# Первый Встречный

Людмила Павловна Шигапова

Открывающая книга серии исторических любовных романов "Галицкие". Размеренная и устоявшаяся жизнь в имении князя Галицкого была нарушена требованием императрицы Екатерины Второй полным семейством прибыть на предстоящий сезон в Петербург. Прознав, что у того дочери на выданье, государыня решила самолично их просватать. Это немало удивило и насторожило сиятельного князя. Старшая княжна Ярослава ни о чем, кроме лошадей, и думать не желает, но ей первой предстоит выбрать мужа. На кого падет жребий?

## Пролог

Российская империя, 1766 год

Дорогой друг мой Никита Сергеевич!

Во первых строках своего письма имею намерение поблагодарить тебя за Амура с Психеею, первостатейных жеребца и кобылу, коих, ежели помнишь, выписал ты мне летом 1763 года. Лошади эти выросли, обласканы наградами да призами, к тому же принесли в потомство гнедого жеребчика, уже сейчас выдающегося и многообещающего.

Вот в связи с обозначенным жеребчиком и случился намедни небольшой курьез, о котором, князь, следует тебе знать.

Довелось твоему покорному слуге принимать у себя в имении государыню нашу, императрицу Екатерину Алексеевну. Помимо прочего, ее величество изволили посетить конюшни, где и ознакомились с упомянутыми лошадками. Позволю себе здесь воспроизвести речь царскую прямо и без прикрас, ибо даже при таких обстоятельствах высказанная (о чем поясню позднее в подробностях), ласкает она слух и радует душу.

Диалог между императрицей и графом Орловым, ее сопровождавшим, осмелюсь представить в виде одноактной пиесы, ибо комический элемент в сием действе, несомненно, присутствует.

Екатерина. А что, Григорий, орловские лошади столь же хороши как эти?

Орлов. Не извольте сомневаться, матушка, все лучшие лошади империи в моих конюшнях собраны, пересчитаны и в самом выгодном положении обретаются.

Екатерина. Позволь, граф, не согласиться. Вот вижу пред собой лошадок, самых что ни на есть королевских статей, которым твои, подозреваю, только прислуживать годятся.

(На сцену выводят жеребчика. Екатерина Великая не в силах сдержать восторженный вздох, чем провоцирует угрюмый графа Орлова выдох.)

Екатерина. Мыслимо ли, Григорий, чтобы сын поровну взял добродетелей от отца и матери своих, да и превзошел во всем обоих родителей?

Орлов. Возможно и такое, государыня, когда племенная работа соблюдается в точности, ведется со всем тщанием. Думаю, наш высокочтимый хозяин уважит собрание и покажет книги родословные, там в истоках и найдем мы орловских рысаков, тогда от всего сердца поблагодарю Льва Александровича за улучшение корней моего коневодства.

А далее, дорогой Никита, пиеса наша пошла по дурной своей непредсказуемости. Отвлекая от необходимости предъявлять оные книги, конька я, разумеется, не мешкая преподнес государыне. Высочайшая императрица нашла забавным именовать жеребчика Орликом в честь приключившегося и в назидание графу не хвастать более конями своими.

Граф взвился, но виду не подал, однако на немедленной демонстрации родословных таки настоял… Вот так и узнала императрица, что конезаводчиком Амура и Психеи значится князь Галицкий Никита Сергеевич. А далее, словно клубок, размотала многочисленные свои воспоминания, посетовала, что живешь ты отшельником, да уточнила, как твое личное родословие обретается, а услыхав, что вы с супругой имеете дочерей на выданье, выразила свою мысль так:

«Видать, Галицкий только лошадиное племя горазд разводить, сам-то до сей поры ни о наследнике, ни о фамилии не озаботился. Раз так, готова я на себя этот труд взять, посему уведомите сиятельного князя: нынче же в сезон в составе полном при дворе в Петербурге быть».

Следует из всего этого, дорогой друг, что со дня на день ожидай высочайшего приглашения, о чем и считаю своим долгом предупредить.

История сия произошла августа третьего числа 1766 года пополудни, о чем того же дня вечером сообщаю тебе этим письмом.

Остаюсь преданным другом,

Лев Александрович Нарышкин.

## Часть I Глава 1

> Новгородская губерния, имение князя Галицкого

– Алииииикс! – громоподобный рев сотряс округу. – Алииииикс!

Разъяренный князь Галицкий устремился на поиски супруги. Он полагал, что жена, вероятнее всего, утро проводит в оранжереях, поэтому выскочил на крыльцо особняка и снова взревел:

– Алииииикс!

Многочисленная дворовая челядь, до этого занятая своими делами, замерла, глядя на хозяина. Зрелище было поистине впечатляющим: огромный, словно медведь-трехлеток, и не менее свирепый, князь возвышался над мраморным портиком крыльца. Могучая грудь, готовясь к очередному крику, вобрала в себя столько воздуха, что грозила разорвать свободного кроя белую рубаху, стянутую широким поясом на все еще узкой талии. Длинные пальцы бессмысленно душили перила, будто вымещая на них весь княжеский гнев. От напряжения руки бугрились стальными мышцами, а на оголенных закатанными рукавами предплечьях отчетливо выступали вены.

– Алииииикс!

Шанс успокоить хозяина был только один. Расторопный конюший из младших работников уже со всех ног мчался к оранжереям за госпожой. Однако вопли супруга уже и без того достигли ушей сиятельной княгини Александры, которая, вытирая запачканные землей руки, спешно направлялась в сторону дома.

– Ваше сиятельство, князь… – выпалил подбежавший паренек.

– Слышу, голубчик, слышу! Что рассердило хозяина? – не останавливаясь, поинтересовалась она.

– Не могу знать, госпожа!

– Ладно, ступай!

Не доходя до крыльца, княгиня замедлилась. Даже после двадцати лет супружества она не могла отказать себе в удовольствии лишний раз полюбоваться мужем. Золотую гриву волос в высшем обществе однозначно сочли бы неприлично длинной, отсутствие седины сплетники скорее всего определили бы как недостаток мудрости и посоветовали скрыть это подобающим париком. Лицо, загорелое до бронзового оттенка, наверное, следовало бы осветлить свинцовыми белилами, а небольшой шрам над верхней губой замаскировать мушкой, пальцы украсить перстнями, мощные бедра скрыть длинным камзолом, совершенной формы икры украсить бантами в придачу к невообразимым туфлям.

Приближаясь к князю, Алекс изрядно развеселилась, представляя разряженного в пух и перья Никиту, вышагивающим с тростью по вымощенным дорожкам имения. Она, было, фыркнула от представившейся комичной картины, но, взглянув в лицо мужа, осеклась. Глаза князя, хоть и метали молнии, с чем, несомненно, она смогла бы справиться, одновременно выражали тревогу и полнейшую растерянность. А вот это уже немало насторожило Александру.

– Читай! – Никита без всяких предисловий вручил жене скомканный лист. По прочтении он настолько вышел из себя, что смял и отшвырнул письмо, и только потом, одумавшись, решил поделиться его содержимым с Алекс.

Увидев печать князя Нарышкина и осознав, что дело нешуточное, княгиня быстро пробежала глазами текст, отметив, что написан он на именной бумаге по обыкновению ровным почерком.

– Амур и Психея. Помню. Великолепные лошади. Кажется, первые, чья продажа принесла доход Ярославе, – спокойным тоном сказала Александра.

Возмущенный Никита, казалось, сейчас задохнется то ли от нехватки, то ли от избытка переполнявшего его внутренности воздуха.

– Это все, что вы можете сказать, княгиня?

– Все. Да, могу еще заметить, что Лев Александрович, неизменный в своей педантичности, оказал нам крайнюю любезность, так скоро предупредив.

Сиятельный князь Никита Сергеевич Галицкий рассвирепел второй раз за утро:

– Да ты понимаешь, что все это значит? – взревел он, нависая над Александрой.

– Ровным счетом ничего такого, о чем следует сообщать на сотни верст вокруг.

– Дело не в лошадях…в Екатерине…

– Я смогла это понять, – глядя в глаза мужа, сдержанно ответствовала Алекс.

Смутившись, Никита прикусил губу и огляделся. Дворовые усердно делали вид, что ничего необычного не происходит, и что заняты они неотложными делами, которые, впрочем, требуют их обязательного и, пожалуй, слишком многочисленного присутствия во дворе усадьбы.

– Пойдем в дом, – утихомирился он и направился внутрь, по пути отдавая распоряжение немедленно отыскать дочерей и препроводить их в отцовский кабинет.

Домашняя челядь бисером рассыпалась по округе – отыскать в неурочный час княжеских дочерей в огромном имении было крайне затруднительно.

Миколка, помощник старшего конюха, взлетел на жеребца и во весь опор помчался на дальний загон, где, скрываясь от посторонних глаз, под присмотром отставного солдата Никифора занималась джигитовкой Ярослава, мечтавшая принять участие в конном состязании, которое каждый год по осени устраивал отец.

Конезавод, где работало не менее полутора сотен человек, был особой гордостью князя Галицкого. Никита Сергеевич поставлял строевых лошадей царской армии, чистокровных же скакунов – благородной знати. Он отстроил не просто конюшни со стойлами и денниками, это были просторные сооружения с несколькими выгонами, манежем, кругом для тренировок жеребцов на корде.

Ожидая сына-первенца, желанного наследника, князь не особо расстроился рождением дочери и со всем рвением с малолетства приучал ее к «мужеским навыкам»: верховой езде, стрельбе из лука, владению кнутом. Ярослава росла настоящим сорванцом, довольно смышленой и бесстрашной. Девчушка научилась ездить верхом, пожалуй, раньше, чем топать ножками по земле. При любой возможности она бежала туда, где отец занимался боевыми упражнениями со своим отрядом охраны, который по старой княжеской традиции именовал дружиной. Забавно копируя командира, Ярослава требовала, чтобы ее тоже допускали к занятиям:

– Мужики, негоже обижать малышку! С вас не убудет, а мне в радость!

Добродушно посмеиваясь, рослые воины принимались обучать княжескую дочь. Высунув от усердия язык, она вязала неподдающиеся узлы, проворно бегала по подвешенному на цепях бревну, набивала сеном мешки для чучел и стреляла по ним из рогатки специально для нее отполированными Никифором камнями. Ее не пугали ни ушибы, ни ссадины, ни мозоли.

С самого детства девочка наравне с конюхами ухаживала за лошадьми, нимало не морща нос от запахов навоза и пота. Подрастая, научилась лечить их, с удовольствием постигала премудрости вольтижировки и джигитовки, не боялась объезжать норовистых рысаков. В свои девятнадцать лет княжна прекрасно разбиралась в племенном разведении. Она до тонкости знала родословную признанных производителей, могла безошибочно оценить достоинства скаковых жеребцов, вела переписку с известными конезаводчиками, конечно, от имени отца, князя Галицкого.

– Барышня Ярослава, велено передать: вам до дому скоренько надобно, – на ходу громко прокричал Миколка и, не задерживаясь, поскакал прочь. Зная горячий нрав старшей княжны, никто не осмеливался мешать ей, когда она занималась лошадьми.

Девушка и ответить не успела – так быстро умчался нарочный парнишка, доставивший повеление князя. Раздраженно взмахнув хлыстом, недоумевая, чем вызвано столь необычное требование отца, Ярослава подозвала своего любимца Орфея, великолепного, без единого пятнышка, лишь с черной молнией на лбу, белоснежного красавца. Жеребец был особенно дорог девушке: она сама присутствовала при его рождении, выхаживала, растила, обучала, поэтому, даже выезжая на люди, наотрез отказывалась пересесть на кобылку, как того требовали приличия.

– Летим, Орфеюшка, пред светлы очи! – Ярослава ласково похлопала коня по гордой шее и, по-мужски взлетев в седло, помчалась в усадьбу.


Прислонившись к стволу раскидистого дуба, закусив травинку, семнадцатилетняя Ольга мечтательно взирала на высокое чистое небо, вспоминая сюжеты Вильяма Шекспира, чей томик оказией на днях прибыл из Петербурга. Девушка зачитывалась полными приключений и подвигов книгами об отважных рыцарях и прекрасных дамах. Нередко в своем воображении она становилась героиней романа о благородном Черном витязе, который посвятил ей двенадцать сонетов и молил о любви.

Однако романтичность ее натуры ничуть не умаляла тяги княжны к знаниям. Ее равно интересовали философские трактаты, книги по истории, занимали географические атласы, увлекали опыты по естествознанию.

– Вот ты где, девонька, – услышала она знакомый голос и взглянула в раскрасневшееся лицо нянюшки, которая не одобряла изрядного рвения княжны к учению, считая, что вряд ли будущий муж захочет слишком умную жену, и при случае, пользуясь особым расположением хозяйки, выговаривала княгине, но та лишь добродушно посмеивалась над причитаниями беспокойной няньки.

– Пойдем, княжна, отец к себе требует.

– Случилось что, Оринушка? – нехотя поднимаясь с примятой травы, спросила Ольга, но медлить не стала и направилась к дому. Рядом, отряхивая травинки с ее расшитого монастырским кружевом платья, семенила няня. Она коротко поведала о громогласном реве князя:

– Волнующее зрелище, скажу тебе. Давненько такого не случалось. Если не изменяет память, с тех пор, как Александра впервой рожала.

– Видать, неспроста это, – заметила Ольга и ускорила шаг.


Только страшный грохот на чердаке сторожевой башенки, именуемой «Подкова», с которой началось укрепление княжеской усадьбы, привлек внимание двух расторопных девиц, рыскающих по двору в поисках Софьи.

Сидя на полу у опрокинувшегося сундука, посреди старых корзин и коробов, девчушка, прикусив губу, растирала ушибленное бедро, но рыдать и падать в обморок не собиралась:

– У вороны боли, у волка боли, у Софьюшки не боли, – усердно приговаривала она.

Младшая княжна в свои почти тринадцать лет не изменяла излюбленному занятию искать клады среди старинных вещей, парадных одежд и домашней утвари. Она без устали выдумывала себе расчудесные игры, облачаясь в старомодные бальные платья, маскарадные костюмы, в которых при дворе Петра Великого щеголяли предки княжеской семьи.

– Спускайтесь, барышня, не пристало высокородной княжне в чердачной пыли сидеть.

– Ты, Полинка, не выдавай меня, – сквозь сжатые зубы пропищала Софья и наивно пригрозила: – а не то не расскажу тебе, чем закончился роман, который Олюшка намедни читала. Так и не узнаешь, женился рыцарь на спасенной даме сердца или нет.

– Я и не думала выдавать вас, – обиженно проговорила личная служанка младшей княжны. – Только не огорчайте меня, страсть как хочется знать, что станется с храбрым рыцарем. А пока поторопитесь, вас батюшка видеть желают.

## Глава 2

На крыльце, то и дело заглядывая в распахнутую дверь и нетерпеливо постукивая хлыстом о голенище сафьянового сапожка, уже стояла Ярослава, откровенно недовольная прерванными на манеже занятиями:

– Что за спешка? Может кто объяснить, для чего понадобились папеньке в неурочный час?

В этот момент из-за угла в сопровождении двух служанок появилась прихрамывающая Софья в запыленном платье:

– Как же я такая покажусь перед князем?

– Вот он и посмотрит на свою младшенькую, красавицу писаную, – не преминула уколоть ее Полинка. – А то сладу нет. Ведь вы уже взрослая по чердакам прятаться.

– Я и не пряталась вовсе, – одернула подол Софья.

– Вот его сиятельству и расскажете.

– А ты не знаешь, Поля, зачем меня требуют? – не оглядываясь по сторонам и не замечая никого, боязливо спросила девчушка.

– Всех велено привести.

– Может, матушка поведает, – подала голос Ольга, приблизившись к подножию мраморного крыльца и спокойно взирая на сестер.

– Следуйте за мной! – наконец появившаяся в дверях княгиня Александра взмахнула рукой и без всяких объяснений проследовала в кабинет супруга. Дочери беспрекословно повиновались. Войдя гуськом вслед за матерью, они выстроились в ряд в ожидании прояснения столь внезапного требования родителя видеть сразу всех троих.

Окинув взглядом своих дочерей, отец широко расправил плечи: «Хороши! Лицом пригожи, взгляд ясный, осанка гордая – ни в чем не уступят девицам иных знатных фамилий».

По настоянию матери княжеские дочери получили приличное образование и воспитание: знали грамоту, историю великих империй, говорили на немецком, английском и французском языках, обучались придворному политесу и управлению хозяйством, домашнему рукоделию

Сестры были очень дружны. Восхищались смелостью и самостоятельностью Ярославы, гордились умом и рассудительностью Ольги, баловали младшую непоседу Софью.

Князь обожал дочерей, любовно называл их "алексашками" в подтверждение того, что каждая из них – желанный подарок от небесами дарованной женщины. Он боготворил жену, двадцать лет ни в чем не мог ей отказать, хотя нравом обладал крутым и несговорчивым. Лишь одно омрачало князя: отсутствие наследника, но эта боль была глубоко запрятана в тайниках его сердца.

Сегодня потаенное вырвалось наружу. Никиту крайне возмутило и насторожило желание самодержицы решать его семейные дела. Он не потерпит столь грубого вмешательства даже от самодержицы. Знатность рода дает ему немалые преимущества, среди которых неизменным оставалось самостоятельное принятие важных решений, включая наследственные.

– По всей вероятности, в скором времени мы отправимся в Петербург, ко двору, чтобы представить вас государыне-императрице, как того требует этикет.

Княгиня Александра спокойно стояла в ожидании заранее предполагаемой реакции дочерей, она слишком хорошо знала нрав каждой: одна непременно заартачится, другая возражать не станет, на ходу придумав выгоды от поездки в столицу, третья возликует от фантазий о дворцовых балах. Так и случилось: Ярослава фыркнула, Ольга кивнула, Софья захлопала в ладоши.

– А мне дозволительно будет попасть на маскарад? – не сдержавшись, первой воскликнула младшая.

– Известно ли, как долго мы пробудем в Петербурге? – спокойно спросила средняя.

– Ваше сиятельство, могу ли я воздержаться от поездки? У меня на конезаводе дела, не терпящие отлагательств, – уверенно произнесла старшая.

Предупреждая недовольство князя, которое могли вызвать вопросы дочерей, Александра властно заявила:

– Обсуждать тут нечего. Все уже решено. Со дня на день из столицы ожидаем фельдъегеря с высочайшим повелением. Нынешний сезон проведем в Петербурге. К нашему приезду подготовят городской дом. Это все, что вам следует знать. А теперь оставьте нас.

Услышав категоричный приказ матери, обратив внимание и на то, что княгиня высказалась раньше супруга, что случалось крайне редко, сестры, сделав, как положено, почтительный реверанс, покинули отцовский кабинет.

Александра подошла к мужу, остро ощущая его тревожную озабоченность, вызванную, в чем она не сомневалась, пониманием непредсказуемости царских капризов и дворцовых интриг. Чутко уловив его боль и гнев от грубых слов Екатерины о наследнике и ненадлежащем выполнении отцовского долга, она положила голову на широкую грудь и нежно взглянула в любимые глаза:

– Не стоит так переживать, Никита. Рано или поздно, это должно было произойти: тебе ли не знать, девицы знатного рода обязаны быть представлены императрице. Наши дочери уже повзрослели, пора думать о замужестве. А где, как не в столице, выбрать княжнам достойных кандидатов в мужья. Мы и так засиделись в деревне, вдали от светской жизни.

– Ведаешь ли, сердце мое, как оказалось, я совершенно не готов выпустить их из родного гнезда. К тому же меня волнует Екатерина. Она уже далеко не робкая царица. Слухи о дворцовых нравах, да крайне затейливых причудах доходят и до моих ушей.

– Стоит ли гадать раньше времени? Екатерина не глупа: родовитость Галицких, твои заслуги перед короной, ею же данные привилегии не позволят случиться несправедливым и опрометчивым поступкам. Ну, а если что, – Алекс хитро подмигнула, – вспомним молодость и наши отчаянные похождения. Не единожды обходили расставленные ловушки, и теперь не допустим скандала.

Князь обнял свою ненаглядную женушку:

– Как же мне повезло с тобой, любовь моя! Представить страшно, кому бы ты досталась, не наткнись я на затерявшуюся карету.

Александра прильнула к мужу, в очередной раз возблагодарив господа и счастливый случай, пославших ей спасителя в лице отважного красавца-офицера.

Сопровождая в составе почетного караула обоз невесты наследника русского престола с самой границы от Риги, в какой-то момент капитан Никита Галицкий, возглавляющий отряд, не досчитался одной кареты. Отдав лейтенанту распоряжение следовать по маршруту, он развернул коня и помчался назад по старому тракту, стараясь засветло обнаружить пропажу. Зимой темнело быстро. Услышав протяжный волчий вой, Галицкий достал пистолет, проверил за голенищем сапога охотничий нож, с которым никогда не расставался, и пришпорил коня. Карета с отвалившимся колесом, опасно накренившись, стояла на обочине в окружении трех матерых волков. На крыше кучер, изрыгая проклятия, размахивал зажатой в руке короткой нагайкой. Оценив непростую ситуацию, Никита метким выстрелом в голову сразил одного зверя, прицельно метнув нож, ранил второго, третий сам умчался в чащу. Распахнув дверцу кареты, офицер увидел рыдающих дам, от испуга утративших дар речи. Лишь одна из них, стрельнув глазами, картаво произнесла по-русски:

– Благодарю вас, отважный рыцарь, – и больше ни звука, ни слова.


Немного помолчав, Александра грустно промолвила, тайком утирая набежавшую слезу:

– Ты прости меня, Никитушка, что не родила тебе сына.

– Что ты, что ты, родная. Это я опростоволосился. Нянька говорила, кто сильнее любит, от того и зародится семя. По всему выходит, ты любила меня всем сердцем, всем женским естеством, и потому я безмерно рад всем своим алексашкам. Видит бог, ни с чем не сравнить мою отцовскую гордость, разве что с моей преданностью и неизбывной любовью к тебе. – В порыве нежной страсти Никита припал к губам жены, наслаждаясь их податливой сладостью. – Не иссякла еще моя мужская силушка. Пойдем, голуба моя, в опочивальню.

Александра с готовностью откликнулась на зов мужа, почувствовав всю силу его желания, но все же тихо спросила:

– А время ли?

– Самое время. Поспешим.

Никита распахнул перед женой дверь. Она вдруг заробела, словно впервые входила в святая святых княжеской четы. Здесь проводила она волшебные ночи в жарких объятиях, здесь упивалась неукротимыми ласками мужа, здесь ворковала вкрадчивым голосом, который всегда помогал ей добиться от него желаемого, укротить его вспыльчивый нрав.

С годами огромная комната превратилась в уютное гнездышко. Стены, обитые оливковым шелком, делали ее еще более просторной и светлой. Большая изразцовая печь согревала в студеные дни и вечера, рядом стояли две оттоманки с причудливым изгибом. Тяжелые занавеси из золотистой парчи ниспадали крупными фалдами до самого пола, на котором лежало несколько персидских ковров, узором не контрастируя со стенами, а придавая весеннюю свежесть всему помещению. В центре возвышалась супружеская кровать необыкновенных размеров.

Упиваясь поцелуями мужа, Алекс таяла, словно медовый воск. Казалось, что его жадные губы и нетерпеливые руки не пропустили ни одного изгиба, ни одной родинки на ее все еще роскошном теле. Но вот Никита обхватил ее бедра руками и медленно вошел в сочившееся любовным соком лоно. Каждый его выпад доставлял женщине невероятное наслаждение, приближая чувственное освобождение. Алекс извивалась, стонала и устремлялась навстречу. Желая продлить удовольствие, она вывернулась и оказалась сверху, до конца вбирая в себя его разгоряченную плоть. Прекрасная наездница, сумевшая укротить бешеного скакуна, чувствовала себя распутницей и счастливо трепетала. Содрогнувшись, Никита излил в нее своё семя. Восторг был почти диким, и не знал границ. Слившись воедино, супружеские тела рухнули на взбитые простыни.

– Я никогда не смогу насытиться тобой, – удовлетворенно прохрипел Никита в любимое ушко. Александра, довольно улыбаясь, прильнула к мужу, который безмятежно раскинулся на супружеской постели. Что-то случилось с ее телом – внутри, в самой сердцевине женской утробы, стало вдруг очень горячо.


Покинув отцовский кабинет, сестры направились на девичью половину дома. Старшие не спешили начать разговор о предстоящем путешествии, младшая, сгорая от нетерпения, не смела заговорить первой.

– Как не вовремя! До сего дня родители и словом не обмолвились о нашем представлении императрице. Папенька никогда не спешил в столицу и не в восторге от бытующих там развлечений, да и выглядел он непривычно тихим, – задумчиво произнесла Ярослава.

– Вот и маменька вела себя совершенно иначе, – поддержала ее Ольга. – Что их так беспокоит?

– Неужели непонятно, вам найдут женихов, чтобы выдать замуж, – не выдержала Софья и торжествующе посмотрела на сестер.

– Угомонись, заноза! Некогда мне думать о таких глупостях. Я вообще не собираюсь замуж, – вскинулась Ярослава.

– Но это несправедливо, нечестно! Ведь тогда и мы с Олюшкой останемся старыми девами, – не сдержала испуга Софья.

Сестры дружно рассмеялись:

– Тебе это не грозит, малышка. Ты у нас красавица, каких свет не видывал, и таких чудесных волос, отливающих лунным серебром, не сыскать даже в Петербурге, – поспешила успокоить ее Ольга. – Вот подрастешь, встретишь своего суженого…

– На сказочном аргамаке, – улыбаясь, вставила Ярослава.

– Выйдешь за него замуж, когда он совершит ради тебя великий подвиг.

– И сама царица прибудет на вашу свадьбу, вручит твоему герою золотую саблю и пожалует чин генерала.

– Так и будет, – зачарованно проронила Софья, от волнения теребя выбившийся локон. – Я скоро подрасту. Осталось всего три годика.

– А теперь, милые сестрицы, разойдемся, хорошенько обдумаем, как лучше приступить к сборам, чтобы ничего не упустить, – как всегда спокойно рассудила Ольга.

– Ведь еще и царского гонца встречать! – заволновалась Софья.

– И об этом подумать следует, а к обеду соберемся и все обсудим.

– А маменька к нам присоединится? Как же мы без нее справимся?

– Не сомневайся, куколка, маменька нас не оставит.

## Глава 3

Александра, покинув мужа, сделала прислуге надлежащие распоряжения по сборам в дорогу, отослала человека в петербургский дом с известием о прибытии и требованием подготовиться к встрече хозяев. С управляющим поговорит сам Никита Сергеевич.

Наказав принести ей травяного чая, она присела в женской гостиной. Алекс любила этот уютный уголок в светло–голубых тонах, обставленный изысканной мебелью в стиле французских королей. Здесь было тихо, ничто не раздражало и не отвлекало от раздумий.

– Разлить чай, госпожа? – спросила служанка.

– Я сама справлюсь. Поди.

Александра налила любимого напитка в маленькую фарфоровую чашечку и, сделав небольшой глоток, от удовольствия на мгновение прикрыла глаза. Но долго предаваться праздности она себе позволить не может: необходимо сосредоточиться, прогнать волнение, все продумать, предусмотреть.

Что ожидает их при дворе? Насколько разгневана императрица отшельничеством князя, не сочла ли она жизнь вдали от столичного шума своеволием и пренебрежением своим положением или нежеланием служить государыне. Последние несколько лет они с князем не являлись ко двору.

Настало время всерьез подумать о судьбе девочек. В их возрасте девицы уже обзаводятся детьми. А ее дочери, воспитанные на свободе, умные, тонко чувствующие, увлеченные своими интересами, и не помышляли о замужестве, по крайней мере, вслух. Княгиня вдруг резко осознала свою неправоту. Она обязана была готовить их к мысли о муже, семье, детях, о том, что они покинут отчий дом. Но как же ей этого не хотелось…

«Ты, Алекс, глупая гусыня. Ты не смеешь лишать своих дочерей женского счастья. И так уже два года бесповоротно потеряны. Как ты посмела пренебречь материнским долгом? Наберись смелости, признай вину и думай, как исправить положение, – приказала она себе. – В Петербурге первым делом займешься этим, и поможет тебе графиня Анна Алексеевна Остужева. Она не откажет. Красавицы знатного рода, с хорошим приданым – в претендентах недостатка не будет». Охвативший, было, княгиню страх, начал отступать.

Погруженная в непростые мысли Александра и не заметила, как опустошила целый чайничек. Пора встретиться с дочерьми. Она дернула сонетку и приказала тотчас явившейся служанке:

– Прибери здесь. И пришли ко мне княжон, да не мешкай!


Ярослава кинулась в конюшню, устроилась в копне свежего сена, вдыхая пьянящий травяной запах. Она любила забираться сюда от шума дворовой челяди, отдохнуть от трудов, помечтать в одиночестве о призах для своих лошадок. Вдруг она увидела воробья, который без всякой опаски усердно клевал засохшие семена.

– Какой ты, однако, смельчак, маленький воришка!

От громкого голоса воробей вспорхнул на деревянную жердочку, прошелся по ней, искоса поглядывая на девушку.

– Смотри осторожно, здесь хозяин рыжий кот.

Воробышек в ответ громко зачирикал, чем вызвал мелодичный девичий смех:

– Не боишься его? Что ж, продолжай лакомиться и не мешай мне думать!

Ярославе припомнились слова младшей сестренки.

– Вот ведь выдумала, – вслух возразила она, – замуж нас выдадут! С какой стати? Лично мне и дома хорошо. У меня любимое дело. Отец признал мои старания и дал полную свободу.

Девушка перевернулась на спину, раскинула руки:

«Скоро о моих лошадях заговорит вся Россия, да чего там, заграница, – самоуверенно заявила она и тут же всполошилась – А объявится какой-то хлыщ, станет предъявлять права на мое имущество, мои деньги, мою волю, да от дури еще и запрет в доме. – Ярослава поежилась от таких страшных мыслей. – Ну, уж нет. Не стану домашней узницей! Сбегу, уйду в монастырь», – все больше распаляясь, княжна резко села и обхватила колени.

– Куда тебя понесло? Придержи удила! – одернула она себя. – Так разъяриться от слов несмышленой девчонки – выдумщицы! Ведь папенька ни разу не обмолвился о замужестве. Что ж, будет на досуге о чем подумать, а пока – на волю.

– Миколка! – крикнула Ярослава, вспугнув воробья. – Подай моего Орфея! В луга поеду. Одна.

Паренек от неожиданности выронил скребок, которым чистил каурую лошадку в отдаленном стойле, и стремглав помчался выполнять приказ, не желая попасть под горячее словцо княжны. Он не боялся – огорчать не хотел. Уж больно нетерпелива! Вся в отца.

Люди, приставленные к конюшням, все до единого почитали Ярославу и не только потому, что она, старшая княжеская дочь, гордая красавица, лихая наездница, а еще и потому, что работала с ними наравне, не чуралась ни ручки замарать, ни и совета спросить. А про меж собой шептались, что в конном деле она и отца уже обскакала.

Самым преданным неуёмной княжне был Миколка. Сызмальства ходил за ней по пятам, старался во всем подражать. Ярослава привечала смышленого мальца, защищала его от дворовых задир, научила читать, помогла излечить мать от лихорадки, а позже подарила жеребенка и сапоги. Благодаря ей, он пристрастился к лошадям и дорос до помощника старшего конюха. Со временем стал незаменимым: не задавал лишних вопросов, не высказывал без надобности своего мнения, просто повиновался приказам и неуклонно их выполнял. Никогда не осуждал хозяйку, готов был душу за нее отдать.

Не раз Миколка тайком следовал за княжной на луга и издали любовался, как, слившись с конем, мчалась она на своем Орфее, обгоняя ветер. Расплетенные русые косы летели за всадницей, словно колосящаяся в поле пшеница, отливая золотом под лучами летнего солнца.


Ольга поспешила в библиотеку – там ей никто не помешает. Она оглядела дубовые полки с увесистыми томами, легонько прошлась пальцами по кожаным переплетам любимых книг и устроилась в огромном отцовском кресле. Со свойственной ей рассудительностью девушка решила в тишине обдумать, как с пользой провести время в столице.

Всем семейством им надлежит прибыть ко двору, а значит, быть на балах, маскарадах, царской охоте, разных увеселениях. Слышала она от заезжих гостей, царица Екатерина привечает художников, поэтов, философов и прочих ученых. Возможно, удастся встретиться с ними и знатно побеседовать.

– А насчет замужества – как бог пошлет, – безбоязненно высказала она вслух пришедшую мысль.

Находиться в кругу множества кавалеров на выбор ей еще не приходилось. На домашние балы собирались в основном соседи со своими отпрысками. С ними с самого детства затевались шумные игры, катание на лодках по озеру, прогулки по аллеям парка. Мальчики повзрослели и вели себя чопорно и важно, девочки хихикали и, закатывая глаза, шептались об их манерах и пробивающихся усиках.

«Любопытно, а каковы ныне придворные? – задумалась девушка, листая томик Мольера. – Вполне возможно, они умны, а может, глупы, возможно, герои, но быть может, лицемеры и просто шуты. Найдутся, несомненно, искатели приключений или богатого приданого. Ах, как все интересно! – Ольга вздохнула от предвкушения новых впечатлений. – А еще фрейлины. Какие они? Прелестницы, жеманницы, пустышки, умницы, гордячки, милые добрячки? Скоро увидим. Могут, конечно, появиться и завистники, как никак, объявятся дебютантки – красавицы, богатые наследницы» …

– Следует немедленно написать письмо Лизоньке Нарышкиной, – произнесла Ольга, пододвигая письменный прибор, – а еще решить, какие места посетить в Петербурге.


Софья, возбужденная предстоящим путешествием, вбежала в свою комнату, не обращая внимания на повсюду разбросанные вещи, схватила любимую куклу и уселась, поджав ноги, на полу в центре шерстяного ковра в небесно–голубых тонах. Расчесывая деревянным гребешком кукольные волосы, она таинственным голосом поведала великую новость:

– Знаешь, Катенька, вскорости я поеду в Петербург, окажусь в прекрасном дворце. Нас приглашает сама царица. Я, конечно, не бывала в царских палатах, но знаю наверное, там сказочное великолепие: кругом золото и парча, тысячи свечей в серебряных канделябрах, любезные дамы, важные вельможи. – Софья на секунду задумалась. – Мы, по всей вероятности, удостоимся высочайшей аудиенции, ведь княжеских дочерей должно представить государыне. Я почтительно сделаю глубокий реверанс, ты ведь знаешь, я умею это делать красиво, и тогда царица улыбнется мне, а возможно, как матушка, погладит по голове. А предстанем мы с сестрами пред государыней–царицей в пышных нарядах и закажем мы их, аж, в самом Петербурге. А как иначе? Там замечательные белошвейки. И мы пойдем на маскарад.

Софья на мгновение замолчала, но тотчас всполошилась:

– Надо немедля подобрать просто необыкновенный костюм, чтобы все гадали, что за таинственная незнакомка явилась. Кавалеры начнут вздыхать, дамы завидовать, обмахиваясь веерами, а я стану лишь загадочно улыбаться, – девчушка мечтательно закатила глаза.

Вдруг она испуганно вскочила и, как юла, заметалась по комнате, даже не заметив, что выронила свою куклу.

– А что если меня оставят дома? Скажут еще маленькая! – от досады она притопнула ножкой. – Я не маленькая, всего на полголовы ниже сестер. Так маменьке и скажу. А лучше брошусь папеньке в ноги, стану умолять не дать случиться несправедливости, – страстно произнесла она где-то услышанную фразу. Больше всего на свете я мечтаю оказаться на маскараде!

Софья вернулась на покинутое на ковре место, подняла куклу:

– Прости, дорогуша, я не хотела ронять тебя. – Прижала к себе свою Катеньку и, утомившись от переполнявших чувств, свернувшись калачиком, задремала.

## Глава 4

Сестры, одна за другой, спешно вошли в именуемую французской гостиную и привычно выстроились перед матерью. Александра велела дочерям присаживаться и готовиться к долгому и основательному разговору. Княжны обменялись взглядами и устроились на диване.

– Ну, с чего начнем?

– С чаю, матушка, – предложила Ярослава, – с пирожками. Они у нашей поварихи отменные.

– Хорошо. Распорядись!

Девушка передала распоряжение матери прислуге, а вернувшись, отметила напряженное ожидание сестер, молчаливо взирающих на княгиню. Та и виду не подала, что не совсем понимает, как повести разговор: отдать приказ готовиться к поездке или поделиться свербящими душу опасениями.

Александра взяла со столика веер, инкрустированный перламутром, взмахнула им пару раз, резко сложила и обратилась к дочерям, нарушив несколько затянувшееся молчание:

– Как вам известно, нынешний сезон нам надлежит провести в столице, что явилось весьма неожиданным. Готова повиниться, что упустила столь важное событие, как ваш дебют при дворе, и насколько серьезна нынешняя ситуация пока сказать не могу.

– Чем вызваны ваши тревоги, матушка? Как я понимаю, это обычная церемония, через которую проходят отпрыски знатных семейств, – первой заговорила Ярослава. – Мы достойно представим княжескую фамилию: политесу обучены, праздничные наряды носить, разговоры поддержать умеем, да и характера не робкого. Стоит ли так беспокоиться? Не вижу причин.

– В этом сомнений нет. Знатностью да воспитанием, красотой да манерами под стать фрейлинам государыни, образованием да состоянием и того выше. Только…– мать на секунду замешкалась, но решительно произнесла: – Хорошо, вы должны знать. Читайте! – Она достала из кармашка смятую бумагу и протянула Ольге. Та взяла ее, машинально, положив на колени, разгладила и начала читать с выражением.

Дойдя до описания лошадей, Ольга взглянула на Ярославу, отметив, как та зарделась от удовольствия. Не прерывая чтения, краем глаза заметила, что Софья вряд ли вникает в суть письма. А прочитав строки о наследнике, охнула от обиды и возмущения, но дочитала написанное до конца, а потом импульсивно скомкала лист. Мгновенно опомнившись, сложила его, дрожащей рукой передала матери и процедила сквозь зубы:

– Совсем не царское поведение.

Острая на язык Ярослава судорожно сглотнула, боясь поперхнуться яростным гневом:

– И что? Как она может изменить то, что предназначено господом?

– Не к лицу вам это обсуждать. Но скрывать не стану: дошедшая до князя весть о недовольстве государыни его нежеланием быть при дворе, отсутствием наследника, сокрытием девиц на выданье и еще бог ведает чем, сильно обеспокоила его. Зная царский нрав, непредсказуемый и злопамятный, он не на шутку встревожился. Никто предугадать не смеет, к чему может привести царское пристрастие к интригам, опасным играм, коварным измышлениям. Более всего отец тревожится за вас.

Александра взглянула на дочерей: старшие сосредоточенно внимали словам матери, младшая беспечно болтала ножками, погруженная в свои мечтания.

– Думаю, князь справится с предстоящей задачей. Он храбрый воин, умный и хитрый, – высказала мнение Ярослава.

– Да и мы царской фрейлиной воспитаны, – заметила Ольга, озорно сверкнув глазами на мать.

– Придется, не мешкая, переезжать в столицу, – остановила Александра дерзкие слова, готовые сорваться в защиту фамилии. – Соберите вещи и будьте наготове. Как только объявится царский гонец, отправимся в путь.

– Матушка, а мы в новых нарядах предстанем перед государыней? Будем их шить в Петербурге? А можно мне платье до полу, и чтобы щиколотки были закрыты, я ведь уже взрослая, негоже перед царицей голыми пятками сверкать, – на едином дыхании выпалила Софья, чем вызвала дружный смех.

– Непременно, куколка. Ты будешь самой юной и прелестной княжной во дворце. А теперь отдыхать. – Александра поднялась с дивана, дочери кинулись к ней и молча застыли в объятиях матери. – Ах, алексашки, как же я вас люблю! – Она поочередно поцеловала каждую в лоб и перекрестила. – Храни вас бог. Сладких снов, дети!

– Доброй ночи, матушка, – умиротворенные лаской матери, сестры неспешно удалились.

Александра, выглянув в окно, полюбовалась лунным сиянием, причудливыми тенями на розовых кустах и, тихо вздохнув, направилась в супружескую спальню. Скинув одеяние, она неслышно юркнула в постель, где муж лежал на спине, широко раскинув руки, не просыпаясь, он что-то прошевелил губами. Подперев ладонью лицо, она смотрела на любимые черты и заметила подергивание левого глаза – явный признак внутреннего беспокойства. «Тревожно спит Никита», – подумала Алекс и поцеловала его в плечо, но будить не стала – с рассветом он отправится к князю Нарышкину.

Смелый солнечный луч пробился сквозь задернутые на окнах занавеси и шаловливо прошелся по лицу спящей княжны. Ярослава взмахнула рукой, отгоняя назойливое вторжение непрошеного гостя, и открыла глаза. Непривыкшая подолгу нежиться в постели она соскочила с кровати, быстро ополоснула лицо водой из медного таза, приготовленного личной прислужницей Татьяной, досконально знающей привычки своей госпожи, и выскользнула за дверь. Путь ее лежал к конюшням. Миколка уже поджидал ее с оседланным Орфеем.

– Доброе утро, парень! – поприветствовала его Ярослава и взлетела в седло. – Ночь прошла спокойно?

– Не извольте беспокоиться, княжна.

Слов она уже не слышала, направляясь к задним воротам, услужливо распахнутым специально для нее. Пожалуй, впервые за долгое время Ярослава не взяла сразу в галоп. Сегодня она не знала, куда помчится – голова занята мыслями о предстоящей поездке в столицу. Девушка вдохнула полной грудью утреннюю свежесть:

– Как же здесь привольно!

Ярослава отпустила поводья, конь медленно вышагивал, на ходу пощипывая траву. Мерно покачиваясь в седле, она дословно восстановила в памяти предрассветный визит отца.

– Ярослава, проснись. Мне нужно с тобой поговорить.

От неожиданности девушка резко села и непонимающе уставилась на князя:

– Что случилось? Вы напугали меня.

– Прости, дорогая, я еду по спешным делам к князю Нарышкину. Тебе слудует знать: завтра поутру мы с тобой отправляемся в Петербург. Верхом. Отряд сопровождения небольшой, не будем привлекать внимания. В городе громко объявляться не станем, сперва скрытно посетим нужных людей. Скажу, не тая, я должен понять, что замыслила императрица.

– Хорошо, отец, – накажу Таньке, чтобы собиралась.

– Нет, она здесь останется. С собой бери только необходимое. Княгиня с твоими сестрами, со всем скарбом да прислугой и под надежной охраной обозом поедет.

– Я буду готова.

– И никаких вопросов?

– Нет, отец. Я буду готова.

Князь приложился губами ко лбу дочери и направился к двери.

– Маменька знает о твоем решении?

– Нет пока.

– Тогда и я не проговорюсь. – Ярослава откинулась на подушки, провожая взглядом неслышно удаляющегося отца.


Свободный шаг коня увел ее далеко от дороги. Пахло луговой росой, терпкой полынью, сладким клевером да теплым ветром. Княжна Ярослава с наслаждением потянулась и ласково потрепала гриву своего любимца, Орфей ответил ей тихим ржанием. Из зарослей травы выскочили перепелки, зашуршали полевки, в придорожных деревьях радостно защебетали птицы.

– Солнце уже высоко – пора домой. – Девушка натянула уздечку, слегка пятками пришпорила коня, и тот послушно отправился по знакомой дороге в сторону княжеской усадьбы.

Завидев вдали одинокого всадника, Ярослава нутром почуяла, что это ожидаемый фельдъегерь направляется к князю. Она подстегнула своего Орфея, только ей и конюшим известными тропами сократила путь ко двору и на полном скаку влетела в ворота. На ходу бросив поводья Миколке, побежала к прилегающей к дому веранде, где в это время княгиня пила утренний чай и отдавала слугам распоряжения на день.

– Матушка! Гонец! Скоро будет, – выдохнула княжна.

– Доброе утро, Ярослава. Ты, я вижу, взволнована.

– Царский гонец!

– К чему кричать? Доберется, встретим его с подобающим вниманием, – не прерывая заведенного обычая, спокойно ответила Алекс. – По-княжески примем.

Ярослава моментально успокоилась: она всегда восхищалась неизменной выдержкой княгини перед лицом неизвестности.

– Поняла вас, матушка, – лукавыми искрами сверкнули ее глаза. Помня данное отцу обещание, она вполне правдоподобно схитрила: – Побегу сообщить князю.

– Не спеши, отец на рассвете отправился по срочным делам. Я сама приму нарочного. Предупреди сестер готовиться к встрече с царским посланником. Думаю, не ниже капитана будет. Накажи Ольге отвлечься от чтения Мольера, да Софье перестать о маскарадах мечтать.

– Непременно, матушка. Мы с исключительным рвением подготовимся, не деревенские же мы простушки! Хоть и говорят, шила в мешке не утаить, но мы постараемся, – озорно щелкнув пальцами, Ярослава поспешила на девичью половину.

Александра, медленно, небольшими глотками допивая чай, решала, как обойтись с важным гостем, и мысленно обратилась к мужу: «Вот и гонец, Никита. Что ж, встретим царское приглашение душевно, по-галицки. И дочерей покажем. Только ты, Никитушка, не гневайся, комедию в честь Екатерины мы, однако, разыграем», – ухмыльнулась она.

Время терять не следует, она должна принять надлежащий вид. Княгиня не появлялась на людях, не будучи богато и роскошно одетой.

## Глава 5

Тем временем на усаженной с обеих сторон липами широкой аллее, ведущей к княжескому особняку, появился всадник на мощном коне гнедой масти. Его давно заметили на сторожевой башне и подали сигнал охране. Скрытые кордоны, вырытые и замаскированные ямы-ловушки, сторожевые вышки превратили усадьбу в хорошо укрепленный бастион. Задумывая подъездные пути, князь воспользовался военной хитростью: подъезжающие совершали два виража, прежде чем перед ними появлялся господский дом. Он возникал, одетый в бело-розовый мрамор, настолько неожиданно, что вызывал восторг и оторопь своим строгим величием.

За пятьдесят шагов до подножия лестницы всадника встретил офицер охраны:

– С кем имею честь?

Спешившись, приезжий по-военному четко отрапортовал:

– Его превосходительству князю Галицкому государыни – императрицы срочная депеша из Санкт – Петербурга.

Нарочный вынул запечатанный конверт с вензелями и царской печатью и, щелкнув каблуками, коротко представился:

– Лейб – гвардии Преображенского полка капитан Строев. Доложите князю.

Дежурный офицер поприветствовал прибывшего из столицы фельдъегеря, распорядился забрать коня и, не проронив более ни слова, препроводил гостя вверх по широкой парадной лестнице.

«Однако, строгая дисциплина, отменная выправка у служивого», – заметил капитан, бодро следуя за сопровождающим.

Двери бесшумно распахнулись. По обеим их сторонам навытяжку стояли лакеи в ливрейной форме с княжескими гербами на галунах. Выступивший навстречу высокий человек с седой головой и строгим лицом, вежливо произнес:

– Ждите! Доложу их сиятельствам, – и с подчеркнутым достоинством удалился, стараясь сохранить прямую осанку, хотя было видно, что дворецкий уже далеко не молод.

Оставшись один, царский посланник осмотрелся, выбрал диван у окна и присел на краешек в ожидании хозяев. Тут же появился слуга с подносом, на котором стояли бокалы и прохладительные напитки в хрустальных графинах, и молча поставил его на небольшой столик рядом с гостем.

Строев отметил изысканное убранство просторного помещения: ничего лишнего, нет кичливого бахвальства богатством напоказ, которым грешили дворянские особняки Петербурга.

Прошло десять минут – никто не вышел. Прошло еще столько же – никого. За это время капитан испробовал все напитки, шагами измерил расстояние от окна до двери. Теряя терпение, он готов был уронить поднос на пол, чтобы напомнить о своем присутствии, но застыл в немом восхищении. На верху лестницы, ведущей на второй этаж, в ореоле солнечного света, льющего в окно, появилась женщина. Ее серебристое платье из струящегося шелка было отделано тончайшим голубым брабантским кружевом, а бриллиантовая тиара на голове переливалась звездными бликами так, будто сама властительница небесных чертогов, богиня утра Аврора, сошла на землю.

Ошеломленный изысканной красотой и величием княгини, капитан лишился дара речи и бесконечно долгую минуту не мог произнести ни слова. Она не торопилась прийти ему на помощь. Александра знала, какой эффект произведет ее появление, потому намеренно задержалась, дожидаясь, когда солнце будет прямыми лучами светить в окно балюстрады верхнего этажа.

Наконец, капитан пришел в себя и слегка дрогнувшим голосом представился:

– Лейб-гвардии Преображенского полка капитан Егор Артемьевич Строев.

Княгиня неспешно спустилась к гостю и окинула приветливым взглядом аристократическую стать и отменную военную выправку.

– Чем обязаны появлением в нашей скромной глуши столичного офицера?

– Князю Галицкому личная депеша ее величества императрицы Екатерины Алексеевны, – овладев собой, бодро отчеканил нарочный.

– Вынуждена вас огорчить, князь отсутствует. Сегодня утром он отбыл из имения по неотложным делам. Я приму депешу и по приезде супруга тотчас вручу ему царское послание. Велено ли что устно передать князю?

– Особых распоряжений нет. Однако известно, что в нынешний сезон государыня желает непременно видеть князя и княгиню с дочерьми во дворце.

– Это великая честь стать гостями самой императрицы. Однако я в некотором смущении, – Александра притворно опустила глаза. – Боюсь, княжны не вполне готовы к столь важному событию. – Она помолчала, и с явным нажимом произнесла: – Да вы и сами это поймете. Откушайте с нами, капитан. Сейчас подадут обед.

– Благодарствую, княгиня. Весьма польщен. С готовностью принимаю любезное приглашение. Дорога оказалась несколько утомительной. Торопился выполнить высочайшее повеление. Не смея задерживаться в пути, не раз менял лошадей.

– Путь немалый. От столицы верст двести будет. Добрались без происшествий? Бывает, разбойники озорничают на дорогах.

– Бог миловал.

– Следуйте за мной, Егор Артемьевич.

Капитан двинулся за хозяйкой, не отважившись предложить ей руку.

Пройдя анфиладу богато и со вкусом обставленных комнат, наполненных ароматом свежих цветов, они оказались в просторной столовой, сверкающей белизной. Белые стены, белый мраморный пол, белая скатерть, вышитая по низу голубыми васильками, белые свечи в серебряных канделябрах, белым атласом обитые стулья с вышитыми княжескими монограммами… Капитану казалось, что трапезничать они будут на воздушных облаках.

– Осмелюсь выразить полнейший восторг необыкновенной красотой вашей столовой, – не сдержал своего восхищения Строев. Хотел добавить, что такого и во дворце нет, но вовремя прикусил язык. Не станет он рассказывать об увиденном и царице…

– Прошу садиться, Егор Артемьевич. Сожалею, обед небольшой, всего двенадцать перемен – мы не ждали гостей. Есть ли у вас предпочтения в блюдах?

– Не сподобился, княгиня, – без всякой робости улыбнулся Строев. – Солдатская кухня не балует изысками.

Александра намеренно потчевала капитана вниманием, которого тот никоим образом не мог ожидать от княгини: во-первых, они едут во дворец, и лишний сторонник, возможно, друг, не помешает, во-вторых, Строев производил приятное впечатление строгостью манер и выдержкой. Он и бровью не повел, а она, как никак, продержала его, царского посланника, в неведении более получаса, а впереди у него еще испытание княжнами. Алекс мысленно сделала себе пометку свериться с Бархатной книгой родословий.

– Еще минута, и я представлю вам дочерей.

Резные белые двери, обрамленные чеканными цветами, распахнулись, и в них появились три девицы. Капитан вежливо встал и застыл, не в силах справиться с потрясением. Он вдруг явственно почувствовал, как отпадает челюсть, а зрачки выползают из орбит и лезут на лоб. «Смирно, капитан!», – мысленно приказал он себе и вытянулся во фрунт.

Первой с куклой в руках влетела милая девчушка в платье чудовищного канареечного цвета, за ней с книгой под мышкой шла укутанная в кашмирскую шаль строгая барышня. Волосы ее были затянуты в тугой узел так, что казалось, глаза пробьют очки в толстой черепашьей оправе. Замыкала троицу чопорная дева с непроницаемым лицом, выбеленным до мертвенного оттенка, в уложенном буклями напудренном парике фонтанж. Длинный шлейф её старомодного платья, робко опустив голову, несколько неуклюже несла девушка-служанка.

Капитану еще не приходилось дважды за день лишаться дара речи, но и на этот раз он ничем не выдал своего крайнего изумления.

– Позвольте представить моих дочерей: княжна Ярослава, княжна Ольга, княжна Софья.

Сестры присели в глубоком реверансе и не двинулись с места. Строев галантно отвесил вежливый поклон, не преминув про себя отметить, как мало между ними общего, и как досадно, что они ничуть не походят на мать.

– Капитан Егор Артемьевич Строев. Из Петербурга. С посланием государыни князю, – представила Александра гостя. – Прошу садиться. Начнем, помолясь, – заключила она, кивнув старшей дочери.

Ярослава молитвенно сложила руки и, закрыв глаза, часто-часто зашевелила губами. За столом замерли в ожидании, но старшая княжна самозабвенно продолжала молиться, словно забыла о часе обеда. Наконец, Александра, сочтя слишком затянувшейся молитвенную паузу, обернулась к дочери и чуть не вскрикнула от увиденного, но годами выработанная бывшей царской фрейлиной выдержка, спасла ее – она подавила готовый вырваться смех и спокойно произнесла:

– Аминь!

Слуги, наготове стоявшие вдоль стены, понесли серебряные блюда с различными яствами на стол. Появились тушеный в белом вине кролик, утка в яблоках, осетр, щучьи головы, соленые грибочки, пироги с рыбой, с калиной, с ревенем. На первое подали суп с потрошками.

Капитан с аппетитом принялся за еду, наслаждаясь поданными разносолами.

Исподтишка окидывая цепким взглядом сидящих за столом, он остановил внимание на старшей княжне, которая, напряженно выпрямившись, словно аршин проглотила, сидела молча и ничего не ела. А за ее спиной суетилась очень миловидная служанка с искрящимися васильковыми глазами и постоянно что-то нашептывала ей на ухо. Заметил он также, как княгиня искоса поглядывала на прислужницу, удивленно вскидывала бровь или лукаво ухмылялась, умело скрывая при этом свои чувства. Не желая показаться невежливым, Строев автоматически отвечал на вопросы, уделяя приличествующее внимание каждой княжне.

– Надеюсь, государыня Екатерина в здравии и полна сил трудиться во благо Отечества. Мы здесь наслышаны о ее великих деяниях, – задала тон беседы княгиня.

– Самодержице российской нет равных в преданности Империи и каждодневной заботе о ее укреплении и процветании.

Гость не успел развить далее свою мысль. Младшая княжна, беззастенчиво перебив старших, что являлось совершенно неприличным, просто засыпала его вопросами:

– А вы видели государыню? Правда ли, что царское платье усыпано сапфирами да изумрудами? Велика ли ее свита? Много ли во дворце фрейлин – красавиц, следуют ли они политесу?

– Богатством и пышностью царский двор не уступает, а во многом и превосходит европейские монархии.

– Как вы находите состояние Невы, господин капитан? – вступила в разговор Ольга, не давая гостю опомниться. – Не грозит ли городу наводнение? Не отсырели бы тома книг в царской библиотеке, – печально вздохнула она, но тут же, поправив пальчиком сползающие на нос очки, строго произнесла: – Думаю, капитан, вам известно, что согласно закону Архимеда, на тело, погруженное в воду, действует выталкивающая сила. Надеюсь, и вы, Егор Артемьевич, не станете это отрицать, сила сия не даст

пропасть ученым фолиантам.

Капитан, поперхнувшись куском нежнейшего барашка в брусничном соусе, сумел выдавить лишь одно:

– Не извольте беспокоиться, княжна. Наводнение столице не грозит, – и вытер салфеткой холодный пот со лба.

Хозяйка удовлетворенно хмыкнула и произнесла изменившимся голосом:

– Я поощряю тягу дочерей к знаниям, хотя многие меня за это осуждают. Как считаете, права ли я, капитан, в таковом усердии?

– Императрица наша приветствует тягу к просвещению и наукам, -

вежливо заметил Строев.

– С удовлетворением мы узнали, что высочайшим указом учреждено Императорское воспитательное общество благородных девиц. Так, сестра? – Ольга вопросительно уставилась на Ярославу.

– Уии, – подтвердила та по-французски.

От дальнейшего рассуждения на малоизвестную тему царского посланника спасла всё та же любопытная и очень непосредственная младшая княжеская дочь:

– Скажите, господин капитан, часты ли маскарады во дворце? Знаете, Егорушка Артемьевич, я готова год не притрагиваться к любимому земляничному варенью, лишь бы разок побывать на маскараде.

– Ваш интерес, княжна, совпадает с царским. Государыня выделяет маскарады среди прочих увеселений, – вежливо поддержал гость Софью, на мгновение почувствовав, каким домашним теплом повеяло на него собственное имя, столь необычно прозвучавшее в детских устах.

– О, значит, я появлюсь там в расшитом звездами костюме таинственной незнакомки.

– И непременно всех очаруете. Поразите свет лунным серебром ваших чудесных волос.

– Ах, я умею замечательно танцевать кадриль, полонез, котильон…– загибая пальцы, премило заулыбалась она. – Вы тоже бываете во дворце на маскараде?

– По долгу службы.

– Вы мне понравились, капитан Строев, я разрешаю вам пригласить меня на второй танец, первый я оставлю за папенькой, а с вами мы составим очень красивую пару, – без всякого жеманства заявила Софья.

– Для этого, Софьюшка, тебе нужно немного подрасти, капитан очень высокий человек, – прогнусавила Ольга. – Пока же вы довольно несимметрично смотритесь, и, боюсь, будете диссонировать в глазах претенциозной публики. Так, сестра?

– Уии! – снова по-французски согласилась Ярослава.

Бойкая служанка прыснула в кулачок.

Капитан осторожно перевел дух, воспользовавшись тем, что княгиня отвлеклась на слишком возбужденную младшую дочь.

Строев, довольно привлекательный молодой мужчина двадцати трех лет, не первый год на службе. Отважный офицер, умелый переговорщик, сам безо всякого труда заговаривающий зубы, Егор впервые ощущал небывалую растерянность, не зная, как вести себя в этом необычном обществе. Он чувствовал какой-то подвох в женском поведении, но не мог понять и объяснить его мотивов.

Все время дальнейшей беседы Софья щебетала, будто маленькая пташка-канарейка; Ольга выдавала глубокомысленные сентенции, упоминая таких древних философов, имена которых Егор даже не знал; Ярослава, по всей видимости, не желая переходить на русский язык со всем соглашалась, произнося неизменное французское «уии».

Дождавшись, когда креманки с мороженым, политым земляничным вареньем, опустели, княгиня Александра произнесла:

– Егор Артемьевич, ожидает ли царица письменного ответа на послание?

– Такого приказа у меня нет, – по-военному коротко ответил Егор.

– В таком случае, капитан, не смею вас задерживать. И передайте государыне заверения в нашей глубочайшей преданности и послушании.

Строев поднялся и почтительно обратился к княгине:

– Благодарю, Ваше сиятельство, за гостеприимство. В моем лице вы всегда найдете преданного слугу и друга. Разрешите откланяться.

В тот же миг в дверях появился дворецкий, капитан проследовал за ним: впереди маячила несгибаемая спина, сзади – не одна пара любопытных глаз.

– С этой минуты мы начинаем необходимые сборы, – поочередно окинув каждую взглядом, обратилась княгиня к дочерям, когда фигура гостя скрылась за поворотом. – Как только вернется князь, определим время отъезда в столицу.

– Матушка, мы справились с задачей?

– Думаю, да. Но капитан слишком умен, он нам не поверил. Однако ничего конкретного рассказать императрице не сможет, – заметила она, наблюдая в окно, как царский посланник покидает усадьбу.

Егор Артемьевич Строев проходил через двор, заполненный стражниками, слугами, мастеровыми, занятыми хозяйственными делами. Назад оглянуться он не посмел, как и не отважился попроситься на ночлег. Он взобрался на подведенного вычищенного и накормленного коня, с благодарностью принял наполненные седельные сумки и, выпрямившись в седле, отправился в обратный путь, чувствуя, что за ним зорко наблюдают. Два всадника сопровождения на небольшом расстоянии довели его до дороги, ведущей к границам княжеских владений, и только тогда, развернувшись, поскакали назад.

Вечерело. Путь предстоял неблизкий, но капитан не спешил. Его так скоро в столице не ждут – заночует в придорожном вполне чистом трактире, где улыбчивая пышнотелая служанка расточала недвусмысленные намеки статному красавцу, но осталась без желанного внимания. Однако до трактира еще надо было добраться, а неотвязные мысли, перекатываясь дробной картечью, назойливо бились в сознании неразгаданными вопросами, на которые незамедлительно следовало найти ответы, иначе голова грозила расколоться как пушечное ядро.

Заприметив небольшой пролесок, Егор пришпорил коня – он нуждался в привале. Стреножив гнедого и отпустив на свободный выпас, он выбрал удобное местечко у подножия большого вяза и, прислонившись спиной к стволу, с наслаждением вытянул длинные ноги, прикрыл усталые веки – думать с закрытыми глазами было легче.

«Что, собственно, произошло? – капитан подверг анализу непростой день. – Первое, он выполнил приказ: в кратчайшие сроки и без происшествий доставил пакет до княжеской семьи. Второе, уважил тайное пожелание графа Орлова рассмотреть галицких лошадей: прекрасные, ухоженные, породистые – под стать орловским рысакам. Но попасть в закрытый от посторонних глаз загон для особых коней не случилось. Третье, воочию наблюдал жизнь княжеской усадьбы: огромный двор со множеством построек, кругом чистота и порядок, вышколенная прислуга, господский дом с богатым убранством, – и все под надежной защитой княжеской охраны. И, наконец, составил мнение о молодых княжнах».

– Вот она загвоздочка! Так уж и составил? – открыв глаза, вслух посетовал Строев и отшвырнул въевшуюся в бок хворостину.

Его покорила величественная красота княгини Александры, ее ум и мягкая обходительность. Но капитан вынужденно признал, что не смог, не успел понять ее непростой характер. Одно уловил безусловно: любовь – ее крылья, верность – ее щит, мудрость – ее оружие.

– Но что за комедию она разыграла с дочерьми? Чистый подвох, притворство.

Егор мысленно прокрутил картину необыкновенного обеда, сопоставил все детали неестественного поведения сестер и окончательно в этом уверился: старшая сидела как мумия, средняя излишне манерничала, и даже хорошенькая служаночка вела себя чересчур дерзко, а вот с ней он бы не отказался покувыркаться на сеновале. Он самодовольно усмехнулся.

Егор взглянул на появившуюся в небе луну, и перед глазами возникли необыкновенного цвета волосы младшей княжны:

– Видать, ты поцеловала ее при рождении. Малышка обещает стать несравненной красавицей, лишь бы не растеряла, не растратила свою чистую искренность.

Топот копыт отстукивал принятое решение: он сохранит непознанную им тайну княгини. Скажет ровно то, что озвучила сама Александра: княжны предстанут пред царские очи в назначенный срок, независимо от того, готовы они к этому или нет.

## Глава 6

Внимательно выслушав подробный рассказ жены о визите царского гонца, Никита Сергеевич остался весьма доволен:

– Хитра, княгинюшка моя, умна. Вокруг пальца обвела посланника:

окружила вниманием, удивила, обманула и ни с чем отправила, – удовлетворенно хмыкнул он.

– Не думаю. Капитан оказался не дурак, да не робкого десятка. Не поверил нашим причудам, но виду не подал, подыграл.

– Ярослава – огонь девка, моя кровь! Учудила так учудила! – с изрядной долей отцовской гордости пропустил замечание жены Никита.

– Право же, я и сама не сразу разобрала, что она поменялась местами со своей служанкой Татьяной, – тихо засмеялась Александра. – Та, бедняжка, сидит, ни жива, ни мертва, не шелохнется даже. Капитан, еще тот хитрец, обращается к ней с вопросами, разговорами, а она, знай, одно по-французски лепечет: «Уиии…».

Князь разразился громким хохотом:

– Так и проуикала всю трапезу? Дарую ей шелковую шалку, – Никита довольно потер руки.

– Как полагаешь, Никитушка, беспокоиться особо не о чем? Царского капитана уважили, девиц на выданье предъявили, почему их еще замуж не отдали, показали.

– Вот об этом я и хочу с тобой поговорить. Петербуржеский сезон предстоит непростой. Нарышкину достоверно стало известно: охота на богатых невест из княжеской семьи подогревается самой Екатериной. Она выдумала себе новую забаву: по-царски устроить счастье старшей княжны, проявить свое высочайшее покровительство Галицкому. Не по душе мне такая милость, умысел здесь иной – сломить княжескую гордыню. На кону судьба Ярославы. И только мы с тобой решим, кто достоин ее руки, – категорично завершил свою речь Никита и рубанул рукой воздух.

Александра молча внимала словам супруга, полностью разделяя его беспокойство, опасение и недовольство.

– Вот мое решение, – твердо взглянув в вопрошающие глаза жены, объявил Никита: – Поутру малым отрядом я отправляюсь в Петербург. Ярослава – со мной. Как только будете готовы, парадным выездом и вы прибудете в столицу. Пусть все видят княжескую мощь и размах, богатство и знатность Галицкого, чтобы отпали сомнения в потере влияния и былой силы.

– Ярослава тебе зачем? – остановила Алекс желчную тираду супруга.

– Неужели не понимаешь, ей первой выбирать мужа. Только нрава она крутого, не потерпит давления, выкинет фортель – не обрадуешься, сбежит ненароком – не отыщешь.

Княгиня вздрогнула от такой возможности:

– Не могу это отрицать. Слишком вольготно наслаждается свободой, находит всякие отговорки, чтобы заниматься только своими лошадьми.

– А там, глядишь, присмотрится к обществу, – взял ее за руку муж, – поварится среди себе равных, смирится с мыслью о неизбежности грядущих перемен.

– Не откажется от утренних прогулок верхом.

– Миколка при ней будет.

– Других не потерпит.

– И мне лишние глаза да уши не помешают. Нашей дочери не откажешь в цепком уме, смекалке да хитрости и, пожалуй, в женском чутье.

– Да еще в проклятом княжеском упрямстве. – Находясь во власти своих представлений, размышляла вслух Алекс. – Баталии между вами неизбежны. Только умоляю, там, в столице, не лезь на рожон, не гневи без на то причины Екатерину. Хоть и славится она в Европе просвещенной императрицей, с господином Вольтером состоит в переписке, послов заграничных жалует, только от злопамятства не избавил бог. Я – то уж знаю.

– Как не знать! В этом соглашусь с тобой. Вот я и намереваюсь окольными путями проведать, по-доброму призвала царица ко двору или замыслила что.

– А коли и замыслила, против царской воли не пойдешь.

– Против не пойдешь, да знаючи, поберечься сможешь. Что гадать, душа моя, завтра в путь. А вскорости и ты с остальными прибудешь. Не забудь, чтобы непременно парадным выездом!

Александра улыбнулась и прижалась к мужской груди:

– Не забуду.

Никита жадно прильнул к губам жены.

На рассвете небольшой отряд всадников без опознавательных знаков на добрых конях выехал со двора княжеской усадьбы. Зная потайные дороги, егерь намеревался часа на четыре – пять сократить время в пути и суток через трое, поздним вечером, когда знатные господа уже разъедутся по домам, служивые позакрывают свои магазины и конторы, а простой люд застрянет в кабаках, прибыть в столичный особняк Галицких.

К исходу второго дня путники остановились на большом постоялом дворе, где, несмотря на поздний вечер, было довольно многолюдно. Служанки, обслуживая шумных гостей, от усталости падали с ног, половые с нагруженными подносами носились между столами – расположенное на оживленном тракте, в дне езды до Петербурга, заведение процветало.

Посетители представляли довольно колоритное общество. В центре за обильно накрытым столом о чем-то договариваясь били по рукам купцы с окладистыми бородами, носить которые им дозволял особый бородовой знак, выкупаемый ежегодно за пятьдесят рублей. Поодаль, кутаясь в глазетовую шаль, скромно опустив глаза под надзором отца с хмурым лицом, дожидалась трапезы миловидная барышня с трогательными веснушками. Пристроившись за столиком у выхода трое денщиков стуча деревянными ложками торопливо опустошали блюда с похлебкой. У окна, недалеко от лестницы, ведущей на второй этаж с комнатами для постояльцев, негромко беседовали двое мужчин. Ярослава непроизвольно отметила широкие плечи и гордый профиль того из них, чья одежда отличалась строгим покроем. Встретившись с ним взглядом, она быстро отвернулась, поразившись необыкновенной голубизне глаз, особенно ярких на фоне длинных волос цвета беркутова крыла, и удивилась, уловив сильный акцент в его неспешной речи.

Поднимаясь в отведенные комнаты, княжна обратила внимание на игроков за карточным столом в полутемном углу зала и почему-то решила, что там делаются нешуточные ставки.

Подрагивающие языки пламени масляных лампад, желтыми бликами отражали напряжение на лицах мужчин, и лишь на одном проскальзывала самодовольная ухмылка.

Князь распорядился подать ужин наверх, чтобы потом сразу лечь отдыхать. Ярослава, то ли от усталости, то ли от засевшего в голове игрового азарта, проворочалась в постели, так и не сумев уснуть. Не сдержав подстегивающего ее интерес любопытства, она вышла на балюстраду и стала наблюдать за игроками. Очень скоро один из них, не скрывая досады, отбросил карты и вышел из-за стола с пустыми карманами, вслед за ним с мрачным лицом поднялся еще один. Игроков осталось трое: нервный офицер, румяный блондин и мужчина в наглухо застегнутом темно-зеленом мундире.

Ярослава подметила, что Мундир явно не желает быть узнанным, старается оставаться в тени, будто маскируется, в то же время незаметно бросает настороженные взгляды на пару у окна, явно не желая их упустить. «Скажите, какие страсти! Чем же тебе так интересен Иноземец?», – подумала она и прислушалась:

– Полагаю вы довольны исходом встречи Виконт. Граф обещал содействие в вашем деле.

– Радует, Всеволод, что мои шансы не ниже, чем у английского посла, которого, как стало известно, императрица совсем не жалует.

– Милейший, что там с нашими лошадьми? – спросил тот, кого назвали Всеволодом, полового, водрузившего на стол кружки с пивом.

– Не извольте беспокоиться, сударь, кузнеца доставили, подкову заменить надобно.

Переведя внимание на игроков, Ярослава поняла, что Мундир не только умело блефует, но и бессовестно мошенничает. В княжне взыграло справедливое негодование: «Каков наглец! Придется тебя проучить!».

Убедившись, что мужской дорожный костюм надежно скрывает ее женскую фигуру, водрузив на голову бархатную жокейскую шапку, привычно сунув за голенище кнут, она быстро спустилась в зал. Отыскав глазами Миколку, который припозднился с ужином, и, подав ему знак приблизиться, Ярослава, изображая вальяжную походку богатого франта, подошла к игрокам.

– Не возражаете? – отодвинула она стул.

Новенького, весьма молодого, жаждущего острых ощущений дворянчика, охотно приняли в компанию, предупредив, однако, что игра ведется по-взрослому.

– Готов рискнуть, господа! – беспечно ответствовал «юноша».

Ярослава небрежно бросила на стол золотой червонец и сорвала банк.

– Первый кон – всего лишь разминка, – удрученно заметил нервный офицер.

– Или новичкам везет, – тасуя карты, завистливо процедил блондин.

– Или они умеют играть, – спокойно парировала Ярослава, сдерживая желание поскорее вывести из игры обоих партнеров и остаться один на один с мошенником.

Она умышленно позволила ему выиграть довольно крупную сумму, после чего офицер досадно произнес: «Пас, господа», – и вышел из-за стола.

– Фортуна сегодня не на вашей стороне, – не смущаясь, заявил блондин, но, взглянув на свои карты, помрачнел.

– Похоже, и не на вашей, любезный, – съязвил офицер.

Ярославу не волновало, что избалованный барчук довольно бесстыдно проиграл отцовские деньги, но смириться с тем, что он в стремлении отыграться по глупой беспечности лишится коня, поставив его на кон, не смогла и бесцеремонно произнесла:

– Мы не пешие, чтобы позариться на жеребца. Была бы кобылка, да порезвее, – многозначительно ухмыльнулась она, – другой расклад.

Блондин обиделся:

– За него хорошие деньги дадут.

– Вот и выкладывайте их на стол. Или опустела папенькина мошна?

– Возьмите расписку, господа! – не сдавался тот.

– В придорожном трактире? Расчет на дураков. Себя к таковым не отношу, милостивый государь, – грубо осадила она блондина.

Побагровев от злости, тот откинул стул и присоединился к группе любопытных, привлеченных накалом страстей за игровым столом.

– Напрасно отказали. Я не прочь оседлать коня. – недовольно протянул Мундир.

– Благородное животное не виновато, что хозяин мозги проиграл. – резко вспылила Ярослава.

– Однако, мы остались без партнеров.

– Теперь поборемся! Ничто не мешает испытать удачу. Я удвою ставку, – хладнокровно пообещала она, распечатывая новую колоду.

Удача кочевала от одного к другому, подогревая азарт обоих игроков. Ярослава, не упуская из виду руки партнера, легко выигрывала и также легко проигрывала, своей беспечностью выводя его из себя.

Игра становилась все напряженнее, зеваки уже затеяли спор о победителе:

– Дерзко играет барич.

– По моим меркам, излишне нахален.

– Чего ты взъелся, не бахвалится, не пыжится, голову не теряет.

– Тот, что постарше, банк возьмет, глаз у него вострый.

– Только пальцы подрагивают.

Иноземец тоже молча наблюдал за игрой, невольно симпатизируя молодому дворянину, и брезгливо поморщился, когда ему показалось, что его партнер передергивает карты. Он подошел ближе.

Своей предсказуемостью игра стала утомлять Ярославу. Она, заметив одобрительный кивок Миколки, который все время стоял позади Мундира, предложила еще увеличить ставку. И внутренне собралась.

Мундир не посмел отказаться, да и не захотел, почуяв хороший куш. Он сосредоточился, намереваясь идти ва-банк и покончить с зарвавшимся везунчиком, прибегнув к своим «козырным» приемам.

– Однако, вам фартит, – недовольно процедил он, в очередной раз оставшись без выигрыша. Как опытный шулер он чувствовал какой-то подвох в манере игры юнца, но никак не мог его уловить.

– Вас это не устраивает?

– Напротив, восхищен. Вы не по возрасту серьезный игрок.

– Замечу, однако, удача – капризная дама, может отвернуться от своего фаворита.

«Хитрая бестия, отвлекает!», – подумала Ярослава из-под опущенных ресниц наблюдая, как шулер умело филирует – быстро и скрытно меняет при раздаче одну карту на другую.

– Карты предпочитают умные руки, – хладнокровно заметила.

Но, раскрыв веером свой расклад, закусила губу и умышленно напустила на себя удрученный вид.

– Согласен, – возликовал мундир, при этом спальмировав – спрятав карту в ладони, и самодовольно изрек: – Взять верх над умным противником – привилегия мудрого. Король всегда бьет валета.

– Мудр тот, кто не ошибается. Вы переоценили себя, сударь, и ошиблись, козырная дама! Ваша карта бита! По-моему, я опять выиграл.

– Не спешите, юноша. Туз!

– Только это пятый в колоде. Вы – шулер, сударь!

Разъяренный противник вскочил:

– Как ты смеешь, сопляк!

– Смею, сударь, смею! И тотчас разоблачу вас перед честным народом.

Взмах ножа Миколки – и из рассеченного рукава Мундира посыпались крапленые карты.

Грохот отодвигаемых лавок, звон разбитой посуды разорвал напряженную тишину вокруг игрового стола. Гул возмущения пронесся над головами:

– Подлец! Прощелыга!

– Каков негодяй!

– Он меня до нитки обобрал!

– Наказать жулика!

– Сдать его полиции!

– Пройтись дубиной по хребту!

– Тебе это даром не пройдет, щенок! – злобно прошипел Мундир и замахнулся, но его кулак перехватил Иноземец.

– Пошел вон! – заскрежетал зубами Мундир, но, поняв, с кем имеет дело, резко отвернулся.

– Проигрывать надо достойно. Убирайтесь, пока они не отомстили. – недрогнувшим голосом проговорил Иноземец, отбрасывая его руку.

Воспользовавшись шумным переполохом постояльцев, мошенник беспрепятственно кинулся к двери. На пороге он обернулся, и, кинув полный ненависти взгляд на своих обидчиков, исчез в темноте, оставляя после себя мрачный след угрозы.

– Мой вам совет, юноша: не ввязывайтесь в игру в подобных заведениях.

Ярославу задел поучительный тон непрошенного защитника, в заступничестве которого, в чем девушка была уверена, она не нуждалась:

– Я что-то не припомню, что просил у вас совета, сударь, – ответила она вызывающим тоном. – Но благодарю за урок. Впредь буду благоразумнее.

Иноземец хмыкнул: «Мне никогда не понять этих русских». Не подав виду, что удивлен неожиданной горячностью юноши, хотя и сдобренной почтительной вежливостью, он с напускным безразличием спокойно вернулся на свое место.

– Заберите деньги, – коротко бросила Ярослава игрокам и быстро поднялась к себе.

Верный Миколка, памятуя об угрозе шулера, устроился на полу у двери своей отчаянной госпожи. Он припомнил, как в детстве они с княжной пропадали в таборе, и сам цыганский барон обучал смышленую девчушку хитростям карточной игры.

– Не потеряла сноровку княжна…

## Глава 7

– Я забыла, какой у нас здесь красивый дом, – стянув с напряженных рук запыленные перчатки, выдохнула Ярослава.

– Вот завтра и налюбуешься им, а сейчас отдыхать. Твоя спальня, помнишь, на втором этаже, третья дверь, там все приготовлено. Спокойной ночи, дочь, – отец поцеловал Ярославу в лоб, быстро перекрестил и, развернувшись, направился в свои покои. Там его дожидался слуга.

– Доброго здоровьица, барин, пришел помочь приготовиться ко сну.

– Осип! Рад, рад видеть! – Никита по-свойски хлопнул своего денщика по плечу. – Что не встречал хозяина?

– Здесь домоправительница распоряжения отдает.

– Дай глянуть на тебя! – широко улыбаясь, Никита схватил денщика за руки и радостно затряс.

– Эким стал видным, степенным. Выправку не потерял.

– Как иначе? Держим фасон княжеской фамилии!

– Никак и говорить научился! Давненько мы не виделись.

– Вы уже который год без денщика обходитесь, ваше сиятельство.

– Ну-ну, не сокрушайся! Поедешь со мной в деревню?

– Только вещи в котомку побросать!

– Вот сезон закончится – и отправимся. А теперь налей стопочку.

– Налито уже, Никита Сергеевич!

– Хвалю, Осип! Не забыл привычек гвардейского капитана.

– Как можно, барин!


Ярослава не стала задерживаться внизу. Отогнав воспоминания: «Все завтра», – медленно поднялась по пахнущей воском деревянной лестнице, отворила дверь и вошла в свою комнату. Постояв на пороге, кивнула служанке и с наслаждением скинула дорожную одежду.

Девушка наскоро ополоснула лицо из медной лохани и подержала в ней натруженные ладони, на большее не было сил. Потом быстро перекусила поданными на подносе закусками, отпустила прислужницу, даже не запомнив ни ее лица, ни имени. И хотя столичному лоску фамильного особняка княжна сейчас предпочла бы душистый стог полевого сена, белоснежные простыни отдавали хрустящей крахмальной свежестью, и были так приятны на ощупь, что она, более не мешкая, улеглась на широкой кровати. Ярослава привычно обняла подушку.

Ей приснился странный сон.

Ярослава во весь опор мчится по полю спелой пшеницы, торопится, подстегивает Орфея. Бежит от уготованной ей доли стать чьей-то невестой, все дальше и дальше, за тридевять земель, в тридесятое государство.

Уставший от скачки конь прядая ушами остановился. И видит княжна, что привычное золото родных просторов сменилось разливанным бархатом закатного цвета вереска, устилающего раскинувшуюся до горизонта предгорную пустошь.

Она никогда не видела вереска, но точно знает, что это именно он манит медовым ароматом и, движимый ветром, напевает незнакомый протяжный мотив.

Высоко в небе парит одинокий беркут. Девушка очарована полетом гордой птицы, которая круг за кругом снижается к ней.

Внезапно, померк белый свет – невесть откуда, хлопая крыльями и устрашающе каркая, черной тучей налетело на беркута злобное воронье, готовое до смерти заклевать его. Сильная птица мужественно бьется с кровожадной стаей. Но воронов много, а беркут один.

Не раздумывая, девушка ринулась на помощь и яростными ударами кнута принялась разгонять летучую нечисть. Беркут, почуяв помощь, врезался в ненавистное воронье племя, разил врагов беспощадным клювом, терзал острыми когтями, бил мощными крыльями так, что только черные перья во все стороны летели. Разогнал врагов, взвился вверх, издав победный клекот, и камнем ринулся вниз.

Приближается беркут к девушке, глядит на нее голубыми глазами, такими человеческими, что кажется Ярославе, будто сейчас ударится птица оземь и оборотится пригожим молодцем.

И в тот же миг, угрожая расколоть небо, раздались громовые раскаты долго не смолкая и сотрясая округу, а налетевший вихрь закружил вороньи перья, бросая их в лицо девушки.

Ярослава открыла глаза от жгучего желания, как можно быстрее смахнуть с плеч, рук, шеи мерзкое оперенье и ошеломленно застыла: «У Беркута взгляд Иноземца… – она затрясла головой, отгоняя видение. – Сон. Это всего лишь сон».

Она окончательно проснулась, повела вокруг глазами, не совсем понимая, что за грохот ее разбудил, и уставилась на дверь, в которую громко и настойчиво стучали.

– Войдите! – наконец, откликнулась она.

Дверь распахнулась, и в комнату без всякой робости вошла высокая девица с тонкой талией и грудью, грозящей вывалиться из чересчур нескромного выреза красного платья.

Сидя на кровати, Ярослава в недоумении смотрела на вошедшую:

– Вы кто? На служанку не похожи – слишком смело стучали.

– Я Анфиса, дочь здешней домоправительницы. Буду вашей горничной, – самоуверенно заявила та, оценивающе смерив глазами нежданно – непрошено явившуюся молодую хозяйку. – Выбирайтесь из постели, через часок спускайтесь к завтраку.

Ярослава сжала кулаки, возмущенная невиданной дерзостью прислуги, но моментально успокоилась, решив примерно наказать не по чину заносчивую нахалку. Она откинула стеганое покрывало и приказала:

– Помоги встать.

– Вы что больны?

– Ты слышала, что я сказала?

Анфиса нехотя подошла к кровати, нагнулась над княжной и громко вскрикнула от боли. Ярослава схватила ее за распущенные волосы, намотала их на кулак и ледяным голосом произнесла:

– Собственноручно отстегаю, если еще позволишь такой тон. Напомнить, с кем говоришь? Не слышу!

– Простите, госпожа, – послышался сдавленный ответ.

– Ты не будешь мне прислуживать. Пошла вон!

Анфиса, злобно сверкнув глазами, пулей вылетела из спальни и всклокоченной фурией помчалась по коридору, бормоча проклятья. Ярослава, к счастью, их не слышала.

– Сон – в руку: одна ворона уже прилетела, но я ей перышки пощипала, – вслух подумала она, подходя к окну и двумя руками раскрывая плотные занавеси.

Солнечные лучи, словно того и ждали, смело ворвались в комнату и теплыми бликами заиграли на лице босоногой княжны. Она сладко потянулась, отбросив мысли о странном сне, быстро привела себя в порядок (не впервой ей обходиться без прислуги) и направилась вниз, гадая, где отец.


Никита Сергеевич поджидал ее у изножья лестницы с коваными перилами:

– Доброе утро, Ярослава. Как спалось?

– Доброе утро, отец. Мне нужно с вами поговорить.

– Позже. Нас ждет завтрак. Пойдем, – он подал дочери руку и повел в столовую. Ярослава не стала перечить и послушно зашагала рядом, проглотив утренний гнев.

Накрытый стол не удивил разнообразием, но еда оказалась сытной и вкусной. Девушка быстро опустошила свою тарелку и нетерпеливо поглядывала на отца, который против обыкновения медленно пережевывал пищу, желая не столько основательно подкрепиться, сколько подготавливая себя к щекотливой теме разговора со старшей дочерью. Наконец, бросив салфетку на стол, он поднялся:

– Теперь, Ярослава, осмотрим дом. Готова?

Большой княжеский особняк содержался в чистоте, просторные залы проветрены, но кое-где пыль на китайских вазах и канделябрах, паутина в углах кричали о сиротливом запустении в отсутствии хозяйки дома.

– Да, непорядок, – недовольно буркнул Никита Сергеевич.

– Нужно поменять прислугу, слишком нерасторопна и нахальна. Пусть в полях поработает!

– Не твоя забота, – князь удивленно вскинул бровь. Домашние хлопоты никогда не волновали Ярославу. – Этим займется матушка, но распоряжения отдам.

– Папенька, мне не терпится побывать в детской.

– Ступай. Я отправляюсь в Тайный приказ. Дождись меня. – Никита собрался выходить, но вовремя спохватился, вспомнив о нетерпеливом нраве дочери: – Одна из дома не выходи, не ровен час, заблудишься или приключится что. Не спеши, всему свое время. Поняла меня, княжна?

– Я не ослушаюсь, отец. Прощай! – с этими словами Ярослава, расправив плечи, уверенной походкой прошествовала в детскую. На секунду задержавшись у закрытой двери, она толкнула ее и переступила порог. Слезы умиления выступили на глазах девушки:

– Мои милые лошадушки! Как давно мы не встречались. Видите, я выросла, – она закружилась, красуясь перед любимыми игрушками, – а вы не меняетесь, такие же красавцы. – Она прошлась вдоль выстроившихся в ряд лошадок различной масти и размера, легко коснулась шелковых грив и присела рядышком на ковер.

Ярослава, обуреваемая трогательными воспоминаниями, медленно обвела глазами комнату. Вот зыбка, в которой ее укачивали в младенчестве, там большой сундук, где хранились платья с разорванными кружевами и детские военные мундиры, в которые она любила рядиться. На стене у резной печи уголок с деревянным оружием: сабли, охотничий рожок, лук со стрелами, специально для ее ручек сплетенные кнуты.

Княжна подошла к небольшой картине в золоченой раме. Крепостному художнику-самоучке удалось правдиво передать счастливо искрящиеся глаза пятилетней девчушки, которая бесстрашно восседала на боевом княжеском коне.

– Ах, какое чудесное было время! Тебе позволялось делать все, что вздумается, дитя, – прошептала она.

Ярослава опустилась на ковер, обхватила руками колени, и память унесла ее в беззаботное детство: вот она трех лет от роду босиком бегает по лужайке, заливается безудержным смехом, потому что травинки щекочут пяточки; вот вместе с детьми старается поет рождественскую колядку; а вот пятилетняя малышка, прижимаясь к передней ноге отцовского коня-великана, усердно нашептывает ему ласковые словечки, а тот, выкатив глаза, фырчит и мягко пощипывает детское плечико. Побледневший отец, осторожно приближаясь к дочери, чтобы ненароком не спугнуть обоих, севшим от страха голосом тихо спрашивает:

– Что ты делаешь, детка, возле боевого коня?

– Думаю, как забраться в седло и рубить головы проклятым басурманам.

– Где ж ты прослышала о таком?

– В конюшне, где ж еще, – махнула она своей пухлой ручонкой.

Ярослава вспомнила, как долго егеря не могли разжать пальцы отца, схватившего дочь в охапку и беззвучно стоявшего, не в силах самостоятельно разомкнуть объятья.

В семь лет она уже стреляла из лука по выставленным мишеням – яблокам: натянула тетиву – промахнулась, быстро выхватила следующую стрелу, прицелилась – прямо в яблочко!

Воспитанием девочки занимался отец, состоявший тогда на государевой службе. Она во всем подражала своему бесподобному папеньке: также удивленно склоняла голову, совсем не по-девичьи почесывала затылок, когда надо было принять решение, нетерпеливо постукивала стеком по голенищу сапожка. Именно отец повлиял на ее характер: приучил не бояться трудностей, честно признавать ошибки, не лукавить, не юлить. Она выросла отчаянно смелой и решительной, такой, что впору командовать кавалерийским полком.

От матери ей достались непокорный нрав, женская хитрость, любовь и преданность ближним.

Осторожно прикрыв дверь детской, Ярослава направилась в сад, благоухающий розами. Ухоженные цветники, подрезанные кустарники, аптекарский садик с лечебными травами… «Садовник трудится на славу – матушка останется довольна», – мимоходом отметила княжна.

Заслышав знакомое ржание, она всполошилась:

– Орфей! С завтрашнего дня начнем утренние прогулки.

Извилистая тропинка привела ее к маленькому живописному пруду, над водной гладью которого танцуют – кружат стрекозы с переливающимися в солнечных лучах радужными крылышками. В чистой тихой воде купает свои длинные серебристые косы плакучая ива. Любопытная зеленая лягушка следит за маленькими рыбешками, сверкающими чешуей и красными плавниками.

– Нянька Орина порадуется тому, что труды ее не пропали. Она с таким рвением обихаживала вместе с Осиванычем этот пруд, чтобы ее княгинюшка могла уединяться в благодатной тишине.

А вот и небольшая ротонда. Здесь они секретничали с Ольгой и подругами – Катериной и Лизонькой Нарышкиными, Меланьей Горчаковой. «Интересно, когда они прибудут на сезон в столицу?».

Ярослава опустилась на удобную лавочку и, склонив голову набок, призадумалась. Размышлять о предстоящей жизни в Петербурге не хотелось. Умом она понимала, что грядут в ее жизни перемены, и неизвестно, радостными ли, горестными ли они будут. Но как поладить с собственным сердечком? Оно не желает этих перемен. «Как покинуть родной дом? Кого судьба определит в женихи?». И вдруг губы сами по себе страстно зашептали: «Господи, коль такова девичья судьба, пошли мне любовь, одну единственную, на всю жизнь, как у маменьки с папенькой».

Она впервые была так не уверена и так растеряна.

## Глава 8

Взволнованная необычными мыслями и чувствами, Ярослава поспешила в дом в надежде поскорее встретиться с освободившимся от дел отцом.

– Его сиятельство, госпожа, ожидает вас в кабинете. Велено препроводить через полчаса и чаю подать. Вы, княжна, какие булочки предпочитаете? Медом политые? – послышался голос слуги, неожиданно возникшего на ее пути.

– Медом политые, – не глядя на человека, машинально ответила девушка и присела на небольшую кушетку. А подняв глаза засияла узнав доброго старика, которого детства называла Осиваныч и посвящала в свои хитрые планы. С тех самых пор так его и прозвали – Осиваныч.

Ярослава кинулась к верному слуге, порывисто прижалась к его груди, чем привела старика в страшное смущение:

– Осиваныч, миленький, живой! Соскучилась я.

– Я передам кухарке, – хрипло промычал тот и почтительно поклонился, пряча мокрые глаза. – Вы стали чудо как хороши, княжна Ярослава. – Шмыгая носом, Осип Иванович тихонько удалился.

В тот же миг перед ней появилась немолодая женщина с гладко причесанными и собранными в тугой узел седыми волосами под белым чепцом, в добротном платье с кружевным воротником и огромной связкой ключей, висящих на отполированном кольце, пристегнутом к широкому поясу.

– Я Авдотья, домоправительница, по-нынешнему экономка. Служу в доме девятый год. Пришла покорнейше просить за дочь. Я должным образом ее наказала, она не посмеет больше дерзить. Если станет противиться, нескольких дней под замком на хлебе и воде достаточно, чтобы сделаться послушной. – И вдруг упала на колени: – Умоляю, милостивая княжна, простите ее, не гоните из дома, совсем ведь пропадет! Я порядком натерпелась с этой хитрой лгуньей. Но ведь дочь…

– Что вы, встаньте. Никого я не собираюсь выгонять. Прислуга – не мое дело. Приедет матушка – решит. Но мне прислуживать ваша дочь не будет. Не потерплю.

– Благодарю вас, госпожа, молиться за вас стану.

– Следуйте за мной, княжна, – прозвучал спасительный голос.

Ярослава быстро поднялась с кушетки, забыв о домоправительнице, расправила складки платья и с напускным спокойствием последовала за княжеским денщиком. Он услужливо открыл перед ней дверь и отчетливо произнес:

– Княжна Ярослава, ваше сиятельство.

Князь встретил дочь на пороге со словами:

– Какая ты у меня красавица, Ярослава! – чем привел ее в страшное замешательство.

– Случилось что, отец? – удивленно вскинув брови, спросила она.

– Не случилось. Но думаю, все сложится прекрасно.

– Вы говорите загадками.

– Присядь. Речь пойдет о тебе.

– Вроде я не провинилась, не успела еще, – попыталась шуткой снять напряжение Ярослава.

– Не перебивай. Ишь, моду взяла! – напустил на себя строгость князь. – Разговор для меня непростой, – до хрипотцы понизил голос Никита. – И Александры рядом нет.

– Да что ж вы меня пугаете так?

Последнюю фразу Никита Сергеевич пропустил мимо ушей, с бешеной скоростью прокручивая в голове слова, с каких следовало приступить к мучительному, но необходимому разговору.

– Ты выросла, дочь. Мне трудно это принять – я еще помню ни с чем не сравнимый запах новорожденного дитя, когда принял тебя из рук повитухи. Александра наотрез отказалась рожать под присмотром доктора, «безмозглого англичанишки», потребовала привезти из деревни Ефросинью, известную повитуху. Говорили, у нее ни одна женщина не померла при родах. Может, и придумки это. Только Александра двое суток терзалась по вине того доктора, который считал, что такова женская участь муки переносить, но разродилась-таки здоровой девочкой. Я был страшно горд и счастлив. И не было тогда на свете ничего, дороже вас.

Мы всем сердцем желали ребенка и отдали своему первенцу самое лучшее, что в нас есть. И вот передо мной прекрасная молодая женщина. Умная, гордая, искренняя, живая.

– Добавь, своенравная, – смахнув слезу умиления, прошептала Ярослава.

И вновь Никита Сергеевич не отреагировал на слова дочери, поглощенный желанием донести до нее свое решение, не вызвав бури протеста.

– Женщина не может быть одинокой. Такая она беззащитна да и несчастна. Муж – это тот, кто тебе нужен, – наконец произнес он ненавистное слово.

Князь настороженно взирал на старшую дочь, не в силах предугадать ее реакции. Будет кричать, рыдать, заламывая руки? Нет – не в характере слезами умываться. Вскачет на коня и умчится, куда глаза глядят? Нет – не в деревне.

– Зачем мне муж, когда у меня есть вы, отец? Лучшего защитника не сыскать, – с робким смехом заметила Ярослава, перебив его размышления и пытливо заглядывая в глаза. – Раньше, папенька, вы не особо жаловали ухажеров, а ныне избавиться надумали от меня, – заискивающе проворковала она.

– Между прочим, мое дорогое дитя, тебе уже почти двадцать. Самое время замуж идти, – Никита Сергеевич пообещал себе не поддаваться ни на какие хитрые уловки дочери и довести объяснение до конца.

– Вы, ваше сиятельство, я смотрю, решительно настроены. Ее сиятельство с вами согласно, полагаю? – Ярослава поднялась с глубокого кресла и скрестила руки на груди – знак, предвещающий бурю. – О моих желаниях никто не удосужился и спросить.

– Ваш чай, – Осип Иванович предусмотрительно пропустил служанок с подносами. На одном стоял чайник с чашками, на другом – аппетитные булочки, политые медом, и ореховое печенье.

– Ступай, Осип, Ярослава сама похозяйничает.

– Слушаюсь, ваше сиятельство, – ни один мускул не дрогнул на лице преданного слуги, будто и не стоял он десять минут, как часовой, за дверью. Через секунду, так же быстро, как неожиданно появился в дверях, он исчез.

– Позволено будет узнать, вы уже выбрали мне мужа? – выпрямив спину, не меняя холодного тона, спросила Ярослава. Глаза ее метали молнии, способные испепелить любого, кто осмелится покуситься на ее свободу. – В выборе породистых жеребцов вам нет равных, – ядовито добавила она.

– Остынь, девушка! Не потерплю подобной дерзости, – вспылил князь и строго взглянул на дочь. – Я жду чаю.

Ярослава глубоко вздохнула и, подойдя к столику, слегка дрожащей рукой налила чай в изящные фарфоровые чашечки из фамильного сервиза но продолжала упрямо стоять.

Оказалось сущей пыткой наблюдать, какой уязвленной она выглядела. Князь не мог припомнить, чтобы глаза его любимицы в одно мгновение наполнились такой мукой. Сердце закаленного воина готово было рассыпаться на мелкие кусочки, но он должен пройти испытание разговором со взрослой дочерью. Это долг отца.

– Присядь, моя милая алексашка, выпьем чаю. Такой аромат! – отхлебнув маленький глоток, мягко заметил Никита, а сам подумал, с каким смаком опрокинул бы сейчас шкалик анисовки.

Он бережно взял руку Ярославы, накрыл ладонью, желая передать ей свое тепло и любовь:

– Ты не права, дочь, больше всего на свете мы с матушкой печемся о твоем счастье. Мы позволим тебе самой выбрать будущего мужа. Но сделать это придется нынче же.

– Но как же так, папенька, разве по приказу полюбишь?

– Ну, любовь совсем не обязательна для удачного замужества, – поспешно заявил Никита, стыдливо отводя глаза.

– Стало быть, ты не любил маменьку, когда повел ее под венец? – изумленно воскликнула она.

– Что ты! Я и сейчас люблю ее больше жизни. Во всей империи не найти мужа, счастливее меня.

Ярослава вопрошающе уставилась на отца.

– Я всего лишь сказал, что любовь не обязательна. Важно, чтобы супруги были одинаковы по происхождению, жалели друг друга, заботились, ну, и все такое прочее, – не понимая, как выпутаться из словесной паутины, в которую сам себя загнал, Никита Сергеевич неловко поставил чашку на стол, едва ее не опрокинув.

Да что с ним такое? Нетерпеливый, напористый в достижении цели, привыкший повелевать, превратился в мягкотелого мужичка-лапотника,растерявшего волю, похоже, заодно и мозги, позабывшего нужные слова, не желая ранить свое дитя. Никита и сам себя не узнавал. А ведь прикажи он грозным тоном – никто и возражать не станет, не осмелится не повиноваться. Нет, не сможет он погубить светлую душу Ярославы, сломать гордый нрав, взлелеянный его же горячей любовью.

– Как же мне поступить? – сбитая с толку непривычными речами отца, совершенно оробев, пролепетала Ярослава, нервно перебирая складки платья. – Не случайно же вы привезли меня одну в столицу.

– Да все просто, – окрыленный внезапной покорностью дочери, бодро предложил Никита. – Поступим мы так: ты посетишь все балы, откликнешься на все предложения, не станешь отказываться от визитов, прогулок и прочих увеселений. Присмотришься к достойным кавалерам, может, сердечко и екнет. Даст бог, и случится у тебя большая любовь.

– Хорошо, князь, будь по-вашему, хотя не представляю, как с этим справиться, – обреченно вымолвила Ярослава. – Я выполню условия, но ломать себя не стану, и другим не позволю.

– Наставлять тебя согласилась графиня Анна Алексеевна Остужева, – уверенно продолжал увещевать князь. – Не волнуйся, она, как ты помнишь, не глупа, не ханжа, иначе бы я к ней не обратился. Да и симпатия ее к твоей матушке неизменна.

И еще, для твоего же благополучия хорошо бы всему случиться до высочайшего приема, чтобы предстала ты перед государыней-царицей просватанной невестой.

– Ты уже добился от меня одного обещания, – с укором взглянув на отца, возразила Ярослава и молча вышла из кабинета.


Долго предаваться унынию Ярославе не пришлось. Не прошло и двух часов после разговора с отцом, как в доме объявилась гостья. Отстранив дворецкого, она решительно подошла к Ярославе, окинула ее придирчивым взглядом и скривила губы:

– Не могу сказать, что вполне довольна увиденным.

– Чему я обязана этим визитом, графиня? – почтительно присела в реверансе Ярослава, едва сдерживая готовое вырваться негодование бесцеремонным осмотром.

– Я собираюсь лучше узнать вас, молодая особа. Может, не стоило сюда приходить?

– Отнюдь, дорогая Анна Алексеевна! Вы ничуть не меняетесь, столь же решительны и напористы! С места – в карьер!

– Однако соглашусь с князем – не пуглива, – пропустив ершистый тон девушки, заметила графиня, – и беспокойства доставить уже готова, так и палит глазищами!

– Помилуйте, ваше сиятельство, разве я осмелюсь!

– Осмелишься, коли позволю! – Дай обниму тебя, милая алексашка! Несказанно рада видеть, – графиня раскрыла объятья и крепко прижала к груди кинувшуюся к ней девушку. – Вся в мать! Живая, настоящая! – дрогнувшим голосом проговорила гостья.

– Ах, я и забыла, сколь вы неподражаемы! – тоже расчувствовалась Ярослава.

– Ну, ну, не раскисать! – заметив слезы в глазах княжны, перешла на повелительный тон знатная дама. – Займемся делом! Станешь у меня завидной невестой!

– Может, не так скоро? Хотелось бы свыкнуться с этой жуткой мыслью, – переступая с ноги на ногу, нерешительно попросила Ярослава.

– Глупости! Бессмысленно ожидать, что за одну ночь ты превратишься в ангела! Так стоит ли терять время!

Графиня подошла к поставцу со спиртным и плеснула себе водки:

– Только водка оказывает нужное действие – расслабляет, согревает, бодрит, – она уверенно опрокинула стопку и хитро подмигнула.

Ярослава восхищенно наблюдала за необыкновенной женщиной, которую знала с раннего детства, и в душе порадовалась, что именно ее получает в наставницы.

– А теперь рассказывай, – властно потребовала графиня.

Ярослава без утайки поведала о жизни в деревне, о своей страсти к коневодству, о маменьке и сестрицах. Со смехом рассказала, какой спектакль разыграли они перед капитаном Строевым, и неожиданно помрачнела, печально заметив, что спектакль тот, в сущности, ни к чему не привел. И вот она, Ярослава, сидит в гостиной княжеского дворца в Петербурге и ждет, что совсем скоро ее представят императрице и выставят на брачный рынок невест.

– Как породистую кобылу, – горестно завершила свою мысль молодая княжна.

– Ну, милая, селяви, – многозначительно заключила Анна Алексеевна. – И коль ты предпочитаешь лошадиный язык, изволь! Танцмейстеры нас с детства учат галопу и иному аллюру, гувернеры – ржать на трех языках, а в свет мы выходим исключительно в подпругах и сбруе – никак иначе все эти панье, корсеты да фижмы не назовешь. К слову, не каждой удается сбросить седока до финиша и остаться вдовой, да еще и неприлично богатой, как мне. Но, – графиня многозначительно подняла указательный палец, – замечу, чтобы поняла, чем породистее лошадь, тем выше шанс, что ее будут холить и лелеять, а ты, дорогая, кобылка чистокровная, хоть и с норовом, стало быть, и седока себе выбрать сама имеешь полное право.

Ярослава обомлела от неожиданных метафор графини. Ольга бы, наверное, упала в обморок от подобных выражений, но ей в обществе солдат и конюхов, случалось слышать, да и использовать, что уж там, выражения и покрепче.

Не обращая внимания на свою изумленную визави, графиня опрокинула еще одну рюмку водки, занюхала ее табаком из табакерки слоновой кости, ненадолго задумалась и с опасным блеском в глазах произнесла:

– Говоришь, комедии ломать любишь, вот и поиграем, пока императрица не в столице, да Алекс не приехала…

Через полчаса у заговорщиц готов был план, осталось со всей осторожностью посвятить в него сиятельного князя.

– Я ухожу. Завтра поговорю с Никитой. Тебе понравится мое решение.

– Осип Иванович, пожалуйста, проводите нашу гостью, – не осмелилась задерживать Ярослава.

Она окончательно убедилась, что графиня Остужева привыкла сама управлять своей жизнью и совершенно не подвластна мнению света, и понятно, почему общество приписывает ей невероятные и порой неправдоподобные авантюры, сплетничает за ее спиной, но побаивается и признает ее влияние при дворе.

## Глава 9

– Вот что я надумала, князь, – без предисловий обратилась Анна Алексеевна к своему давнему другу, явившись на другой день в особняк. – Не стоит раньше времени предъявлять Ярославу обществу. Не все знатные семьи вернулись в столицу, да и сама Екатерина в отсутствии. Пусть княжна до приезда Алекс поживет у меня, так мне сподручнее наставлять ее будет, да и молва до царицы загодя не докатится.

– Лучше вы к нам, графиня. Дом большой…

– Вот уж, мерси, ваше сиятельство! Совсем в своей деревне ума лишился. Даже я не могу согласиться на подобный конфуз.

– Пардон, ваша экселенция! – в тон по-французски взбрыкнул Галицкий, а вслед миролюбиво склонился к руке: Прости, Анна Алексеевна, не подумал.

Выслушав предложение Остужевой, Никита запротестовал:

– Но помилуйте, графиня, все, что вы вообразили, совершеннейший бред! Алекс мне голову открутит! Да и не пристало дочери рода Галицких маскарады в обществе устраивать. Что люди скажут?

– Никитушка, – елейным голосом пропела графиня, – мон шер ами Никитушка, с каких, скажи мне, пор князя Галицкого волнует мнение света? Не с тех ли самых, когда увел из-под носа полусотни кавалеров любимую фрейлину ее будущего величества, или с тех самых, когда в присутственном месте разбил нос моему мужу?

Князь виновато промолчал.

– Послушай, последнее, что тебе сейчас нужно, это толпы восторженных юнцов или охотников за приданым, обивающих пороги твоего дома. А они появятся, не сомневайся, как только узнают, что старшая дочь Галицкого, самая богатая наследница империи, вышла в свет.

Конечно, когда ты рычишь на свою дражайшую Алекс у себя в поместье, дрожат чашки в моей чайной гостиной в Петербурге, но я согласна избавить тебя от неустанного бдения подле дочери. Доверься мне и займись своими делами, помни о письме Нарышкина, неспроста он предупреждение прислал, – с несвойственным терпением пояснила графиня. – Решено, на днях я представлю обществу, следует отметить, немногочисленному, так как сезон официально начнется лишь через пару недель, свою дальнюю родственницу… как, говоришь, ее второе имя?

– Мария, – прорычал князь.

– Свою дальнюю родственницу Марию Бересдорф из Пскова, – заключила Анна Алексеевна. – Используя фамилию ее матери, в глазах знати мы даже не будем считаться лжецами. Ярославу под покровом ночи отправишь ко мне.

– Навещать вас позволительно?

– Визиты столичным этикетом предусмотрены. Но на людях при встрече виду не подавай, что родная кровь. Посматривай, да помалкивай. А мне с ней скучать не придется.

С этими словами графиня Остужева подхватила трость, которую неизменно носила на мужской манер, поправила шляпку и царственно удалилась, оставив князя гадать, как он так быстро смог поддаться женской хитрости.

Ярослава без возражений согласилась на переезд. Ей нравилась своевольная графиня: «С ней скучать не придется».


– Мария, – Ярослава не сразу поняла, что обращаются именно к ней.

Сидя в утреннем чепце и простом легком платье в просторной гостиной Анны Алексеевны, она, как могла, поддерживала светскую беседу между графиней и тремя ее дражайшими подругами – первыми сплетницами Санкт-Петербурга – сестрами Ладой и Линой Неплюевыми и почтенной Аполлинарией Смирновой. Дамы, ввиду своего высокого положения, бывали на всех балах и приемах столицы, но в силу отнюдь не молодого возраста к танцам их не приглашали, поэтому все три кумушки могли, не чинясь, предаваться любимому занятию: сплетням и сводничеству.

– Мария, – повторила графиня, – а подай-ка нам чаю.

Вернувшись с подносом и разливая терпкий напиток в фарфоровые чашки со стенками не толще яичной скорлупы, молодая княжна уловила царящее всеобщее возбуждение…

– Вообразите, любезная Анна Алексеевна, в вольеру, полную попугаев, внезапно врывается лев. Какая стать! Какое мужество! Какие поразительные глаза! А в голосе слышатся перекаты горных камней, – закатывая глаза, самозабвенно глаголила одна из сестер Неплюевых.

– Приехал всего пару месяцев назад, но стал главной темой во всех салонах, – подхватила вторая. – Поговаривают, что фрейлина Ф., встретив его в Царском Селе, куда пресловутый шотландец явился в килте добиваться высочайшей аудиенции, намеренно рухнула перед ним в обморок, дабы узреть скрытое.

– И что же она узрела? – со смехом спросила графиня.

– Доподлинно неизвестно, бедняжка целую неделю молчала …

– Держу пари, матушке-царице специально не докладывают обо всех статях шотландца, – вступила в разговор Аполлинария, – иначе, помяните мое слово, он был бы немедля принят. Ах, признаться, только один мужчина в жизни своим видом произвел на меня столь же неизгладимое впечатление.

– Смею полагать, ваш муж, достопочтенный Никодим Гаврилыч, – умело скрывая иронию, произнесла хозяйка дома.

– Что вы, душа моя, муж мой, царствие ему небесное, был скорее не Аполлон, но сатир, благо нравом обладал покладистым и спокойным, да наградил меня сыном, который обликом своим и характером пошел скорее в мою родню, нежели в Смирновых. – Тут пожилая матрона скосила глаза на Ярославу и, обернувшись к ней, заметила: – Жаль, Машенька, что не знались ранее, могли бы и вас рассмотреть, а так, в прошлом году обженили моего Аркадия Никодимовича на дочке купца Пирогова. Сами понимаете, душеньки, приданое в наше время ценность необходимая, а родословие высокое и по отцу передать можно.

– Так кто же, дражайшая, так впечатлил вас тогда, что до сих пор из памяти не изгладился?

Аполлинария заговорщицки обвела взглядом подруг и нарочито медленно, словно смакуя каждое слово, произнесла:

– Князь… Никита Сергеевич Галицкий…

Имя это вызвало благоговейный стон из уст обеих сестер Неплюевых, а Ярославу заставило пораженно уставиться на окружающих ее сплетниц. Конечно, она понимала, что ее отец достаточно привлекателен, но даже подумать не могла о том эффекте, который он производит на особ противоположного пола.

Между тем Лада сказала:

– Помяните мое слово, этот сезон в Петербурге обещает быть поистине грандиозным. Горе тому, кто его пропустит! – Растягивая слова, чтобы поддержать интригу, она продолжила: – Вчера довелось проезжать мимо…– сделав многозначительную паузу и понизив голос до шепота, не сбавляя при этом его громкости, Лада торжествующе завершила: – Дом Галицких открыт!

Благородное собрание ахнуло в очередной раз.

Лина сочувствующе посмотрела на Ярославу и затараторила:

– Машенька, искренне вам рекомендую, нет, требую найти себежениха, не медля. Князь и княгиня Галицкие по настоянию самой царицы Екатерины выводят дочерей в свет.

– Не вижу связи, простите, – растерялась Ярослава.

– Как же, душенька, младшая из трех княжон для замужества мала еще, но две старшие – главный трофей сезона. Самые завидные невесты в империи. Гонка, поди, началась уже. С удовольствием понаблюдаю, кто же придет первым. Думаю, подруги, немного обождем, присмотримся, а потом можно будет и ставки делать на победителя.

Ярослава побледнела и, с трудом сдерживая недовольство в голосе, в недоумении спросила:

– Как же так, ведь их еще и не видели даже?

– Да разве ж видеть обязательно? Роду древнего, именитого, приданое за каждой такое, что и на десять семейств хватит, князю только и остается, что из кандидатов выбрать, кого посчитает подходящим.

– Князю? – пролепетала Ярослава. – А сами княжны что же?

– Ну, скажешь, Машенька, не служанки же они какие-нибудь, чтобы самим себе мужа определять, мнение, может, и выскажут, но решать всеодно князю…

– Или императрице, – задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику кресла, заключила Анна Алексеевна.

Наконец, довольные собой и сложившейся беседой, пообещав непременно поведать знакомым о несомненных достоинствах девицы Бересдорф и договорившись встретиться завтра на музыкальном вечере у Лунёвых, визитерши отбыли восвояси.

Ярослава стянула с головы тесный чепец и с наслаждением тряхнула ставшей свободной головой.

– Ну, княжна, полагаю, выводы ты сделала.

– Да, Анна Алексеевна, готовлюсь стать призом, трофеем и…

– Об этом еще поговорим, завтра, после того, как в свет выйдешь, а пока скажи, как ты нашла этих кумушек.

– Очень занятны, – ничуть не кривя душой, ответила Ярослава. – Аполлинария, кажется, довольно добра, Неплюевы, наверное, тоже. Знаете, у них очень необычные имена, впервые такие встречаю.

– О, старая история. Представь себе, бедняжек угораздило родиться в самый разгар Петровских реформ. Отец их, боярин Неплюев, в рвении своем услужить государю, да не растерять накопленные богатства, не только бороду сбрил одним из первых, но и дочерей-близняшек назвал именами вычурными, подобрал на европейский манер, крестили, само собой, под другими.

– Эллада и Эллина, – повторила Ярослава непривычные имена. – Софья сказала бы – Баллада да Былина, им так, осмелюсь предположить, даже больше подошло бы.

И обе женщины залились смехом, оставляя позади напряжение утра.


На музыкальный вечер к Луневым съехалась немногочисленная аристократия, бывшая на тот момент в городе, числом не более сорока человек. Ярослава стараниями Анны Алексеевны и ее модистки выглядела ровно так, как подобает молодой дебютантке из провинции: свежо, но не слишком броско. Шелковое верхнее платье, расшитое незабудками и васильками, нижняя юбка в тон; из украшений – серьги в виде голубей, держащих грушевидной формы жемчужины и такое же колье. Золото волос скрывал аккуратный напудренный паричок. Лицо тоже слегка припудрили, а над верхней губой поставили мушку. Девицу Марию Бересдорф предстояло впервые явить столичному обществу.

Расторопный лакей помог прибывшим особам спуститься с подножки кареты, и Анна Алексеевна под руку со своей протеже направилась к небольшому каменному особняку, стоявшему чуть в отдалении от подъездных ворот.

– Игнатий, милейший, прибудешь за нами ровно три часа спустя, – обратилась графиня к кучеру.

– Слушаюсь, барыня, – ответствовал тот, доставая из-за пазухи карманный хронометр и намеренно поворачивая его так, чтобы лучи закатного солнца отразились на золотой полированной крышке. Встречающий лакей, аж, присвистнул от зависти, а Ярослава поняла, что сегодня же весть о богатстве и щедрости графини станет известна всем слугам, а через них – и господам.

– Браво, Анна Алексеевна, мне у вас еще учиться и учиться, – тихо заметила Ярослава.

– Голубушка, я состою при дворе с тех самых пор, как познакомились твои родители, все эти тонкости, уловки и неписаные правила уже давно часть моей жизни, признаться, многие из них я сама и придумала, – проговорила графиня и с приличествующей случаю улыбкой направилась приветствовать хозяев и представить им свою подопечную.

Вечер проходил чинно и благопристойно. Облаченная в римскую тогу арфистка неплохо музицировала, составляя на редкость гармоничный дуэт с приглашенным альтистом.

Дочка хозяев Ксения приняла Ярославу как давнюю подругу и премило щебетала, рассказывая о прошлогоднем своем дебюте, о друзьях и знакомых, которыми успела обзавестись, и о предмете своего обожания – Павле Черкасове, отпрыске графского рода, который, как только начнется сезон, непременно сделает ей предложение.

– Павлуша вернется из родового имения вместе с родителями, и на первом же балу, где нам доведется оказаться вместе, станцует со мной два танца кряду. Об этом мы с ним условились еще летом. – Тут девушка хихикнула: – Видишь, там на кушетке две важные дамы, сестры Неплюевы. Вообрази, у каждой на поясе висит специальная книжечка, в которой они со всем тщанием записывают, кто, на каком балу, с кем и сколько раз станцевал. Нынешние правила света таковы, что более одного раза за вечер с кавалером можно танцевать только в исключительных случаях, а уж два раза подряд – означает скандал, либо помолвку.

Ксения рассмеялась в восторге от собственной смелости, но совершенно серьезно добавила:

– Родители позволили нам эту милую шалость перед оглашением, ведь это, пожалуй, единственное приключение, которое ждет меня впереди. После свадьбы я, несомненно, планирую быть примерной женой и матерью. Так и вижу себя в родовом имении на лужайке, поросшей изумрудной травой, непременно в лазоревом, в руках – корзинка со снедью, на голове – шляпка с лентами, а вокруг резвятся…

– Жеребята, – вслух озвучила воображаемую картинку Ярослава и тут же смущенно осеклась.

– Я хотела сказать ребятишки, – ничуть не обидевшись, мягко пожурила новую подругу Ксения. – Но, позволь, ты, верно, очень любишь лошадей, раз о них вспомнила. Друг моего папеньки граф Афанасьев держит свой конезавод. Да вон он сам, с папенькой беседовать изволит, подойдем к ним.

Не успели подруги поравняться с чинно беседовавшими господами, как дворецкий объявил:

– Его превосходительство князь Никита Сергеевич Галицкий!

Ярослава хотела резко развернуться и поскорее отойти в сторону, чтобы не встретиться с сиятельным отцом, но Ксения удержала ее за руку и прошептала:

– Да ты чего, глупенькая? Не бойся, князь, хоть и влиятельный вельможа, но не укусит же, право слово. Папенька сказывал, что человек он хороший и достойный во всех отношениях, с людьми держится ровно и вовсе даже не высокомерно. Скоро дочерей своих вывезет в свет, они примерно нашего с тобой возраста. Представляешь, Машенька, как здорово будет, если мы с ними подружимся, здесь-то и поговорить не с кем, а молодые княжны наверняка образованы, умны и интересны!

Продолжая весело щебетать, Ксения подвела Ярославу к хозяину дома и его гостям. Девушки остановились в двух шагах и почтительно замерли, ожидая, когда их заметят.

– Никита Сергеевич, позволь представить мою старшую дочь Ксению и подругу ее, девицу Марию Бересдорф – родственницу графини Анны Алексеевны Остужевой, находящуюся под особым ее покровительством.

Девушки склонились в реверансе.

– Рад знакомству, сударыни, – произнес князь низким бархатным голосом, а Ярослава поразилась тому, как этот обволакивающий тембр завсегдатая светских салонов отличается от привычных интонаций отца. – Полагаю, я должен представить вам нашего общего друга – Михаил Александрович Афанасьев, граф, конезаводчик.

Граф Афанасьев щегольски щелкнул каблуками, резко кивнул и постарался увлечь молодых особ рассказом об устраиваемых им в ближайшие дни скачках на английский манер.

– Событие, прямо скажу, для круга небольшого, можно сказать, репетиция. А уж, ежели пройдет гладко, да публике интересно, порадую матушку-царицу подобным развлечением. Милостивые судари и сударыни, в субботу пополудни покорнейше прошу на манеж за Зимним Дворцом.

Князь Галицкий обещался непременно быть. Будничным тоном он заметил:

– Моя старшая дочь Ярослава весьма увлечена лошадьми. Ожидаю приезд семьи в самое ближайшее время, а пока, Михаил Александрович, готов пожертвовать, скажем, пятьдесят рублей серебром на приз победителю.

Граф, услышав новость, пришел в неописуемый восторг, начал рассыпаться в благодарностях и продолжил бы это делать, если бы не подошедшая хозяйка дома в сопровождении Анны Алексеевны. Еще несколько минут все обменивались дежурными комплиментами, пока графиня, подхватив Ярославу под руку, не попрощалась с уважаемым собранием.

– Никогда больше не стой с ним рядом, – процедила она девушке, – вашу кровь княжескую за версту видно, ты даже голову поворачиваешь в точности как он. Ума не приложу, как еще сестры Неплюевы до сих пор это не заметили.

Молодая княжна покраснела от гордости: во всем походить на отца было ее мечтой с самого детства.

Игнатий подал карету вовремя, на этот раз на запятках был верный Миколка, облаченный по случаю в ливрею и парик с косичкой. Парень раздувался от важности, что, однако, не мешало ему зорко смотреть по сторонам и подмечать каждую деталь окружающего пространства, привычка, сформированная еще в деревне, когда нужно было прикрывать от господ все шалости и чудачества хозяйки.

– Ну, как, моя дорогая, твой первый выход?

– Признаться, все, как и в родной деревне: молодых кавалеров не было, одни скучающие завсегдатаи, но я все время провела с Ксенией Луневой, она оказалась довольна мила.

– Соглашусь, хорошая девушка и совершенно беззлобная, к тому же помолвлена, достойная семья, знатный род. Дружба с ней нисколько не навредит твоей репутации. Удачно я выбрала Ксюшу тебе в подруги.

Глаза Ярославы полыхнули опасным блеском, графиня поняла, что своенравной княжне совсем не по нутру пришлась мысль, что в очередной раз за нее все решили. Она оказалась права. Еле сдерживая рвущуюся наружу ярость, девушка произнесла:

– С самого моего приезда сюда за меня все время что-то решают: где жить, куда пойти, что надеть, с кем дружить. Неужели я сама не в праве? Неужели женщина годится лишь для того, чтобы найти себе мужа и потом на изумрудной лужайке родового поместья пасти… ребятишек?

Столь пылкая речь ничуть не впечатлила графиню.

– Ты еще очень юна, княжна, – сказала она, похлопывая Ярославу кончиком веера по колену. – Юна и неопытна. Наш век открывает перед женщиной невиданные перспективы, на троне уже третья императрица, и такой порядок вынуждает мужчин считаться с нами как никогда. Но! – она сделала намеренное ударение на слове «но». – Статус пока еще решает все. Что позволено замужней даме, не позволено девице. Понимаешь меня? Выбери себе супруга, подари ему наследника, и впоследствии, следуя правилам хорошего тона, муж не станет докучать тебе своим обществом, Домострой отменен, ты вольна будешь поступать, как вздумается. Таков порядок. Чем скорее ты примешь его, тем легче будет в дальнейшем.

Ярослава вспомнила, как французский гувернер месье Жан-Жак вдалбливал в них с сестрой основы логики. Эту науку княжна никогда не любила, предпочитая руководствоваться сердцем и чувствами. Вот и сейчас слова графини звучали более чем логично, но облегчения это не приносило.

Смиряясь с неизбежным, Ярослава сказала:

– Я понимаю, о чем вы, графиня, обязательно подумаю о ваших словах на досуге, но, боже мой, как же хочется совершить хоть что-либо необычайное, дух захватывающее, тем более, что в ближайшее время меня ждет участь, не завиднее, чем у Ксюшеньки Луневой.

– И чего бы тебе хотелось?..

…Карета остановилась перед роскошным особняком графини. Сияющий Миколка распахнул дверь и, помогая спуститься, протянул дамам руку, затянутую в белоснежную перчатку. Парик с буклями делал его лицо старше, ливрея графского дома сидела безупречно; если бы не широченная улыбка, можно было бы подумать, что он потомственный вельможный лакей в третьем колене. Ярослава задумчиво окинула взглядом своего слугу и, подбирая подол платья, находу заявила:

– Быстро же ты нахватался столичного лоску, парень! Следуй за нами, есть дело…

## Глава 10

Субботний день выдался на редкость солнечным и безветренным. Ярослава, стоя на палубе небольшой гребной яхты, наслаждалась видами великолепного города. Столичная знать, изнемогавшая в ожидании открытия нового сезона, посчитала предстоящие скачки, в незнакомом доселе английском стиле, событием совершенно особенным и заслуживающим внимания.

С самого утра к обустроенным рядом с Зимним Дворцом конюшням и манежу стекались экипажи, гарцуя ехали всадники, тянулся простой люд. Демонстрацией особого положения, богатства и статуса, доступного только избранным вельможам, было прибыть на оборудованную перед дворцом пристань на собственном судне, чем не преминула воспользоваться графиня Остужева.

Яхта по случаю была украшена лентами и цветами. Рослые гребцы количеством восемь человек надели специально изготовленные для таких случаев наплечники, составленные из чешуек отполированной до блеска латуни. На сооруженном на корме яхты помосте гуттаперчевый мальчик-акробат выделывал разные трюки под аккомпанемент расположившегося рядом флейтиста. Народ, столпившийся на берегу, ликовал; мальчишки бежали, сопровождая яхту громким гиканьем и улюлюканьем.

Анна Алексеевна взирала на всю эту суматоху вокруг с чувством собственного достоинства и нескрываемого превосходства – она вновь смогла подтвердить свой незыблемый статус самой блистательной дамы императорского двора.

Подплывали к дворцу. Ярослава в восхищении разглядывала величественное здание с двумя рядами белоснежных колонн и сияющими на солнце фигурами. Ей казалось, что кто-то, несомненно, великий и талантливый, сумел поймать музыку и заточить ее в камне. Танцуя над ровной гладью реки, Дворец отражался в ней самым немыслимым образом, представая то солнечными палатами, то небесным чертогом, хотя был он всего лишь домом.

«Дом величайшей земной царицы», – подумалось Ярославе.

Дамы сошли по сходням, пересели в открытый экипаж, который Игнатий неспешно направил в сторону манежа. Одну из недавно построенных и пока еще пустующих конюшен выделили под заявленных на скачки лошадей. Запись происходила тут же неподалеку.

Благородная знать прогуливалась вдоль конюшен, раскланиваясь, затевая светскую беседу, ожидая, когда будет подан сигнал занять места на сколоченных специально для скачек трибунах: под полотняным навесом – для женщин и открытой – для мужчин. Простые горожане располагались на деревянных мостках кругом манежа.

– Машенька, Анна Алексеевна, как я рада вас видеть! – Ксения Лунева издали замахала им рукой, почти побежала навстречу, но опомнилась и умерила шаг. Позади нее шел высокий темноволосый молодой человек в синем с красным мундире кавалергарда.

– Позвольте представить моего брата: Всеволод Лунев. Подпоручик

кавалергардского корпуса, – с нажимом произнесла Ксения, явно рассчитывая произвести впечатление на Ярославу.

Всеволод склонил голову, медленно растягивая губы в полуулыбке, и на модный среди светских молодых людей манер, слегка заглатывая окончания слов и не заботясь об артикуляции, произнес:

– Анна Алексеевна, как всегда вам нет равных. Ваша прелестная спутница, полагаю, Мария. Сестра совершенно вами очарована, смею заметить, я понимаю, почему. С вашего позволения, завтра, ждите меня с визитом. А теперь, прошу извинить, мой конь участвует в турнире, должен отдать нужные распоряжения. Графиня, прошу покорнейше присмотреть за сестрой. – Напоследок, хищно блеснув карими с золотистыми искрами глазами, он добавил: – Сделайте ставку на моего Зефира, никогда, знаете ли, не помешает лишний рубль на булавки.

И, совершенно неприлично подмигнув, он удалился, уверенный в полной своей неотразимости. Ярослава фыркнула, графиня снисходительно ухмыльнулась, а Ксения виновато промолвила:

– Ах, братец иногда бывает совершенно не сносен, но это не его вина. Красавец-кавалергард, он никогда и ни в чем не знал отказа, да и, по правде говоря, избалован вниманием фрейлин. Знали бы вы, сколько девиц пытались свести со мной знакомство и подружиться, лишь бы он их заметил.

– Забудем об этом, – перебила ее графиня, – лучше найдем, где делаются ставки, готова ссудить каждой небольшую сумму на потеху.

Вежливо отвечая на приветствия знакомых, все трое прошли вдоль трибун, неподалеку от которых устроен был столик, где двое бойких молодцов принимали ставки от всех желающих. Ксения, следуя совету брата, сразу же начала искать в списке заявленных коней Зефира, однако графиня царственным жестом остановила ее:

– А говорила ли я вам, душечка, что выставляю сегодня своего нового коня? Орфея?

Ксения улыбнулась, воспринимая явный намек графини как призыв к авантюрному пассажу, и восторженно выпалила:

– Тогда, любезная Анна Алексеевна, я с радостью поддержу вас. Мария, уверена, ты с нами. Пусть это будет наш маленький женский бунт. Тем более, что я вообще не люблю зефир.

– Решено, я сделаю ставки за нас троих, – заявила графиня, – но вижу, к нам направляется сам князь Галицкий, останусь его приветствовать, а вы тем временем займите нам места на трибуне, тем более, как я понимаю, вам не терпится посекретничать без посторонних.

Ярослава вопросительно посмотрела на Анну Алексеевну, та утвердительно кивнула и, вскинув в приветствии руку с тростью, пошла навстречу князю прежде, чем он успел перехватить дочь.

В этот момент удары гонга возвестили о начале состязаний. Первым на помост перед трибунами вышел конезаводчик, граф Михаил Александрович Афанасьев. Голосом он обладал звучным, к тому же отчаянно жестикулировал. Получалось, трибуны со знатью все слышали, а простой люд громкими криками откликался на каждый широкий жест графа. Поблагодарив сердечно всех собравшихся, конезаводчик объявил о первых в Петербурге скачках на английский манер.

Из ворот ближайшей конюшни выехала колесница, запряженная двумя белыми лошадьми с плюмажем, которых в поводу вели арапы в шароварах и расшитых серебром красных жилетах на голое тело. В колеснице стояла высокая красавица в белом хитоне и золотым венком на голове; в одной руке она держала горящий факел, другой опиралась на копье, устремленное наконечником вверх. Вслед за колесницей клином шли девять девушек, сопровождаемых шестью молодыми людьми в коротких тогах. Публика ликовала. Народ ревел от удовольствия. Сделав круг, высокая красавица, олицетворявшая Минерву, сошла с колесницы и поднесла горящий факел к едва заметному шнуру – в облаке разноцветного дыма в небо взвилась сверкающая искра и огласила пространство громким хлопком.

Зрители восторженно провожали удаляющуюся процессию, навстречу которой выезжали всадники на прекрасных конях. Шестеро парней в тогах встали по кругу манежа и, когда всадники проезжали мимо, громко объявляли каждого скакуна.

Сидя на трибунах, Ярослава опытным взглядом безошибочно определила соперников. Всеволод Лунев не соврал, его гнедой Зефир был поистине великолепным жеребцом, с которым статью сравняться мог только вороной Аспид помещика Углова. Оба жеребца холеные и лоснящиеся, наверняка смазанные норковым жиром, нервно прядали ушами и пританцовывали под седоками, в нетерпении показать свои способности в лихой скачке.

Наконец, глашатай громогласно прокричал:

– Графини Остужевой Анны Алексеевны жеребец Орфей, наездник Николай Саврасов.

Миколка смотрелся браво: парик с косичкой, белые облегающие штаны из оленьей кожи и такого же материала высокие сапоги. Вместо ливреи – плотный жакет, надетый поверх шелковой белой рубахи.

А вот сам конь вызвал, скорее разочарование, нежели восторг. Ростом он уступал великолепным Аспиду и Зефиру, к тому же выглядел настолько худосочным, что место такому скорее соревноваться с кобылами на сельской ярмарке, нежели с благородными жеребцами. Ярослава услышала пару откровенных смешков на трибуне, а сидевшая рядом Ксения сжала ее руку и недоуменно посмотрела на подругу.

– Погоди, – одними губами прошептала Ярослава.

Она самолично помогала Миколке нанести углем тени на белоснежный круп и ребра своего скакуна, мастерски гримируя чистокровного ахалтекинца под ледащую клячу. Такую тактику подсмотрела в свое время у цыган – она помогала усыпить бдительность соперников, и на невзрачной «темной» лошадке сорвать большой куш.

Тем временем парад завершился, и участники направились обратно в стойла проверить упряжь и подготовиться к заезду, а в центр манежа выехали два огромных тяжеловеса, облаченные в попоны. Верхом на конях сидели закованные в латы средневековые рыцари, оба с копьями наперевес. Развлечения в виде средневекового ристалища никто не ожидал. Зрители взорвались аплодисментами, свистом и топотом.

«Пора», – подумала Ярослава и, стараясь привлекать как можно меньше внимания, пробираясь позади трибун, поспешила к конюшням.


С противоположной стороны в том же направлении, явно кого-то выискивая глазами, двигался еще один человек. Заметив воровато оглядывающихся мужчин, одетых в форму наездников, он, не желая столкнуться с ними и помешать им, прижался к деревянной перегородке. Те двое тоже остановились:

– Возьми, – сказал один, рукой в белой перчатке протягивая второму костяную табакерку. – На старте улучишь момент и обсыплешь содержимым Зефира. Осторожно, смотри Аспида не задень. И оба разошлись, каждый – в свою сторону.


Укрывшись за створками пустующего денника княжна спешно занялась своим преображением.

Кружевные рукава и белый шалевый воротник, расшитый тесьмой, заходившей за корсаж платья Ярославы, оказался рубашкой с жакетом в точности как у Миколки. Под широкой, хитроумно отстегивающейся юбкой скрывались стройные ноги, уже одетые в кожаные штаны и сапоги, там же, в специальном кармане, припрятан мужской парик с косичкой.

– Спасибо, Жоли, – прошептала Ярослава, вспоминая личную портниху графини. Только она успела выскочить из своего укрытия, как за спиной послышался вежливый голос:

– Простите, сударь, Я ищу графа Лунева.

– Готовится к заезду. Скачки, сударь! – изменив голос, ответила Ярослава.

– Мне нужно предупредить. Я здесь никого не знаю. Но это важно.

Ярослава обернулась: «Иноземец», – узнала она.

–– Вас я вспомнил, вы тот самый благородный юноша, что разделался с шулером. Какая удача! Не возражайте, у нас нет времени на разговоры. Вон те двое затевают преступление.

Иноземец быстро передал случайно подслушанный разговор.

Ярослава задохнулась от негодования: одно дело тактическая шутка, придуманная ею, и совсем другое – покалечить коня соперника. Ярослава понимала, что, скорее всего в табакерке цыганский порошок, от которого лошадь начинает неистово чесаться, и всякая скачка становится для нее заведомо проигранной. Мысленно пообещав себе по возможности защитить Зефира и его всадника, она быстро пробасила:

– Неслыханная подлость! Я постараюсь спасти животное. Благодарю

за предупреждение. Извините, мне – на старт!

– Удачи вам, юноша!

Но Ярослава уже не слышала его – стремглав бежала к Миколке, который усиленно махал ей рукой.


Все прошло как нельзя лучше, наездники уже вывели своих жеребцов и разогревали их легким аллюром. Неспешно выехав из сквозного ангара со стойлами, Ярослава с зажатой в руке плеткой направилась к остальным всадникам, сразу выискивая глазами Зефира. Пристроившись в хвост процессии, которая вереницей направилась к старту, она зорко оглядывала провожающую подбадривающими криками толпу. Внезапно из людской толчеи выбежал человек в шляпе, сделал вид, что споткнулся, и упал почти рядом с поравнявшимся с ним Зефиром. Вставая, он вынул руку из-за пазухи. Ярослава пришпорила Орфея и бросилась наперерез. Умный конь беспрекословно слушал свою хозяйку и понесся во весь опор. Княжна стеганула плетью по не успевшей раскрыть шкатулку руке, пролетела несколько аршин и остановила скакуна.

– Простите, любезный, конь с норовом, непуганый, вот и шугается, – громко заявила она низким голосом, стараясь не оборачиваться назад.

Пройти предстояло две версты – четыре круга по манежу. Шесть красавцев-скакунов заняли отведенные конюхами места и замерли в ожидании сигнала. Давешняя Минерва стояла на стартовой площадке, вот она взмахнула флажком, и всадники, подстегиваемые зрительским свистом и улюлюканьем, помчались вперед.

Ярослава слегка придержала Орфея, с быстротой молнии оценивая ситуацию. Вперед вырвались Борей, Углич и афансьевский Адамас. Все трое неплохие скакуны, но наездники на них были явно из неопытных молодых конюхов. Всадники нещадно шпорили коней и злили их громкими криками. «Круга на два их хватит, – поняла княжна, – потом сдадут». Зефир и Аспид держались вровень.

Как и ожидалось, пройдя версту, первая тройка начала уставать и пропустила вперед тех, кто был позади. Следующий круг Зефир и Аспид шли ноздря в ноздрю, то и дело на полкорпуса вырывая друг у друга победу. Ярослава держалась позади, улучая момент. На четвертом круге Аспид обошел Зефира на корпус, и между двумя скакунами образовался достаточный зазор, Ярослава вжалась ногами в бока Орфея, и тот ринулся в освободившееся пространство.

– Теперь держаться! – приказала себе Ярослава и сосредоточилась на остатке пути.

Она слышала несмолкаемый рев зрителей, изумленный, восторженный, ликующий. Княжна понимала, что все они сейчас пытаются понять, как неказистый с виду скакун обставил гордых кавалерийских красавцев. Лишь один человек на трибунах молчал, вперив глаза в коня и его всадника. Никита Сергеевич Галицкий порывался сорваться со своего почетного места высокого гостя и бежать проверить свою догадку, но правила приличия требовали сохранять хладнокровие.

И вот впереди замаячила желтая лента, которую к концу четвертого круга растянули поперек манежной дороги. Ярослава, не видя ничего вокруг, пересекла финиш и, не останавливаясь, направила Орфея прямо в конюшню. Навыки джигитовки не прошли даром, на полном скаку она слетела с жеребца, и ее место тут же занял Миколка. Хитрый парень заранее плеснул на себя воды, чтобы казаться вспотевшим от напряженной скачки. Сдержав коня, он выехал с другой стороны конюшни и направил его туда, где уже готовились награждать победителя. Зефир в последний момент обошел Аспида, какими по счету пришли Борей, Углич и Адамас, никто уже и не вспоминал.

Размашистым шагом князь Галицкий направлялся к женской трибуне.

– А где же ваши спутницы, Анна Алексеевна, – играя желваками, спросил он графиню.

Та обернулась вокруг, как бы ища подопечных, и в этот самый момент откуда-то сбоку раздался голос:

– Ах, простите нас великодушно, князь, графиня, мне стало дурно – так переживала за нашего скакуна, а Мария любезно согласилась проводить меня слегка отдышаться.

Князь обернулся – девицы склонились в почтительном реверансе.

– Рад видеть обеих в добром здравии, – пробормотал князь, протягивая руку к Ярославе и выуживая что-то из несколько неаккуратно сидевшего парика. – Соломинка забилась… Мои поздравления, – сквозь зубы грозно процедил: – Балаган сей немедленно прекратить! И чтобы к вечеру княжна дома была! – Коротко поклонившись, он удалился.

У столика, где делались ставки, было немноголюдно. Графиню и ее спутниц нагнал Всеволод Лунев. Кавалергард выглядел расстроенным, но держался бодро.

– Примите мои поздравления, графиня, – сохраняя обольстительную улыбку, сказал он. – Признаюсь, проиграть вам – честь для меня.

– Полагаю, вы должны нам булавки, Всеволод, – подхватывая его ироничный тон, заметила графиня, – хотя, не трудитесь, мы прямо сейчас заедем за ними к модистке – выигрыша хватит. Ксению мы с Марией доставим домой, не извольте беспокоиться.

## Глава 11

Получив известие, что княгиня Александра уже на пути к Петербургу, Анна Алексеевна не стала спорить с Никитой, но и откладывать задуманное не собиралась. Требование Галицкого прекратить, как он выразился, балаган только сыграло на руку хитроумной графине.

– Что ж, пора запускать «ткацкий станок», – решила она, и на следующее утро по Санкт-Петербургу, самым невероятным образом переплетаясь, связываясь в невообразимые узлы, соединяясь в немыслимое полотно правды, смешанной с вымыслом, тягучим прядевом поползли сплетни. Как круги от брошенного в воду камня, расходились они по столице: от слуг – к водовозам, от водовозов – к извозчикам, от извозчиков – к лавочникам, служащим, нищим, от тех – обратно к слугам, пока, наконец, не достигали ушей благородных господ. Несколько доверенных слуг челноками сновали от дома к дому, от сплетника к сплетнику, встревали в разговоры, поддакивали, намекали, наводили туману – в общем, делали все, как велено, чтобы к полудню весь город наверняка знал: нынче же вечером сиятельный князь Никита Галицкий представит обществу свою дочь – княжну Ярославу Никитичну.

То самое общество изрядно всполошилось: статс-дама императорского двора графиня Остужева устраивает званый вечер для избранного круга. Счастливчики, загодя получившие ангажемент, придирчиво пересматривали гардероб, дабы явить себя в наилучшем свете. Те же, кому приглашения не досталось, спешно отправляли нарочных засвидетельствовать свое почтение Анне Алексеевне и уведомить о собственном присутствии в столице. Особо предприимчивые снаряжали посыльных с букетиками цветов, сладостями и затейливо оформленными визитными карточками в дом князя Галицкого, дабы их заметили, оценили, а, возможно, в качестве вежливого ответа пригласили в тот самый избранный круг. Были и те, кто маршрутом своего дневного променада избрал широкую, недавно крытую булыжником улицу, конец и начало которой приходились аккурат на окрестности княжеского дворца и графского особняка. Знать прогуливалась пешим ходом и верхом, передвигалась в открытых экипажах, при встрече друг с другом неизменно интересуясь, увидятся ли вечером на ожидаемом представлении.


«Подобным жаром воспаленный

Стекался здесь Российский род,

И, радостию восхищенный,

Теснясь взирал на Твой приход», – процитировала оду Ломоносова графиня, отходя от окна, в которое, несколько минут кряду наблюдала, посмеиваясь, как молодые дворяне, числом около десяти, в очередной раз проходят мимо, по всей вероятности, полагая, что кованые ворота падут пред их пылкими взорами.

– Однако, сколько суеты, сродни бедламу, прислуга с ног сбилась, – вздыхая заметила Ярослава.

– А вот это, милочка, не твоя забота. Балы графини Остужевой превыше всего ценятся изысканным великолепием, – надменно произнесла Анна Алексеевна, – знамениты, что немаловажно, небывалыми новинками да сюрпризами.

– И роль сюрприза вы уготовили мне.

– Хочу собственными глазами видеть, так ли ты хороша и привлекательна на балу, как твоя матушка. Это тебе не скачки, здесь особый аллюр требуется.

– Политесу царской фрейлиной обучена, – фыркнула Ярослава.

– Снова дерзишь!

– Коготочки оттачиваю, ваше сиятельство. Усвоила даденный вами урок: «Никогда не отказывайся от того, что заставляет тебя улыбаться», – а с вами я не скучаю. Напротив, с усердием постигаю искусство возвышенной пикировки. С вами можно спорить, можно не соглашаться, но восхищаться – всегда!

– Вот опять, – прикрыв веером довольную улыбку, остановила свою подопечную графиня, – то ли поблагодарила, то ли шпильку отпустила.

– О! Да я при вас сущая паинька: не смею позволить себе даже одного необдуманного слова.

– Довольно! Что за несносная! Отвлекаешь меня. Ты должна приглядеться к кавалерам, затуманить им головы, дабы насмерть бились за ласковый взгляд княжны Галицкой.

– Матерь божья, к чему все это?

– Заковать в брачные кандалы еще до конца сезона! Такова задача.

– Напрасный труд, графиня. За то время, что я в столице, побывала на трех вечерах; по вашему настоянию, Анна Алексеевна, Мария Бересдорф нанесла четыре утренних визита престарелым, но не потерявшим своего влияния матронам, ответила на бессчетное количество записок, целых два дня потратила на модные магазины и еще больше на бесконечные примерки и препирательства с модисткой. А получила удовольствие, лишь посетив конюшни графа Орлова да скачки Михаила Афанасьева.

– Похвальное усердие. К счастью, пока все обошлось без единого конфуза.

– Княжна Галицкая держит данное отцу слово. Вела себя безукоризненно. На удивление, даже не противилась вниманию кавалеров, – поспешила Ярослава продолжить свое недовольное излияние. – Но, выходит, зря старалась. Сердечко, как предполагал князь, так и не екнуло.

– Тебе, как я заметила, понравилось получать пти-комплиманы и корзиночки с пирожными, которые неизменно пересылала своему Осиванычу.

– То Марии понравилось! Но даже ее раздражало неуклюжее лобызание рук едва оперившимися юнцами, их слащавые и настойчивые ухаживания да солдатский юмор некоторых офицеров.

– Рано ропать! Еще козыри в ход не пошли! Вот, когда не будешь разочарована!

Ярослава намерено пропустила замечание графини мимо ушей:

– Одна надежда, что с приездом матушки-княгини и сестер все станет во сто крат лучше. Да и князь, наконец, успокоится. А пока…

Уловив печаль в голосе Ярославы, Анны Алексеевна остро почувствовала, что девушка нуждается в участии и добром совете, хотя сама этого не осознает.

– Ты отопри сердечко. Оно у тебя умное, гордое, страстное, не ошибется. Дай ему волю, – на удивление мягко, вполголоса сказала графиня.

– Может, я не созрела для замужества? – с надеждой прошептала Ярослава.

– Страсти господни! Да ты перезрела! – в свойственной грубоватой манере остановила ее графиня. – В твоем случае средство излечения одно – поощряй ухаживания. Обещаю тебе, чувства неминуемо проснутся.

Ярослава не нашлась с ответом.

– Наденешь платье, из-за которого вы с модисткой долго спорили. Его уже приготовили.

– Слишком помпезное, на нем с полпуда драгоценных каменьев.

– К случаю самое подходящее.


Парадный зал особняка графини Остужевой украшен был с присущим его хозяйке особым блеском и тайным умыслом: тяжелые изумрудного бархата, подхваченные золотыми шнурами, занавеси заменили на легкие индийские ткани, расшитые по карминному полю причудливыми разноцветными узорами. В самом центре на постаменте, увитом египетскими кораллами, возвышалась прозрачного стекла ваза, в которой невиданной диковинкой резвилась, поблескивая чешуей, стайка крошечных златоперых рыбок. Свисающие гирлянды из живых цветов, с искусно встроенными в них масляными лампадками, придавали всему помещению радужное мерцание, отражаясь в сверкающих драгоценными камнями украшениях собравшихся гостей, чинно прогуливающихся по залу. Слуги в парчовых черных с серебром ливреях разносили напитки и тщательно отобранные хозяйкой закуски: икру на ледяном ложе, перепелиные яйца в красном вине, томленого в сливках осетра, речных устриц. Все выглядело так, будто в своих чертогах на дне Ильмень-озера готовился владыка вод новгородских явить миру редчайшую жемчужину.


К назначенному времени прибыли почти все приглашенные и ожидали появления хозяйки. Эксцентричность ее натуры проявлялась и в том, что она, овдовев, никогда сама не выходила встречать гостей, для этого у нее был специально обученной мажордом с внушительной внешностью и безупречными манерами.

В зале царило привычное оживление. Завсегдатаи светских балов внимательно рассматривали публику: одни выискивали партнеров для карточной игры, другие стремились укрепить полезные знакомства, третьи старались умными речами привлечь к себе внимание, были и такие, что нетерпеливо поглядывали в сторону буфета. Почтенные матроны восседали на специально установленном помосте, именуемом амфитеатром, с высоты которого с пристрастием за всеми наблюдали, одобрительно кивали либо укоризненно качали головами, без оглядки на чины и фамилии делясь замечаниями. Группы девушек ловили на себе пылкие взоры кавалеров и скромно ожидали заполнения карне – бальных книжек.

Еще со времен Петра Великого незнание танцев считалось грубейшим недостатком воспитания, а отказываться от них было и вовсе недопустимым. Чтобы иметь успех при дворе, отпрыски знатных вельмож с детства заучивали наизусть «Юности честное зерцало, или Показания к житейскому обхождению» – свод правил, составленный самим царем.

Распорядитель, не заметив ни одного скучающего лица и не смея далее томить публику в ожидании, подал знак пригласить графиню.

Разговоры собравшихся стихли. В изысканном наряде из тафты цвета грозового неба, украшенном сверкающими бриллиантами и аметистами, Анна Алексеевна, кивком головы отвечая на приветствия, величественно прошествовала в центр зала и громко провозгласила:

– Желаю представить: мой особый гость – его сиятельство князь Никита Сергеевич Галицкий… с дочерью. Твердой поступью с гордо поднятой головой в зал ступил Галицкий.

По сигналу распорядителя прогремели литавры, а в след разлились звуки скрипки, одновременно торжественные и чарующие. Над залом пронесся возглас изумления – именно это с самого начала и было целью графини.

Никита Сергеевич вытянул руку, Ярослава вложила свою ладонь в его, и пара прошествовала вдоль рядов гостей. Описав полукруг, князь подвел дочь к графине, галантно поклонился Анне Алексеевне и, обращаясь к гостям, произнес:

– Почту за честь представить благородному собранию свою дочь. Княжна Ярослава! Счастлив, что свой сезон она начинает на балу непревзойденной графини Остужевой.

Ярослава выступила вперед и присела в глубоком реверансе.

При взгляде на ослепительную красавицу-княжну никто не смог бы и вообразить, что она и Мария Бересдорф – милая дальняя родственница графини Остужевой – одно лицо. Пожалуй, только необыкновенные васильковые глаза выдавали некую схожесть, но и они заиграли новыми красками, на не скрытом пудрой лице такого безупречного тона, какому могли позавидовать ангелы.

Длинные, расшитые тонкой золотой нитью рукава из тончайшего газа нижнего платья, были густо собраны на округлых плечах. Высокий ворот расходился кверху, открывая лебединую шею, украшенную византийской работы бусами из отполированных до идеальной формы розовых кораллов. Такого же оттенка кораллами было отделано верхнее платье из креп-шелка цвета слоновой кости, из них же состоял драгоценный венец в виде переплетенных между собой веточек, инкрустированных крупным морским жемчугом.

Обойдя с дочерью наиболее именитых гостей и представив ее по всей форме, Никита Сергеевич, после того, как были соблюдены все необходимые ритуалы, присоединился к группе генералов, которых знал еще по службе в Преображенском полку.

Ярослава осталась рядом с графиней.

Музыканты настраивали инструменты, распорядитель суетливо бегал по залу, готовясь объявить начало бальных увеселений. По правилам бал начинал полонез.

Окинув придирчивым взглядом компании молодежи, Анна Алексеевна заметно оживилась:

– Ага, вот уже движение наблюдается, словно беспокойные муравьи закопошились заядлые женихи. Слушай и запоминай: этот, с закрученными усами, принадлежит к сливкам общества, всегда имеет скучающее, будто прокисшее молоко, лицо. Вон тот с чудовищным жабо – неисправимый оболтус, в прошлом сезоне его почти не видели; белокурый, с мушкой над губой, способен только на флирт, который слишком быстро развивается и так же быстро заканчивается. Лунева не привечай, мелковат для тебя.

– Выходит, ни одного подходящего? Пора домой!

– Что за прыть такая? И половина народа не засвидетельствовала почтения. Ступай к невестам, вон как знатно выстроились! Которые из них второй и третий сезон выставляются.

– Утомительны их напыщенное жеманство и пустые разговоры. Выслушивать их представляется мне невыносимой повинностью. И сестры с матушкой никак не объявятся.

– Скоро прибудут. Из имения уже выехали. Разойдемся на этом: тебе девица Лунева знаки подает, а я – к своим матронам, пора в их книжонку заглянуть.

Ксения в силу своей помолвки не представляла угрозы для незамужних юниц на выданье, потому они, даже если и немного завидовали, относились к ней вполне дружески. Заметив приближающуюся Ярославу, три, щебетавшие до этого девицы, немедленно сложили веера и направились в сторону выхода из зала.

– Куда это твои курочки упорхнули? – не скрывая иронии, спросила Ярослава, подходя к Ксении.

– Прознали, что братец мой исключительного кавалера привести обещался, настоящего милорда.

– Эка невидаль! Я уж подумала, умом тронулись, посреди бала упорхнули.

– Поспешили перышки почисть.

– Нам, к счастью, это без надобности, прогуляемся по саду, там у Анны Алексеевны прелюбопытный зеленый лабиринт.

– Это чудо к нам из Англии пришло. Говорят, там можно заблудиться, и там девушкам назначают свидания.

. – Не надоело об одном и том же талдычить? Ведь ты просватана уже.

– Я ж о тебе пекусь, милая!

– Придется для начала обзавестись женихом, а уж потом обследовать лабиринт, – наигранно вздохнула Ярослава.

– Всем сердцем желаю тебе этого. Быть невестой – это такой замечательный статус, – зарделась Ксения. – Кавалеры уважительны в речах, незамужние девицы и их матушки любезны, и главное, родители спокойны и не тиранят попреками. По правде говоря, курочки мои, как ты их называешь, даже близко к тебе подойти не хотят, боятся, что ты их без женихов оставишь.

– Ой ли, – засмеялась Ярослава, – чего ж они Марию тогда привечали?

– А того и привечали, что Машенька была им ровня: с одного куста ягода, от одного деревца листочек. Это я в тебе подмены не вижу, и как стала ты мне дорога с первого дня знакомства, такой и осталась, только еще пуще тебя полюбила, когда тайну твою узнала да прикрыться на скачках помогла. А для них княжна Галицкая – птица совсем другого роду-племени. Она, если хочешь знать…

– Беркут… – выдохнула Ярослава, позабыв о подруге и устремляя взгляд на другой конец зала, где двое статных мужчин ловко лавировали между гостями.

Одним из них был Всеволод Лунев, а второй – уже знакомый ей иноземец. «Не он ли таинственный милорд, которого ожидают затрепыхавшиеся «курочки»?», – подумала она, рассматривая мужчину, который на сей раз одет был щегольски но в то же время сдержанно: темно-синий камзол рытого бархата с лазоревым ворсом оттенял мужественное лицо. Резкие правильные черты, квадратный подбородок, и синие, с зеленоватыми искрами глаза, в таинственной глубине которых плескалось море. На мгновение девушка встретилась с прожигающим взглядом иноземца, ей показалось, что он узнал ее, по телу пробежала едва заметная дрожь, она запаниковала, но в то же самое мгновение услышала вежливое:

– Окажите честь, княжна! Вы обещали мне первый танец!

Ярослава радостно улыбнулась и, протянув руку отцу, направилась в центр зала, где партнеры выстраивались на полонез.

Иноземец с волосами цвета беркутова крыла, не отрываясь, смотрел на танцующих:

– Какая величественная пара! – не сдержав восхищения, бросил он Луневу. – Рядом с внушительного вида вельможей само совершенство. Настоящая леди.

– Его сиятельство князь Галицкий с дочерью …

– Она кого-то мне напоминает, не могу понять.

– Вряд ли, дорогой виконт. Это ее первый сезон в Петербурге, она недавно в столице. По стечению обстоятельств, княжна – подруга моей сестрицы. Они познакомились в доме графини Остужевой, куда приехали после фатального проигрыша моего Зефира скакуну Анны Алексеевны. Никогда бы не подумал, что безусый малец на невзрачной лошадке так ловко обставит орловского рысака.

– В тех местах, откуда я родом, есть легенда о Келпи, водяных духах, принимающих облик лошадей. Управляют ими представители волшебного народа фейри. И никто не может победить чудесных животных и их наездников ни в скачке, ни на поле боя. Я следил за состязаниями: мальчишка буквально слился с конём. Да вы, должно быть, его помните. Это тот самый юнец, который в трактире вывел на чистую воду шулера.

– Удивительное дело, милорд, но, кажется, удачливый игрок был из благородных, а на скачках – простой жокей.

– В любом случае, он и там отличился. Я случайно услышал, как двое незнакомцев, скрытых в тени, замышляют недоброе против вашего Зефира. Времени искать вас не было, а этот загадочный парнишка подвернулся как раз вовремя, чтобы я успел его предупредить. В следующий раз я увидел его уже на коне, выбивающим из рук злоумышленника злосчастную табакерку.

– Да уж, мальчишка не так прост, как кажется, – присвистнул Всеволод, – подозреваю теперь, что это не просто слуга, а, возможно, отпрыск знатного рода развлекает себя, пока не начался сезон. Нынешние юнцы любят мнить себя поборниками справедливости, эдакими Робин Гудами.

Иноземец фыркнул в ответ:

– Шервудский стрелок – мошенник и плут! Кто настоящий герой, так это Роб Рой!

От дальнейших размышлений его вновь отвлек облик прекрасной девы магнетически притягивающий его взгляд поразительно синими всполохами, вырывающимися из глубины ее необыкновенных глаз. «Какое невероятное переплетение природной грации и утонченности, чувственности в движениях и мятежного вызова во взоре. Сладкий грех, который хочется испить». Мужчина почувствовал себя сбитым с толку одолевшими и волнующими ударами сердца, изумленный непреодолимым желанием удержать в нем чудесный образ. Повеяло свежестью и изысканным ароматом, шлейфом тянувшимся за дивным созданием… Никогда прежде он не испытывал ничего подобного, его разбушевавшаяся страсть грозила вырваться наружу.

– Вижу, прелестное видение не отпускает вас ни на минуту, дорогой друг, вы так поглощены созерцанием, что, пожалуй, впервые не стали с присущей вам горячностью втолковывать мне истории героев славного прошлого вашей страны. Право, я готов воспользоваться положением старшего брата и умолять Ксению представить нас обоих княжне.

– Только обставьте это как-нибудь без упоминания моего положения, – последовал сдержанный ответ.

– Ваш статус вряд ли ее удивит! По словам сестры, дочь Галицкого необыкновенная девушка, весьма прямолинейна, довольно остроумна, у нее на все есть собственное мнение, но при этом совершенно очаровательна, – заметил Лунев. – Они прекрасно провели время вчетвером с Ксенией, графиней и Марией Бересдорф, которую, кстати, не наблюдаю сегодня в зале, хотя барышня, несомненно заслуживает внимания.

Иноземец машинально пригладил волосы подбирая приличествующие русскому этикету приветственные фразы, как вдруг назойливый голос резко вмешался в его мысли и вытащил в реальность.

– Милорд! Планы меняются. Мне сообщили, что нас дожидаются во дворце.

– Очень кстати. Отправляемся немедля. – Иноземец с чувством сожаления (или облегчения?) устремился к выходу вслед за Всеволодом и передавшим им известие слугой, приказав себе не оборачиваться на предмет своего внезапного сумасшествия.


– Князь, вы великолепный кавалер!

– С такой прелестной партнершей и оловянные солдатики затанцуют!

– Как говорит наша неподражаемая Анна Алексеевна, не пойму: то ли похвалил, то ли уколол, – засмеялась Ярослава.

– Я горжусь тобой, княжна, и оставляю. Веселись!

– Я не прочь сбежать из этого преисполненного собственным величием общества, – шепнула она.

– Э, нет! Мы не нанесем подобного оскорбления графине. Она неспроста затеяла этот бедлам.

– Загладила перед грозным князем вину за маскарад.

– Что за дерзкие речи! Сущая крамола! Что-то я не припомню, чтобы ее сиятельство хотя бы раз признала себя виноватой, – беззлобно ухмыльнулся Никита Сергеевич.

– Князь! Галицкий, что ты себе позволяешь! Отойди, наконец, от дочери! – услышал Никита недовольное шипение за спиной. – Страшнее Цербера! Всех женихов отпугнул своим видом!

– Не кусайтесь, графиня, мой Цербер нынче на цепи, – миролюбиво ответил он. – Я воздержусь от рукопашной.

– Постоянно вертеться возле нее, душить своей заботой, просто глупо.

– Считаете меня досадной помехой счастью дочери? Это ужасно несправедливо, Анна Алексеевна!

– За ней без того три пары глаз моих кумушек наблюдают, надежнее охраны не сыскать!

– И я уже получила наставления, кто мне не подойдет, кого следует избегать, – со смехом выдавила Ярослава, умиляясь светской перепалкой взрослых аристократов.

– Тебя, княжна, ждет еще одна, как ты необдуманно выразилась, повинность – уважить достопочтенных матрон, иначе тебя объявят невоспитанной гордячкой, недостойной внимания. Не заслужить одобрения – это уже скандал для всей фамилии. Недопустимый. Я этого позволить, как ты понимаешь, не могу. Так что идем!

Ярослава безропотно подчинилась, не подав виду, что ужаснулась подобной вероятности.

Подходя к благородным дамам, графиня тихонько проговорила:

– И помни пословицу: «Ешь пироги с грибами – держи язык за зубами».

– Я помню только одно: воспитана царской фрейлиной.


Восседавшие на почетных местах «амфитеатра» великосветские дамы вели между собой оживленную беседу, не упуская возможности высказать уже составленное мнение о присутствующих.

– Слава богу, Петербург оживает. Знать покидает свои загородные имения и, наконец-то, съезжается в столицу.

– Сам Галицкий вышел в свет.

– Все в ожидании государыни-императрицы, ее возвращения из Царского села. Мне нашептали намедни, – Аполлинария Смирнова понизила голос, – она самолично призвала князя прибыть ко двору. Слышала, приехал нехотя. Вполне счастливо жил в своей деревне и, не скрывая, по сей день бравирует верностью жене.

– Не удивлюсь тому возмутительному факту, что у них и спальня общая, – съязвила Эллина Неплюева.

– Да, ретивого коня и время не берет. Согласитесь, подруги, не утратил Никита былого величия, достоин всяческих почестей и похвал. Не побоюсь утверждать, потеснит небывалый интерес к шотландскому виконту. Предвкушаю, этот сезон по накалу страстей превзойдет все мои фантазии!

– Заметили, как загорелись глазки записных столичных красавиц? А вот это уже любопытно, чуть не упустила, – всполошилась Эллада. – Где моя книжечка? Фрейлина Ф., не станем громко называть имени, в четвертый раз кругами дефилирует.

– Ах, какие коллизии мы наблюдаем! Приятно осознавать, что этот вечер не будет загублен, – поддержала ее сестра.

Многозначительное покашливание отвлекло почтенных матрон от перетирания косточек собравшимся.

– Хочу представить: княжна Ярослава Никитична Галицкая, – торжественно провозгласила графиня Остужева.

Ярослава под прицелом пытливых глаз присела в церемониальном реверансе и, опустив глазки, застенчиво улыбнулась. Щеки ее покрылись нежным румянцем.

«Надо же, сама кротость!», – подавила графиня готовое вырваться наружу изумление и добавила вслух:

– Это ее первый сезон в Санкт-Петербурге, и бальная книжка уже заполнена.

– Ду ю спик инглиш?– неожиданно задала единственный известный ей вопрос Аполлинария, приставив к глазам окуляры.

– Ес, оф коз, – вежливо ответила Ярослава.

– Ма шер, как вы находите Петербург? – не желая отставать от подруги, решила блеснуть французским Эллина.

– О, шарман! Он великолепен! Красотой и величием не уступает, а во многом и превосходит европейские монархии, – вспомнила княжна слова капитана Строева.

– Столь же умно и благородно здешнее общество, совершенно не терпит сплетен и пересудов, – высокопарно промолвила Эллада.

– Меня более всего покорила утонченность манер столичных дам, их глубокое понимание жизни, – едва сдерживая смех, польстила Ярослава.

– В этом вы правы, мадемуазель княжна.

– Когда мы будем иметь возможность лицезреть вашу матушку, княгиню Александру?

– С нетерпением с папенькой со дня на день ожидаем.

Матроны отвернулись от дебютантки и, обращаясь к графине, не преминули вынести свой вердикт:

– Чувствуется благородная кровь.

– У вас, Анна Алексеевна обе подопечные достойны похвалы, совершенно подобающе вышколены, милы, воспитаны. Иные вон как пыжатся, но где уж там.

– Кстати, не вижу Марии.

– О, вернулась в Псков – отец жениха ей подобрал, – не моргнув глазом, нашлась графиня.

– Оно и к лучшему. Со столичными невестами провинциальной барышне сложно тягаться.

– Ваша правда, любезная Аполлинария, согласилась графиня и, чуть повернув голову к Ярославе, милостиво разрешила: – Мы вас отпускаем, княжна. Дебют удался.

В знак подтверждения великосветские дамы важно кивнули.

Ярослава сделала книксен и поспешила присоединиться к поджидавшей ее Ксении. Немало развеселившись от беседы с кумушками графини и освободившись от пристального надзора князя, оставшуюся часть вечера она провела в прекрасном настроении.

## Глава 12

С раннего утра жители южных окрестностей Санкт – Петербурга наблюдали прелюбопытнейшую картину. На раскинувшемся меж коровьими выпасами пустыре, в небольшом отдалении от деревянных изб, амбаров, риг и прочих сараюшек, вырос пестрый, сшитый из ярких отрезов прочной парусиновой ткани шатер. Был он не менее тридцати аршин в обхвате и шестидесяти вершков в высоту. Вокруг царила неслыханная суета. Повсюду сновали люди: грели воду в большом медном чане, чистили лошадей, меняли им уздечки на новые, усаженные самоцветами, убирали их крупы расшитыми попонами да богатыми, чалдарами – накидками из металлических пластин на суконной основе, расписанными серебром, золотом и эмалью.

Неподалеку человек восемь крепостных парней и девок расположились у костерка и затеяли нехитрые посиделки: плели венки из багряных листьев осины и полевых трав, во все горло распевая «Во лесочке комарочков много уродилось». По всему было видно, что они рады предстоящему представлению и вполне вольготно себя чувствуют в услужении добрым господам.

Сама хозяйка, сиятельная княгиня Александра Федоровна Галицкая, вышла из шатра и окликнула пробегавшую мимо девушку с гирляндой лоскутных флажков, которыми та намеревалась украсить повозки.

– Полинка, поди сюда!

– Слушаю, матушка-княгиня!

– Как наши дела продвигаются?

– Да, почитай, всё готово, барыня. Кареты намыты так, что позолотой сияют, ажно, солнышко ясное, люди в красные одежы наряжены, лица у всех намыты, зубы начищены – нянька самолично проверила. Лошадушкам плюмажи из перьев птиц заморских, этих, как их, хстравусов, сейчас достаем. Лежат в целости и сохранности, от помятия берестой переложены.

– Миколка как, справился?

– Да куда ж этот шустряк денется! С парнями вместе всех местных обежал. Деткам пряник печатный, бабам ленту нарядную, мужикам монетку мелкую всучил. Те, кто окрест ходячий был, в город направились, здравицы кричать по пути обоза обещались. С позволения сказать, славную забаву вы удумали, все довольны несказанно. Нянька Орина такой важности преисполнена, аж, через раз дышит. – Немного помолчав в раздумье, Полинка прыснула в ладошку и, не сдержавшись, добавила: – А все оттого, что под платье корсет, вами подаренный, на себя натянула, я сама лично затягивать помогала…

– Ну, полно. Ишь, расшалилась! На то и парадный выезд, чтобы всем при полном параде быть. Князем велено, нами будет исполнено. Делаем все по-галицки: с таким размахом, чтобы обоими крылами столицу накрыть, да память о себе оставить. Ступай, пришли мне Татьяну, княжнам с волосами помочь надобно, да вели ларец с драгоценностями принести, венцы и серьги к ним выберу. Дружине передай, чтобы повозку открытую с телеги сняли и первой в веренице поставили. Как управитесь, сразу же выезжаем.


Санкт-Петербург трудно удивить роскошным выездом, но величественная процессия произвела настоящий фурор.

Едва колокола пробили двенадцатый раз, на небольшую площадь перед Никольским собором, в сопровождении возносящей хвалы княжеской фамилии толпы, въехал пышный кортеж. Впереди на мощном коне восседал вооруженный егерь в поярковой шапке с фазаньими перьями, за ним – четыре всадника в форменном одеянии. За ними ехала открытая повозка такой хитроумной конструкции, что заслуживала особого внимания: двойные дверцы, отделанные перламутром, распахивались на манер дворцовых, сиденья, плотно набитые конским волосом, укрыты ткаными вручную флорентийскими гобеленами, колёса обиты тройным слоем толстой воловьей кожи, что в совокупности с круговыми ременными подвесами пассажирской люльки делали поездку удобной и не обремененной качкой да трясками.

Далее следовали золоченая карета сиятельной княгини, запряженная шестеркой лошадей, три четырехместные кареты княжеских дочерей, три брички с прислугой, еще с десяток повозок, груженых барским гардеробом, хозяйственной утварью, деревенской снедью. Весь этот караван двигался под охраной княжеской дружины – рослых молодцев с отменной выправкой.

В центре площади долгожданный обоз встречал сам Никита Сергеевич Галицкий вместе со старшей дочерью.

Поравнявшись с князем, егерь подал знак, и дружинники отсалютовали шашками, прокричав троекратное «Ура!». Ярослава, до того сидевшая позади отца, легко соскользнула с двойного конского седла и поспешила занять место рядом с матушкой и сестрами. Все четверо, согласно давнему уговору, были одеты в атласные платья лилейного цвета, отличавшиеся лишь вышивкой, выбранной под драгоценные каменья на венцах, серьгах и ожерельях: на княгине сияли рубины, топазы украшали Ярославу, сапфиры оттеняли небесные глаза Ольги, Софье достался жемчуг.

Князь, гарцуя на великолепном боевом коне по правую руку от повозки с женой и дочерьми, сопровождал процессию в сторону дома. Подъехав к особняку, Галицкий помог Александре выйти из кареты, троекратно по русскому обычаю ее расцеловал и степенно повел в дом.

Вся домашняя челядь выстроилась по обеим сторонам центральной лестницы встречать хозяев. Слуги с глубоким почтением поясным поклоном приветствовали княжескую семью. Вперед вышла домоправительница Авдотья и торжественно передала ключи госпоже-хозяйке.

Александра, тепло поблагодарив всех за радушную встречу и верную службу, с правой ноги вошла в дом.

За порогом с иконой в руках встречал взволнованный Осип, он перекрестил вошедших образом богоматери и низко поклонился.

– Осип Иванович! Рада видеть в полном здравии! – одарила княгиня денщика сияющей улыбкой. – Мне тебя не хватает в деревне.

Осип склонил голову, чтобы спрятать повлажневшие глаза.

Когда необходимые обычаи были соблюдены, все принялись радостно обниматься и целоваться. Ольга взяла за руку Софью, которая щебетала как неугомонная синичка, Ярослава прижалась к матери, князь растроганно взирал на своих «алексашек» и был безмерно счастлив.

– А теперь, мои дорогие, отдыхать с дороги. К вечеру – большой ужин, там и обменяетесь новостями. Ярослава вас проводит.

– Пойдемте, сестрицы. Олюшка, ты займешь свою спальню, а тебе, Софьюшка, я отдаю свою детскую.

– Я что, в колыбели спать буду? – вытаращила глаза Софья.

– Что ты, куколка, ты из нее давно выросла. Но в той комнате тебе понравится, а нет, выберешь себе другую.

Дождавшись, когда дочери побежали вверх по лестнице, Никита, обернувшись к жене, взял обе ее руки в свои и, поочередно поцеловав каждую, прошептал:

– Не могу ждать, пока луна взойдет.

Алекс зарделась от сладостного предвкушения близости и тихо ответила:

– Я тоже… – ее губы изогнулись в обещающей улыбке.

Прижавшись к плечу мужа, она вложила в его раскрытую ладонь колечко из золоченой тесьмы. Никита перестал дышать от нахлынувшего восторга: «Выходит, сохранила княгиня то самое заветное обручальное кольцо, которое он однажды в порыве любовного пыла скрутил и надел ей на палец, назвав своей невестой». Не говоря ни слова, он подхватил ее на руки и поспешил наверх.


Ярославе не терпелось поговорить с сестрами, но, припомнив, как сама утомилась с дороги, она согласилась с отцом:

– Отдыхайте, мои милые, а я буду терпеливо дожидаться вечерней трапезы.

В отведенных комнатах все было приготовлено для встречи хозяйских дочерей: горячая вода, душистые полотенца, костяные гребешки. На столиках стояли подносы с легкой закуской: холодная телятина, свежеиспеченный хлеб, пирожки с ливером, ломтики сыра, яблоки, ягодный взвар.

В доме наступила благословенная тишина.

Воспользовавшись моментом, Ярослава отправилась на конюшню, где ее с докладом поджидал верный Миколка, загодя отправленный в деревню за специальными подковами для Орфея.

– Ну, рассказывай, парень, как там мои «детки» поживают.

– Не извольте беспокоиться, госпожа. Все живы – здоровы, шлют вам

нижайший поклон.

– Ты, Миколка, не заговаривайся да не рассыпайся в лошадиных поклонах.

Помощник старшего конюха покраснел, но в мельчайших подробностях рассказал хозяйке о состоянии каждой племенной лошади. Ярослава осталась довольна.

– Я скучаю по ним, – вздохнув, призналась она. – Орфей тебя заждался. Займись подковами. – И, более не задерживаясь, вернулась в дом.

Проходя мимо родительских покоев, она услышала счастливый смех. Теперь девушка знала, что он означает…

Осторожные шепотки всесведущих служанок, томные воздыхания замужних дам приоткрыли для нее завесу тайны супружеской спальни. Нельзя сказать, что она была дремучей тупицей и ханжой, но, занимаясь племенным разведением лошадей, никогда не отождествляла лошадиную прыть с отношениями между мужчиной и женщиной. Эта сторона ее волновала и, честно признаться, пугала.

Круто развернувшись, Ярослава сбежала вниз по лестнице и помчалась назад в конюшню.

– Миколка, седлай коней! Прокатимся загород.

– Давно под седлами, княжна, копытами бьют! – Улыбаясь во весь рот, Миколка выводил под уздцы Орфея и своего буланого Алтына.

– Ах, шельмец, почему сразу не сказал? – кинулась княжна к своему коню.

– Не приучен вперед батьки в пекло.

– А мне прекословить не разучился.

– Конь о четырех ногах и то спотыкается.

– Дай бог здоровья кнуту, да хомуту, а лошадь выезет. Довольно зубоскалить, подсоби!

Миколка, согнувшись, подставил спину, Ярослава взобралась в седло, уселась на английский манер, свесив обе ноги на сторону, и они неспешно выехали на улицу, которую уже запрудили дорогие кареты столичного дворянства.

Стараясь прямо держаться в ненавистном дамском седле, она пожаловалась:

– Жаль разгуляться негде, кругом леса да болота.

– Приглядел я местечко, там Орфею привольно будет. Народец простой туда носа не кажет, правда, господа утречком променадствуют.

– Что делают? – засмеялась княжна.

– Известное дело, – безо всякого смущения пояснил парнишка, – себя выгуливают да барышень своих.

– Показывай дорогу, Миколка, желаю лошадиного променада.

Вышедшая на крыльцо Орина перекрестила вослед удаляющуюся пару всадников и мягко спросила следующего за ней Осипа:

– Как живется тебе в пустых хоромах, Осип Иваныч?

– Ожил, как барин объявился. Теперь опять Осиванычем стал. А сердце одно греет: обещался Никита Сергеевич с собой в деревню забрать.

– Пойдем-ка, дружочек, на кухню чайку попьем, там и расскажешь о том, что на сердце.


К большому ужину в честь приезда семьи знатно подготовились. Домоправительница Авдотья с особым усердием лично за всем проследила. Столовая была украшена малахитовыми вазами с цветами, серебряные приборы начищены до блеска, княжеские кубки, инкрустированные драгоценными камнями, отливали всеми цветами радуги на кипенно-белой скатерти.

Кухарка превзошла себя. Стол изобиловал праздничными блюдами: говядина разварная, куры скательные, почки под клюквенным соусом, морские гребешки, запеченая стерлядь, соленые рыжики, моченые яблоки, отварной картофель, кулебяка, пироги с ревенем, булочки с корицей; на десерт – заморские фрукты, мороженое и недавно вошедший в моду любимый императрицей горячий шоколад.

Вдоль стен выстроились услужливые лакеи, готовые предупредить малейшее желание хозяев и их гостей.

В столовой собралась вся семья. Первыми вошли князь с княгиней. На Александре было платье бериллового цвета в тон крупным изумрудам, которые сегодня преподнес ей супруг. Князь надел кармазинный кафтан. За ними прошествовали Ярослава в голубом, Ольга в зеленом, Софья в розовом. И сразу просторный зал уподобился сверкающему сочными красками весеннему лугу, излучающему чистоту и природную гармонию.

Пригласили к ужину графиню Остужеву Анну Алексеевну, ставшую на время добровольной дуэньей Ярославы, управляющего имением Федорова, прибывшего к князю с докладом, начальника охраны Семина. Усадили и нянюшку Орину, которая страсть как хотела насладиться столичным триумфом сестер, в коем она ни разу не усомнилась.