# За далекой чертой

Бронвен Пратли

Лирическое и эмоциональное повествование основано на реальных событиях 1950-х годов, когда обездоленных и осиротевших детей из Великобритании отправляли в эмиграцию в колонии, где им обещали райскую жизнь под теплым солнышком. Но действительность оказывается совсем иной: босые и полураздетые, в голоде и холоде, под гнетом жестоких надзирателей, воспитанники вынуждены с утра до ночи трудиться на ферме, превозмогая боль и обиды. И лишь горячие юные сердца помогут этим не знавшим родительской любви детям найти дорогу друг к другу.

> Моим детям. Частичка моей души всегда и повсюду с вами.

Bronwen Pratley

BEYOND THE CRUSHING WAVES


Copyright © Bronwen Pratley, 2021

All rights reserved


Издательство выражает благодарность Taryn Fagerness Agency и литературному агентству Synopsis Literary Agency за содействие в приобретении прав


© А. И. Самарина, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

## Часть I

> За буйством волн край грез найдешь,

> Надежды благостный исток.

> Закаты там горят огнем,

> Долин разбег далек…

> Бронвен Уитли. Австралия (2021)

### Пролог. Оксфорд, Англия, 1909 год

Кингсли Фэйрбридж

Сложенный лист бумаги полетел вниз, но, подхваченный легким ветром, на миг прервал свое падение, а потом метнулся влево и опустился в грязную лужицу на дороге. По луже пошла рябь, выдавая присутствие по меньшей мере десятка головастиков, – и Кингсли Фэйрбридж, скривившись, наклонился за промокшей листовкой. Он стряхнул с нее воду, осмотрел с тенью отчаяния на лице и продолжил путь. Вскоре он завернул за угол, и дорога пошла в гору. Его шаги эхом разносились по узкой улочке.

Идти оставалось недолго. Уже скоро он должен был предстать перед собранием Оксфордского колониального клуба и поднять один из самых злободневных для современного мира вопросов. Живот скрутило, подкатила тошнота, на бледном лице выступили капли пота, но Фэйрбридж не сбавил шага. А что, если он забудет, зачем пришел? Если речь, которую он уже столько раз репетировал, вылетит у него из головы? Ему пришлось подергать за множество ниточек, чтобы собрать такую аудиторию. Если он оплошает или ляпнет глупость, больше его в такое общество никогда не пригласят – во всяком случае, на основании личных заслуг.

Его отец и прадед пользовались большим уважением, и этого оказалось достаточно, чтобы Фэйрбридж получил возможность выступить сегодня перед английской элитой, но дальнейшие события полностью зависели от него самого и от его способности изложить идеи, пришедшие к нему несколько лет назад, когда он придумал способ расширить империю и вместе с тем улучшить жизнь несчетного множества английских подданных. По его мнению, империя столкнулась с двумя трудностями, но существовало решение, которое разом их устранит.

Если он вдохновит тех, с кем вот-вот увидится, вся его жизнь изменится. Не говоря уже о жизни множества других людей: им, бесспорно, принесет пользу гениальный план, который он разрабатывал несколько лет.

Фэйрбридж обошел женщину, бранившую ребенка в коляске. От сильного ветра перо у нее на шляпе подрагивало над шейным платком, который наполз на подбородок. Пышный зад няньки перекрывал чуть ли не всю дорогу. Бросив в ее сторону недобрый взгляд, Фэйрбридж сошел с тропы и обогнул даму, гневно раздув ноздри, когда его блестящие черные ботинки ступили в грязь и под подошвами раздалось чавканье. Лучше и не придумаешь! Он все утро начищал обувь и свой лучший костюм, просматривал записи – лишь бы произвести самое благоприятное впечатление из возможных. А теперь ботинки в грязи да и рубашка вся мокрая от пота.

Фэйрбридж свернул на Хай-стрит. Стоило ему увидеть толпу – мужчин и женщин, лавирующих между магазинчиками и ресторанами, знатных дам, которые всматривались в витрины из-под модных шляпок, лошадей, что, склонив головы и изящно выгнув шеи, доставляли экипажи к центру улицы, звонко постукивая копытами, – и сердце тревожно заколотилось. Пока он взбирался по ступенькам, ведущим в японский ресторан, цилиндр сполз набок. Прижав одной рукой к груди кипу папок и чемоданчик, полный листовок, Кингсли поправил шляпу второй. Пот уже намочил рубашку – того и гляди пропитает все тело. Оставалось только надеяться, что члены клуба не заметят его волнения.

– Добрый день, сэр! – поприветствовал гостя швейцар, кивнул и открыл деревянные двери.

Фэйрбридж пробормотал ответное приветствие, натужно сглотнул и переступил порог. Полумрак заставил его остановиться, но вскоре глаза привыкли к слабому свету, и он оглядел ресторан – поспешно, почти нетерпеливо. Нет, тут, должно быть, какая-то ошибка. Наверное, он неправильно разобрал адрес, который ему написал клубный секретарь. Фэйрбриджа захлестнула волна панического ужаса. Когда к нему обратился мужчина в смокинге и рубашке с высоким воротом и без галстука, он вздрогнул.

– Могу вам чем-нибудь помочь, сэр?

– О да, благодарю. Я ищу Колониальный клуб.

– Вам сюда. Следуйте за мной.

Фэйрбридж снова сглотнул и покорно двинулся за мужчиной в смокинге. Они пересекли ресторан, держась поближе к одной из его стен, потом миновали несколько дверей и попали в просторный отдельный зал. В декоре здесь преобладали черный и красный цвета. Почти все пространство занимали ряды стульев, а перед ними возвышалась кафедра.

Проводник Фэйрбриджа сделал шаг в сторону и сцепил руки за спиной.

– Вот мы и на месте, сэр.

Фэйрбридж ответил ему кивком и углубился в комнату. Господа в черных костюмах вели беседы неподалеку от барной стойки в дальнем углу, а официанты в белых перчатках изящно скользили между гостями, предлагая канапе на серебряных подносах.

Темное дерево, которым были обшиты стены зала, придавало строгости, люстра под потолком искрилась и мерцала, проливая крапинки света на широкие и узкие плечи гостей, затянутые черной тканью.

– А вы, должно быть, Фэйрбридж, – произнес кто-то у него за спиной.

Кингсли повернулся к говорящему и натянуто улыбнулся:

– Все верно.

– Я Хэндли Смайт, секретарь клуба. Приятно познакомиться, – Хэндли протянул широкую ладонь. Его круглое веснушчатое лицо озарилось улыбкой.

Фэйрбридж пожал ему руку и улыбнулся в ответ. Былая тревога сменилась облегчением.

– А мне-то как приятно, уж поверьте. Я начал думать, что пришел не по адресу.

– Еще как по адресу. Ждем не дождемся вашего выступления. Тут все только о нем и говорят, доложу я вам. Репутация – и ваша, и в особенности вашего отца и прадеда – говорит сама за себя. Нам не терпится выслушать вашу точку зрения.

Фэйрбридж промокнул вспотевший лоб носовым платком и прошел вслед за Смайтом в дальнюю часть зала, где его ждал стул.

Смайт хлопнул в ладоши и сообщил собравшимся:

– Джентльмены, прошу внимания! Сегодня у нас особый гость. Спешу вам представить Кингсли Фэйрбриджа. Он прибыл к нам из Родезии и сейчас учится в Оксфорде по стипендии Родса[1]. Давайте вместе поприветствуем его в нашем скромном клубе!

Члены клуба прервали свои беседы, повернулись к гостю и негромко захлопали. Сигаретный дым взвивался к потолку, даря ощущение уединенности.

Все присутствующие, кроме Фэйрбриджа, расселись по местам под отголоски разговоров и скрип ножек стульев по паркету. А сам Кингсли покопался в чемоданчике и достал небольшую стопку листовок. Он пробежал их взглядом, в сотый раз повторив про себя заголовок – «Две задачи и одно решение», – а потом протянул стопку господину, сидевшему неподалеку. Тот взял себе одну листовку, а остальные передал дальше.

По правую руку от докладчика на кафедре стоял стакан с водой. Фэйрбридж сделал глоток, прочистил горло, снова стер пот со лба. Пересматривать записи не было смысла – он уже столько раз это делал, что выучил их наизусть. Пятьдесят пар глаз уставились на Кингсли, и он начал свою речь:

– Я предлагаю учредить в Англии общество, которое будет содействовать эмиграции детей – сирот и беспризорников – в колонии. Предлагаю выбирать детей в возрасте от восьми до десяти лет, пока они еще не погрязли в пороке, заделавшись профессиональными попрошайками, и физически не пострадали от тягот бедняцкой жизни. Им предоставят качественное обучение в сфере сельского хозяйства длительностью от десяти до двенадцати лет.

По залу прокатились громовые аплодисменты. Некоторые из гостей опустили сигары и стали обсуждать услышанное с соседями. Уверенности у Фэйрбриджа поприбавилось, он расправил плечи и продолжил:

– Единство империи – не просто фигура речи или выдумка. Великобритания и ее колонии не должны разобщаться. У империи две задачи, нуждающиеся в решении: колониям нужен мощный человеческий ресурс, чтобы воспользоваться обширными территориями, пригодными для сельского хозяйства, а Англии необходимо справиться с ростом численности маленьких беспризорников.

Послышались одобрительные восклицания, кто-то согласно закивал. Фэйрбридж нашел свою аудиторию. Он улыбнулся себе. Его голос сделался чуть громче.

– Сейчас в Англии проживает свыше шестидесяти тысяч детей, находящихся на иждивении у страны. Беспризорников воспитывают в государственных институтах и в возрасте двенадцати – четырнадцати лет устраивают на малооплачиваемую несложную работу, но к восемнадцати годам они уже слишком взрослые для такого труда. У них нет ни родителей, ни другой родни. Какое будущее их ожидает?

Он выдержал паузу. В зале воцарилась тишина. Члены Колониального клуба обдумывали слова докладчика, выпуская клубы дыма и делая глотки из приземистых хрустальных бокалов. Фэйрбридж наслаждался серьезностью минуты. Вот он, шанс оставить свой след в истории, прославиться под собственным именем, а вовсе не благодаря отцу или прадеду. Он продолжил слегка дрогнувшим голосом:

– Предлагаю прямо сейчас создать общество, силами которого мы отправим как можно больше детей за моря, чтобы обучать их в колониях всем премудростям сельской колониальной жизни. Нам нужны сельскохозяйственные школы во всех частях империи, где богатые почвы не дают достойного урожая из-за нехватки рабочих рук. Никакой благотворительности: это будет, скорее, инвестиция в империю. Наши школы не замарает бедняцкое клеймо: каждый воспитанник будет стоить куда больше, чем его обучение, ведь он многократно возвратит долг колонии, на благо которой станет трудиться.

### Глава 1. Наши дни

Миа

Сегодня один из тех дней, когда кажется, что живот вот-вот лопнет. Хотя, наверное, «лопнет» – неподходящее слово, а «живот» – неверный термин. Точнее было бы сказать «матка», но о ней я думаю совершенно иначе: для меня она – уютный темный уголок в недрах моего тела, в котором живет милый херувимчик, который время от времени позевывает, потягивается, переворачивается на другой бок и снова засыпает. Но, сказать по правде, ощущения в животе такие, будто кто-то отчаянно рвется из него наружу, точно вомбат, почуявший морковку. Этот самый вомбат яростно пинает мой мочевой пузырь, да так, что я морщусь, хотя изо всех сил стараюсь не обращать внимания на неудобства.

Я стала настоящей великаншей, и если моего малыша можно сравнить с вомбатом, который спешит в сумерках на запах съестного, то я скорее гигантский тюлень или морж. Прямо хоть сейчас сажай на айсберг посреди широкого океана. Вообще-то, идея мне даже нравится. Охотно понежилась бы сейчас на льду: так и вижу себя на вершине белой холодной глыбы. Правда, льдина потребуется большая, а то еще не выдержит.

Летом в Брисбене стоит невыносимая жара. Я живу тут уже много лет, но никак не привыкну к влажности. Надоедливое солнце беспощадно напекает мне голову за несколько мгновений пути от машины до дома, и никуда от него не деться. И вот по спине уже бежит пот, а джинсы для беременных, которые я ношу, насквозь мокрые.

Почему я в джинсах в сорокаградусную жару? Да потому что когда я прошлый раз ездила закупаться вещами, живот только самую малость выступал над поясом тех джинсов, которые я носила до беременности, а вид шортов для будущих мам заставлял содрогнуться при мысли о том, как в них будут смотреться мои толстые ляжки. Кстати, до появления заветной розовой полоски на тесте бедра у меня были стройными, но тошноту, которая изводила меня весь первый триместр, удавалось приглушать только горстями вредной еды – и вот результат.

Само собой, в день, когда я купила эти джинсы, стояла весенняя прохлада, и я думала скорее о красоте, чем о погоде. К тому же планировала сбросить вес, набранный за первый триместр, переключившись на здоровый рацион. Мол, так и мне будет больше пользы, и малышу. Я была уверена в своих силах и твердо решила следовать плану. Представляла, как в третьем триместре стану подтянутой и энергичной – несмотря на большой живот – женщиной, которая без труда преодолеет последние недели беременности. Совсем как звезды, которыми пестрят обложки журналов в каждом супермаркете с заголовками вроде «Не набрала и фунта», «Вернулась в форму после родов!» и «Не стесняйся своего животика!».

А теперь вот бреду по тропинке к бабулиному дому, держась за ноющую поясницу, а во рту по-прежнему стоит неприятный привкус утреннего несварения.

Я стучусь в дверь, потом заглядываю в соседнее окошко. На бабулином квинслендере[2] давно пора обновить краску. Плюс один пункт в список дел, которые надо успеть до рождения малыша. Он растет день ото дня, а время стремительно убывает. Бен говорит, что некоторые дела можно завершить и после родов – ничего страшного.

Сейчас все в моей жизни можно отнести к одной из двух категорий: до родов и после родов. Такая моя личная версия anno domini[3], разве что более законченная. Будто на время после родов мне не стоит ничего планировать. На горизонте маячит неизвестная дата, словно окутанная туманом, и желание доделать все-превсе, пока еще не поздно, становится нестерпимым. Убраться в доме, закупить вещички, которые понадобятся ребенку в первые полгода жизни, найти недостающую мебель, с чем я затянула, привести в порядок волосы, покрасить бабулин дом, выпить кофе или пообедать со всеми друзьями, съездить с Беном развеяться в последний раз, удостовериться, что список дел полный и можно вычеркивать оттуда пункты один за другим.

Кажется, бабули дома нет. Я с трудом преодолеваю с полдюжины ступенек крыльца, спускаюсь на заросший травой двор и ковыляю вдоль стены, мимо гаража, который дедушка сам пристроил в семидесятых. Гараж такого же цвета, как и дом, и ни за что не догадаешься, что его добавили позже. У дедули всегда были золотые руки – он мог смастерить все что угодно, даже без подготовки.

Бросаю еще один взгляд на гараж и хмурюсь, уловив тихую джазовую мелодию, льющуюся из открытого кухонного окна, и запах гари. Прохожу мимо бабулиных знаменитых роз – красные и розовые бутоны источают головокружительный сладкий аромат, и по моему разрумянившемуся и потному лицу пробегает тень улыбки. Цветочный аромат перебивает запах гари – может, мне он только почудился, в очередной раз напомнив о том, что и так нередко проносилось в мыслях: возможно, бабуле придется покинуть свой дом куда раньше, чем мы рассчитывали.

– Бабуль! – зову я, огибая дом, и иду к ступенькам черного хода. Их тут больше, чем на крыльце. Под этой лестницей расположена прачечная. Бабули нет и там, хотя около таза и стоит маленькое ведро с бельем, влажным и перекрученным, дожидающимся, когда его развесят на веревке, тянущейся через добрую треть заднего двора.

Бабуля на кухне: читает, склонившись над столом. Ее очки-полумесяцы сдвинуты на кончик носа, а седые волосы, густые и курчавые, лежат неровными волнами: наверное, она только что провела по ним рукой и растрепала. На клеенчатой скатерти в ярко-желтый цветочек, которой устлан кухонный стол, лежит газета.

Я переступаю порог, и дверь захлопывается за мной. Бабуля поднимает на меня взгляд.

– Привет, ба!

– О, Миа, солнышко, что ты тут делаешь? – Бабуля поднимается и, прихрамывая, движется ко мне. Стоит ей немного посидеть, и левое бедро всегда начинает болеть.

– Да вот решила заехать, проведать тебя.

– У меня все хорошо, видишь, газету читаю. А потом хотела в саду покопаться, пока жара не грянула.

– Поезд ушел, – со вздохом отвечаю я. – Сегодня даже повыше сорока градусов будет.

Бабуля вскидывает бровь:

– Меня это не пугает.

– Не хватало тебе еще солнечного удара! – возражаю я.

Бабуля берет меня за руку и сжимает ее. Ее голубые глаза поблескивают. Она не из тех, кто открыто проявляет чувства, но я вижу, что она рада меня видеть. Когда она предлагает мне чаю, в ее голосе отчетливее обычного слышатся интонации лондонского кокни. Я соглашаюсь и сажусь за стол, а бабуля идет к сушилке для посуды за чистыми чашками.

– Ты за меня не волнуйся. Я и пострашнее жару видывала, да еще и работала. Сейчас все так переживают о погоде. А в мое время на нее и не смотрели. Просто делали, что положено.

Я киваю, пряча улыбку. Вечно бабуля сравнивает «тогда» и «сейчас». Впрочем, ее прошлое скрыто от меня завесой тайны. Я знаю, что она из Англии, и, в общем-то, все, хотя раньше не особо об этом задумывалась. А теперь, перед рождением малыша, во мне просыпается огромное желание разобраться в своих корнях, узнать побольше семейных историй, чтобы рассказывать их своему крохе, когда придет время.

Почему я так редко расспрашиваю о прошлом?

– Ты ведь вроде в Англии выросла, бабуля. Там такой жары не бывает, правда?

Она смотрит на меня поверх чайника.

– Не бывает. Я и впрямь выросла в Англии, в лондонском Ист-Энде. А потом мы переехали сюда. Но это было давным-давно. С тех пор у меня даже акцент пропал.

Я еле сдерживаю смешок. Вот уж в чем ее не обвинишь, так это в отсутствии акцента.

Бабуля протягивает мне чашку чая. Он очень горячий, и ложечка сливок, добавленная в него, ситуацию не спасает. Бабуля любит, когда чай ошпаривает рот. Я вечно ей это припоминаю, когда обжигаюсь, сделав первый глоток. Бабуля в ответ смеется и говорит, что надо закаляться. Папа часто повторяет эти ее слова – они вместе со множеством других правил зарубцевались на его памяти о детстве. Они с бабулей не ладят. Папа сетует, что она недодавала ему любви, когда он был маленьким, а бабуля отвечает, что не хотела его избаловать и ничего тут страшного нет. Никто из них не собирается уступать. А я между ними как миротворец. Мне хочется, чтобы все в семье ладили. Я люблю свою родню. И мечтаю, чтобы близкие любили друг друга так же сильно, как я их. Но их не заставишь. Я знаю, потому что пыталась.

– Спасибо, бабуль, – говорю я и дую на кружку. Облачко пара застилает бабушкино морщинистое лицо.

Заправляю за ухо прядь рыжих волос и наклоняюсь к чаю, сжав ладонями кружку, хотя мне и без того невыносимо жарко. Любовь к чаю у нас с бабулей общая: мы пьем его даже в самый разгар лета. Для бабули это один из редких поводов сделать перерыв от дневных забот и пообщаться с близкими. Я довольно быстро это поняла. Когда бабуля была помоложе, она никогда не сидела без дела: вечно убиралась, готовила, гладила, работала в саду, что-то покупала. Отвлечь ее на разговор можно было только при помощи чайника. Чаепитие – наша с ней кнопка паузы в будничной суматохе.

– Напомни, когда ты приехала в Австралию? Что-то я подзабыла, – говорю я, следя за выражением ее лица.

Бабуля вздыхает.

– Дай подумать. Мне было лет девять…

– Девять?! – Для меня это новость. Я думала, она попала сюда уже взрослой. А где же тогда остальная семья? Я знаю только тетю Шарли, она живет в Новой Зеландии. Если точнее, она моя двоюродная бабушка. Бабуле она приходится сестрой. Она очень эффектная и образованная. Своих детей у нее нет, поэтому всякий раз, когда мы встречаемся, она меня балует, с самого детства. Помню шоколадные пасхальные яйца с разноцветными драже внутри и блестящие книжки с картинками про экзотических животных, которые она мне дарила. Мы редко виделись, даже когда она жила в Брисбене, потому что я вечно путешествовала с мамой и папой. Но мне нравилось проводить с ней время. Но куда же делась остальная бабулина родня?

– Хотя, может, я ошибаюсь. Нет-нет да что-нибудь спутаю. – Бабуля отпивает чаю, глядя сквозь тонкую дверь во двор. Сквозь проем струится солнечный свет, падая слепящим прямоугольником на коричнево-белый линолеум.

Я хочу задать следующий вопрос, но бабуля вдруг встает и выходит из комнаты, припадая на больное бедро.

Я хмурюсь.

– Бабуль?

Иду за ней и нахожу ее в гостиной – она складывает полотенца. Когда-то тут была папина спальня, а до этого – крытая веранда. Тут даже жарче, чем на кухне: словно в чугунном котелке, поставленном на угли.

– Все в порядке? – спрашиваю я, прислонившись к дверному косяку и сложив руки на животе.

Бабуля улыбается.

– Само собой.

– Как дедуля?

– Хорошо. Говорит, что за ним шпионят.

– Кто? – вскидываю бровь.

– Медсестры, – бабуля хихикает. – Успокоила его, говорю, они просто флиртуют. Вроде подействовало.

Мне всегда больно слышать о том, как деменция мучает дедушку. Он уже не тот язвительный, но добрый старичок, которого я помню с детства. Иногда он даже не узнает меня, когда я навещаю его в доме престарелых. Они с бабулей прожили в браке почти шестьдесят лет и только в прошлом году разлучились. Это было непросто, но что еще делать – ума не приложу. Дедуле слишком опасно жить дома, а бабуля не справляется с уходом за ним. Они долго отмахивались, когда я предлагала на несколько месяцев отправить дедулю под присмотр медперсонала, но однажды дед ушел гулять посреди ночи и пропал. Его нашли в десяти километрах от дома, он был сильно обезвожен и дезориентирован. Тогда бабуля наконец сдалась, и на следующей же неделе дедулю переселили в дом престарелых.

– Как там Бен? – спрашивает бабуля и аккуратно кладет синее полотенце поверх белых. – Поди, ждет не дождется встречи с малышом?

Пожимаю плечами:

– Наверное. Сложно сказать. Он сейчас постоянно работает, я его почти и не вижу.

– А ты еще работаешь?

Качаю головой:

– Нет, пару недель назад ушла в декрет. Я же тебе рассказывала…

Бабуля улыбается.

– Точно-точно, прости, милая. Считаные денечки остались, да? Скорее бы уже увидеть нашу кроху!

– Дел невпроворот. Я без конца убираюсь, готовлю, складываю, сортирую, покупаю кучу ненужных вещей…

– Вьешь гнездышко, – подытоживает бабуля с многозначительным кивком.

– Может, и так, не знаю. Переживаю из-за всего. А тут еще папа постоянно ворчит – не хочет, чтобы я работу бросала. Тоже лишние нервы.

– С этого места поподробнее, – бабуля прерывает работу и щурится.

Я вздыхаю.

– Он против долгого декрета. Говорит, это неразумно и непрактично. Мол, достаточно полутора месяцев.

Бабуля качает головой, но воздерживается от комментариев. Только продолжает складывать полотенца.

– Говорит, я столько лет училась на врача, что глупо бросать работу и сидеть дома. Все равно что попусту растрачивать свои знания.

Бабуля фыркает.

– Ты с ним согласна?

Я со стоном прижимаю ладони к животу, чувствую натянутую кожу, тепло, движение под ней. Малыш растет во мне уже почти девять месяцев, и я люблю его, хоть никогда и не видела. Мне и вообразить сложно, что я приведу ребенка в этот мир и сразу поспешу на работу. Я хочу быть свидетельницей всему, что он будет делать впервые: его первой улыбке, первому смеху, первым шагам, первому слову.

– Нет, я хочу побыть дома с ребенком. Мама с папой всегда ставили карьеру на первое место, и в итоге я все детство провела с нянями да в пансионах. Не хочу своим малышам такой жизни. Кстати, потому-то и стала врачом общей практики, а не анестезиологом, как Бен. Мне нужно пространство для маневра, когда решу вернуться к работе. Карьера для меня не на первом месте, семья гораздо важнее. Но папе этого, конечно, не понять.

Бабуля жестом подзывает меня ближе, берет за руку, сжимает мне ладонь. В ее глазах блестят непролитые слезы.

– Слушай свое сердце, солнышко. Горжусь женщиной, которой ты стала. В мое время мы были такие дремучие – никаких этих ваших книг по самопомощи, подкастов и так далее. Толком ничего и не знали о беременности, детях, воспитании – и все равно старались как могли. Но из тебя получится прекрасная мама, я уже вижу. Ты умеешь жертвовать собой ради других, и всегда умела. Лучшая внучка на свете.

Она никогда и слова плохого о папе не скажет, но видно, когда она им недовольна: выдают поджатые губы. Они с папой разные настолько, насколько это вообще возможно, но она любит его, как всякая мать любит своего сына. Поэтому, как правило, держит свое мнение при себе.

Когда бабуля выпускает руку, мой взгляд задерживается на письменном столике, втиснутом рядом с кроватью, на которой она складывает полотенца. По столику разложены вырезки из газет и клочки бумаги. Это что-то новенькое. Делаю шаг вперед, разглядываю их повнимательнее. Обвожу пальцем края одной из вырезок – аккуратного столбика какой-то старой газеты. На самом верху видна дата: июнь 1954-го. А под ней – фотография: дюжина худощавых ребятишек с бугристыми коленками выстроились шеренгой в поле. На них шорты, рубашки и дырявые грубые свитера. Волосы подстрижены неровно, как будто они их сами себе укоротили, причем без зеркала. Кажется, что детям холодно. Кожа у них бледная, хотя снимок черно-белый и сложно сказать, болезненная ли это бледность. Фото сделано на какой-то ферме. Некоторые ребятишки наклонились вперед, другие стоят прямо. Кое у кого возле ног стоят помятые железные ведра.

Я беру снимок, подношу ближе к глазам. Лица мальчика и девочки, стоящих ближе всего к фотографу, кажутся смутно знакомыми.

– Ба, а что это такое?

Бабушка оборачивается, смотрит на вырезку у меня в руке.

– А, да пустяки. Чем-то меня эта фотография зацепила. Ты погляди, как ребятишки улыбаются. Останешься со мной пообедать, солнышко?

– Ох, нет, не могу. Я подумывала навестить дедулю, а потом придется уехать. У меня сегодня миллион дел.

– Жаль, но я очень рада, что ты собралась повидаться с дедушкой. Как раз надеялась, что сегодня утром ты меня к нему отвезешь.

– Ну так поехали, пока еще не поздно! По утрам ему получше, да и не знаю, когда мы с ним в следующий раз увидимся. Малыш вот-вот родится.

Имя мы еще не выбрали. Бен хочет назвать сына на английский манер, например, Броуди, потому что вместе с фамилией – Сато – оно будет звучать хорошо. А мне нравится среднее имя Бена, Акио; с японского оно переводится как «яркий». Думаю, мы найдем компромисс: Броуди Акио Сато – очень красивое сочетание, к тому же Броуди – папино среднее имя, вот и получается еще одна связующая ниточка, а это радует.

Я никогда не была приверженкой традиций, но с приближением родов начинаю наслаждаться обычаями и ритуалами, которые дарят чувство упорядоченности и подчеркивают связь с предыдущими поколениями. Подумываю даже составить семейное древо – я ведь так мало знаю о своих предках, о том, откуда они, чем занимались, что пережили. О семье Бена мне тоже почти ничего не известно, но в нем эта тема особого интереса не будит. А вот во мне любопытства хоть отбавляй, впрочем, может, во всем виноваты гормоны.

Осторожно складываю вырезку из газеты и прячу в сумочку, которая висит у меня на плече на тоненьком ремешке. Я сразу вижу, когда бабуля упрямится: она вскидывает подбородок, а взгляд становится отстраненным. В такие мгновения ее никак не переубедить, так что про фотографию она мне сейчас вряд ли расскажет. Покажу ее дедуле: он не сумеет мне отказать.

Ехать до дома престарелых недалеко – минут десять. Вообще, при бабуле с дедулей я называю его по-другому – пансионатом. Словосочетание «дом престарелых» они на дух не переносят, и я их не виню. Но что же делать, если ни бабуля, ни я уже не можем в одиночку помогать дедуле забраться в душ или выбраться оттуда? Следить за ним нужно круглые сутки, и это я еще молчу о том, каким воинственным он становится по вечерам, когда приходит время пить лекарства от «синдрома заката»[4].

Мы заходим в стеклянные автоматические двери. Я держу бабулю за руку. Пальцы у нее опухли в костяшках, на тыльной стороне ладоней выступают синие вены, а кожа почти прозрачная. Мне нравится держать ее за руку. Мы словно переносимся в прошлое, когда мне было пять и бабуля впервые вела меня в школу, а мама шагала впереди на своих шпильках и в изумрудном деловом костюме и подгоняла нас, ведь «звонок ждать не будет».

Дедуля сидит в углу, в своем любимом кресле, и не сводит взгляда с большого плоского телевизора, висящего на стене напротив. На экране играют в крикет, звук выкручен на максимум. Бабуля убавляет звук, целует дедулю в щеку, начинает над ним суетиться. При виде жены его лицо озаряется радостью. Дедуля берет ее за руки и держит их, улыбается, обводит ее взглядом. У меня на глаза наворачиваются слезы. Последнее время я такая эмоциональная. Уж не знаю, только ли в беременности дело. Может, еще и в том, что я вот-вот приведу малыша в семью, где царит такой раскол. Как бы то ни было, все это наводит на размышления о том, какая жизнь ждет моего ребенка и кого он будет любить.

Родители Бена живут в Японии и по-английски знают всего несколько слов. Они позвонят нам по видеосвязи, после того как родится сыночек, но когда они приедут погостить и как часто будут нас навещать, не знаю. Мои же родители без конца колесят по миру и толком не бывают дома, а если и возвращаются, то на считаные дни, за которые обязательно успевают поссориться с бабулей и дедулей из-за какой-нибудь ерунды. Последний раз скандал вышел из-за дедовых лекарств. Папа сказал, что нужно нанять сиделку, а я – что бабуля вполне сумеет сама давать таблетки и можно спокойно ей это доверить. Словом, у нас в семье есть свои сложности, и не знаю, сможет ли мой малыш на нее положиться.

– Миа, радость моя, иди сюда, – зовет дедуля, протягивая мне руку.

Я спешу к нему, беру его ладонь, целую ее, стараясь проглотить ком, подкативший к горлу. Прокашливаюсь.

– Ну как ты сегодня, дедуль? Тебе получше?

По его лицу пробегает тень замешательства. Густые кустистые брови хмурятся.

– Когда я тебя прошлый раз навещала, ты был слегка простужен, – напоминаю я.

Дедуля кивает:

– А, да, мне уже полегче, спасибо!

Сложно сказать, правда ли он помнит о болезни или просто маскирует свою забывчивость. Он часто так делает. В любом случае здорово, что он узнает нас с бабулей: по утрам на это еще можно рассчитывать.

Мы говорим о погоде, болячках, которые донимают деда в последнее время, занятиях, которые предлагаются в местной комнате отдыха. Дедуля спрашивает про малыша, я рассказываю, что плановая дата родов – на следующей неделе и что встреча с сыночком уже совсем скоро.

– Не знаю, часто ли смогу приезжать в ближайшее время – надо будет сперва приноровиться к роли мамы.

Дедуля с улыбкой кивает.

– Само собой, солнышко. За меня не беспокойся. Буду ждать, пока ты сможешь меня навестить. Не терпится уже увидеть малютку!

Бабуля набирает чайник на крохотной дедушкиной кухоньке. Она уже готова к новому чаепитию. Ее жизнь превратилась в череду чашек и печенья.

«Ну что, выпьем чайку?» – теперь ее любимая фраза.

Пока она занята, я достаю из сумочки газетную вырезку, разглаживаю на ладони и показываю дедуле. Он глядит на нее, поправляет очки, придвигается поближе.

– Что это такое?

Я кошусь на бабулю. К щекам приливает румянец. Мне и самой не нравятся эти уловки, но я хочу во всем разобраться. Почему снимок оказался у нее на столе? Отчего она не хочет мне о нем рассказывать?

– Фотография с бабулиного письменного стола. Узнаешь тут кого-нибудь?

Дедуля качает головой.

– Кажется, нет. Хотя погоди-ка…

Тут подходит бабуля, неодобрительно сдвинув брови. Дед поднимает на нее взгляд. Она украдкой качает головой, но я все равно замечаю, и по спине у меня пробегает холодок.

К чему такие тайны?

– Что-то я не уверен, солнышко. Может, лучше включишь крикет погромче? Бриташки проигрывают, не хочу это пропустить.

Я усмехаюсь.

– Да ты ведь и сам «бриташка», дедуль.

Он улыбается.

– Было дело, но шестьдесят лет назад. К тому же эти нытики и слюнтяи меня чуть ли не в рабство продали… – Он морщится и откидывается на спинку кресла. Я прибавляю звук.

От его слов в голове появляется куда больше вопросов, чем ответов, но я вижу, что подробностей не будет, особенно сейчас, когда бабуля хозяйничает неподалеку. Она ставит на столик рядом с креслом чашку и кладет немного шотландского печенья. Я жестом отказываюсь от чая, а вот печенье беру. Оно помогает справиться с новой волной тошноты. Я сажусь за маленький кухонный столик. Мы разговариваем, а позади ярко мерцает телеэкран. Потом я кладу фото себе на колени и тихонько рассматриваю его, пока бабуля с дедулей обсуждают ситуацию в стране и как все покатится псу под хвост, не успеешь и глазом моргнуть.

Под снимком есть надпись, которой я сперва не заметила: «Дети собирают горох на ферме Фэйрбридж, Молонг, Новый Южный Уэльс».

И все, никаких больше имен и уточнений. Однако достаточно взгляда на лица маленького мальчика и девочки, стоящей рядом, и у меня опять перехватывает дыхание. Я их точно знаю. Эта мысль уже пробегала в голове, когда я впервые взяла фото в руки, но теперь не осталось никаких сомнений. Если это бабуля с дедулей, почему бы им не сказать честно? И как я смогла узнать родных, если в жизни не видела их детских снимков, а тут изображение зернистое и расплывчатое? Но впечатление не проходит. А когда я убираю вырезку в сумочку и бросаю взгляд на бабулю с дедулей, сердце у меня начинает биться чаще. Они что-то скрывают. А может, у меня просто разыгралось воображение – разве могут быть тайны у моих дорогих, славных дедушки с бабушкой? И все-таки подозрение не дает мне покоя – и я понимаю, что уже не смогу от него просто так отмахнуться.

### Глава 2. Октябрь 1953 года

Мэри

Лондонский Ист-Энд потонул в сумерках. Влажное дыхание тумана сгустилось над щебнем улиц, стелилось к многоквартирному дому, который высился неподалеку. На земле валялись кирпичи – в основном битые, но встречались и целые. Кое-где сорванцы, которым нечем было заняться, сложили их в аккуратные кучки. Среди обломков торчали останки двух стен, соединенных под прямым углом, – когда-то здесь тоже стоял дом.

Мелкий дождик защекотал Мэри Робертс нос, и она чихнула.

– Эй! Нечего жульничать! – возмутилась ее семилетняя сестренка Шарлотта, и ее бледное личико исказилось недовольной гримаской.

– Лотти, глупышка, вовсе я не жульничаю! Это дождь виноват!

Лотти вскинула высоко над головой самодельный меч, сжала рукоять тонкими пальчиками и что было силы ударила по клинку сестры. Мэри попятилась и споткнулась о кирпичную горку.

Она подняла деревянное оружие, парируя новый удар, откатилась назад и припала к земле.

– Победы тебе не видать, Черная Борода![5]

Лотти уперла свою палку в землю и утерла нос рваным рукавом.

– Ну почему я каждый раз Черная Борода! Хочу быть героем, который всех спасает! Так нечестно, вечно делаешь из меня злодейку!

На лице у Лотти темнели грязные полосы. В голубых глазах поблескивали непролитые слезы. Носик раскраснелся, губы слегка посинели.

Мэри со вздохом опустила палку и обняла сестренку за плечи.

– В следующий раз героем будешь ты! Пойдем в дом. Уже холодно, а ты без пальто.

Они обогнули воронку от бомбы посреди их импровизированного поля боя и рука об руку побежали к многоквартирному дому. Впереди, у кирпичной стены, сидели на корточках трое братьев и что-то рассматривали на земле. Их было никак не обойти, только если перепрыгнуть огромную лужу. Мэри понимала, что Лотти через препятствие не перебраться – только чулки перепачкает и замочит, а новых у нее нет; еще, чего доброго, замерзнет.

Мэри выждала несколько секунд, сгорая от нетерпения. Краем глаза она уловила движение – это крыса показалась из руин в поисках объедков.

От голода скрутило живот. Мэри поджала губы, постукивая ногой и разглядывая мальчишек в надежде, что один из них посторонится и они смогут пройти. А потом вдруг ринулась вперед и с громким «извините» протиснулась мимо братьев. Лотти шла за ней по пятам, стараясь не сделать ни одного неверного шага. Но все же бедняжка оступилась и схватилась за одного из мальчишек, чтобы не упасть. Мэри обернулась и прочла на лице сестренки, осознавшей свою промашку, неподдельный ужас.

Этим мальчишкой оказался двенадцатилетний Джимми Майер, тупой и злобный, как загнанный в угол барсук. Лотти прекрасно знала, что с Майерами шутки плохи, но отчитывать ее было слишком поздно.

Джимми вскочил и с пунцовым лицом накинулся на сестер:

– Вы что удумали? Решили, что можно тут шнырять, как две бездомные кошки?

Его братья загоготали. Один из них изобразил кошачий вой, и тогда второй заржал еще громче.

Лотти смотрела на Джимми, разинув рот. Ее маленькая ладошка дрожала в руке Мэри.

Джимми несколько раз ударил себя кулаком по ладони.

– Надо бы тебя кое-чему поучить.

Волна злости прокатилась по Мэри, щеки у нее запылали. Она схватила Лотти за плечи и толкнула вперед.

Это движение застало Джимми врасплох. Он сощурился.

– Да я вам обеим урок преподам, – угрожающе произнес он, засучивая рукава своего чересчур короткого пальтишки. – Малявки. Ох и весело будет смотреть, как вы хнычете!

Его взгляд стал точно таким же, как у дворовых собак, которые рыщут среди домов, а если их прижать к стенке, не сдаются без боя. С мальчишками тоже никакие умасливания не помогут.

Мэри сощурилась. В венах вскипел адреналин.

– Это я тебя проучу!

А в следующий миг ее кулак влетел Джимми в лицо.

Хулиган испуганно взвыл и схватился за разбитый в кровь нос, отшатнувшись от девочек.

– Идем, – скомандовала Мэри, взяв сестру за руку.

Она потащила Лотти за собой, огибая кучки кирпича и воронки в земле, заполненные грязной водой. Дождь заливал ей лицо, капли собирались на ресницах. Нос почти онемел от холода. Мэри обернулась: погони не было. Кажется, мальчишки начали ссориться между собой, так что Мэри сбавила скорость, выдыхая облачка белого пара.

На подходе к дому она обвела взглядом просевшую крышу и пятна черной плесени на кирпичном фасаде у входной двери, с которой пластами слезала синяя краска. Девочка распахнула дверь и поднялась на второй этаж. Когда она переступила порог родной квартиры, ее не встретили ни тепло, ни уют. То ли кончился уголь для растопки, то ли весь жар выветрился в открытую входную дверь, пока они с Лотти играли.

– Мам! – позвала Мэри.

Ответа не последовало.

Лотти шмыгнула в квартиру, уселась на ящик из-под молока, одернула потрепанный коричневый свитер и обхватила руками худенькое тельце. Мэри плотно закрыла и заперла дверь.

– Тут тоже холодно, – пожаловалась Лотти, еще разок утерев нос рукой.

– Сейчас разожгу огонь.

Тесная гостиная была заставлена перевернутыми ящиками из-под апельсинов и молока. Еще здесь было единственное потертое кресло – на нем всегда сидела мама. Те вечера, когда она была дома, с детьми, она устраивалась в кресле, попивала виски и что-нибудь штопала или вязала. Вязание она очень любила и принималась за него всякий раз, когда удавалось раздобыть немного пряжи; спицы так и сверкали у нее в руках, то и дело позвякивая. Это были чудесные вечера, время семейного единения. Но с каждым месяцем их становилось все меньше. Мэри уже и не помнила, когда они последний раз вот так сидели втроем у огня. Сейчас у них едва-едва хватало угля, чтобы не умереть от холода.

Печь за ржавой решеткой на скрипучих петлях была холодной и темной. Пол перед ней усеивала угольная крошка, и Мэри нагнулась, чтобы смести ее в сторонку. Потом скомкала старую газету и начала выкладывать растопку.

– Завтра еще дров принесем, – прошептала она. Это была их с Лотти работа. Мама редко бывала дома, и ее совершенно не волновало, горит ли огонь в печи, – во всяком случае, так она огрызалась, когда девочки спрашивали ее об этом.

Когда появлялись деньги, она покупала уголь, но остальное лежало на плечах дочек.

Лотти устроилась на полу и стала наблюдать, как трудится Мэри. Малышка повыше подтянула ноги, и оба больших пальца высунулись из дырок в ботинках и чулках.

– Однажды я перееду туда, где тепло! – объявила Лотти, снова утирая промокший нос. – Тепло и сухо!

– Там мы будем каждый день апельсины лопать! – добавила Мэри, с улыбкой посмотрев на сестру.

– Ага! И большие сосиски!

– С картошкой и подливкой! – Мэри облизнулась, представляя, как прокусывает хрустящую корочку сосиски и во рту растекается божественный вкус соленого мясного сока. Она такое ела разок, когда ей было четыре года и они ездили в гости к бабушке с дедушкой, на север. Те жили в собственном доме со своим двором и хозяйством. Мэри частенько думала, получится ли их теперь отыскать, но где именно жили дедушка с бабушкой, она не помнила, да и с тех пор они больше не виделись.

– Вот здорово! – воскликнула Лотти. В глазах у нее плясали отсветы огня, разгоревшегося в печи.

Мэри вздохнула и погладила сестренку по щеке, заправив ей за ухо прядку сальных волос.

– Обещаю, однажды я тебя накормлю до отвала. Даю слово.

* * *

– Лентяйки, что это вы тут устроили? Однажды весь дом к чертям спалите, помяните мое слово!

Мамина пощечина обожгла кожу, и только потом затуманенный сном разум различил слова. Девочка вскочила, еще не успев толком проснуться. Половина ее тела была согрета огнем из печи, но бок, на котором она лежала на полу, оставался холодным.

Мама потрясла Лотти за плечо, чтобы разбудить, а потом пошла подложить в огонь дров.

– А чай где? Можно подумать, я ничему путному вас никогда не учила!

– Прости, мам, я задремала. – Мэри потерла щеку. След от удара еще болел.

– Пошевеливайся, не то пожалеешь. Я голодна как волк! Весь день работала без продыху, и вот чем меня дома встречают! Вот ведь бездельницы, разлеглись тут, как две королевны! А ну за дело, не то обеих высеку!

В доме было темно, только отблески огня, танцующие на перепачканных стенах, разбавляли мрак. Ночью здесь было жутковато. Мэри не любила темноту, но не так сильно, как Лотти. Она храбрилась перед младшей сестренкой и твердила ей, что ночью бояться нечего, но и сама слабо в это верила.

На самом деле поводов для страха было немало. Крысы, готовые полакомиться твоим лицом, дворовые кошки, которые решили поохотиться на крыс и задержались в доме, – если в это время проснуться, пойти за стаканом воды и встретиться с ними, тут и умереть с перепугу недолго. Мама чаще всего возвращалась домой пьяной, и тогда ее любовь к тонкой розге, висящей за дверью спальни, становилась сильнее. Она беспощадно и энергично хлестала Мэри по ногам, но если пыталась достать и Лотти, старшая сестра закрывала малышку своим телом, пока та плакала у нее в объятиях. Вот только такой героизм лишь сильнее злил маму, и ноги Мэри покрывались кровавыми рубцами.

Но хуже всего было в те дни, когда матушкины дружки захаживали в гости и ночевали у нее в койке. Всякий раз они оказывались даже пьянее ее, пялились на сестер затуманенными выпивкой глазами и отпускали шуточки, которых Мэри толком не понимала. Маму они смешили до такой степени, что лицо у нее становилось пунцовым. В такие ночи Мэри заставляла Лотти ложиться у стенки в их общей кровати, а сама следила за дверью.

Сейчас нужно было первым делом зажечь единственную электрическую лампочку в гостиной. Мэри щелкнула выключателем – и ничего, ни единого проблеска. Тогда она проверила второй выключатель, над кухонной раковиной, но и здесь света не было.

Кажется, электричество, которое они оплатили, вставив шиллинг в счетчик под лестницей, кончилось, и чтобы его вернуть, нужно было опять внести плату, но Мэри понимала: сегодня приставать с этим к матушке не стоит. Делать нечего. Придется заваривать чай в темноте или при свече, если она найдется.

Мэри обыскала шкафы и нашла свечной огарок в буфете над раковиной. Она зажгла его и поставила на маленький кухонный столик, предусмотрительно подсунув под ножку кусочек картона, чтобы стол не шатался и свеча не упала. Потом Мэри отрезала три кусочка черствого хлеба и сыра, который был завернут в вощеную бумагу и хранился в крохотном ящике под скамейкой. Жаль, что совсем нет свежего молока для Лотти. Изможденная худоба и бледность сестры пугали Мэри. Девочка заварила чаю и добавила к нему спитой заварки, оставшейся с утра, чтобы кипяток хоть немного пропитался вкусом. В жестянке еще остался сахар, так что Мэри насыпала каждому в кружку по чайной ложечке и накрыла на стол.

Да еще этот кашель, который сотрясал худенькую фигурку Лотти с тех самых пор, как малышка подхватила грипп прошлой зимой. Иногда личико у нее совсем синело, вызывая страшную мысль: если Лотти умрет, Мэри останется одна-одинешенька. Больше до нее никому не было дела, никто не держал ее за руку и не льнул к ней в холодные ночи. Мэри не могла потерять сестренку, поэтому все свое время посвящала попыткам восстановить ее здоровье: крала фрукты на улицах, таскала из местной пекарни вчерашний хлеб.

В конце концов Лотти поправилась, но мучительный влажный кашель никуда не делся. Он тревожил Мэри всякий раз, когда она его слышала. Она твердо решила поставить малышку на ноги, добывать для нее еду посытнее, найти вторую пару шерстяных носков или теплое пальто – что угодно, лишь бы Лотти пережила очередной день.

– Чай готов! – крикнула Мэри.

Она поставила три тарелки вокруг свечи, чей огонек вздрагивал и мерцал от порывов сквозняка, просачивающегося в щели в штукатурке.

Вся семья уселась за стол: Лотти рядом с Мэри, а мама напротив. Матушка ела медленно, то и дело прикладываясь к побитой жестяной кружке с виски. Девочки жевали молча. Хлеб комом встал у Мэри в горле – он был сухим и плохо прожевывался. Девочка набрала в рот чаю, чтобы немного размягчить пищу, и наконец сглотнула. Чай был слабым, но очень сладким, и пустой желудок тут же пронзили голодные спазмы.

В неверном свете матушкино лицо казалось призрачным: запавшие щеки, темные провалы вместо глаз. Она прикрывала плечи вязаной шалью, пряча дыру на вороте, под которой виднелась алая ссадина. Мэри гадала, что же случилось, но спросить боялась – далеко не всякий вопрос можно было смело задать матери. Девочка на горьком опыте усвоила, что любое замечание, которое придется матушке не по душе, закончится оплеухой или подзатыльником. Правда, порой слова срывались с губ неожиданно, и Мэри, потрясенная собственной дерзостью, даже не успевала увернуться от маминой ладони.

– Я сегодня потеряла работу, – неожиданно сообщила мама.

У Мэри екнуло сердце. Теперь не видать им денег на хлеб, сыр и оплату счетчика под лестницей. И на новое пальто для Лотти. Не говоря уже о том, что без работы мамино настроение испортится еще сильнее. Но Мэри знала: этими страхами делиться не стоит. Их надо держать при себе, как и тряпичных кукол, сделанных из обрезков одежды, которая стала мала: Мэри думала о них тайком, одевала в обноски и берегла, но вслух никогда не упоминала.

Лотти и Мэри обменялись встревоженными взглядами. Глаза у Лотти были большими и печальными, как у перепуганного олененка. Мэри захотелось прижать ее к себе, сказать, что все будет хорошо. Вот только матушка терпеть не могла всякие нежности, поэтому Мэри просто робко улыбнулась сестренке.

– У меня было так паршиво на душе, я жалела себя и злилась. Кто вообще дал этому мерзавцу Фрэнку право увольнять меня, если я решила передохнуть, когда колени совсем разболелись от непогоды? Тоже мне, старый козел, который мнит о себе бог весть что! Но сегодня я встретила дам, которые обходили Бетнал-Грин и рассказывали об одной возможности. Я подумала: нам с моими девочками новые возможности не помешают, послушаю-ка, что они предложат. Это ведь шанс на лучшую жизнь!

– А что за шанс, мам? – спросила Лотти.

Матушка улыбнулась младшей дочери, подперла щеку рукой. В полумраке глаза у нее заблестели.

– Они завтра зайдут к нам и сами расскажут. Умойтесь и причешитесь, будьте умничками! Завтра все изменится к лучшему. Помяните мое слово.

У Мэри сжалось сердце. Мамин рассказ ей совсем не понравился: о какой бы возможности ни шла речь, девочку пугали такие слова из уст матери. Хотя, может, в этот раз все сложится по-другому. В конце концов, хуже уже некуда: приходится постоянно сидеть дома с мамой, потому что нет зимних пальто и обуви, да еще с пустым желудком, которому светит разве что глоток подслащенной воды или жалкие крохи, которые удается украсть из магазинчика на углу. Однажды Мэри поймают, и что тогда будет с Лотти?

– Хорошо, мам, – ответила она.

Лотти последовала ее примеру.

– А теперь марш спать. Сладких снов вы сегодня не заслужили – нечего было лентяйничать весь день! Вижу, пока меня не было, вы и палец о палец не ударили: дома совсем не прибрано! Скоро ко мне заглянет приятель, Стэном его звать, и не вздумайте мне мешать. Человек он хороший и может нам подсобить, если правильно себя вести. Но если он вас увидит, шансов у меня поубавится, так что не попадайтесь нам на глаза. Если я хоть одну из вас сегодня замечу, пожалеете, что встали с кровати.

Мэри торопливо повела Лотти вверх по узкой лестнице. Одна из ступенек была сломана – она покосилась и торчала так, что об нее легко можно было запнуться, если не обойти. Потом сестры потерли зубы пальцами: Мэри видела, как дети из типовых домов в нескольких улицах отсюда хвастались друзьям новыми зубными щетками, вот она и решила, что пальцами можно добиться такого же результата. Потом они умылись перед сном и взобрались на маленькую кровать, стоявшую в одной комнате с маминой койкой. Помещение разгораживала старая простыня, висевшая на веревке и прищепках.

– Ложись первая, – скомандовала Мэри. – Раз уж у мамы сегодня гость.

– Не понимаю, почему из-за этого мне приходится спать у холодной стены, – проворчала девочка, забравшись под тонкое одеяло и свернувшись калачиком, подложив кулачки под подбородок.

– Потому что я так сказала, – отрезала Мэри. Ей не хотелось раньше времени уничтожать остатки сестринской невинности.

Лотти сдвинула брови и выпятила нижнюю губу.

– Только не забирай себе одеяло! Я и так до костей промерзла!

– Не буду. – Мэри устроилась рядом спиной к спине сестренки и подтянула колени к самой груди, чтобы сохранить побольше тепла.

– Хочу спать у огня! – захныкала Лотти.

– Ш-ш-ш. – Мэри перевернулась на другой бок, обвила сестренку руками, притянула к себе, провела рукой по волосам девочки и поцеловала в мокрую от слез щечку. – Однажды мы сбежим далеко-далеко отсюда, и я буду угощать тебя булочками с кремом и горячим чаем, черным, как ночь. У тебя будет новехонькая одежда, которую никто еще не носил. И я расчешу тебе все колтуны и заплету тебе косы, как у принцессы!

– А еще что? – нетерпеливо спросила Лотти и принялась сосать палец.

– Будем кататься на великах под солнышком и останавливаться только для того, чтобы срывать и есть фрукты с деревьев, пока нам плохо не станет! Потом будем купаться в океане и качаться на волнах.

– Насчет волн не знаю! Страшновато: а вдруг они выбросят меня на песок?

– Это будут нестрашные волны, – заверила Мэри, все еще гладя сестру по голове. – Спокойные, ласковые, теплые. Они будут нести тебя бережно!

Лотти вздохнула.

– Так хочется побывать на пляже!

– Да, это настоящий рай.

Лотти приподнялась на локте.

– А ты откуда знаешь? Ты же там никогда не была!

Мэри улыбнулась.

– Я как-то видела его в книжке у бабушки с дедушкой. Ты была слишком маленькой и не помнишь, но картинка была очень красивая! Бирюзовые волны, такие мирные и беспечные!

Лотти снова легла и сунула палец в рот.

А Мэри продолжала:

– В этом раю мы с тобой будем счастливы! Только ты и я, сытые и теплые, как ломти хлеба прямиком из печи!

Внизу хлопнула дверь, и по лестнице прокатился гул голосов. Мамин смех звенел колокольчиком, прорезая ночную тишину.

Лотти нахмурилась, торопливо закрыла глаза и натянула одеяло повыше. Мэри тоже зажмурилась, правда повернувшись в другую сторону, и погрузилась в напряженное ожидание.

Она уснет, но сон не будет глубоким. Лежа на кровати, девочка представляла те самые волны, бегущие к берегу под ослепительным солнцем. Воображала, какие они на ощупь, как шумят, хватит ли ей духу зайти в воду. Она и сама не понимала, как исполнит их с сестренкой мечту, но в глубине души твердо знала, что добьется своего. Однажды она заберет Лотти отсюда, и весь этот кошмар останется позади. Они больше не вернутся и до конца своих дней будут счастливо жить рядом с бирюзовыми волнами.

### Глава 3. Октябрь 1953 года

Гарри

Вытянутая прямоугольная комната была уставлена несчетными рядами кроватей, заправленных белыми простынями; металлические решетки в их изголовьях возвышались черными арками над тонкими матрасами. Гарри Эванс тщательно оправил и разгладил постельное белье, чтобы на нем не осталось ни складочки, а потом распрямился, вытянул руки по швам, свел стопы вместе и вскинул голову.

У каждой кровати стояло по мальчику. Все они встали по струнке и расправили плечи, стараясь казаться как можно выше. Среди них было и несколько рослых ребят. Самый младший пошатнулся и едва не упал, но успел выправиться, пока мистер Смит не заметил.

Одна из стен в комнате была кирпичной, и в ней имелось окно – самое ближнее к Гарри. Он задержал на нем взгляд. Снаружи трепетали на ветру последние рыжие листья на старом дубе, готовые в любой миг сорваться и упасть на пестрый осенний ковер у подножия. Дождь барабанил по стеклу, а серые тучи низко зависли над влажной землей. Мальчик медленно вдохнул, и по телу пробежали мурашки. Зима была худшим временем года в детском приюте Барнардо в Баркингсайде, графство Эссекс. Ее приближение витало в морозном воздухе, который покусывал кончики ушей и щекотал колени, просачиваясь сквозь дыры в шерстяных брюках.

– А ну, марш вниз! Уж соизвольте! – скомандовал мистер Смит – или «комендант Смит», как звали его за спиной мальчишки постарше. Они шутили, что работать в приют он пришел после войны прямиком из гитлеровской армии, но Гарри понимал, что это неправда: очень уж сильным был выговор кокни у мистера Смита, к тому же национальный гимн «Боже, храни королеву» он всегда пел со слезами на глазах, потряхивая головой в такт музыке так энергично, что растрепавшиеся пряди волос прыгали по лбу.

Гарри направился следом за одним из воспитанников мимо рядов кроватей, вышел за дверь и спустился по широкой лестнице в классные комнаты, которые располагались ниже. Все мальчики были одеты одинаково: черная рубашка, застегнутая до самого подбородка, длинные черные брюки, черные поношенные ботинки. Первым в расписании стоял урок английского. Гарри ждал его с нетерпением. За окном шел дождь, так что об играх не могло быть и речи, к тому же книжки, которые мистер Уилсон, их учитель, раздал в начале семестра, оказались страсть какими интересными! У этого самого мистера Уилсона был удивительно добрый взгляд, а еще он умудрился где-то раздобыть столько книг, что всем мальчишкам в классе хватило. Учитель велел передавать прочитанные книги однокашникам, тогда у каждого будет что почитать до самого конца года.

Впервые за всю свою жизнь одиннадцатилетний Гарри читал не горстку слов за раз, а куда больше. И пускай задачка была не из простых, он старательно произносил один слог за другим, а потом незаметно оказывался в пучине истории о пиратах, кораблекрушении, каннибалах и мятежниках, написанной мистером Даниелем Дефо. От сюжета по коже бежал холодок, а оторваться от повествования было так сложно, что мальчик засиживался с книгой допоздна всякий раз, когда можно было читать при свете луны, и ложился, только заслышав шаги мистера Смита, начавшего свой обход.

Гарри нашел свое место среди рядов парт, достал книгу, зажатую под мышкой, положил на стол и уставился на обложку.

– Эй, Гарри! – Поверх раскрытой книги ему широко улыбался Дэйви Миллер. Он подмигнул и кончиком пальца пододвинул что-то ближе к центру стола. Гарри сощурился. На парте лежала рогатка. В приюте их мастерили из чего придется. Иногда получалось хорошо, иногда – не очень. Гарри нравились простые, но удобные поделки из податливого обрезка кожи и раздвоенной крепкой палки, но найти кожу было непросто. Поэтому обычно приходилось довольствоваться лоскутком ткани от старой рубашки.

Тряпичные жгуты куда хуже стреляли камнями, чем кожаные, но выбора не было. Впрочем, любви к рогаткам это нисколько не омрачало, и оба воспитанника – и Гарри, и Дэйви – неустанно искали материалы для идеального орудия. Каждый день они по многу часов прочесывали двор и сад за приютом, высматривая раздвоенную палку получше, а в любую свободную минутку в просторном здании обшаривали спальни, библиотеку, прачечную и даже кухню, если повар выходил перекурить, – охотились за самым подходящим куском ткани, кожи или веревки. Пределом мечтаний был обрывок резиновой ленты, но с тех пор как прошлый порвался, Гарри никак не мог найти новый.

Что-то больно ударило его в щеку. Гарри изумленно поднес руку к саднящей коже. Сзади раздался смешок. Мальчик обернулся и встретился взглядом с темноглазым Джейми Уайтом. Вообще-то, глаза у него были почти черные – во всяком случае, Гарри так казалось. Сейчас они превратились в две узкие щелки, а губы Джейми растянулись в широкой, дерзкой усмешке. Он шевельнулся, и каштановые кудри подпрыгнули. А потом что-то полетело в Гарри и ударило его по носу. Это был комочек бумаги, смоченный в слюне.

Гарри сердито раздул ноздри.

– Джейми, прекрати.

– Ой, Джейми, прекрати! – передразнил мальчишка, тряся головой. – Хватит!

Гарри отвернулся. Еще один бумажный снаряд ударил его в затылок. Мальчик нащупал комочек, выпутал из волос и кинул в обидчика. Джейми схватил Гарри за руку и прижал ее к парте, подался вперед и уставился на одноклассника.

– Чем-то недоволен, а, Гарри?

Гарри покачал головой, точно потерял дар речи. Весь класс тоже притих. Всякий раз, когда Джейми вот так донимал его, Гарри не знал, что ответить, и ненавидел себя за это. Казалось, в эти минуты голова перестает соображать – даже два слова в свою защиту и те связать не получалось. Все смотрели на Гарри и Джейми; ни один мальчишка не сводил взгляда с соперников, гадая, что будет дальше. Предвкушая драку. У воспитанников приюта Барнардо было не так уж много радостей: пудинг с хлебом и маслом, который изредка давали на десерт, да кулачные бои.

Рука Гарри заболела под цепкими пальцами Джейми. Он попытался высвободиться, но тщетно. Мускулистому росляку Джейми было уже четырнадцать. Поставь их бок о бок – и макушка Гарри достала бы противнику только до плеч. Лицо парня было усыпано красными прыщами, а между темными передними зубами зияла широкая дыра. Джейми нахмурился.

– Ну, что теперь делать будешь, урод безмозглый? Где мамка твоя, а? Не нужен ты ей. Скажешь, нет? Никому ты не нужен. Ты совсем один, вот и живешь тут.

У Гарри защипало глаза, к горлу подкатил ком. Нет, он не заплачет, ни за что не заплачет при Джейми! Такого позора ему не пережить!

– Ты ведь тоже тут живешь, – прошептал он.

Джейми сощурился, потом отдернул руку, запрокинул голову и расхохотался.

– Я и так знаю, что никому не нужен! И мне плевать. А вот ты и рад обманываться, хотя сам – просто ублюдок. Думаешь, мамаша за тобой вернется, хотя все знают правду: она попросту от тебя отделалась.

Гарри прижал к груди высвободившуюся руку, немного размял ее и, вскинув кулаки, набросился со всей силы на старшего обидчика. Внутри рокотала такая злоба, а в сердце пылала до того жаркая ненависть, что он и сам не заметил, как по щекам побежали слезы.

Считаные мгновения – и Джейми уже опрокинул парты и завалил Гарри. Его твердые, костистые кулаки оставили отметины на носу и скулах противника, а потом обрушились на живот. У Гарри перехватило дыхание. Он сжался в комочек, чтобы защититься от ярости Джейми, силясь восстановить дыхание. Другие воспитанники окружили их кольцом, тихо торжествуя. Никто не хотел привлекать внимание надзирателей, но все наслаждались дракой. Глаза у мальчишек так и сияли.

А слезы у Гарри продолжали течь.

И не потому что его избили. За долгие годы жизни в приюте он привык к боли. Надзиратели пороли детей при любой возможности, мальчишки постарше тоже часто задавали ему трепку. Он закалился и стал равнодушен к побоям. Но одного напоминания о том, что он ублюдок, бастард, чьи родители никогда не любили и не хотели его, было достаточно, чтобы Гарри пришел в ярость. Такие напоминания ранили, словно нож, который вонзили в сердце и проворачивают медленно-медленно, вызывая невыносимые муки. С такой болью Гарри совладать не мог, и обидчик его не щадил. Джейми любил хвастать, что родители навещают его, пишут ему, подумывают забрать домой – не то что мама Гарри, которая приезжает совсем редко, или отец, которого сам Гарри и знать не знает. Гарри цеплялся за надежду, что мама его любит. Но на задворках сознания маячил страх, он кружил, точно ворон над падалью. Почему же мама никак не едет? Почему она бросила его тут?

Кто-то из мальчиков свистнул, подавая знак, что приближается надзиратель. Если их застанут, драчунов изобьют, а то и кто-нибудь из зевак попадет под раздачу. Если повезет, в дело пустят плеть, а если нет – попросту надают тумаков. Воспитанники бросились врассыпную, торопливо расселись за маленькие деревянные парты. Джейми отскочил от Гарри и принялся с усмешкой приглаживать волосы, а потом стер с губ кровь тыльной стороной ладони, не сводя глаз со своей жертвы.

Гарри медленно поднялся, шумно вдохнул и сел за свой стол. Голова сильно кружилась. Мальчик вытер кровь из носа и разбитой губы рубашкой, поднял голову и увидел, как в класс заходит учитель, мистер Уилсон. На глаза опять навернулись слезы, но Гарри смахнул их, быстро заморгав, и набрал полные легкие холодного воздуха, от которого порой заходился кашлем ночами, до костей промерзнув под тонким одеялом.

– Доброе утро, класс. Давайте повторим словарные слова, а потом прочтем еще одну главу «Робинзона Крузо». Знаю, вам не терпится узнать, что случилось дальше! Ну что, согласны?

В присутствии учителя Джейми не смел стрелять бумажными шариками: пускай мистер Уилсон и был самым добрым из всех надзирателей, шалостей и непослушания он не терпел. Но Гарри знал, что скоро его снова начнут донимать, это лишь вопрос времени. Он не понимал, чем так провинился перед Джейми, что тот не дает ему спуску, вот только это началось с самого первого дня, когда мама оставила Гарри у ворот приюта, пообещав вернуться, как только сможет. Тогда она ушла, не обращая внимания на его плач, а он звал ее, пряча лицо от дождя, капли которого стекали по щекам, смешиваясь со слезами. Тогда Гарри было всего три. Сколько же времени прошло… Другую жизнь уже и представить было сложно. Но прошлое возвращалось к нему во сне и приносило с собой тоску, от которой потом днями напролет щемило в груди.

Мысли Гарри бродили далеко-далеко, пока учитель выводил на доске словарные слова. Мальчик открыл ящик стола, осторожно убрал в него книгу, достал грифель и доску, чтобы выполнить задание, но из головы никак не шла мама. Когда же он снова ее увидит? Ее черты в памяти затуманились и поблекли. Со дня их прошлой встречи прошел уже не один месяц. Тогда она помахала ему, стоя у забора, и Гарри кинулся ей навстречу, вцепился в ее руки, просунутые меж стальных столбов. Они были ледяными, кожа потрескалась. Мама сильно похудела, а в темных, почти черных волнистых волосах, собранных в пучок на затылке, поблескивало несколько седых прядок. Мама не сводила с него своих карих глаз, и мальчик едва мог совладать с желанием перемахнуть через забор и заключить ее в объятия.

– Когда ты меня домой заберешь? – спросил он с колотящимся сердцем.

– Скоро, – пообещала мама. – Вот найду хорошую работу и сниму нам жилье получше. Там, где я сейчас живу, ребенку не место. Пока останься здесь, так будет лучше.

– Неправда, мама, мне здесь плохо! – пожаловался Гарри. – Забери меня с собой!

– Не могу, малыш. – Она обхватила шершавыми ладонями его лицо. – Будь умницей, хорошо?

И ушла, взмахнув подолом темно-синего пальто, из-под которого выглядывали худые ноги, обтянутые чулками. Каблуки застучали по мостовой, когда мама поспешила прочь. А Гарри еще целую вечность стоял у забора, и ему казалось, что она по-прежнему прикасается грубой рукой к его щеке и сжимает ему пальцы. Ее поцелуй еще горел у него на лбу. Горло саднило от слез, которые хотели, но не могли пролиться. Ему ведь одиннадцать – уже слишком большой, чтобы плакать. Он стоял и никак не мог уйти, пока не справился с рыданиями.

А теперь, спустя столько месяцев, он едва помнил ее черты: линию челюсти, черные ресницы, обрамлявшие карие глаза, бледную кожу, туго обтянувшую высокие скулы. Гарри прикрыл глаза на мгновение, надеясь, что мамино лицо проступит на темной изнанке век, отчетливо, будто фотография, но увидел только водоворот черного и синего, и его охватила невыносимая печаль.

В конце урока мистер Уилсон попросил у всех внимания.

– Хочу сделать объявление, которое может изменить некоторым из вас жизнь. Завтра у нас будут гости. Они расскажут о чудесном путешествии ничем не хуже странствий Робинзона Крузо! О возможности жить лучше. Больше ничего сказать не могу, но попрошу вас завтра прийти на урок с открытым сердцем. Увидимся.

# Примечания

1

Международная стипендия для студентов из Британской империи, США и Германии, покрывающая плату за обучение в Оксфордском университете. Была учреждена в 1902 году южноафриканским политиком и предпринимателем, видным деятелем Британской империи Сесилом Родсом. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Так называются деревянные дома на сваях, которые часто можно увидеть в Австралии.

3

«От лета Господня» (лат.) – обозначение новой эры; то же, что и от Рождества Христова.

4

Одно из проявлений деменции: в вечернее время пациенты испытывают повышенную тревогу, хуже ориентируются в пространстве.

5

Имеется в виду Эдвард Тич (1680–1718), знаменитый английский пират.