Александр Карасёв
Завещание поручика Куприна

Завещание поручика Куприна

Когда в 1872 году в городе Наровчате Пензенской губернии от холеры скончался Иван Иванович Куприн, потомственный дворянин и мелкий чиновник, его вдова Любовь Алексеевна осталась с тремя детьми без средств к существованию.

Через два года она с четырёхлетним сыном Александром перебралась к богатым родственникам в Москву. Старшую дочь ей удалось пристроить в Петербургский женский институт, а среднюю – в Московский сиротский.

От внезапно свалившейся нищеты гордую, независимую женщину, урождённую княжну Кулунчакову, ведущую свою родословную от ордынских мурз и ставшую теперь приживалкой, охватил бессознательный страх. Любовь Алексеевна начала бить ребёнка за любую пустяковую провинность. Заставляла униженно просить прощения за вину, которую мальчик не всегда осознавал. Подтрунивала, высмеивала в угоду родственникам-благодетелям, на психологическом уровне бесконечно предавая сына.

Когда в истерических женских вспышках накопленная от постоянных унижений в доме благодетелей злоба обрушивалась на любимое и беззащитное существо, мальчик чувствовал себя обузой, брошенным и одиноким. Вышло так, что без вины он был виноват в смерти своего отца, от которой сам же больше всех пострадал.

Позже Любовь Алексеевна поселилась во Вдовьем доме, описанном Куприным в рассказе «Святая ложь», где в качестве «сердобольной» ухаживала за больными. Поначалу Саша жил вместе с матерью, а позже был определён в сиротский пансион.

Саша рос любознательным и подвижным ребёнком. Для своего спокойствия, уходя по делам, мать очерчивала мелом круг, за который мальчику запрещалось выйти. Целый день впечатлительный Саша смотрел на эту белую страшную магическую черту, как заколдованный. Иногда вместо меловой черты мать привязывала ребенка ниткой к ножке кровати.

Всё вернётся. Как вернётся к нам наше тепло, так вернётся и наш холод. Когда взрослому Куприну, уже известному писателю, мать в присутствии гостей сделала замечание (в до боли знакомой с детства манере), он вспыхнул. Пришёл в себя и на просьбу гостей прочесть что-нибудь из своего прочёл автобиографический отрывок об издевательствах матери в детстве. Закончил он фразой: «Я ненавижу свою мать!»

Делая добро, делай добро. Не простил он и семью приютивших благодетелей. А ведь они фактически не дали ему и его матери умереть с голоду. Неблагодарным он был человеком?

Всю жизнь он боялся людей чопорных, надменных, небрежных в обращении. Отсюда его конфликты с вышестоящими, начальством, полицейскими и всякими чинами, немотивированные вспышки гнева, нервные срывы, неспособность продержаться на одном месте службы какое-то продолжительное время. И как следствие – крушения наладившейся уже было жизни. Отсюда и его образ рубахи-парня в стиле «поручик Ржевский».

Душевные раны, а говоря языком науки психологии – психотравмы, служат источником литературы. Поэтому писатель часто человек с искалеченной судьбой. В определённом смысле он ненормальный человек. И как это ни парадоксально звучит, прежде всего мать сделала из Куприна писателя. Мы должны быть ей за это благодарны. Ведь это она своими насмешками, черчением мелом и привязываниями изломала душу ребенка до нужного для раскрытия таланта градуса.

«Кто виноват в этом? Я тебе скажу: моя мать. Это она была первой причиной того, что вся моя душа загажена, развращена подлой трусостью…», – напишет Куприн в «Реке жизни», рассказе о застрелившемся в номерах гостиницы студенте.

Это была стихия. Если хотите – рок. С тем же успехом можно благодарить Ивана Ивановича за то, что он скоропостижно умер, предварительно промотав состояние супруги.

Позже психотравм добавит казарма, сложная личная жизнь. А почему у Куприна была сложная личная жизнь?

Образ женщины складывается у мальчика на основе образа матери. Какой бы злобной ни была мать, ребёнок её любит. Это закон природы. Согласно тому же закону молодого человека влечёт к тому типу женщин, к которому принадлежит его мать. Куприна влекло к властным и волевым женщинам, которые им пренебрегали, как Шурочка из «Поединка» пренебрегала Ромашовым. Такая распространённая патология, объясняющая привлекательность женщины-стервы как тип.

Когда жена мужа пилит, у него есть четыре варианта. Развестись, уйти по уши в работу, завести любовницу или начать пить. Куприн пил. А потом завёл любовницу, на которой женился после развода. Ни дочь Лидия, ни внешняя устроенность быта, ни имение жены в Даниловском не удержали его в первом браке.

Он не был волевым человеком, но мириться с ролью подкаблучника не давала ему княжеская по матери гордая кровь, вспыльчивость и спесь.

Как-то раз жена заметила Куприну, что одно из мест «Поединка», не законченной ещё рукописи, слишком уж смахивает на известный диалог Чехова. И не то чтобы смахивает, а один к одному. Куприн в ярости изорвал рукопись в мелкие клочки.

По одной версии, Мария Карловна собирала обрывки шести глав и полгода их склеивала, не всё сумев восстановить, по другой – он бросил в камин всю рукопись и восстановил сам через полтора года по памяти.

Деспотичная супруга, желавшая быть женой известного писателя, не пускала мужа домой, пока тот не принесёт установленное количество написанных страниц. Он просовывал ей страницы через приоткрытую, на цепочке, дверь. Если не пускала, сидел на ступеньках и плакал. Иногда ему удавалось подсунуть старые страницы или списать отрывок у Чехова.

Маленькая Лида сочинила про своих родителей такой стишок:

У меня есть папа,

У меня есть мама.

Папа много водки пьёт

Его за это мама бьёт.

От такой мамы Куприн и сам уходил из дома, чтобы вдрызг напиться в дешёвом кабаке. «Люблю бывать среди всякой сволочи, она много занятнее вашего приличного общества!» – в запальчивости заявлял он супруге. Пьяным был вспыльчив, задирист, заводился с одной рюмки водки. Дрался и крушил. «Шея у него была бычья, грудь и спина – как у грузчика; коренастый, широкоплечий, он легко поднимал за переднюю ножку очень тяжёлое старинное кресло…», – писал о нём Корней Чуковский. В ярости Куприн напоминал современникам растревоженного медведя.

В конце концов во гневе он бросил на газовое платье жены зажжённую спичку. Бедную женщину чудом спасли.

Куприн не должен был становиться никаким писателем. Всем ходом жизни ему была уготована другая судьба.

В 1880 году мальчик сдаёт экзамены во Вторую Московскую военную гимназию, позже переименованную в кадетский корпус.

Всего два года назад закончилась Русско-турецкая война. Ещё не погас патриотический подъём от славных побед русского оружия под Плевной и на Шипкинском перевале. Конечно, Саша мечтал стать отважным офицером, совершить подвиги и заслужить боевые ордена. В тёмно-красной эмали Владимира с мечами и бантом или самого почётного Георгия. Возможно, он грезил тем, что, раненного, его вынесет с поля боя прекрасная сестра милосердия. Об этом часто мечтают мальчики, воображая себя на войне.

Как и у благодетелей, а потом в сиротском пансионе, в корпусе Куприн снёс немало унижений. Казарма, дедовщина, подзатыльники преподавателей. Были драки, были розги и карцер. Позже о годах учёбы в корпусе Куприн откровенно напишет в автобиографической повести «На переломе (Кадеты)», а незадолго перед смертью скажет: «Воспоминание о розгах в кадетском корпусе осталось у меня на всю жизнь».

Закончив в 1888 году корпус, Куприн поступил в Третье Александровское пехотное училище.

Высшего образования военное училище не давало, но двухлетняя программа была довольно насыщенной. Юнкера изучали тактику, фортификацию, военную топографию, артиллерийское и военно-административное дело, военное законоведение; из общеобразовательных предметов: Закон Божий, математику, химию, физику, черчение, историю, статистику, русский, французский и немецкий языки.

Курс русского языка включал знакомство с произведениями лучших писателей (Пушкина, Лермонтова, Толстого, Достоевского, Тургенева, Гоголя, Гончарова, Байрона, Гёте, Шекспира). Каждый юнкер должен был уметь изъясняться на одном из иностранных языков, а на другом читать и переводить со словарем. Помимо этого программа училища включала обучение верховой езде, танцам, фехтованию, гимнастике. Будучи отличным гимнастом, Куприн выделывал на турнике и кольцах все возможные фигуры.

Хотя и в училище была дедовщина (старший класс «цукал» младший), Куприн вспоминал его как лучшие годы своей жизни. Военная романтика, когда всё еще в новинку: стрельбы, походы и учебные атаки на окопы «неприятеля», соревнования в лихости строевой песни. Время бесшабашного товарищества и первого волшебного чувства любви. И время первой, хоть и неудачной, публикации.

В 1889 году очень слабый рассказ Куприна «Последний дебют» про театральную актрису, отравившуюся ядом, напечатал журнал «Русский сатирический листок». Первый вкус славы, первый гонорар и двое суток ареста за «небрежное изучение устава внутренней службы». Прежде чем печатать рукопись, юнкер должен был по команде испросить разрешения у начальства.

В 1890 году подпоручик Куприн был выпущен по первому разряду в 46-й Днепровский пехотный полк, стоявший в Подольской губернии.

Представляясь полковому командиру и новым товарищам, подпоручик горел энтузиазмом, которому суждено будет рассеяться в атмосфере захолустного гарнизона. Окажется, что армия вместо направленного на подготовку к защите Отечества сообщества гордых воинов представляет собой его жалкую декорацию. Прожитое и увиденное за четыре года службы в полку послужит Куприну материалом для написания главного произведения его жизни – повести «Поединок».

Автор так или иначе присутствует в каждом своём герое. Чтобы на страницах художественного произведения человек ожил, а не остался ходульно-картонным, нужно вжиться в персонаж, прочувствовать, понять его. В этом писателю помогает жизненный опыт. Но художественная проза, пусть и автобиографического характера, как у Куприна, – это не мемуары. В отличие от подпоручика Ромашова Куприн не тяготился лихими офицерскими попойками, смотрелся и среди товарищей-офицеров эдаким гусаром, рубящим драгунской шашкой горлышки бутылок. Это тогда он верхом въехал в ресторан и, не слезая с седла, выпил рюмку водки.

Художественный приём гипербола. Писатель, исходя из своего замысла, усиливает какие-то качества своего героя, ослабляет другие, в ключевых точках может сгустить события. Отсюда дуэль и смерть Ромашова.

Здесь главное не переборщить – получится недостоверно. И с этим у Куприна всё было в порядке. За исключением слабых его вещей, купринская достоверность имеет стальную крепость. Его художественная реальность реальнее самой жизни. Прочтя «Поединок», Лев Толстой сказал: «Абсолютно все при чтении чувствуют, что всё написанное Куприным – правда, даже – дамы, вовсе не знающие военной службы».

Куприн не просто, подобно лермонтовскому Максиму Максимычу, тянул армейскую лямку, в свободное от службы время он готовит себя к поступлению в академию. Заучивать приходилось много. Экзамены в академию были тогда чрезвычайно сложными. Но на карту поставлено многое. Воображение молодого подпоручика поочерёдно рисует унылую жизнь вечного ротного командира и блестящую карьеру офицера Генерального штаба.

Художественный Ромашов лишь мечтает об академии, упорно готовится к экзаменам застреливший Ромашова поручик Николаев. В каком из персонажей сам писатель? А может быть, Куприн в подполковнике Рафальском, любителе домашних животных? Ведь сам Куприн под конец жизни проникся страстной любовью к собакам и кошкам. Возвращаясь из эмиграции, Куприн задал представителям СССР вопрос: «Можно мне взять с собой кошку Ю-ю?» Кошку взять разрешили, а библиотеку нет, что писателя обеспокоило мало.

Во время службы в полку Куприн пишет повесть «Впотьмах», рассказы «Психея», «Лунной ночью», но не придаёт этому особенного значения. «Писателем я стал случайно», – позже скажет Куприн.

А тогда, проникаясь воинским духом, порой он ощущал полное единство с армией. Чувство это накатывало волнами, сопровождая служебные успехи, и в такие моменты ему всё было ясно, все действия начальников, движения составляющих полкового механизма казались разумными. Но в другое, обыденное и серое время Куприн всё больше испытывает чувство полного отсутствия интереса к происходящему вокруг.

Наконец в августе 1893 года перспективный, отлично аттестованный молодой офицер выезжает в Петербург для сдачи экзаменов в Николаевскую академию Генерального штаба.

Вырвавшись из полка, Куприн широко кутит с повстречавшимися однокашниками по корпусу, а во время пересадки в Киеве с палубы плавучего ресторана бросает в Днепр полицейского.

О происшествии доложили, и приказом командующего войсками Киевского округа Куприн не был допущен к сдаче экзаменов. Всё устоявшееся впервые тогда сломалось. Казалось, что жизнь летит под колеса поезда, везущего незадачливого генштабиста обратно на австрийскую границу.

Военная карьера представилась Куприну безвозвратно сломанной, а служба теперь только тяготила его. Он подолгу лежал на кровати в своей, описанной в «Поединке», каморке, размышляя о том, что военные – это самое несчастное сословие. Что поручик, капитан, генерал может быть кем угодно: храбрецом, трусом, подлецом, вором, пьяницей, честным и порядочным человеком – но счастливым никогда.

В 1894 году поручик Куприн подает рапорт и увольняется из армии в возрасте двадцати четырёх лет.

Бывший офицер не был готов к вольной жизни. Армия, несмотря на все свои ограничения свободы, а вернее, благодаря им, даёт человеку стабильность бытия. В армии не нужно думать. Делай всё, что предписано, свыкнешься. Вот тебе деньги на съём квартиры, вот тебе жалованье, обязанности, продвижение по службе. Теперь Куприн оказался в положении птицы, выпущенной из клетки. Без специальности, жилья, средств к существованию, привычки к самостоятельной жизни.

В Киеве он устроился репортёром в газету. Гнал халтурные рассказы на заказ, писал фельетоны. Потом поработал и токарем на заводе, и суфлером в театре, и даже продавцом унитазов. Был наборщиком, столяром, псаломщиком, открывал атлетическое общество французской борьбы и бюро объявлений, занимался землемерными работами и зубоврачебным делом, выращивал махорку, плавал кочегаром и рыбачил, грузил арбузы. Как в рассказе Зощенко «Какие у меня были профессии», только что «не смотрел в подзорные трубы, чтоб видеть разные небесные явления, планеты и кометы». Зато на аэроплане летал, пожар с пожарной командой тушил и водолазом на морское дно опускался.

Купринские похождения сейчас трактуются в позитивном ключе, как свидетельство необыкновенного жизнелюбия, приближающегося к жизнелюбию Льва Толстого. Но хотя Куприн, отличаясь острой наблюдательностью, везде черпал материал для будущих рассказов, его просто несло по жизни. Однажды он принял участие в квартирной краже. Считается, что для сюжета.

Его спасло писательство. Он начинает писать серьёзно, обретя в этом опору. В 1896 году пишет повести «Молох» и «Олеся», ряд рассказов. С 1894 по 1904-й пишет несколько рассказов из армейского быта, постепенно подбираясь к «Поединку». Рассказы эти хороши («Дознание», «Ночлег», «Ночная смена», «Поход», «В казарме»). На Льва Толстого они произвели более сильное впечатление, чем «Поединок», который он счёл «несколько затянутым сочинением». Скупой на похвалы Бунин, нашедший повесть «Молох» подражательной, банальной и пафосной, говорил, что Куприну лучше удаётся военная проза.

Не нужно слишком доверять чужому мнению, даже если это мнение Бунина, однако военная служба любому писателю даёт замечательный прожитый, эмоционально прочувствованный материал. И учиться Куприну в годы Серебряного века русской литературы было у кого. У Чехова он перенимал технику, учился работе с деталью, у Толстого брал масштабность, вдохновлялся и его жизнелюбием.

Толстой – самый жизнелюбивый писатель, каждого лакея, извозчика, какого-то там мелькнувшего у зеркала старичка с расчёской он подавал читателю с необыкновенной яркостью, невозможной без очень сильной любви к людям. Ведь и «Поединок» был для Толстого мрачноват.

Куприн был знаком с Чеховым, Вересаевым, Леонидом Андреевым, Горьким, Сашей Чёрным, Корнеем Чуковским, Тэффи. С Буниным дружил всю жизнь. Горькому посвятил первое издание «Поединка», но потом они не сошлись во взглядах.

В 1901 году поскитавшийся по стране Куприн приехал в Петербург, вошёл в состав редакции журнала «Мир Божий» и женился на его издательнице Марии Карловне Давыдовой. Тогда же выходит первый сборник рассказов писателя, а в мае 1905 года, во время Русско-японской войны и первой революции, выходит «Поединок».

Повесть имела оглушительный успех, несколько омрачённый критикой военных. За «клевету» на офицерский корпус русской армии офицеры отрекались от Куприна, сочли его предателем, вплоть до попыток вызова на поединок самого автора. Были разгромные статьи в прессе. Как позже Будённый набросится на «Конармию» Бабеля, клеймил Куприна некий генерал-лейтенант Гейсман. Никому не известный сейчас критик Басаргин заявил, что «Поединок» – это «нечистоплотнейший, полный неряшливых инсинуаций памфлет».

Проза – прежде всего стиль, а не тема. Поэтому переходившая на личность критика только способствовала упрочению славы писателя. «Поединок» переводится на ряд европейских языков, известность Куприна приобретает мировой характер.

В период своей громкой славы Куприн с размахом сорил ассигнациями. Дешёвые кабачки сменялись дорогими ресторанами, а количество друзей, желающих выпить за счёт «самого Куприна», исчислялось сотнями.

Раз, в состоянии подпития, Куприн послал Николаю Второму письмо с просьбой о предоставлении заштатной Балаклаве статуса вольного города.

Перепуганный почтальон, с трепетом сжимая в руке августейший конверт, сбился с ног, разыскивая Куприна по всем злачным местам. Наконец в одном из ресторанов вручил известному писателю ответ императора.

Бокалы как раз наполняли шампанским, Куприн с небрежностью татарского князя распечатал конверт, обращаясь к друзьям: «А вот мне тут царь пишет…» Прочёл вслух. Ответ Николая состоял из трёх слов: «Когда пьёте, закусывайте».

Мы должны понимать, что классики не сразу стали памятниками, они могли иметь свои слабости, недостатки, прибабахи. Пушкин, лёжа в постели, расстреливал из пистолета мух. Однажды, чтоб эпатировать дам, заявился в приличное общество без белья под полупрозрачными лосинами. На дуэлях он дрался двенадцать раз. Поручика Лермонтова ненавидел свет как едкого пасквилянта и склочника. Бедный Мартынов просто уже не знал, куда деваться от его выходок. Пришлось застрелить.

Куприн по-своему не отставал от великих предшественников. Он ездил к цыганам и нанимал мужской хор Александро-Невской лавры, нанимал отдельные экипажи под свою шляпу и трость. Мог вылить кофе на голову какому-нибудь надутому, как индюк, литературному мэтру. Если не нравилось, добавить кулаком. Когда был пьян, конечно. А пьян Куприн в период своего большого успеха был всегда.

После «Поединка» Куприн пишет повести «Суламифь» и «Гранатовый браслет», рассказы «Гамбринус», «Свадьба», «Леночка», «Телеграфист», «Святая ложь» и много других. Работает над повестью о публичном доме «Яма».

Бунин поражался его способности сочетать литературную работу с пьянством, а в окололитературных кругах широко ходила эпиграмма: «Если истина в вине, то сколько истин в Куприне?» Много было сложено о Куприне и анекдотов, распространению которых он отнюдь не препятствовал, создавая себе имидж лихого гусара в отставке, славного отпрыска татарских князей. Может быть, и письмо царю – анекдот. Или история с квартирной кражей.

Боль душевная и тоска – частые спутницы таланта. Это не оправдание. И детство не оправдание. И не значит, что талантливый человек непременно должен быть алкоголиком. Чехов и Толстой не спивались… Что было бы с Куприным, если бы не стал писать?.. Да просто бы выхлестнул из себя пары в молодые годы, опустился бы и умер под забором, как это часто бывает с такими вот ухарями. Но у него была миссия. Талант имеет миссию реализовать себя. Талант Богом дан и Богом направляется. Он и путь и стержень.

Во время Великой (Первой мировой) войны Куприн устроил в своём доме в Гатчине частный госпиталь. За ранеными ухаживала его вторая жена Елизавета Морицевна Гейнрих, служившая сестрой милосердия ещё в Русско-японскую. Не та ли это фея-медсестра из детских грёз о подвигах на поле ратной брани?

Подобно Верочке Алмазовой из рассказа «Куст сирени», Лиза не давала мужу падать духом в самых драматических ситуациях жизни, став его ангелом-хранителем и музой. Чувствуя его как саму себя, она боролась с его пьянством не руганью, а искренней любовью и нежностью. А так как в детстве Куприн был обделён женским теплом, через ласковое слово с ним и взрослым можно было делать всё, что угодно. Она мягко властвовала над ним, а он не замечал её власти, пребывая в осознании своего законного мужского превосходства.

В ноябре 1914 года Куприна призывают в армию. С горящими, как у юнкера, глазами он вновь облачается в военную форму, крепит к тулье фуражки ополченческий крест и следует к месту назначения, в Финляндию.

Первое время Куприну кажется, что к нему вернулась молодость. Мечтая попасть «в дело», он со свойственным ему азартом берётся за боевую учёбу. Преподает ратникам ополчения устройство знакомой ещё по училищу винтовки Бердана, осваивает вместе с ними рассыпной строй и движение короткими перебежками. Караульная служба, охрана побережья, железной дороги и моста, полевые занятия, стрельбы быстро подрывают силы сорокачетырёхлетнего поручика. Уже в январе 1915 года Куприн ложится в госпиталь в Гельсингфорсе (Хельсинки), а в мае по болезни сердца его комиссуют из армии.

Не позволило здоровье Куприну и выехать на фронт в качестве военного корреспондента. На вопрос, почему он не пишет о войне, ведь это так актуально, Куприн отвечал: «Писать военные рассказы я не считаю возможным, не побывав на позициях. Как можно писать о буре в море, если никогда не видел не только лёгкого волнения, но даже самого моря? На войне я не бывал, и потому мне совершенно чужда психология сражающихся солдат…»

Февральскую революцию Куприн принял с восторгом интеллигента, но к большевистскому перевороту отнёсся настороженно. Однако ходил к Ленину с проектом беспартийной газеты для народа, которую хотел редактировать. Ленин принял, выслушал, пообещал содействие и ничего не сделал. Через несколько месяцев писатель был арестован. Елизавета Морицевна позвонила в тюрьму, ей ответили, что Куприн «расстрелян к чёртовой матери!».

В отличие от действительно расстрелянного Гумилёва Куприну повезло. Продержав в тюрьме три дня, его выпустили, включив в списки заложников. Не ожидающий больше от большевиков ничего хорошего писатель тихо переживал смутное время в Гатчине.

Когда в октябре 1919 года, развивая наступление на Петроград, части Северо-Западной белой армии вошли в Гатчину, Куприн регистрируется как офицер, в форме поручика идёт к военному коменданту и получает назначение редактором армейской газеты. Редактировать ему пришлось недолго.

Известна телеграмма Ленина Троцкому: «Если наступление начато, нельзя ли мобилизовать ещё тысяч 20 питерских рабочих плюс тысяч 10 буржуев, поставить позади их пулемёты, расстрелять несколько сот и добиться настоящего массового напора на Юденича? Если есть 5–10 тысяч хороших наступающих войск (а они у Вас есть), то наверняка такой город, как Питер, может дать за ними подмоги тысяч 30».

Получив таким образом пополнения, стянув к месту прорыва всё, что только можно: латышские части, командирские курсы, части, освободившиеся после заключения перемирия с Польшей; остановив ценой огромных потерь белых у Пулковских высот, завалив их трупами в бесконечных контратаках, 7-я и 15-я советские армии перешли в наступление и прорвали оборону белых.

В первых числах ноября девятнадцатого года Куприн с остатками Северо-Западной армии оказался в Финляндии. Он успел вытащить из Гатчины жену и дочь Ксению, и 4 июля 1920 года Куприны перебрались в Париж.

Лишившись всего и лишившись России, русские люди нищенствовали, за гроши занимаясь неквалифицированным и тяжёлым трудом, заболевали туберкулёзом от жизни в сырых мансардах. Во Франции кубанские казаки забавляли публику конными аттракционами, а русские офицеры, совсем недавно спасавшие на фронтах Великой войны французов от германских наступлений, теперь развозили их по Парижу в такси.

Когда в сороковом году, опрокинув французскую армию, немцы вошли в сданный без боя Париж, парижане говорили: «Лучше бы русских офицеров послали на фронт, а наших посадили в такси». Но русских офицеров, желавших служить в армии, французы к тому времени сгноили в колониях, в Иностранном легионе, как пушечное мясо.

Туго пришлось и Куприным. Пробовали даже выращивать укроп, но бизнес не пошёл – оказалось, что французы не употребляют в пищу укроп. Литератору Гущину из Парижа Куприн писал: «Ах, кляну себя, что про запас не изучил ни одного прикладного искусства или хоть ремесла. Не кормит паршивая беллетристика…» Прозу Куприна переводили и издавали во Франции, но платили мало. Известно, что получивший в 1933 году Нобелевскую премию Бунин поделился с Куприным частью денег.

Согласно версии советского литературоведения, чуть ли не насильно мобилизованный белыми и оказавшийся в эмиграции по недоразумению Куприн не написал за границей ничего стоящего.

На самом деле освобождённый от военной службы по состоянию здоровья пятидесятилетний Куприн пошёл в белую армию добровольцем, об офицерах Северо-Западной армии он писал: «В офицерском составе уживались лишь люди чрезмерно высоких боевых качеств. В этой армии нельзя было услышать про офицера таких определений, как храбрый, смелый, отважный, геройский и так далее. Было два определения: „хороший офицер“ или, изредка, – „да, если в руках“». Видя в борьбе с большевиками свой долг, он гордился службой в этой армии, смог бы – пошёл бы в строй, на позиции. Как дорогую реликвию в эмиграции он хранил полевые погоны поручика и трёхцветный угол на рукав, сшитый Елизаветой Морицевной. После поражения, уже побывавший в тюрьме и в заложниках, он спасал себя и свою семью от террора. Диктатуру как форму власти писатель не принял, Советскую Россию называл Совдепией.

В годы эмиграции Куприн пишет три большие повести, много рассказов, статей и эссе. Его проза заметно посветлела. Если «Поединок» сводит образ благородного царского офицера почти до уровня офицера современного, то «Юнкера» наполнены духом русской армии, непобедимым и бессмертным. «Я хотел бы, – говорил Куприн, – чтобы прошлое, которое ушло навсегда, наши училища, наши юнкеры, наша жизнь, обычаи, традиции остались хотя бы на бумаге и не исчезли не только из мира, но даже из памяти людей. „Юнкера“ – это моё завещание русской молодёжи».

В тридцать седьмом году к тяжело больному писателю под видом поклонников таланта зачастили советские дипломаты. Уговаривать Куприна вернуться в Советскую Россию посылали в Париж Константина Симонова и других деятелей культуры. Гости рисовали картины удивительного советского быта, рассказывали о невероятной популярности (ещё недавно запрещённых) в СССР произведений Куприна. Уверяли, что передовая советская медицина вылечит писателя от рака.

Куприн был падок на лесть от того же материнского воспитания «кнутом, но без пряника», а Елизавета Морицевна поверила в волшебную медицину, как у последней черты верят в бабок и Кашпировского.

В конце концов их посадили в поезд, следующий в Москву, где в рамках спецоперации «Куприн» как некий самостоятельный организм уже на всю катушку работала пропагандистская машина.

В этом дьявольском фарсе нужен был не Куприн, а факт его возвращения в СССР. Поэтому писателя не лечили. Только через полтора года после приезда по требованию жены ему сделали бесполезную операцию, ускорившую смерть.

Всеми средствами пропаганды, официальным литературоведением, видевшим, как и некогда критик Басаргин, в литературе не литературу, а воспитательное средство воздействия на массы, Куприн был назначен классиком. Из «буржуазного писателя» он неожиданно превратился в «предвестника революции, разоблачавшего уродливую буржуазную действительность». Вещала пресса. Защищались диссертации, направляя творчество Куприна в нужное идеологическое русло.

И сейчас хватает специалистов по окутыванию ложью всего. Но никакие власти, никакие чиновники, никакие дельцы книжного рынка и лживые критики не смогут вложить в художественное произведение божественную творческую энергию, если её там нет.

Назначенные «голые короли» от литературы сходят со сцены. Куприн не сошёл. Он не был «голым королём». Его проза прошла отбор временем, выстоялась в этом времени, как старинное вино в дубовых бочках.

2009

Берий Взрослый и Валерия Пустовая: взгляд на литературу

Владимир Войнович в сатирико-фантастическом романе «Москва 2042» изобразил построенное в отдельно взятой Москве коммунистическое общество будущего, где писатели имеют воинские звания и под руководством критиков из госбезопасности преображают жизненный путь гениальной и исключительно героической личности – Генеалиссимуса.

Маршал Берий Ильич Взрослый, заместитель Генеалиссимуса по безопасности, говорит писателю Карцеву, попавшему в будущий коммунизм из 1982 года: «…Вот вы, насколько я себе представляю, считаете, что искусство является всего лишь отражением жизни. Не так ли?

– Ну да, – сказал я. – В общем-то, примерно так и считаю.

– А это совершенно неправильно! – вскричал маршал и, вскочив с кресла, забегал по комнате, как молодой. – Классик Никитич, я вам вот что хочу сказать. Послушайте меня внимательно. Ваша точка зрения совершенно ошибочна. Искусство не отражает жизнь, а преображает. – Он даже сделал руками весьма энергичные движения, как бы пытаясь изобразить ими преображающую силу искусства. – Вы понимаете, – повторил он взволнованно, – преображает. И даже больше того, не искусство отражает жизнь, а жизнь отражает искусство… И нам совершенно точно известно, что первичное вторично, а вторичное первично» (Войнович В. Москва 2042).

Абсолютно идентичный взгляд на литературу излагает (причём, не менее эмоционально, чем Берий Взрослый) критик Валерия Пустовая в статье «Пораженцы и преображенцы. О двух актуальных взглядах на реализм» (Октябрь. 2005. №5).

Валерия, молодая и вполне очаровательная девушка, охвачена идеей взращивания «нового реализма» – литературы будущего! Ни больше, ни меньше… Литературе «старой» – «просто реализму» она милостиво позволяет существовать до поры до времени: «Это направление в искусстве живо, пока в людях жива потребность осознавать самих себя, писать дневники, исповедоваться, изливаться в слове, а также сплетничать о соседе напротив, ругать правительство и осуждать нравы»… А вот когда люди утратят потребность осознавать самих себя и ругать правительство, тогда и восторжествует «новый реализм» – литература будущего!

Валерия за преображение, которым займутся, и уже занимаются, «новые реалисты». Причём некоторые из уже существующих «новых реалистов», например Дмитрий Новиков, созрели для будущего ещё недостаточно, и наряду с рассказами преображающими («Вожделение»), выдают по старинке и рассказы отражающие («Переустройство мира»). (Как оказалось, я тоже написал один перспективный в плане преображения рассказ, но мне неудобно говорить о собственных (даже скромных) успехах.)

«Новый реализм, – заявляет Валерия, – занят исключительным, а не общепринятым, не статистикой, а взломом базы данных о современном человеке. Новый реализм видит в человеке „правду“ боли, слабости, греха, но отображает его в масштабах Истины, в рамках которой человек не только тварь, но и творец, не только раб, но и сам себе освободитель. В произведении нового реализма сюжетообразующим фактором часто становится энергия личности героя…»

Понятно, что не все в состоянии принять и понять новое. Валерия готова прийти на выручку и разъяснить (если товарищ недопонимает): «Дмитрий Быков (не по злобе, а вследствие общего заблуждения насчёт перспектив новой литературы) приравнивает новых реалистов к „бытовикам“, „в чьих творениях мир предстоит скучным адом“…»

Вероятно в качестве основоположника, Валерия ссылается на Ницше: «Человек – это то, что должно быть преодолено (во имя сверхчеловека), – писал Ницше. Реальность – это то, что должно быть преображено (во имя искусства), – гласит предполагаемый принцип нового реализма…» «В тексте, отвечающем уровню нового реализма, должна отчётливо ощущаться неповторимость личности автора, а не особенность прожитой им реальности…»

Разумеется, так называемые «реалисты» (просто «реалисты», а не «новые реалисты») – являются как бы «недописателими» и, вообще, недочеловеками. Они «не существуют как самостоятельные авторы с языковой точки зрения» и годятся лишь на то, чтобы «выхолащивать мысль критика» (т.е., надо понимать, мысль В. Пустовой) … «Их правдоподобие мелочно, раболепно перед реальностью… их уделом становится автоплагиат, превращающий когда-то прославившую их тему (скажем, война, современная молодёжь, власть денег) в постыдную банальность».

В порыве без остатка захватившей её идеи Валерия приходит к потрясающему открытию: «Литература преображает жизнь – поскольку написана гением»! – и охотно готова преподнести миру новых гениев.

Изумляться нужно от этих ошеломляющих откровений? Или от них нужно подпрыгивать с воплем «Эврика»?.. Или надо теперь скандировать: «Не отражать, а преображать!», «Пораженцев на свалку истории!», «Мы не рабы!» –?

Сомневаясь в своих способностях, я внимательно прочёл статью «Пораженцы и преображенцы» три раза, силясь ухватиться всё-таки за какую-то, может быть скрытую для меня, нить смысла. Ничего я не ухватил. Зато меня непременно охватывала головная боль. Как гвозди вбитые банальности вперемежку с изощрённо искусственными комбинациями. Блестящая, с тонким вкусом вычурная бессмыслица. Мягкотелые оговорки, типа: «на мой взгляд», «можно предположить» и т. п. – не в стиле Валерии Пустовой. Она твёрдо знает предмет и пишет уверенно, хлёстко, бескомпромиссно. И в этом есть что-то зомбирующее. После каждого прочтения я впадал в лёгкую прострацию. Мне смутно вспоминались комсомольские собрания – дама, с энтузиазмом призывающая голосовать комсомольскими билетами; изучаемые на уроках литературы основы соцреализма; чудились эсерки-террористки, бросающие бомбы. Однако отчётливей всего провелась параллель с Берием Ильичём Взрослым из романа В. Войновича «Москва 2042». Вот это вот: «Послушайте меня внимательно. Ваша точка зрения совершенно ошибочна. Искусство не отражает жизнь, а преображает».

Не скажу, что меня не смутило то обстоятельство, что в отличие от Берия Взрослого, который является всё-таки сатирическим персонажем и служит иллюстрацией полнейшего абсурда, Валерия Пустовая существует в реальной действительности (я это точно знаю). И пишет она, судя по всему, не в юмористических целях.

2006

«Прокляты и убиты» и «На войне как на войне»

Сила «Проклятых и убитых» в энергетике автора. Но роман сырой, недоработанный. Вторая часть написана плохо: нет последовательности, много лишнего, того, что без ущерба можно выбросить (случай с колесом от гаубицы). Целыми страницами идёт публицистика. Герои до начала кульминационной переправы через Днепр воюют в пехоте. Довольно долго воюют. Все в орденах. Все служат в одной части. И все живы. А тут всех убивает. Понятно, что сражение за столицу Советской Украины не простое выравнивание переднего края (при котором тоже людей уйму гробилось), но всё равно, – натяжка, игнорирование правды ради сюжета. Субъективизм – чёрное и белое. И слишком много негативных эмоций в адрес чёрного. Раз комиссар – значит, сволочь. Тыловая крыса – сволочь. Есть причины, и ещё какие! у окопного солдата ненавидеть. Но окопный солдат уже стал писателем.

Самое интересное, что у Курочкина в «На войне как на войне» всё то же, что и у Астафьева. Обстановочка, то есть, та ещё. Двенадцать сгоревших «тридцатьчетвёрок» – расстрелял один «фердинанд». Лобовая атака «тридцатьчетвёрок» на укрывшиеся в селе, замаскированные «тигры».

А «тигры» выбивали Т-34 на расстоянии километр. «Тридцатьчетвёрка» со своей 76-мм пушкой должна была подобраться к «тигру» на пятьсот метров, да и то – зайти в борт. Плюс – цейссовская оптика. Тир! (См., например, статью Василя Быкова «„За Родину! За Сталина!“. Цена прошедших боев» (Родина. 1995. №5))

Самоходки поддерживают Т-34. Но и у самоходок пушки слабоватые. Хоть и 85-мм (которые потом и на Т-34 поставили), но хуже немецких 88-мм зенитных орудий большого калибра, стоявших на «тиграх». Маневренность, вёрткость – преимущество Т-34. Но какая маневренность на открытом поле. Да ещё и неразведанные мины. Сразу вспыхивают атакующие машины. Потери. Из четырёх экипажей один выгорает полностью. И это во второй линии – у самоходчиков… Всё тоже у Курочкина: и обуглившийся механик-водитель (как улыбающийся негр), и раскатанный труп на дороге, немецкий; и смерть главного героя. Но писатель над всем этим. Иное авторское отношение: «У полковника Дея был категорический приказ командующего выбить немцев из местечка Кодня… Эсэсовцы сидели за бронёй в двести миллиметров и из мощной пушки расстреливали наши танки за километр, как птиц. Птица хоть могла прятаться, а танки полковника Дея не имели права. Они должны были атаковать и обязательно выбить. Вот что мучило с утра полковника Дея. Так простим же этому уже второй месяц не вылезающему из танка, исхудавшему, как скелет, полковнику, что он, углублённый в свои мысли, возмущённый непосильной задачей, не заметил Саню Малешкина, не улыбнулся ему, не кинул ободряющие слова».

Виктор Астафьев не простил никому: «И вот расположились мы на окраине Жешува, связь в батареи выкинули, хату заняли очень красивую, под железной крышей, с объёмистым двором, садом и огородом. Господа офицеры, конечно, в хате, солдаты, конечно, во дворе – готовимся потрапезничать» («Весёлый солдат»).

Конечно! Офицеры в хате, солдаты – во дворе. А он хотел, чтобы наоборот?

2006

Задыхающаяся повесть

В журнале «Урал» (2006, №3) опубликована повесть Игоря Одинокова «Наблюдательная палата» – произведение на уровне лучших образцов русской классической литературы.

Восемнадцать лет назад эта повесть не была принята ни одним «толстым» журналом. Теперь её автор, инвалид, находящийся на попечении, потерял всякий интерес к публикациям, и «Наблюдательная палата» появилась в «Урале», журнале провинциальном, только благодаря инициативе каких-то близких ему людей.

Движение повести из недр писательского стола обусловлено энергией живого ясного слова Игоря Одинокова. Светлой энергией. Но не напористой, а скорее мягкой. Её вряд ли хватит, чтобы пробиться к широкому читателю.

Завеса «текстов» застилает широкого читателя. «Литературный процесс» скован «текстами». Что такое «текст»?.. «Текст» – это крайне изящное, но не менее пустое изделие. «Тексты» занимают основное место самых престижных изданий и издаются отдельно тоже самыми престижными издательствами. Литературная критика озабочена «текстами».

Что есть литературная критика? И для чего она вообще нужна?.. Этот вопрос запутанный… По-моему, критика – инструмент борьбы с агрессией мещанства в литературе (а не для псевдоклассификаций и жонглирования различными терминами – «новый реализм», «человеческий документ»). Миссия критики – очищение литературного Олимпа от пигмеев и возведение на него аристократов слова. Поэтому настоящий критик сам аристократ слова. Вы много видели аристократов?

Повесть Игоря Одинокова не получит премий и грантов. Она не будет переиздаваться в обозримом будущем, пока литературный мусор не осыплется с Олимпа. Такой мусор, бывает, лежит плотно и трудно ползёт вниз. Поэтому «Наблюдательная палата» будет задыхаться в журнале «Урал», который никто не читает.

2006

Знает ли Ирина Мамаева о Ленкиной смерти?

Ирина Мамаева написала повесть «Ленкина свадьба». Её можно прочесть в журнале «Дружба народов», в шестом номере за 2005 год.

Ленку, героиню, окружают в повести очень хорошие люди. Даже если чего-то они из корысти выкинут, тут же чешут лоб – не подумал, мол, сразу. И раскаиваются. Все мудрые и добрые. Даже бабушка-колдунья добрая. Но, конечно, пьют – не без этого. Но не все. Ленка ещё мало пьёт, ей шестнадцать лет и она готовится стать женщиной.

Ирина Мамаева при первом удобном случае всем говорит, что она к деревне отношения не имеет, будучи городским жителем Петрозаводска. Её распространённый эпиграф – все герои вымышленные, вместе с событиями. Не нужно этого. Читателю до этого дела нет; если он, конечно, сам не деревенский карелофин и не накопал несоответствия в деталях повествования. Это к вопросу – должен ли писатель хорошо знать материал? Стоит такой вопрос.

В повести Ирины Мамаевой «Ленкина свадьба» всё хорошо. То есть всё рухнуло, а душа поёт. Можно даже сказать, что, к примеру, творчество Варлама Шаламова будет противоположно Ирине Мамаевой. Шаламов материал знает: попробуй, надели блатных товарищей добрыми чертами, когда знаком с ними не по песне «Мурка».

Сложный опыт может мешать писателю. Тогда может пойти другой перекос. Но по поводу повести Ирины Мамаевой «Ленкина свадьба» трудно говорить, что она искажает действительность путём приукрашивания. Здесь чудится другой фактор. Литературная концепция?.. А может – радостный взгляд ребёнка, не испорченный жизнью?.. Художник иногда имеет такой взгляд, несмотря на возраст. Так пишет Викентий Вересаев в статье «Да здравствует весь мир! (О Льве Толстом)» (М., Изд-во политической лит-ры, 1991) и добавляет ещё о «Войне и мире»: «Может быть, как раз один из недостатков «Войны и мира», что в действительности в человеке гораздо больше звериной любви к крови, гораздо меньше священного трепета перед нею [жизнью], чем мы видим в романе».

Что характерно – смерть Ленки. Ленка погибла. Но неискушённый читатель – пусть думает, что жива. И для тех, кому очень хочется, – тоже пусть думают. Очень тонкое женское решение. Как лёгкая смерть без мучений. Это у того же Толстого, отставного поручика артиллерии, – под рельсы и в клочья! куски мяса на перрон!

«Воскрешение» Ленки – это что угодно: мечта, бред или сон. Но это не реальная действительность. Тем более что воскрешение выведено в эпилог. И тем более что Ленка небольшая девушка, а на неё набросился бык, оставленный для производства. Чудо?

Все думают, что автор может самостоятельно убить героя. А если у автора характер помягче, или у него каприз – обратно воскресить. Не может. Это точно. Если это талантливый автор.

Мне интересно – знает ли Ирина Мамаева о Ленкиной смерти? Запросто может не знать. Она может не понимать своё произведение.

Ещё отличает Ирину Мамаеву редкое чувство юмора.

Короче говоря, повесть «Ленкина свадьба» необыкновенно хорошая повесть. В ней тепло и любовь. Она греет душу. Становится радостно. Хочется что-то сделать поэтическое. Послушать птиц и т. д. Но есть ли в повести правда жизни?

Конечно, более подготовленный критик может поставить сюда ещё кучу вопросов, если заинтересуется, или ему на работе поручат. Скажет к примеру: «Эстетика!». Или скажет: «Зачем правда жизни в искусстве? Несёт текст позитивный заряд, преображает – чего ещё?». Тем более что позитивный заряд в обход пугающей тенденции Романа Сенчина.

Может, и ничего. Я пока не в курсе. И я за эту повесть.

2006

О мысли народной, Ирине Мамаевой и форуме в Липках

К 2006 году Форум молодых писателей России сложился в прочную систему, перемалывающую ежегодный пласт провинциальных текстов и выбрасывающий небольшую их часть на поверхность литпроцесса. Идея вытягивания из провинции свежего писательского кадра, вопреки сомнений ряда скептиков вроде Андрея Немзера, даёт очевидные плоды. Это простая идея, потому что какой-нибудь Вася Белочкин из посёлка Узлы Волгоградской области, исходя из теории вероятности, может обладать литературным талантом. И чего ему в Узлах с литературным талантом тогда делать? В Узлах ему надо сесть, предположим, в трактор, или хотя бы вести урок в школе, а не морочить людям голову.

Понятно, что литературные скептики будут относиться к Васе Белочкину скептически и в Москве. Особенно, когда таких Вась становится много. И даже понятно, что не все из 150 человек, прошедших конкурсный отбор, будут иметь литературный талант. Что такое талант? Кто-нибудь знает? И как их отбирать эти тексты? По какому критерию? Отбирают тексты люди: писатели, критики, редакторы. У каждого, во-первых, критерии свои. Лотерея. Личностный фактор. Это когда преподавателю накануне экзамена жена устроила взбучку – чувствуете драматизм ситуации для студента?.. А где вообще грань между литературой и отчаянными записками на сайте «Литературный Гондольер»? Кто может провести эту грань чётко? Поэтому есть сбои и есть брак, как и в любой системе, по определению не обладающей слишком большой гибкостью. Но главное – есть удивительные, верные находки. Яркий самобытный писатель Ирина Мамаева пришла к читателю через Липки.

Критик Лев Пирогов пишет об Ирине Мамаевой: «Она работает в редком и многотрудном жанре „русская классическая литература“. Таких сегодня немного – ну Павлов, ну Варламов, ну местами Евсеев… Юную по литературным меркам Мамаеву, из которой пока „непонятно, что выйдет“, хочется сравнить с Борисом Екимовым. Этот писатель отчетливее прочих придерживается „мысли народной“, продолжая традиции Лескова и Писемского…» (Пирогов Л. Пробуждение // НГ Eх libris. 09.11.2006). Правильно пишет Лев Пирогов. И не только он.

Но в отзывах на Мамаеву меня настораживает одна деталь. Повесть «Ленкина свадьба» – она как раз и лежит в поле русской классической литературы – вещь законченная, сбалансированная, чрезвычайно живая прошла почти незаметно для критиков. Зато с восторгом принимается повесть «Земля Гай». А «Земля Гай» – не повесть совсем, а только хороший материал для повести.

Литературная ткань «Земли Гай» рваная, композиция и сюжет носят случайный характер. Замечательная завязка. Молодой журналист приезжает в дикую местность и видит дикие вещи. Они поражают его воображение вместе с воображением читателя с первых страниц. Однако этот журналист, который по всем законам литературы должен быть теперь, раз он приехал в Гай, главным героем повести, исчезает из текста и больше в нём не появляется. Текст явно не вычитан, скукожен. Доходит до анекдотов и фокусов – человек сидит за столом, пьёт водку, разливает её из бутылки, потом берёт недопитую бутылку и уходит. Больше водки на столе нет. Приходит другой человек, без водки, садится за стол и наливает водку. Откуда он её взял? И так всё там. А стиль, язык замечательный, как и в «Ленкиной свадьбе». Это замечательный материал, но чтобы он стал повестью, нужно работать и работать ещё.

Я думал – отчего так? «Ленкина свадьба» – как будто её нет. Или она есть, как у Льва Пирогова, но в качестве довеска к «Гаю». И книга, где две повести, и «Ленкина свадьба» книгу открывает, называется «Земля Гай» (Мамаева И. Земля Гай. М.: Вагриус, 2006). А вот дело в «мысли народной»… То есть в том, что литературный критерий заменяется критерием социальной значимости – это во-вторых… О чём «Ленкина свадьба»?.. Она всего лишь о неразделённой любви заурядной сельской девочки… Зато «Земля Гай» имеет широкое социальное звучание. В ней о развале русской деревни. Это вам не коров за хвосты водить. Это задача!

Да ничего подобного! Литература она о Любви абсолютной, а не о социально-значимой. Литературе нет дела, написано ли талантливое произведение о том, что у одного мальчика умерла небольшая кошка, или это написан героический эпос о межнациональной резне. Это людям, а не Литературе трудно откопать талант в обыкновенной истории мальчика и очень легко ухватиться за социальный мотив. Отсюда и успех «Там, при реках Вавилона» и других произведений, пополняющих известный ряд названий – «Караван уходит в небо», «Чайки летят к горизонту», «Счастье трудных дорог»… (См.: Мечик-Бланк К. О названиях довлатовских книжек. Сергей Довлатов: творчество, личность, судьба / Сост. А. Ю. Арьев. СПб.: «Звезда», 1999).

Излишняя политизированность Липок, особенно отчётливо выразившаяся в 2006 году, и приведшая в лёгкое недоумение даже политика Владислава Суркова, даёт заметный перекос. Политик Сурков сначала предполагал осветить писателям литературные проблемы, но по настоянию писателей осветил политические. Впрочем, в этом есть своя логика.

Тем не менее! Несмотря на все перекосы, свойственные любой системе, значение Липок во всех отношениях переоценить трудно. Пусть невпопад, пусть брак и титулование новых графоманов – это всё уйдёт и утрясётся. Результат всё равно налицо. Ради одной Ирины Мамаевой стоило организовать Форум молодых писателей России, прогоняя через него ежегодно полторы сотни человек и трудно поддающийся подсчёту ворох провинциальных текстов.

А что до «мысли народной», то и в советские времена не все поддавались соблазну различных свершений и героических будней, знаменовавших важный этап. И в советское время из тех, кто писал о свершениях, кто-то выстоял и создал произведение литературы – Василий Шукшин («Любавины»). Выстоит и Ирина Мамаева. Мне почему-то очень этого хочется. Может потому, что и сам выехал на социально-значимой темке и ощущаю в Ире Мамаевой в некотором роде подельника. А мальчики с кошечками пока остаются в посёлке Узлы, включая Васю Белочкина.

2007

Об уровне современной литературной критики

Современной литературной критике не известны механизмы и принципы процесса создания литературного произведения. Не знает литературная критика и критериев отличия произведения литературы от всего прочего. При этом утверждается, что никаких критериев знать и не нужно – они только скуют свободу творчества и критический порыв.

Поэтому сейчас критик не может отличить рассказ от эссе, дневник от романа, письмо от повести, а заметка из «Живого журнала», если случайно попадёт на страницы «Дружбы народов», немедленно обретёт статус произведения литературы. По этому принципу воспоминания Алексея Ефимова «730 дней в сапогах», появившиеся с лёгкой руки Леонида Юзефовича на страницах «Дружбы народов» (2005. №9), становятся произведением «военной прозы» – в них написано что-то военное.

В вопросе определения жанра этой «военной прозы» критика вышла из тупика таким образом – «А это человеческий документ!», и зачислила Алексея Ефимова (хороший парень, кстати сказать) не только в «военные прозаики», но и в «новые реалисты». И это правильно, потому что нелепое сочетание не сочетаемых слов представляется литературным критикам основной задачей их специальности. Термин «мемуары» больше не может устраивать критику. Для творчества ей нужен туман, а не определённость. А если у какого-нибудь критика поинтересоваться, что он имеет ввиду под странным словосочетанием «человеческий документ», он, вероятно, разовьёт свою мысль на два печатных листа в толстожурнальном формате, где заметит, что встречаются документы ещё и на породистых собак.

Примечательно, что такие же армейские воспоминания (но искренние и без позёрства) Ильи Анпилогова (Континент. 2002. №114) «человеческим документом» не стали, так как литературной критике не попались на глаза. И «несчастный» Илья Анпилогов не был признан ни «военным прозаиком», ни «новым реалистом».

Понятно, что критика не всё может охватить и разложить по полочкам. И вообще «человеческие документы» критику волнуют мало. «Человеческий документ», конечно, лучше повести или рассказа (в нём, по крайней мере, критику всё понятно), но стихия литературной критики – не это. Её стихия – текст. Так критик и говорит – не роман, рассказ, повесть, а текст. Текст – его работа. Текст – это всё, где есть буквы. Самый важный для литературного критика текст – это текст изящный. Поэтому больше всего критика интересуется эффектными подделками. Лучше всего подделки под роман – в них есть где развернуться критической мысли и критическому творчеству.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.