продекламировала дама в шляпке с черной вуалью. – Видели бы это Цветаева с Ахматовой! Вот так надобно себя позиционировать, а не сидеть блудницами в «Бродячих собаках» со всякими бражниками!

При этих её словах просочился из дверей культурного заведения бледный торговец неуместными шубами, вызволил своих работников из неволи, после чего отогнали они «Газель» в сторону и ушли в тенёчек перекурить случившееся.

– Интересно, пистолеты у этих дармоедов огнестрельные или пукалки с резиновыми пулями? – как-то неожиданно озаботилась обладательница меццо-сопрано. – Там, кстати, афишу этой «звезды» поклеили – не желаете глянуть?

Мы встали и подошли к афише. Афиша гласила:

«ПРОБЛЕМЫ СЛОЖНОГО ПОКРОЯ»
Творческий отчёт Лики Камоскифской
В программе:
любовная лирика
философская лирика
пейзажная лирика
гражданская лирика
городская лирика
мистика и эзотерика
шансон
пафос
тремор
шуточные стихи
авторская песня
сатирические стихи
гимны
афоризмы

Голубушки мои – одна в голос, другая беззвучно – расхохотались обилию всего в отчетной поэзии Сидоровой и, вытирая веселые слезы, побрели дальше.

Томная дама из-под черной вуали цыркнула скупой слюной себе под ноги, подмигнула мне и сделала на прощание ручкой:

– Улетучиваюсь в тучу!.. – почти пропела она, удаляясь.

«Ну, бульвар – не бульвар, но ключевое слово здесь правильное: гоголевский» – подумал я, отправляясь вслед за штабс-ротмистром и Мариной Ивановной.

ЧЕХОВ В ДРЕДАХ

Старый, по собачьим меркам, пес, откликавшийся на все прозвища – от Аута до Обамы – лежал в тени акации за пустыми трибунами стадиона, лениво зевал, нечаянно прихватывая пролетающих беспечных мух и жуков, и наблюдал сквозь опорные конструкции за репетицией Дня города на футбольном поле, которую проводили всегда одни и те же: пухлый, нервный и беззубый культпросветработник со своей хореографической помощницей… За глаза подчиненные звали культурного работника Беспросветным и Бабой Маней, а помощницу его Айседором – за бритоголовость и пристрастие к танцам босиком a la Дункан. Как только Баба Маня начинал шепелявить через микрофон в мощные динамики, тут же дружным лаем отзывались все собаки в округе – феномен этот, повторявшийся регулярно из года в год, до сих пор так никем и не изучен. Аут-Обама тоже старчески тявкал – сам себе удивлялся при этом, но ничего поделать не мог… пока… Пока на горизонте событий не появились эта троица – мужчина с непонятными прутьями, женщина с обмотанным горлом и… еще одна женщина, переодетая в мужчину. Всякого повидал на своем веку четвероногий бродяга, чего и кого только не насмотрелся, так что умел чуять правильно – поэтому при приближении этих троих заткнул он свою гнилую пасть и уполз, простужено поскуливая и поджав весь в репьях хвост, глубже в кусты к самому каменному забору.

– Вы же, Надежда Андреевна, животных любили… в прошлой жизни – что ж теперь они вас так трепещут? – спросил я штабс-ротмистра, когда мы устроились на трибуне.

– Ну, во-первых, я не одна тут… – резонно заметила Надежда Андреевна. – А во-вторых, черт их знает, почему они чураются следов ног моих и не ластятся как прежде…

Она снова затянулась, выпустила дым и, глядя сквозь него на поле, кивнула в ту сторону:

– Что там происходит?

– Перекличка писателей…

– Каких писателей?

– Классиков, в честь которых названы улицы города.

– И что они будут делать на празднике?

– Флешмоб… Танцевать синхронно…

– «Половецкие пляски»?

– Что-то вроде…

– И кто это придумал?

– Да есть там бедолаги – не знают уже, чем публику местную удивить.

– А кто писателей играет?

– Городок, Надежда Андреевна, очень театральный – драмтеатр имеется, студии всякие, квнщики наконец…

– Ты ёрничаешь, голубчик?

– Помилуйте, нисколько!

– Кто такие «квнщики»?

– Ну, как бы вам это объяснить… А, впрочем, время неумолимо, увы! – их у вас… там… скоро будет много – Лигу свою организуют – сами все увидите и поймете…

– Гайдар! – начал перекличку Баба Маня (до этого писатели репетировали без него, так что видел их он в первый раз).

– Мин монда! – жизнерадостно ответили ему из толпы писателей.

– Не понял… – притормозил перекличку Баба Маня. – Почему в тюбетейке? Татарин, что ли?

– Эйе, татар да, кем дэ?

– Вы – Гайдар?

– Айдар – Гайдар! Один в один! Фотку в ущебнике посмотри!

– Ну, допустим… Герцен! – уже несколько напряженно продолжил перекличку Баба Маня.

Но с Герценом было все в порядке – ему помахал тростью солидный дядечка во фраке и с котелком на голове.

– Гоголь!

Гоголь тоже был очень похож: худой, длинноносый, волосы до плеч – вот только ростом под два метра.

– Поменьше Гоголя не нашлось?

– Рядом с Маяковским мы все нормальные такие Гоголи! – возразили ему.

– А где Маяковский?

– Здесь Маяк! – поднялся с корточек бритый наголо чувак в нелепой вязаной желтой кофте и оказался выше Гоголя на целую голову.

– Да уж, действительно… Гончаров!

– Иван Александрович, туточки!

– Так Иван Александрович или Гончаров?

– Без «или» – Гончаров Иван Александрович. Или вам другого Гончарова надо?

– Нам того, который «Обломов» и «Обрыв»…

– Значица правильно все!

– Чё ты под Лескова все косишь – Гончаров отродясь так не писал и не говорил! – наехал на него некто в дредах и с бородкой, заплетенной в косичку.

– А вы кто? – поинтересовался Баба Маня.

– По жизни или тут?

– Тут, на репетиции.

– Чехов.

– А почему в дредах?

– Это Чехов в его развитии через сто лет.

– Он художник – он эдак видит! – пояснил Гончаров, Иван Александрович.

– Понятненько… – Баба Маня поискал глазами помощников, но те, намаявшись с писателями в предыдущие дни, с чистой совестью свалили в административный корпус, оставив начальника и его замшу с имя наедине.

– Горький!

– Опохмелиться бы! – обозначился Горький.

Писательский рой красноречиво загудел…

Баба Маня еще раз повертел головой в надежде увидать своих помощников…

– Господа… художники… Давайте договоримся: сегодня генеральный прогон, завтра вы на Дне города тоже как стеклышки, а вечером вас ждет теплоход – с закусками и прочей благодарностью…

– Нам бы по «соточке» – мы бы такой рэп с нижним брейком сбацали и сегодня и завтра… да хоть каждый день! – ужом взвился кент, стильно татуированный от кистей рук до шеи.

Баба Маня, привыкший иметь дело со старшеклассниками и студентами колледжей, тихо матерившимися на репетициях под присмотром завучей и педагогов-организаторов, слегка оробел.

– Вы, извиняюсь, кто? – от волнения в микрофон спросил он стильно татуированного бузотёра.

– Достоевский я, Федор Михалыч!

– А почему?.. – Баба Маня показал на себе места стильных татуировок Федора Михалыча.

– Так я это, типо только с зоны откинулся… Биографию моего персонажа знаете?

– Да, в курсе, – кивнул Баба Маня. – У нас тут, – Баба Маня обвел взглядом толпу персонажей, – судя по этому делу, треть бывших каторжных…

– Мужики! – сиплым басом рявкнул седой кряжистый старик. – Время зря теряем – у меня еще пологорода не вспахано! – Старик повернулся к Бабе Мане. – Продолжай перекличку, барин! Лев Толстой я!

– Спасибо! – несколько воодушевленный «барином» от самого Льва Толстого, Баба Маня

вновь обрел дар читать список.

Грибоедов, Добролюбов и Жуковский проскочили без заминки, а вот Зайцева встретили в штыки.

– Это не тот Зайцев! – начал Чехов в дредах. – У нас такого писателя слыхом не слыхивали! Это однофамилец из большевистских горлопанов какой-то…

– Иуда! – поддакнул Горький.

– А еще водку с нами пил, гад!..

– Мы уже неделю за историческую справедливость боремся!..

– Справки наведите сначала, а потом в писатели определяйте!..

– Гнать его, паскуду!

– Примазался!

– Партийный подпевала!..

– Зато танцует хорошо! – робко возразил Баба Маня.

– Да и в рот его..! – неожиданно легко и просто согласились с ним.

С Кольцовым тоже вышла заморочка – точно ли в честь поэта улица названа?

– Да какая я вам оптом розница, – уговаривал всех Баба Маня, – Пусть лучше будет одним поэтом больше, чем одним меньше!

– Знову ж скаче добре! – поддержал его Тарас Шевченко.

– А чё хохлы здесь размовляют? – возмутился Ломоносов…

Баба Маня догадался, наконец, закончить перекличку и махнул рукой звукарю – тот включил нужный трек – «Союз писателей» рефлекторно побрёл на исходную позицию и начал репетицию под руководством Айседора.

– А как же зритель поймет, кто есть кто? – повернулась ко мне штабс-ротмистр. – И что это именно писатели, а не босомыки какие?

Я засмеялся, глядя на пеструю толпу пляшущих… Айседор отплясывала впереди них, напоминая движения. Затем выстроила всех в полукруг, лицом к главной трибуне и к нам, сидевшим там с краешку – пришел черед репетировать сольные проходки, во время которых босомыки превращались в писателей – Баба Маня называл каждого в микрофон.

– Вот и ответ на ваш вопрос, Надежда Андреевна… Будем дальше смотреть или пойдем?

Голубушки мои переглянулись.

– Пойдем, наверное – завтра досмотрим, – стали они подниматься.

«Какое счастье, – прочитал я в глазах Марины Ивановны, – что в вашем городке нет улиц Мандельштама, Гумилева, Волошина, Пастернака…»

– И Цветаевой, – подумал я вслух, представив возможное соло Андрея Платонова с дворницкой метлой…

Марина Ивановна, усмехнувшись, благодарно пожала мне руку…

– Вобла! – остановил нас гневный возглас из толпы репетирующих писателей.

Кричал Лермонтов, возмущенный тем, как Айседор мучает неуклюжего и спотыкающегося Чернышевского.

– Кто это сказал? – в микрофон спросил Баба Маня.

– Я! – не стал прятаться Лермонтов. – Во, бля, говорю, какие коленца наш русский великий утопист и последовательный боевой демократ выкидывает!

– Мне послышалось другое… – все так же в микрофон возразил Баба Маня.

Айседор отвернулась, плечи ее вздрагивали…

– Мда, – громко вздохнул Гоголь, – метко выражается русский народ… Замашисто, бойко…

– И Есенина-то нет среди нас, чтоб за Айседора вступиться… – сокрушался Радищев.

– Я за него! – выступил вперед Лесков.

Лесков оказался левшой. С левой руки он заехал Лермонтову в правую скулу – красный кивер с головы поэта покатился по зеленому футбольному полю. Но Лермонтов устоял. Двинув ногой в пах нападавшему, он добавил ему коленом по склонившейся голове и оттолкнул прочь – падай, дескать, с богом…

Сталинскими соколами налетели на Михаила Юрьевича друзья Лескова – Фадеев с Фурмановым.

Известное дело: дворяне меж собою все родня – за Лермонтова впрягся Толстой. За шкирки оттащил он соколиков в разные стороны, а потом, сдвинув руки, стукнул их лбами…

– Какая глыба, а? Какой матерый человечище! Вот это, братцы, художник! – комментировал происходящее Гоголь, – Кого в Европе можно поставить рядом с ним? – И сам себе ответил, – Некого!

Айседор рыдала. Баба Маня её успокаивал. Выбежавшие на шум помощники Бабы Мани разнимали дерущихся. Бритоголовый Маяк отрешенно медитировал в центре возникшего хаоса… Мы молча покинули это ристалище.

БЕСЕДКА – ДЛЯ БЕСЕД

Признаться откровенно, я боялся остаться со своими гостьями наедине…

Голубушки все так же молча шли впереди меня, разглядывая улицу и прохожих. Самогон, выпитый мною на берегу, давно выветрился…

– А ты, касатик, известный житель – каждый второй с тобой здоровается, – обернувшись, сверкнула на меня глазами Надежда Андреевна. – А нас вот никто не признаёт…

– Так то ж… сами понимаете, какой случай… действительно, нехорошо получается… такие люди – и вот надо же… не узнают… да уж…

Тут подвернулся очередной знакомый, поприветствовал меня, потом понял, что я не один, поприветствовал и голубушек тоже, поинтересовался:

– Родственники? Издалека?

Те с лукавым прищуром ожидали моего ответа.

Я опять психанул:

– Из страны вечной весны, откуда нет возврата, нет возврата.. А оказалось, что есть! Марина Ивановна Цветаева! Да-да! Надежда Андреевна Дурова! Кавалерист, так сказать, девица. Штабс-ротмистр, если чё…

Приятель ничуть не удивился:

– Артисты? Кино будете снимать? Давно пора! Удачи! На премьеру не забудь позвать!

И убежал, шепнув мне: «А что, красивее и моложе не могли подобрать?»

– Я, наверное, водки куплю… если не возражаете.

– Купи, братец, купи.

– А вам… что?

– Нам без надобности.

– Да ведь так гостей не встречают…

– Не беспокойся.

Солнце рутинно перевалило за рабочий полдень – на город надвигался томный долгий летний вечер пятницы. Народ уже вовсю затаривался перед выходными. Далеко не все планировали посетить праздничные мероприятия: рыбаки, сбежав или отпросившись со службы или работы, везли на прицепах к Реке лодки разных мастей – отметить во всеоружии конец запрета на рыбалку; дачники предвкушали запах и вкус жареного мяса подальше от праздничного шума; молодежь, не занятая в массовке и не обремененная подготовкой к ОГЭ и ЕГЭ, мыслями тоже была на берегу – на турбазах, в палатках у костра… Земля вращалась на своем планетном месте в хороводе, крематорий неспешной провинциальной жизни дымил исправно…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.