# С тех пор как ты ушла

Сагит Шварц

Потеряв мать в пятнадцать лет, Беатрис по прозвищу Лима утратила главную опору, и ее жизнь превратилась в настоящий хаос. Без маминой любви и поддержки, чувствуя себя никому не нужной, девочка от отчаяния погружалась в бездны анорексии. Сложный процесс выздоровления занял немало времени, зато спустя годы Беатрис четко определила свое призвание и стала успешным клиническим психологом. Но однажды к ней в кабинет приходит незнакомая пациентка, которая утверждает, что мать Лимы жива и что ей грозит смертельная опасность. И снова жизнь Беатрис переворачивается с ног на голову, и молодая женщина бросается на поиски матери, невольно переходя дорогу могущественным силам, способным разрушить ее жизнь.

© Sagit Maier-Schwartz, 2024 All rights reserved

© Н. Фрумкина, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Иностранка®

* * *

Моей маме Пенине (1950–1997), которая верила в меня, и всем, кто страдает от расстройства пищевого поведения, а также их родным. Надежда на исцеление есть.

## От автора

В романе «С тех пор как ты ушла» откровенно рассказывается, каково это – жить с расстройством пищевого поведения (РПП). Здесь живо описаны мысли человека, подверженного этой болезни, а также агрессивная природа рестриктивной анорексии, одержимость физическими упражнениями, зонды для кормления, соотношение веса с ростом и один эпизод селфхарма, то есть нанесения себе телесных повреждений. В книге также рассказано о смерти от сердечного приступа, к которому привело расстройство пищевого поведения, и о вызванном той же болезнью выкидыше.

Хотя я дипломированный клинический психолог с диагностированным РПП, мой роман не является руководством по лечению этой патологии. Перед вами скорее честный рассказ о жизни с расстройством пищевого поведения и благая весть о том, что выздоровление возможно.

В книге также рассказано о смерти родителей и случаях опиоидной наркомании.

Пожалуйста, имейте это в виду, прежде чем приступить к чтению.

## Часть первая. Обрисуем проблему

> Быть полностью честным с собой – полезная практика.

> Зигмунд Фрейд

### Глава 1. День первый

Вчера мне позвонила новая пациентка.

– Вы сможете принять меня сегодня? – спросила она. – Мне очень срочно.

У меня и раньше бывали такие звонки. Порой люди испытывают сильную душевную боль и нуждаются в немедленной помощи. А в других случаях мне задним числом становится понятно, что они просто не уважают чужие границы. Я сказала, что сегодня у меня нет для новой пациентки ни единого окошка, но предложила выкроить для нее время на следующий день в семь утра.

– Так даже лучше, – согласилась она. – У вас будет меньше народу, правда же?

Этот вопрос заставил меня призадумываться, не испытывает ли она чувство неловкости оттого, что вынуждена лечиться, – мне доводилось сталкиваться с такими людьми. А может, она знаменитость и не хочет, чтобы ее узнали.

У меня частная практика на Беверли-Хиллз, поэтому среди моих пациентов есть и несколько известных людей, хотя некоторых из них мне пришлось погуглить, потому что раньше я о них не слышала.

И вот на часах 6:42, но бодрости нет и в помине. Я потягиваю кофе, пытаюсь проснуться и жалею, что назначила прием на семь утра.

Мы с Эдди не спали до половины второго ночи, ведя все тот же разговор, что и в последние месяцы: он хочет жить вместе, а я сомневаюсь.

Теоретически его предложение имеет смысл. Мы вместе уже почти два года. Он отличный парень – верный, с юмором, хороший отец. Но я знаю: если мы съедемся, следующим шагом он сделает мне предложение. Десять лет назад я уже шла по этой дорожке, и ничего хорошего в результате не вышло.

А еще я боюсь, что это будет тяжело для его семилетней дочери Сары. Вдруг между мной и ее отцом что-то не заладится? Жена Эдди неожиданно скончалась, когда Саре было всего четыре года. Если выйду за него замуж, а потом наши отношения развалятся, девочка снова потеряет мать. И на этот раз ситуация будет хуже, потому что у нее останутся связанные со мной воспоминания, ведь она уже не такая крошка, как в день смерти родной мамы. Мне слишком хорошо знакома эта боль.

К тому же вдруг я не гожусь для того, чтобы день за днем играть роль матери? Эдди уверяет, что Сара меня обожает, но я ведь не укладываю ее каждый вечер в постель и не бужу каждое утро. Мы проводим втроем выходные да пару раз в неделю встречаемся все вместе за ужином. А съехаться означает быть рядом постоянно и взять на себя все заботы – от ухода за Сарой во время болезни до планирования дней рождения и визитов к стоматологу.

Я делаю еще глоточек кофе, стараясь заодно проглотить тревожные мысли. Потом забиваю в поисковик имя новой пациентки, но он не выдает ничего примечательного об Одри Гладстон из Лос-Анджелеса.

Загорается лампочка, извещающая о том, что пришел посетитель. До назначенного времени еще пятнадцать минут. Дай мне волю, и я немедленно пригласила бы пациентку в кабинет. Мне приходится постоянно работать над своими границами. Я напоминаю себе, что, если начать консультацию прямо сейчас, эта женщина и в следующий раз будет рассчитывать на такую возможность, и, возможно, напрасно: вдруг я буду занята с другим пациентом? Поэтому я просматриваю новостную ленту на телефоне.

Через пятнадцать минут я выхожу из кабинета, чтобы забрать новенькую из приемной. Она сидит в кресле, на ней неприметная повседневная одежда, черная бейсболка. Голова опущена, колени ходят ходуном верх-вниз, а одна рука крепко сжата в кулак.

Тревожное расстройство?

Она замечает меня и тут же вскакивает. На вид я дала бы ей лет двадцать с хвостиком, если бы не написанная на лице тревога, которая ее старит.

Я веду пациентку в кабинет, закрываю за нами дверь и жестом приглашаю располагаться на диване.

– Пожалуйста, приса…

– У меня всего несколько минут, – перебивает она и остается стоять. – Я пришла не для лечения.

Что? А я-то явилась на работу в такую рань, потому что из ее слов у меня сложилось впечатление, будто ей срочно необходима помощь!

– Не понимаю, – приходится признать мне.

– Ваша мать в опасности.

– Что?! – За последние десять лет мне довелось много чего узнать в стенах этого кабинета площадью двести пятьдесят квадратных футов, но такое я слышу впервые.

– Вы должны найти ее и предупредить, – умоляет посетительница.

– Моя мать умерла двадцать шесть лет назад, – сообщаю я, хоть и не обязана ничего объяснять.

Девушка мотает головой:

– Нет, вы ошибаетесь.

В груди у меня словно разгорается пожар.

– Это не смешно.

– Я пришла сюда, рискуя жизнью. – Она нервно закусывает губу. – Те, кто на нее охотится, станут преследовать и меня тоже, если узнают, что я с вами встречалась.

– Кто вы? – спрашиваю я требовательно.

– Если я вам расскажу, мы обе будем в опасности. Вам нужно отыскать Ирен и предупредить ее. Только не обращайтесь в полицию, ФБР, вообще ни к каким властям, чтобы не сделать еще хуже. Я слышала, она где-то в районе Сан-Франциско. Вы должны сказать ей, что она снова в беде.

Снова? Моя мать жива и снова в беде?

Уж не знаю, кто подбил эту девицу явиться ко мне с таким бредовым сообщением – может, одна из бывших недовольных пациенток, – но более извращенного и жестокого розыгрыша даже придумать невозможно. Сразу возникает желание, чтобы она убралась из моего кабинета. Немедленно.

– Уходите, – говорю я.

– Я и не надеялась, что вы мне поверите, – говорит она, разжимая крепко стиснутый кулак. И тут-то я вижу его – золотой браслет от Тиффани с подвеской в виде лимской фасолинки, в точности такой же, как носила мама. Который, как сказали папе в полиции, был похищен, после того как маму сбила машина; водитель тогда скрылся с места преступления.

В груди полыхает пожар. Я не способна выговорить ни слова. И опасаюсь, что вот-вот грохнусь в обморок. Чтобы устоять на ногах, пытаюсь ухватиться за боковину дивана.

– Откуда он у вас?

– Мне надо идти, – говорит девушка, роняет браслет на пол и бросается вон из кабинета.

Не успев осознать, что происходит, я уже бегу за ней по коридору: до ног сразу дошло то, что пока не зафиксировал мозг. Если лжепациентка не врала, то лишь через нее можно проследить судьбу моей покойной мамы.

Каблуки скользят, я сильно подворачиваю левую лодыжку, но собираюсь с силами и продолжаю преследование. Посетительница ныряет в ведущую на лестницу дверь и бежит вниз по ступенькам. Я ковыляю за ней, однако расстояние между нами лишь увеличивается. Наконец она добирается до первого этажа и выскакивает в вестибюль.

К тому времени, как я тоже преодолеваю лестницу, она уже выбегает из здания. К фасаду с визгом подкатывает «кадиллак-эскалейд» с тонированными стеклами и неразличимыми номерами. Девушка прыгает на заднее сиденье и уносится прочь.

А я остаюсь стоять в одиночестве на углу бульвара Уилшир и Рексфорд-драйв, во вторник, в семь ноль четыре утра, окруженная пальмами и солнечным светом, как будто совсем ничего не произошло.

### Глава 2

Мы с коллегами держим в общем холодильнике пакеты со льдом. Я сижу за рабочим столом и прижимаю лед к пострадавшей лодыжке.

Все эти двадцать шесть лет я мечтала лишь о том, чтобы мама каким-то образом оказалась жива.

Невозможно вообразить, через что прошли мы с отцом после того, как ее потеряли. Мама была моей опорой, вдохновительницей, она была для меня всем, и жизнь без нее стала невыносимой.

Все, чему я, будучи подростком, раньше радовалась, – тусовки с друзьями на пляже, походы на концерты, игра за школьную футбольную команду – теперь давалось с трудом. Окружающие продолжали идти вперед по жизни, в то время как я постепенно выпадала из нее.

У овдовевшего папы, ставшего отцом-одиночкой, хватало своих проблем. Мама не только работала клиническим психологом, она еще и заведовала всем в доме, от закупки продуктов и оплаты счетов до вызова сантехника, если вдруг засорится раковина. Когда ее не стало, папе пришлось в одиночку взвалить домашние хлопоты на себя вдобавок к работе компаньоном в юридической фирме, которая размещалась в деловом центре Лос-Анджелеса.

Ему едва удавалось держаться на плаву, поэтому он не заметил, когда я стала плохо есть, избегать завтраков и едва прикасаться к ужинам. Лишь когда я совсем отказалась от пищи, а одежда стала висеть на мне, как на хеллоуинском скелете, он сообразил, что со мной творится неладное.

Папа испробовал все, что было в его силах, пытаясь заставить меня есть, а я вела себя просто ужасно. Я швыряла в него тарелками с едой, обвиняла в жестоком обращении, даже несколько раз стукнула. Мозг так деформировался за долгие месяцы голодания, что я почти утратила волю к жизни и прямым ходом направлялась к гибели, а папа встал у меня на пути.

Стресс от происходящего был для отца слишком силен, и он снова начал курить, – мама помогла ему избавиться от этой привычки, когда я еще пешком под стол ходила. Через десять лет после того, как мамы не стало, папа умер от рака легких. Последующие двенадцать лет я без конца винила себя в том, что превратила его жизнь в ад, и даже задавалась вопросом, не я ли стала причиной его смерти.

И вот теперь мне вдруг говорят, что мама якобы жива. Конечно, это весьма маловероятно, но как тут не задуматься, что мы с папой могли избежать стольких страданий, через которые нам пришлось пройти. Если мама действительно не умерла, известно ли ей о том, что случилось с нами после ее исчезновения? Наблюдала ли она за нами со стороны? Или инсценировала свою смерть, чтобы раз и навсегда избавиться от нас?

Может, в глубине души мама была несчастна в той жизни, которую вела в семье. По ее поступкам нельзя было заподозрить ничего подобного, но я прочла предостаточно книг о горемычных матерях семейств, которые в один прекрасный день вдруг срываются с места и уезжают, вызывая этим поступком оторопь у всех родственников.

И как насчет того, что сказала фальшивая пациентка? Мол, мама в беде. Причем снова.

Неужели, будучи замужем за папой, она вела двойную жизнь, из-за которой в результате попала в беду?

Нет. Не может мама быть живой. Мы ее похоронили. Устроили поминальную службу в похоронном бюро, принадлежащем одному из друзей нашей семьи. Правда, ни я, ни папа так и не видели ее тела.

Папа сказал мне, что, по словам полицейских, оно слишком изуродовано в результате наезда, чтобы показать его нам. Он сказал, что передал в полицию стоматологическую карту, по ней маму и опознали.

Но как же быть с браслетом, который незнакомка уронила на пол, прежде чем сбежать из моего кабинета? Всем, кто знал маму, было известно, что она носила браслет с золотой фасолинкой-лимой не снимая. Его можно видеть на каждой фотографии, сделанной за первые пятнадцать лет моей жизни. И вот теперь человек, знающий этот специфический факт, пытался подцепить меня на крючок, чтобы посильнее ранить. Только кто бы это мог быть?

Лед в пакете подтаивает, и влажные капли ползут вниз по лодыжке. Я сосредоточиваюсь на них, а не на браслете, который смотрит на меня с белого ковра. Солнечный луч из окна отражается от золотой цепочки, заставляя ее сверкать.

Еще малышкой я запомнила каждый сантиметр маминого браслета. Папа подарил его ей после того, как она впервые взяла меня на руки в роддоме и назвала «своей маленькой фасолинкой». На золотой подвеске была гравировка с моим именем и датой рождения, а еще сверху слева виднелась небольшая царапинка.

Из-за письменного стола мне не видно, есть ли на фасолинке надпись или царапина. А проверять страшно. Потому что возникает ощущение, будто все, что я знала о своей жизни, в любой момент может перевернуться вверх тормашками и оказаться неправдой. И тогда выяснится, что человек, якобы любивший меня больше всех на свете, вполне вероятно, попросту меня бросил.

Отвага – это не то же самое, что отсутствие страха, внушаю я своим пациентам. Отвага – это когда действуешь вопреки страху. Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и встаю.

И вот я уже хромаю по ковру, и боль в лодыжке почти не отвлекает от стука сердца, которое так бешено барабанит в груди, что, кажется, готово прямо здесь и сейчас проломить ребра и вырваться наружу.

Снова закрыв глаза, я поднимаю браслет и сперва крепко стискиваю его в кулаке, а потом медленно поднимаю веки и разжимаю пальцы.

Мое имя, дата моего рождения и царапинка в левом углу подвески на месте.

Голова внезапно тяжелеет. Комната начинает вращаться. Чтобы не грохнуться на пол, я быстро опускаюсь на диван, сжимая мамин браслет и пытаясь успокоить себя глубоким вдохом и очень медленным выдохом.

Неужели мама действительно жива? Да еще, как сказала лжепациентка, живет в одном штате со мной. Такая возможность просто не укладывается в голове.

Дрожащей рукой тянусь к мобильному телефону и отменяю все утренние приемы. Я ведь и думать-то толком не могу, не говоря уже о том, чтобы кого-то консультировать.

Не знаю, как быть дальше, зато очень хорошо знаю, что не могу сейчас оставаться в одиночестве.

* * *

Я стою перед домом Эдди на бульваре Пико и стучу в дверь. Он открывает, явно растерянный оттого, что я явилась к нему среди недели, да еще с утра.

– Ничего не случилось? – спрашивает он. – А то нам в школу пора.

У него за спиной возникает Сара с рюкзачком в розовых и фиолетовых тонах.

– Привет, Лима!

– Не хочешь к нам присоединиться? – предлагает Эдди.

Меня на время затягивает реальность повседневной жизни. Если я вместе с ним повезу его дочь в школу, он может вообразить, будто я склоняюсь к переезду. Мне не хочется вводить в заблуждение ни его, ни Сару, и я отчаянно пытаюсь придумать предлог, чтобы отклонить его предложение.

Сара поднимает на меня большие голубые глаза.

– Тройную порцию, – говорит она.

Ее слова трогают меня до глубины души. Когда мы с Эдди ведем ее поесть мороженого, то каждый раз покупаем рожок с тремя шариками, а потом делим его между собой. Это потому, что я как-то рассказала им историю о своем последнем путешествии вместе с родителями, перед самой маминой смертью. Тогда мы поехали на лето в Италию и, в каком бы городе ни оказывались, всегда покупали тройное джелато – одно на всех.

Мама носила в кошельке фотографию, на которой мы втроем сидим в Риме на Испанской лестнице и едим рожок мороженого с тремя шариками. Кошелек после ее гибели украли вместе с браслетом, так что этого снимка мы больше не видели. Когда мамы не стало, я и другие фотографии из того путешествия никогда больше не разглядывала. Они были лишним напоминанием о прежних временах, когда наша семья еще состояла из трех человек, а у меня не пропало желание есть мороженое.

Сара все так же стоит передо мной в ожидании ответа.

– Конечно! – говорю я.

Она сует ладошку мне в руку, и мы вместе идем к машине Эдди.

Доезжаем по бульвару Пико до частной школы, где учится Сара. Эдди останавливает автомобиль у ограничительной линии, выходит и огибает машину, чтобы открыть для дочки заднюю дверь. Та выбирается из салона, и они обнимаются на прощание.

– Люблю тебя, – говорит Эдди.

– Люблю тебя, папочка, – раздается в ответ.

Девочка машет мне в окошко, я тоже ей машу.

Эдди возвращается за руль и поворачивается ко мне:

– Что происходит? Почему ты не на работе?

– Кое-что случилось, – сообщаю я.

– С каким-то пациентом? – уточняет Эдди.

– Не то чтобы… – Я замолкаю. Лодыжка еще ноет, и все, что случилось утром, начинает постепенно до меня доходить. – Поехали к тебе, я лучше там расскажу.

Оказавшись у него дома, я действительно все рассказываю: про поддельную пациентку, про то, как она сказала, что моя мама еще, может быть, живет где-то в Сан-Франциско, про браслет.

– Ого, – тянет Эдди, осмысливая мои слова. – Ты знаешь, кто эта девушка?

– Она не сообщила своего настоящего имени, – вздыхаю я. – Сказала, если я его узнаю, это может быть очень опасно для меня. И что люди, которые охотятся за мамой, станут преследовать и ее, если пронюхают, что мы встречались. Я погналась за ней, но она оказалась быстрее. Эдди, я должна ее найти.

– А как насчет камер видеонаблюдения в вашем бизнес-центре, в вестибюле например? – спрашивает он.

– Никогда раньше не обращала внимания, есть они или нет, – признаюсь я.

– Потому что если мы добудем ее изображение с камер, то сможем выяснить, кто она такая. Просто загоним картинку в приложение для распознавания лиц.

Во всем, что касается таких высокотехнологичных штучек, Эдди ас. Он инженер-программист: создает, отлаживает и разрабатывает программное обеспечение вроде операционных систем, бизнес-приложений и систем сетевого управления, которые разные компании используют в делопроизводстве. Он везунчик, потому что может работать из дома, а с тех пор, как он стал одиноким отцом, это просто благословение.

– Даже если камеры и есть, она была в бейсболке, чтобы спрятать лицо, – сообщаю я.

– Никогда нельзя знать заранее, – обнадеживает Эдди. – Может, под каким-то углом лицо и мелькнуло. Поедем и выясним. Я за руль. – И он берет ключи от автомобиля.

– Разве тебе не надо работать? – спрашиваю я.

– С делами позже разберусь, – бросает он.

– Спасибо.

Я благодарна Эдди за доброту. Он знает и о том, как сильно подкосила меня потеря мамы, и о расстройстве пищевого поведения, с которым я боролась в старших классах, когда ее не стало. Как-то раз я даже призналась, что заставила отца пройти через ад и потому чувствую себя виноватой в его смерти от рака легких, но Эдди лишь посочувствовал мне.

– Чему я научился у себя в группе поддержки, так это тому, что каждый по-своему проживает горе, – сказал он тогда.

Он до сих пор ходит раз в месяц на собрания группы поддержки овдовевших, той самой, которую начал посещать после смерти матери Сары. И как-то сказал, что там ему не раз помогали принять правильные решения относительно дочери. Для него важнее всего дать девочке лучшее. Потому-то мы и познакомились.

Пару лет назад я ехала на работу и заскочила в местную пекарню забрать торт, который заказала ко дню рождения одного из своих коллег. Когда я туда вошла, то увидела шатена за тридцать с добрыми глазами, который пытался заказать торт и явно испытывал сложности.

– Значит, белая глазурь и надпись розовыми буквами? – спросила его молодая продавщица с коротким белокурым хвостиком.

– Да, – кивнул он. – Хотя погодите, я не уверен. Может, лучше шоколадная глазурь с фиолетовой надписью?

– Это мы тоже можем, – заверила продавщица. – Нужны еще какие-то украшения? Съедобные цветы или там зверюшки. Звездочки. Шарики. У нас и картинки делают.

Шатен стоял и таращился на нее, как олень в свете фар.

– Точно не знаю, – пробормотал он.

– Может быть, вы пока подумаете, а я займусь другой покупательницей? – спросила продавщица и показала на меня.

– Ладно, – согласился шатен.

Когда он шагнул в сторону, я заметила слезы у него на глазах.

– Чего желаете? – спросила меня продавщица.

– Погодите минутку, – попросила я и двинулась к шатену. – Все в порядке?

– Простите, я не собирался устраивать сцену, – сказал он. – Моей дочке сегодня исполнилось пять. Первый день рождения после смерти ее матери. Жена всегда сама организовывала такие праздники. А я даже не знаю, что нравится маленьким девочкам.

– Очень соболезную вашей потере. Позволите вам помочь? – предложила я.

Он кивнул:

– Ладно.

Мы вернулись к прилавку и встали рядом.

– Я заберу свой торт, но вначале мне хотелось бы помочь этому молодому человеку сделать заказ, – сказала я продавщице.

– Пока что мы остановились на бисквите в форме радуги с шоколадной глазурью и фиолетовой надписью, – сообщила она.

– Дочка любит радугу, – пояснил шатен.

– А можно и глазурь сделать в цветах радуги? – поинтересовалась я у продавщицы.

– Конечно, запросто. Чем хотите украсить? – спросила та.

Под стеклом прилавка-холодильника я заметила несколько тортов с разноцветными леденцовыми завитками.

– Пожалуй, такие леденцы будут смотреться замечательно, – сказала я шатену. – Как думаете?

– Наверное, – согласился он.

Продавщица назвала причитающуюся сумму, шатен заплатил.

– Спасибо, – поблагодарил он меня.

– Я уверена, мама вашей девочки была бы рада, что вы празднуете дочкин день рождения, – сказала я.

Он кивнул (в глазах у него до сих пор стояли слезы) и вышел.

В тот же день в промежутке между сеансами я проверила сообщения на телефоне и обнаружила одно с незнакомого номера. Я предположила, что его прислал очередной желающий стать моим пациентом, но оказалось, оно от шатена, которому я помогла в пекарне. Его звали Эдди.

Он специально вернулся, чтобы узнать у продавщицы мое имя, забил его в поисковик и нашел мой рабочий сайт. А потом поинтересовался, нельзя ли пригласить меня в знак благодарности на обед.

Я бы не назвала наш первый совместный обед свиданием, ведь Эдди просто хотел поблагодарить за помощь. Поэтому мы чувствовали себя непринужденно и многое узнали друг о друге без того стресса, который сплошь и рядом возникает на свиданиях.

Помню, уходя с обеда, я подумала, что Эдди мне нравится – не в романтическом смысле, а как человек. Он переживал боль, страдал и старался дать дочке все самое лучшее, в точности как когда-то мой отец. Этим нельзя было не восхищаться.

Когда он снова предложил встретиться, я решила, что у нас зарождается дружба. Лишь пару месяцев спустя, когда он впервые поцеловал меня перед моим домом, до меня дошло, что у Эдди ко мне иные чувства.

Правда заключалась в том, что мне уже некоторое время хотелось с ним поцеловаться, но я не собиралась делать ничего подобного, ведь он горевал по своей покойной жене.

Посреди поцелуя Эдди вдруг отстранился от меня и сказал:

– Извини! Не уверен, что у меня что-то получится. Такое чувство, будто я изменяю Элен.

– Ничего страшного, – успокоила я. – Не нужно никуда спешить. Или можем просто остаться друзьями.

– Спасибо за понимание, – вздохнул он. А потом опять прижал меня к себе и поцеловал долгим поцелуем. И с тех пор мы вместе.

Когда мы приезжаем ко мне в бизнес-центр на Беверли-Хиллз, я обычно стучу в кабинет менеджера по охране.

– Иду! – кричит он, прежде чем открыть дверь. На голове у него осталось всего несколько прядок седых волос. На экранах перед его рабочим местом я замечаю несколько изображений с камер видеонаблюдения, на них видны время и дата. – Что случилось? – спрашивает он.

Я вынимаю автомобильные права и показываю ему.

– Здрасьте, я доктор Беатрис Беннет из триста первого кабинета. У меня сегодня была новая пациентка, она не оставила ни фамилии, ни контактной информации, а мне надо ей позвонить. Это срочно. Может, она попала на ваши камеры? – выпаливаю я.

Вид у менеджера делается растерянным.

– Может, и так, – говорит он, – только чем это поможет?

Эдди показывает ему свой телефон:

– Можно будет просканировать ее изображение приложением для распознавания лиц, и тогда мы узнаем, кто она.

– Не уверен, что я имею право показывать вам записи. Вы ведь не из полиции. Почему такая срочность? Речь идет о какой-то опасности?

– Она опасна сама для себя, – заявляю я.

Менеджер поднимает брови. От удивления кожа его лысого черепа идет морщинами.

– О’кей… но поторопитесь. Не хочу, чтобы у меня были неприятности, если сюда вдруг заглянет кто-нибудь из собственников бизнес-центра, – недовольно говорит он.

– Я инженер-программист, – объясняет Эдди. – Если разрешите мне просмотреть записи с камер, я все сделаю быстро, а когда мы закончим, видеофайлы останутся в прежнем виде, без всяких изменений.

Менеджер делает нам знак приступить. Мы проходим к экранам с датированными изображениями, и Эдди берется за дело.

– Как ты думаешь, во сколько она пришла? – спрашивает он у меня.

– Где-то между половиной седьмого и без пятнадцати семь, – отвечаю я.

Он прокручивает запись на первом экране, который транслирует происходящее перед бизнес-центром. Мимо дверей проходят несколько человек, кто-то выгуливает собаку, еще кто-то идет со стаканчиком кофе навынос из «Старбакса», а потом на отметке 6:44 я замечаю молодую женщину в черной бейсболке.

– Вот она, – говорю я Эдди.

Он медленно просматривает кадры, запечатлевшие, как незнакомка приближается к зданию. Мы смотрим, как она входит в дверь, но ее лицо прячется под козырьком головного убора. Не повезло.

Эдди берется за второй экран с изображениями вестибюля и отматывает на кадры до появления незнакомки. Она заходит внутрь, не снимая бейсболку, нажимает кнопку лифта и исчезает в кабинке. Снова неудача.

Потом мы смотрим, как в 7:03 девушка выбегает из ведущих на лестницу дверей в вестибюль. Это было, когда я за ней гналась. И тут происходит то, чего мы так ждали: буквально на долю секунды с нее слетает бейсболка.

Эдди приближает кадр, где она с непокрытой головой, и делает снимок экрана своим телефоном. Изображение так себе, но все же лучше, чем ничего.

– Готово дело! – радуется Эдди.

– Вам пора, – торопит смотритель.

– Спасибо вам, – говорю ему я.

– Незачем вам меня благодарить. Ничего этого не было, – возражает он.

### Глава 3

В том, что я лишилась матери в пятнадцать лет, есть лишь один хороший момент: этого не случилось в еще более юном возрасте. Будь мне, допустим, лет пять, у меня, вероятно, не осталось бы о маме никаких воспоминаний, но они сохранились, потому что я, по счастью, была подростком и мозг уже достаточно сформировался.

Мы с Эдди поднялись в мой кабинет. Он загружает себе на телефон приложение для распознавания лиц, а я тем временем методично прокручиваю в голове каждое воспоминание о матери, особенно за год, который предшествовал ее смерти, чтобы понять, не было ли намеков, что мама «в беде».

Загвоздка вот в чем: когда я думаю о ней, последнее, что приходит на ум, это какая-то «беда». Папа поддразнивал ее за то, что она такая паинька. Как-то раз маму оштрафовали за неправильную парковку, и папа в шутку заявил за ужином: «Ну что, Лима, теперь ее точно посадят в тюрьму».

Они были вместе еще со студенческих лет, познакомившись в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса чуть ли не в первом же семестре аспирантуры. Папа изучал юриспруденцию, мама собиралась получить степень в области клинической психологии. Отец уверял, что влюбился в нее с первого взгляда, когда увидел, как она смеется в кафетерии в компании двух подружек. «Она была так полна жизни, так сияла, что я сразу понял: надо с ней познакомиться», – рассказывал он мне.

Они поженились, когда окончили аспирантуру, каждый свою, и вскоре родилась я. Папа так никогда и не перестал восхищаться женой. До последнего считал, что она почти святая и неспособна ошибаться.

Когда я вошла в подростковый возраст и стала время от времени выкидывать коленца, отец всегда защищал маму. «У тебя лучшая в мире мать, слушайся ее», – твердил он мне.

Один-единственный раз я слышала, как родители ссорятся. Дело было глубокой ночью, за пару месяцев до маминой смерти, и предполагалось, что я сплю. Но я не спала. Ссоры были таким необычным явлением для нашего дома, что я выбралась из постели и пошла выяснять, что происходит. Помню, как я тихо подкралась к родительской спальне и прижала ухо к закрытой двери, чтобы лучше слышать, о чем они спорят.

– Разве мы ничего для тебя не значим? – спросил отец у мамы.

– К тебе это не имеет никакого отношения, – ответила она.

– Зато это имеет отношение к нашему союзу!

Никогда прежде я не слышала, чтобы он повысил на нее голос.

– Я переночую у Перл, – заявила мама. Перл была ее самой давней подругой в Лос-Анджелесе. Мама зашагала к двери спальни, намереваясь ее открыть, и я быстренько метнулась обратно к себе, чтобы родители не застукали меня за подслушиванием.

Когда я проснулась на следующее утро, мамы не было дома. Папа сказал, что она уехала рано утром по срочному вызову к одному из пациентов, но я-то знала, что это ложь. Однако во второй половине дня, вернувшись из школы, я обнаружила, что мама выгружает из сумок купленные продукты. Я призналась, что подслушивала, когда они с отцом ссорились ночью.

– Очень жаль, что ты это слышала, но теперь все уже хорошо, – заверила мама, стараясь меня подбодрить, хотя вид у нее был обеспокоенный.

– А что имел в виду папа, когда говорил, что мы ничего для тебя не значим?

Мама воззрилась на меня. Я застала ее врасплох. До сих пор ей было непонятно, что мне удалось разобрать кое-какие их слова. Помолчав, она наконец ответила:

– Папе хочется, чтобы я не так много работала и мы чаще бывали все вместе дома, но я люблю свою работу. Только, пожалуйста, ничего ему не передавай, а то он еще сильнее расстроится.

Помню, ее слова показались мне странными по двум причинам. Во-первых, переходный возраст был у меня в самом разгаре, я уже училась водить автомобиль и даже подумывала о поступлении в колледж – не какая-нибудь малышка, чтобы постоянно нуждаться в присутствии мамочки! А во-вторых, она никогда раньше не просила меня скрыть что-то от папы. Но вид у мамы был расстроенный, и я решила больше на нее не давить.

Сейчас я вспоминаю ту ссору и гадаю, действительно ли она возникла из-за частых маминых отлучек или дело было в чем-то другом. Может, мама хотела уйти из семьи? Может, чувствовала себя несчастной и подумывала нас бросить?

На похоронах ее друзья, коллеги и родственники подходили ко мне и говорили, что ни один родитель не любил своего ребенка сильнее, чем моя мама любила меня.

Но если она все еще жива, о чем тут вообще говорить? Разве можно бросить ребенка, которого вроде бы любишь? Уже знакомый пожар снова разгорается у меня в груди.

– Качество снимка слишком низкое для всех этих приложений, – жалуется Эдди. – Нужна более совершенная прога. Позвоню-ка я Полу. Он нам наверняка поможет.

Пол – лучший друг Эдди. Студентами-первокурсниками они делили комнату в Мичиганском университете и быстро спелись на почве любви ко всяким технологиям. Пол был шафером на свадьбе у Эдди и крестным отцом Сары.

Пол работает в ФБР на какой-то секретной должности, которую даже назвать нельзя, и живет в Нью-Йорке со своим другом Энтони, профессором Нью-Йоркского университета. Я незнакома с ними лично, потому что они никуда не ездили пару лет из-за болезни Энтони. Но теперь ему стало лучше, и Эдди начал поговаривать о том, чтобы мы вместе с Сарой съездили в Нью-Йорк навестить ребят.

– А как ты думаешь, не опасно ли соваться к Полу? – спрашиваю я у Эдди. – Та девица велела мне не обращаться к властям, чтобы хуже не стало.

– Это же Пол! – возражает Эдди. – Если мы объясним ему ситуацию, он ни одной живой душе не проговорится.

– А вдруг в ФБР отследят, чем он занимается? – гну свою линию я.

– Он умеет заметать следы, – заверяет Эдди.

Я быстро обдумываю ситуацию. Разве у меня есть выбор?

– Тогда звони, – соглашаюсь я.

* * *

Эдди оставляет Полу сообщение и отправляется домой: у него деловое совещание в зуме.

А у меня остается полтора часа перед первым послеобеденным пациентом, и кое-что не дает мне покоя. Допустим, мама и впрямь жива, но тогда она не могла организовать свое исчезновение в одиночку. Мы ведь похоронили гроб, а для этого нужен хоть какой-то труп, разве нет?

В то время я спорила с папой, говорила, что мне все равно, в каком состоянии тело, пусть даже в плохом, но я в любом случае хочу в последний раз увидеть маму. Однако папа был непреклонен: нельзя, и все тут.

– Я твой отец и отвечаю за твое душевное спокойствие, – сказал он тогда мне. – Вид изуродованного маминого трупа может нанести тебе травму на всю жизнь. Я не допущу этого, Лима.

И не допустил.

Теперь я гадаю: а вдруг папа не хотел открывать гроб потому, что там вовсе не было никакого тела?

Вот почему я паркуюсь перед бюро ритуальных услуг Фрэнка Эспозито, где мы прощались с мамой и где потом, спустя десять лет, проходила и поминальная служба по отцу.

Фрэнк, владелец похоронного бюро, был женат на одной маминой коллеге, но с тех пор уже успел овдоветь. Вероятно, он видел мамино тело.

Я вспоминаю, как на прощании с ней он подошел ко мне и сказал: «Люди не покидают нас, даже если умирают». Когда десять лет спустя я вернулась похоронить отца, Фрэнк снова повторил ту же фразу. С тех пор мы с ним не виделись, но я до сих пор каждый год получаю рождественскую открытку от его семьи.

Когда я захожу в похоронное бюро, в глаза сразу бросается стоящий прямо в фойе гроб из темного дерева. Повсюду расставлены старомодные букеты красных и белых цветов, наводящие на мысли о печальном Рождестве.

– Есть кто-нибудь? – Я повышаю голос, потому что вокруг не видно ни души.

Из задней комнаты выходит Фрэнк. Он выглядит старше, чем мне помнилось.

– Беатрис? – спрашивает он. – Ты ли это?

– Я.

– Все в порядке? – Вполне резонный вопрос, учитывая, что до сих пор я появлялась здесь дважды, и каждый раз ради похорон одного из родителей.

– Да, все нормально, – заверяю я. – Но мне нужно кое-что у вас спросить.

– Хорошо…

Наверное, можно не ходить вокруг да около.

– Когда моя мама умерла, вы видели ее тело?

Фрэнк тяжело переступает с ноги на ногу.

– Почему ты спрашиваешь?

Я не отвечаю, однако сразу видно, что ему неловко.

– Ты гадаешь, не могла ли она спастись? – продолжает Фрэнк. – Потому что это обычная реакция на потерю близких. Мы цепляемся за надежду, что все могло бы сложиться иначе.

Я замечаю, что он не ответил на мой вопрос, а задал вместо этого свой. Лучше мне молчать и дальше. Во время терапевтических сеансов многозначительная тишина часто приводит к тому, что пациент начинает откровенничать.

– Мы с Ирен дружили. Мне не хватило пороху заниматься ее телом, так что нет, я ее не видел, – наконец отвечает он. – Подготовку взял на себя один мой работник.

– С ним можно побеседовать? – интересуюсь я.

– Ой, он давно уволился, – звучит в ответ.

– А дадите мне его координаты?

Фрэнк прищуривается.

– Что происходит? – спрашивает он меня.

– Ничего, – отвечаю я.

– Если честно, мне и не припомнить, кто у меня тогда работал, – добавляет он. – А даже если бы я и вспомнил, нам тут приходится иметь дело с огромным количеством погребений. Разве вспомнишь обстоятельства дела двадцатишестилетней давности?

Я киваю, хоть и не уверена, что Фрэнку удалось меня убедить. Ведь он не сразу признался, что не видел маминого тела, да и мой вопрос сперва явно смутил его.

– Рад бы рассказать что-то еще, – говорит он, – но у нас сейчас в разгаре подготовка к поминальной службе. Надеюсь, у тебя все хорошо.

Я снова киваю.

– Помни, люди не покидают нас… – начинает он, и я подхватываю:

– …Даже если умирают.

### Глава 4

Я провожу сеанс терапии для пациента по имени Том, изображая целое шоу, достойное премии «Оскар». Посмотришь на меня и ни за что не скажешь, что всего несколько часов ко мне в кабинет ворвалась какая-то незнакомка и заявила, что моя покойная мама, оказывается, жива.

– Я сообщил маме, что меня повысили, – тем временем рассказывает Том. Ему тридцать лет, и последний год он проходит психотерапию, чтобы смириться с нарциссизмом собственной матери.

– Как все прошло? – интересуюсь я.

– Она, как обычно, перевела разговор на себя. Едва дала понять, что вообще меня услышала, а потом спросила, знаю ли я, что на следующей неделе она собралась в Седону.

Он говорит о своей матери, а я ничего не могу с собой поделать и думаю о своей. Если мама до сих пор жива и действительно бросила нас с отцом двадцать шесть лет назад, это тоже вполне себе нарциссизм.

Неужели она действительно не умерла?

– Хорошая новость в том, что я и не ожидал от нее другой реакции, – продолжает Том. – У меня в голове будто щелкнуло во время предыдущего сеанса, когда вы предложили мне подумать о ее нарциссизме как о неизменной черте, ну вроде цвета глаз например. Это помогло мне не расстроиться из-за маминого отклика…

Он прерывается, потому что на письменном столе начинает жужжать мой мобильный телефон. Обычно, прежде чем начать сеанс, я перевожу его в беззвучный режим, но сегодня утром столько всего случилось, что я просто забыла об этом.

Аппарат жужжит снова, и снова, и снова – не переставая.

– Извините, – говорю я, – забыла выключить трубку. Прошу прощения.

Когда я беру телефон в руки, на экране появляется очередное сообщение вдобавок к тем, которые уже там были:


ЛГИ

ЛГИ

ЛГИ

ЛГИ

ЛГИ

ЛГИ

ЛГИ

ЛГИ

ЛГИ

ЛГИ

ЛГИ

ЛГИ

«Лги»? Ладони мгновенно покрываются липкой пленкой панического пота. Кто шлет мне эти сообщения? Номера отправителя нет в памяти телефона.

«Кто это?» – набираю я, но на экране появляется надпись: «Невозможно доставить сообщение».

– У вас лампочка горит, – говорит Том, показывая на светящийся индикатор у двери. Это означает, что явился следующий пациент, хотя очередной прием должен начаться лишь через сорок минут. – Вы назначили кого-то на то же время? – хмурится Том.

– Извините, – говорю я, – наверное, возникла путаница с расписанием. Сейчас вернусь.

Я выхожу из кабинета, и на душе у меня царит смятение из-за непонятных сообщений и горящих лампочек. В приемной в полном одиночестве стоит полицейский.

– Вы доктор Беннет? – спрашивает он у меня.

Сердце колотится так, будто я сделала что-то плохое, хотя я вообще ничего не делала.

– Да, – признаю я.

– Детектив Томпсон, – представляется он, демонстрируя служебный жетон. – Найдется минутка?

– У меня идет прием.

– Это важно, – настаивает он. – Судя по уличной камере видеонаблюдения, кроме уборщиков в это здание сегодня до семи утра вошли всего два человека. Один из них – вы, а другой – молодая женщина в бейсболке…

Он пришел из-за псевдопациентки?

– Вы с ней встречались? – с нажимом спрашивает детектив, удерживая мой взгляд.

«Лги», – призывали сообщения.

Может, их прислала моя незнакомка? И что она имеет в виду? О чем именно я должна соврать полицейскому? О том, что она сюда приходила, или о ее словах про мою маму, или нужно отрицать и то и другое? Но как она вообще могла узнать о визите детектива?

– Мне нужно знать, о чем вы говорили, – настаивает он.

Какая-то часть меня хочет выложить всю правду. Дескать, фальшивая пациентка сказала, что моя мама жива, и не мог бы он проверить, существует ли рапорт об инциденте с наездом, во время которого она погибла, раз уж Фрэнк признал, что в глаза не видел ее тела. Но я напоминаю себе, что незнакомка велела не связываться с властями – это якобы может навлечь на маму еще большую опасность. Если, конечно, она и впрямь жива.

– Я не имею права разглашать имена своих пациентов или обсуждать то, что они мне рассказали. Врачебная тайна, – заявляю я.

– Дело в том, что молодая женщина, которая вошла в это здание в шесть сорок четыре утра, – главная подозреваемая в деле об убийстве, – огорошивает меня полицейский.

К счастью, у меня за плечами годы и годы тренировок в невозмутимости, чтобы не выглядеть шокированной от откровений, которые обрушивают на меня пациенты.

– Мы можем пойти двумя путями, легким и сложным, – продолжает детектив. – Если она сообщила вам о своем тяжком преступлении и вы обсуждали, как ей избежать наказания, то на этом основании вам могут постфактум предъявить обвинения в пособничестве.

Я выпрямляюсь.

– По закону без судебного постановления я обязана сообщать вам лишь о ситуациях, когда мой пациент опасен для себя или для других. Докладывать о преступлениях, которые он совершил раньше, я не должна. А в данном случае мне ничего не известно ни о каких преступлениях ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем.

Он кивает, хоть и не выглядит убежденным, и предупреждает:

– Я так или иначе выясню, что она вам сказала. А вы только себе хуже делаете, когда отказываетесь сотрудничать.

– Меня пациент в кабинете ждет, – напоминаю я ему. – Мне нужно вернуться к работе.

Когда я снова прихожу в кабинет, Том до конца приема говорит о своей матери, но мне тяжело сосредоточиться. Слова детектива смахивают на угрозу.

До сих пор полиция приходила по мою душу всего один раз, и тогда мне тоже было не слишком-то приятно.

### Глава 5

Январь 1998 года

Через несколько месяцев после маминой смерти, когда я уже стала очень мало есть, после школы я заперлась в ванной, как делала каждый день, едва переступив порог родного дома. Вынуждало меня к этому РПП – расстройство пищевого поведения.

Я методично разглядывала себя в зеркале на внутренней стороне двери. Моя фигура отражалась в нем в полный рост, и я, изучая себя с головы до пят, испытывала безграничное отвращение к каждому дюйму собственного тела.

Ничего другого, кроме этого отвращения, не существовало.

Ни горя от смерти матери. Ни сожалений, что из отличницы я превратилась в неуспевающую ученицу. Ни того, что за несколько часов до происходящего я чуть не грохнулась в обморок во время футбольной тренировки, пробежав в два раза больше кругов по стадиону, чем велел тренер.

РПП предлагало мне выход. Давало возможность сосредоточить силы и внимание на том, что не имело отношения к боли, которая меня терзала.

Я согнулась в три погибели перед зеркалом и, свесив голову, изучала зазор между бедрами, пытаясь понять, стал он больше или меньше, чем накануне, но тут во входную дверь вдруг громко постучали.

После маминой смерти папа пару дней в неделю работал на дому, чтобы быть рядом, если он мне понадобится. Я услышала, как он открыл дверь и спросил:

– В чем дело?

Я не разобрала ответ, зато услышала, что в дом вошли двое, а потом кто-то забарабанил в дверь ванной.

– Меня зовут Сандра Чо, я служу в полиции. Выходи, Беатрис, – раздался женский голос.

Раньше мне ни разу не приходилось сталкиваться с представителями правопорядка.

– Я не делала ничего плохого, – крикнула я через дверь, и мой голос задрожал от внезапного приступа страха.

– А я тебя ни в чем и не обвиняю, но ты все равно должна выйти, – откликнулась Чо.

Я медленно открыла дверь. Полицейская оказалась миниатюрной брюнеткой с челкой и в униформе.

– Это мой коллега Рейнольдс, – сказала она, указывая на стоящего рядом с ней здоровяка. – Нам нужно поговорить с тобой и твоим отцом.

Папа стоял тут же, в прихожей.

Я вышла из ванной и последовала за взрослыми в гостиную. Мы с папой уселись на диван, полицейские заняли места в креслах напротив.

– Нас известили, что ты заявила школьному психологу, будто с тобой жестоко обращаются, – начала Чо. – Мы вынуждены провести проверку твоего заявления.

Я пожаловалась на отца потому, что мой изголодавшийся смятенный мозг искренне считал, будто заставлять меня есть – настоящая жестокость и если о ней заявить, папа испугается неприятностей и перестанет настаивать на своем.

Отцовские брови взлетели так высоко, что едва не коснулись линии волос. Он с искренней тревогой повернулся ко мне и спросил:

– Лима, тебя кто-то обижает?

Я уставилась на него, не веря своим ушам. РПП нашептывало мне, что папа жесток еще и потому, что вечно пытается переложить свою вину на других.

– Ты и обижаешь! – заявила я ему.

Он не сводил с меня остолбеневшего взгляда.

– Заставляешь меня есть, потому что хочешь, чтобы я растолстела и стала такой же жалкой, как и ты. Я знаю, ты грустишь из-за маминой смерти, но тут уж я не виновата.

У полицейских стал озадаченный вид.

– Ты донесла на отца за то, что он заставляет тебя есть? – переспросила Чо. – Ты считаешь это насилием?

– Это и есть насилие, если я не могу влезть в тряпки, которые носят все остальные девчонки из школы, – ответила я.

Чо быстро окинула меня взглядом.

– Не сомневаюсь, ты можешь носить то же, что и твои одноклассницы, – сказала она.

– Мой рост – пять футов три дюйма, а вес – девяносто фунтов, – сообщила я, ожидая от полицейских шокированных возгласов. Напрасно. – И это значит, что у меня клиническое ожирение. Я должна весить восемьдесят фунтов.

– Восемьдесят? – недоверчиво переспросила полицейская.

Это совсем меня доконало.

– Я знаю, какая я жирная, и знаю, что виноват в этом вот он, – я указала на папу. Потом вскочила, вернулась в ванную и заперла за собой дверь.

А папа продолжал разговор с полицейскими. Рассказывал им, как каждый день я по нескольку часов просиживаю после школы в ванной, как он волнуется, что я могу причинить себе вред, и как не знает, что делать.

– Снимите двери с ванной и с ее спальни, – посоветовала Чо. Еще она сказала, что нужно выбросить весы, хотя папа уже сделал это, когда я начала как одержимая взвешиваться по десять раз на дню.

Когда беседа закончилась, папа поблагодарил полицейских за то, что уделили ему время, а те в ответ пожелали ему удачи. Хотя одной удачи ему явно было недостаточно.

Потому что через пару дней меня госпитализировали.

### Глава 6

Мой пациент Том только-только ушел, у меня есть десять минут перед следующим сеансом, поэтому я спешно звоню Эдди.

– Когда ты уехал, я сходила в ритуальное бюро, где проводили поминальную службу по маме. Хозяин бюро – друг нашей семьи. Он сказал, что не видел ее тела, и вообще насторожился, едва я завела с ним разговор на эту тему, – выпаливаю я. – А еще только что приходил детектив. Девушка, которая была сегодня утром у меня в кабинете, – главная подозреваемая в деле об убийстве.

– Она еще и беглянка вдобавок, – сообщает Эдди.

– Что? – не понимаю я.

– Мне только что звонил Пол. Он связался со знакомым из отдела распознавания лиц, и тот идентифицировал твою гостью. Ее зовут Кристина Каделл.

Каделл… откуда мне знакома эта фамилия?

– Погоди… Она как-то связана с семьей миллиардеров Каделлов, владельцев компании «ТриКФарма»?

– Да, – отвечает Эдди, – это дочь Уильяма Каделла-младшего.