С.Н. Адушев
Инквизиция: Саммаэль

От автора:

В моих исканиях, я столкнулся с общеизвестными и закореневшими мифами об Инквизиции в умах многих, к которым относил доселе и себя. В свою очередь считаю необходимым развеять их перед началом прочтения основного материала.

Первый и важный Миф заключается в том, что для всех современников – Инквизиция занималась исключительно вопросами колдовства и ведьм. Отсюда и книга «Молот ведьм», который по сути не верно трактуют из-за своего «громкого названия», а не по написанию в ней. Вопреки широко распространённому заблуждению «Молот ведьм» вовсе не был «книгой страха», инструкцией к пыткам или женоненавистническим трактатом. Это был, скорее, образцовый регламент следствия и инструкция начинающему инквизитору. Основным методом поиска свидетельств обвинения являлся допрос, в ходе которого инквизитор должен был поймать потенциального еретика на недосказанности или откровенной лжи. Обычным средством дознания были хитроумные теологические споры, в которых профессиональные богословы могли легко поймать на крючок нераскаявшегося еретика.

Второе заблуждение, связанное с тем, что инквизиторы изображаются в первую очередь как преследователи мнимых ведьм, сжигавшие на кострах тысячи, если не миллионы невинных жертв. Вопреки распространённому заблуждению инквизиция почти не знает примеров процессов против ведьм благодаря правилу тщательно документировать всякий инквизиционный процесс. Хотя в это же время, в XVI–XVII веках число жертв охоты на ведьм исчислялось тысячами. По сохранившимся документам известно, что только в 2% дел инквизиторы прибегали к пыткам, но и это количество поражает, учитывая то, что почти 100% из этого количества заканчивались казней.

Инквизиция стала объектом яростной критики в эпоху Просвещения в XVIII веке, когда для каждого образованного человека стало буквально неприличным сказать хоть одно доброе слово о христианстве. Среди объектов ожесточённой критики просветителей в первую очередь оказались инквизиторы. Именно тогда окончательно сформировался мрачный образ инквизиции – жестокого орудия церкви.

Отдельно хочу заметить, что всё выше перечисленное не обозначает, что подобных разбирательств не было в истории Инквизиции, частные случаи имели место быть. И на мой взгляд, одним из ярчайших проявлений такого разбирательства в истории был проце́сс над Галилео Галилеем (Проце́сс Галиле́я). Помимо этого, в истории встречались и действительно ужасающие события на прямую связанные с Инквизицией, и они обязаны быть запечатлены в нашей коллективной памяти, дабы не повторились вновь.

Важно! Данная серия историй «Инквизиция» разворачивается сразу после событий романа «Восхождение в бездну», поэтому в ней не исключена огласка на предысторию.

Интермеццо. Предвестник.

В Приёмном зале Базилика (титул для особых храмов) Святого Престола гудит обсуждение, переходящее в высокомерный смех. Камерарий (высшая придворная должность в отсутствии правителя) Паймон в окружении лицемерных кардиналов ведёт непринуждённую беседу.

– Да, дай мне пройти! – из-за закрытых дверей в Приёмный зал донёсся настойчивый голос и следом хлёсткий хлопок. – Меня ждут…

Беседа прервалась и настороженное внимание душных кардиналов пало на закрытые двери, что в тот же момент распахнулись. На пороге в Приёмный зал обозначил своё возвращение, недавно откомандированный Инквизитор Саммаэль. За его спиной замер вооружённый послушник и по лицу того видно, что отхватил он от инквизитора знатно.

– Моё почтение Отче, – инквизитор уверенно прошагал по бархатному ковру в центр зала и с гордой выправкой остановился, ожидая встречи взгляда с камерарием. – Смею Вас тревожить своим докладом, – одет он в сюртук (длинный до колена, приталенный двубортный предмет мужского гардероба), сшитый из тёмной кожи с закреплёнными на нём элементами тяжёлых доспехов. Высокий ворот прикрывает половину гладковыбритого лица на общем фоне лысой головы, оставляя свободу лишь глазам. Малая кираса закрывает грудь, длинные наплечники крепятся напрямую к кожаному сюртуку. Крепкие наручи, как стальные вставки защиты, и сапоги со стальными носами – всё это отрывки отдельной культуры ведения подвижного боя с гарантируемой защитой. Два знака отличия, словно алые печати, на кирасе держат отрывки кодекса инквизиции.

– Бесцеремонно с Вашей стороны, инквизитор, так врываться в мои закрытые двери, – удостоил своим вниманием его камерарий Паймон, но нельзя сказать, что гневно принял инквизитора, на его старческом лице проскользнула ухмылка от встречи. Он долго ждал возвращение своего доверенного инквизитора из столицы империи Солнечного Гало, поэтому и была простительна такая дерзость.

– С вашего позволения начну?

– А что ж тут не позволить, позволяю. Давай, рассказывай мне инквизитор, что видел в землях праведных мирян, чем можешь ты похвалится?

– Хвалится особо нечем, встретил я незримое сопротивления там, пусть не явное обычному глазу, но всё же заметное мне.

– Чем вызвано оно, мож был излишне резок ты? С тобой так часто это происходит, мне жаловались многие по поводу и без…

– Отнюдь, ох если б в этом дело было, Отче, я б ничего и не посмел сказать, но здесь другое…

– Так может час не тот был выбрал сем визитом?

– Быть может лучше я начну?

– Прошу, я не мешаю, – откинулся в кресле камерарий Паймон с довольным выражением лица. Он твёрдо уверен в то что инквизитор даже несмотря на свою тревожность сообщит приятный итог своей командировки.

– Явился я в столицу без предупрежденья…

– Пробрался будто вор? – улыбка камерария невольно стала шире. – Как интересно…

– Пусть так. Я жил при Храме пару дней, как одинокий пилигрим, не вор, если Вы позволите, – камерарий подал жест, что принимает замечание и радости на хвалёном лице поубавилось. – Никто не признал во мне истинную личность – кто я такой не знали там. Послушал разговоры, пообщался с людом разным. В итоге много слухов я собрал, но всё как и везде, всё как у всех. Все жалуются друг на друга и мало хвалят жизнь свою.

– Тогда что за сопротивление такое, с которым пришлось тебе столкнуться, если всё как у всех?

– Начну я с лазарета, в котором служит наш доверенный слуга – Отец Бокор. Всё ничего, но толпы ломятся к нему, такую жажду у мирян к его практике нигде не видывал. Говорят, что обладает даром с выше, с грехами отпускает боль и с нею смерть. Я видел сам как молится он с ними и верно отпускает им грехи, глаза так светятся у пациентов, что будто боли нет совсем. Конечно, таинство они проводят за закрытыми дверьми, но что я смог узнать то говорю.

– Так может есть и смысл восславить сие благо и почестями одарить его? – камерарий поправляя свою бардовую мантеле́тту (накидка без рукавов, элемент облачения высокопоставленного сана) заёрзал в тронном-кресле от внутреннего нетерпения, ведь пока доклад инквизитора радует. – Такой мастак всем нужен, даже здесь, где глаз Создателя бдит ежечасно.

– Всё ничего, звучит счастливо, вот если бы не эльф, что прибился к лазарету их.

– Эльф? Так нет же их давно…

– И я о том, Отче, – Саммаэль поклонился, но не сильно, достаточно для того чтобы крепче звучать в своих словах. – Теперь отпустим лазарет и практику лихую, а обратить внимание прошу, что Император принял в своё войско, никого иного, как дикого зверя – орка, – по Приёмному залу прошёл удивлённый вздох. Саммаэль сделав паузу оглядев сопревших кардиналов в полукруг и улыбнулся. – Они так долго враждовали в диких землях, что теперь и службу несут при дворе. Так мало этого, он руку мира с ними заключил… – молчанием закончилась его фраза и повисла гулом в ушах, что переходит в тонкий писк.

– Ты, инквизитор Саммаэль, твоим словам я верю и сказанное здесь, достойно рассмотренья, – на лице камерария не осталось и следа от былой ухмылки. Его взгляд стал тяжёлым и на глаза упала пелена печали. – Мне хватит слухов и на этом, прошу итог, скажи, что император тебе ответил?

– Он был почтителен и не меньше сдержан, но ничего я не услышал из нужных слов. Кичится он порядком и непоколебимым миром, глаголет как слепец про радугу, что никогда не видел, а нет решений или действий хотя бы малейших от него.

– На чём расстались с ним?

– Я сообщил ему, уверен Вы меня поддержите, что вернусь с перстом к нему, для выявления зреющей ереси, – Саммаэль замолчал и тишина разочаровала его надежды.

– Ты явно знаешь Инквизитор, что столь высокие приказы может вынести только созванный конклав, не ты, а лишь конклав?

– Конечно, но разве не предостаточно того, что Вы все здесь сейчас услышали, разве недостаточно Вам всем честных слов Вашего покорного инквизитора?

– Достаточно, даже более того, но мы Святой отдел расследований еретической греховности, мы есть инквизиция – верховная судебная инстанция перед самим Создателем. Наше слово и решение несут праведность и волю Создателя, дабы наставить и направить на путь истинный.

– Я знаю это, Отче, и я пройду всего одним перстом по земле империи Солнечного Гало, как миротворец с чистым сердцем и праведными мыслями, дабы уберечь столь хрупкий мир от надвигающейся смуты ереси. Прошу такую малость, один лишь перст направить им, преданным мирянам в помощь.

– Если ты прав, то столь пристальное внимание со стороны церкви, способно усугубить эту нарастающую смуту в империи. Вирион верный муж церкви и заслужил своё уважение своим миролюбием, которое длится в его владениях уже более двадцати лет и его по праву называют Мироносным.

– Не о том ли Императоре вы лестно отзываетесь, чьё родовое проклятье Геомансеров позволило приручить стихию земли и тем самым вознестись над остальным праведным людом?

– Сей дар не проклятье его рода, всё в нашем мире связано с великим замыслом Создателя, – камерарий хлопнул по подлокотнику кресла, пытаясь пресечь настойчивость инквизитора.

– Ничто не передаётся лучше проклятья, тем более если его можно обратить в силу, – Саммаэль уже знает ответ камерария и пытается цепляться за любое убеждение, дабы его слова восприняли в серьёз. – Да, так и есть, пути Создателя неисповедимы, но где же сказано, в каких псалмах написано, что Создатель даёт привилегию одних на другими? Он же нас создал равными, ведь так? Без необъяснимых излишек? Тогда скажите, разве верный служитель Создателя, чья жизнь в руках Его, обязан быть изначально юродивым перед могуществом ереси?

– Много вопросов, инквизитор, – разочарованно выдохнул камерарий и опустил взгляд себе под ноги, да бы желая закончить обозначенное препирание. – Вы отклоняетесь от темы своего доклада и переходите на личную неприязнь, чем подвергаете себя грехопадению.

– Так если ратовать во благо – грех, так да, я каюсь перед всеми Вами, что в этом грешен я, но Создатель мой свидетель, он был там и глазами моими видел, что ересь грызёт их мир, как книжный червь в подвалах библиотек сжирает постулаты наши в мыслях люда Солнечного Гало.

– Предвзят твой гнев, инквизитор, но рвение – благо и поспешно в тоже время.

– Поспешно? Да, тут не опоздать бы…

– Хватит! – камерайт вновь силой хлопнул подлокотник кресла и глухой звук остановил спор. – Вы забываетесь, инквизитор. Я обещаю, мы взвесим на конклаве все за и против сказанные здесь, но во избежание грехопаденья в следующих речах, закрываем сей доклад инквизитора Саммаэля на честном его слове.

– Я подчиняюсь, но согласиться не могу, – Саммаэль приклонил колено и склонил голову, ожидая окончательного вердикта.

– Ступай, инквизитор, ты будешь призван в день конклава.

– Я уже знаю, чем закончится конклав – безжалостным отказом, но не для меня, а для праведных мирян, что заперты под гнётом…

– Вон! – осёк его камерарий Паймон и гневно встал. – Выведете инквизитора…

– Кланяюсь, Отче… – Саммаэль не заставил себя больше ждать и выпрямился, окинув кардиналов с несдержанным призрением. Он покинул Приёмный зал, спиной прочувствовав все ответные взгляды кардиналов. Он без сомненья знал исход конклава, который в последствии так и не был созван.

Действие 1. Камерарий Паймон.

1. Последний зов.

Весна.

Два года кануло в Лету с момента последнего доклада инквизитора Саммаэля и стены Приёмного зала ещё помнят это унижение. Но ничего не поменялось и сейчас в закостенелых устоях церкви все те же суждения всё те же устои – конклав так и не состоялся. И сейчас, спустя два года наиважнейшая повестка дня – грядущий праздник Святого Вознесения, что на сороковой день от Пасхи. Кардиналам важнее обсудить событие, что отмечается в конце весны, когда их запасы иссякают, а грядущие подаяния мирян к столу во всех своих смыслах.

Приёмный зал пестрит всеми оттенками бардовых мантеле́тт (накидка без рукавов, элемент облачения высокопоставленного сана) кардиналов всех мастей. Саммаэль же стоит особнячком, хмурый как туча. Он заметно отличается от общей массы присутствующих скромным одеянием сута́н (верхняя длинная одежда с длинными рукавами). Ему единственному из инквизиторов дозволено присутствовать на таких обсуждениях, хоть и не понимает для чего. В этих обсуждениях он ждёт что наступит тот самый момент и камерарий переключится и вспомнит свою обязанность по империи Солнечного Гало. Но этого не то что не происходит, даже не появляется намёка, что во взгляде камерария появится стремление к этому. Взамен всему Саммаэль то и время ловит от него двусмысленную ухмылку и прищуренный взгляд на себе расценивая это как издевательство.

– Именем императора Вириона Мироносного, требую принять меня немедля, – в гул бурного обсуждения кардиналов ворвался из дальнего конца коридора надрывисты вопль. На дальнем конце коридора кто-то очень хочет показаться важным и это у него получилось.

Гул бурного обсуждения сам собой затих и в Приёмном зале стало совсем тихо. Торопливые шаги приближаются синхронными ударами, а настороженные взгляды кардиналов переглядываются всё реже.

В Приёмный зал ввели юношу, одетого в полосатые шоссы (штаны, состоящие из двух несшитых половинок, прикреплявшихся тесёмками к поясу) на кожаные пулены (мужские кожаные туфли без каблуков) с белым беретом на голове, он вошёл в зал и махнул беретом в пол выполнив поспешный реверанс. Кардиналы с облегчением выдохнули видя, как молодой человек сделал несколько шагов и пал на колени. Не дожидаясь, когда ему дадут слово, он вытянул руку в знак прошения и заговорил первым.

– Отче камерарий Паймон, склоняю голову перед вашим Величием и прошу выслушать меня от имени отца императора Вириона Мироносного, безотлагательно?

– Молодой человек, – поддался вперёд камерайт сидя в тронном-кресле. – Секунду назад ты требовал этого, а теперь просишь, боюсь подумать, что ждёт нас всех дальше? – он усмехнулся и переглянулся с ближайшим кардиналом.

– С глубоким уважением, но у нас всех нет времени на высокомерные насмешки.

– Каков наглец? – послышались перешёптывания кардиналов по сторонам, но этому мало кто уделил внимание.

– Нагло, но справедливо, – согласился камерайт и поддержал молодого человека перед кардиналами жестом внимания. – Вначале назовись?

– С Вашего позволения, – он поднял взгляд и невольно оглядел всех присутствующих. – Я Аластор, гонец императора Вириона Мироносного, но сей визит от имени его Отца, фермилорда Геоманта.

– И сразу вопрос, – бестактно ворвался инквизитор Саммаэль, что всё это время в стороне молча наблюдал за наглецом. – Какое право фер Геомант имеет распоряжаться личным гонцом императора, не получив на то должного разрешения?

– Моё послание под грифом смерти и не терпит отлагательств, его важность неоспорима. Вам стоит выслушать меня прежде, чем начнёте судить.

– Не слишком ли много чести сему гонцу, о Отче? – Саммаэль ближе подошёл к Аластору, что покорно продолжил стоять, приклонив колено.

– Согласен много, но он уже здесь…

– Прошу дозволить мне начать? – гонец вновь позволил себе сказать вне разрешения, показывая свою бестактность.

– Начни, но думай теперь над каждым последующим словом заранее, ведь теперь от него напрямую зависит многое в твоей жизни, – камерайт нахмурился от такой растущей дерзости молодого гонца.

– Благодарю, Отче, – Аластор ещё раз поклонился и продолжил говорить в пол. – Цитадель Альказаб-нок-Вирион оккупирована врагом, – по залу пролетел ошарашенный вздох и упёрся в короткую насмешку инквизитора Саммаэля, что обошёл гонца по кругу.

– Тогда почему ты здесь, а не взываешь помощи в своих твердынях Сигор и Севоим? – Саммаэль нагло вступил в разговор, не спросив разрешение на слово. Вся эта история с империей Солнечного Гало очень сокровенна, ведь двумя годами ранее именно он был на месте этого гонца со своим докладом, и его, не доведя до конклава, здесь же и осмеяли. – Как мне помнится фер Геомант является правителем твердыни Сигор и, на минуточку, отцом императора, ведь так?

– Не без этого, инквизитор, но я здесь и моё дело воззвать к Вам камерарий, – Аластор деликатно увёл внимание с инквизитора и направил его на объект приятия решений. – Враг кровный, Отче. Прямо сейчас он у стен столицы империи Солнечного Гало. Враг порождение ереси и явил себя не для того, чтобы вести переговоры. Под чёрными знамёнами, его легионы ждут лишь одного приказа от Люцифера.

– Кто таков сей Люцифер? – камерарий принял новость достойно и с не скрытым интересом поддался вперёд.

– Сын Зари, фермилорд твердыни Адма и ближайший наследник трона империи, он взошёл на престол после смерти своего отца…

– Я так и знал! – вырвалось у Саммаэля и он показательно посмотрел в глаза камерария. Тот заметил чрезмерное внимание инквизитора, но даже глазом не повёл в его сторону.

– Кто с ним иль он один возглавляет легионы?

– Абаддон Живоглот, северянин, наместник города Шеол и генерал Небирос с южной заставы Тир-Харот.

– Чем ты можешь подтвердить свои слова? – камерарий уже встал с тронного-кресла и сделал шаг к нему, но его остановила собственная значимость.

– Не в моих интересах лгать, Отче, – Аластор вытянул перед собой ладонь и склонил голову. – Моё доказательство перстень фермилорда Геоманта с гравировкой принадлежности, – в раскрытой руке лежит золотой перстень с инкрустированным красным тлеющем углём.

– Прошу, Отче, – Саммаэль поднёс камерарию перстень и вложил его в руку. Тот крутанул его в пальцах и на внутренней стороне заметил гравировку с изображением древа, что срослось корнями с кроной по кругу, создавая образ самодостаточности.

– Сколько времени ты был в пути, гонец? – камерарио вновь сел в своё тронное-кресло силой сжимая перстень в кулаке. Его глаза нервно забегали и именно сейчас он встретился взглядом с инквизитором Саммаэлям, и именно сейчас он вспомнил про конклав, который не был так созван, и именно сейчас уже поздно.

– Декаду дней, быть может больше…

– Выйди вон, немедля, – камерарио решительно встал в полный рост и указал на дверь гонцу.

– Но… – растерялся Аластор и уже встретил приближающегося на него инквизитора Саммаэля.

– Без но, жди за дверью сказано тебе, – Саммаэль выдворил его и закрыл за ним двери, но в просвет Аластор всё же услышал голос камерария и этому он был рад.

– Созвать конкла́в!

2. Конкла́в.

Весна.

Инквизитор Саммаэль опустил засов и обернулся на затихших кардиналов во главе с камерарием Паймон. Не имеет право начать говорить первым, он всё же позволил себе сделать это.

– Вот и явила себя ересь во всём своём первозданном величие, – Саммаэль посмотрел на камерария, что затих на тронном-кресле. – Теперь нет нужды выявлять еретиков, пришло время обращать их на путь истинный.

– А если это саботаж и этот дерзкий юноша под дальновидным Геомантом прослышали о подозрениях и жаждут власти? – от взгляда инквизитора камерарию стало не удобно сидеть, и он показательно поправил осанку.

– Ох нет, Отче, – усмехнулся Саммаэль и сделал аккуратный шаг вперёд. – Вы же без сомнений помните, как несколькими годами ранее именно здесь, в этом самом зале я предупреждал всех Вас, но конклав даже не был созван тогда. Сейчас же, уже слишком поздно и мы обязаны откликнутся – это наш священный долг.

– Допустим так, но ты представляешь, что мы инициируем своим вмешательством? Мне страшно произносить это в слух…

– Не Вам Отче бояться, пусть еретики трепещут перед нами. Я пять перстов сожму в кулак под Вашим именем, и сам Создатель поведёт меня, – Саммаэль уже твёрдо ощутил, что его Крестовый поход начинается здесь и сейчас. Показательно сжав перед собой кулак до боли, он яростно показал силу пяти инквизиторов под его началом, что армия каждого есть легион мощи праведного гнева Церкви. – Нет больше времени определять, настало время искоренять, – Саммаэль начал приближаться к тронному-креслу, где замер камерарий Паймон признавая, что больше у него нет выбора, лишь как только согласиться с инквизитором. – Я ради великого блага готов на многое, ибо я само оружие в руках Создателя, я явлю кару Его на плечи нечестивых и именно так свершится праведный суд над их прегрешениями, именно так будет выглядеть наша помощь.

– Неразумно вмешиваться во вражду рода – она самая кровавая из всех, – камерарий вжался в тронное-кресло из последних сил сопротивляясь принятию решения.

– Отче, эти слова никогда недолжны были сорваться с ваших уст в сей час ереси, ибо мы в праве вершить судьбы этого мира, – Саммаэль остановился в прямой близости от тронного-кресла и приклонил колено. Он опустил голову, не скрывая того что ждёт благословение камерария.

– Да будет так, инквизитор Саммаэль, – камерарий возложил свою длань на лысую голову инквизитора. Саммаэль почувствовал влажное тепло от руки. Улыбка невольно отобразилась на его мрачном лице. – Встань верный сын и веди свои персты в Крестовый поход по праведному пути и не усомнись в своих деяниях, ведь ведёт тебя рука Создателя, – не скрывая самодовольный вид Саммаэль выпрямился и, прижав руку к груди, поклонился.

– На голову каждого, кто ослушается моего слова и головы его последователей обрушится такая кара, что до конца мира они будут проклинать тот день, когда отвернулись от истинного света Создателя и погрузились во мрак ереси.

– Да, будет так, – камерарий стал более хмурым, это решение не далось ему легко и облегчения не последовало после его принятия. – Воззвать гонца, – он отодвинул инквизитора, глядя как торопливо пара кардиналов открыли засов на дверях. С чем справился Саммаэль в одиночку потребовалось несколько кординалов и то заметным затруднением.

– Отче камерарий, склоняю голову перед вашим Величием, – гонец Аластор вновь вошёл в Приёмный зал и приклонился в том же самом месте, что и при первом визите.

– Инквизиция откликнулась на зов, пусть даже что украдкой совершён, – камерайт встал с тронного-кресла, обозначив своё уважение, не смотря на то что сомнения в нём по-прежнему преобладают. – Мы явим себя Крестовым маршем в помощь империи Солнечного Гало под хору́гвем (религиозное или геральдическое знамя) единым. Отныне, на все земли империи наложено вето праведности и понесёт его Апостольский нунций (высший дипломатический представитель Святого Престола) кардинал Мастема, – тот аж вздрогнул в стороне от своего назначения. Он провёл весь конклав молча в равнодушном нейтралитете и тут такая неожиданная ответственность, как манна Небесная обрушилась своей благодатью.

– Прошу прощения, Отче, – глаза кардинала чуть ли не вывалилась из орбит от удивления и заблестели от накатываемых слёз. Голос захрипел после долгого молчания и с хрипотой выдал вопрос. – Чем же я заслужил столь важную роль в сем расследовании?

– Это решение было принято гораздо раньше, чем был созван сей конклав, Мастема, – камерарий знал, что согласие вызовет бурю возмущений и решение озвучит перед фактом. – Так же как конклав, назначение Ваше, кардинал Мастема, откладывалось до сего момента. Но это не обозначает что оно спонтанное, оно взвешено и кропотливо измерено. Ваша неосведомлённость абсолютно ничего не меняет – Крестовый поход начинается здесь и сейчас!

3. Неизбежное начало.

Весна.

В священных гротах под базиликом Святого Престола на глубине 3х метров у гробницы мощей мёртвого правителя погрузившись в молчание стоит камерарий Паймон. Ранее он призвал к себе на аудиенцию инквизитора Саммаэля и скрестив руки на груди в покаянии, он ждёт, когда тот его потревожит.

Инквизитор бесшумно приблизился и заметив это за собой, показательно прокашлялся в кулак. Но надлежащего эффекта не последовало и на терпеливом вздохе инквизитор стал жать столько на сколько его хватит.

В гротах стоит затхлый запах земли и благородной плесени. Именно так называют здесь запах гнили, но в любом случае инквизитор не чувствует не то не другое. Его приобретённая Аносми́я (потеря обоняния), не позволяет различать запахи. Взамен он незаметно высунул кончик языка, попробовав воздух на вкус. Свою странность он прировнял к благословению Создателя, что даровал ему вечный покаянный пост. Теперь и всегда для него вся еда – это сочетание четырёх вкусов без изыска, но как бы их не комбинировать, вкус всегда остаётся постным.

– Отче? – хватило его не на долго и выдержав терпеливую паузу он воззвал внимание к себе, от чего камерарий вздрогну, но не обернулся. Камерарий от части забыл, что хотел обсудить с инквизитором и решил начать c самого начала.

– Прекрасная усыпальница, неправда ли Саммаэль?

– Несомненно, Отче…

– Высечена из цельного камня и отполирована верными рабами церкви… – камерарий скользнул пальцами по гладкой поверхности крышки гроба, исполненной в образе правителя, что лежит под ней. – Видя такие покои усопших невольно начинаешь почитать и уважать, то что осталось в камне и не важно, кто на самом деле лежит под плитой, – камерарий улыбнулся, продолжая вести разговор с инквизитором спиной. – Знаешь Саммаэль, были случаи, когда начинка гроба отличалась от описания на нём? – он попытался оглянуться, но в пол оборота осёкся. – Да, такие случаи редкость, но всё же к таким рода подменам ведут корыстные нужды. Одна из таких и особо низкая возникает в душе грешника, и имя ему святотатство, – он вновь многозначно улыбнулся, инквизитор услышал улыбку в интонации, но не предал этому значение. – Ты только представь Саммаэль, после смерти тебя будут слепо чтить и почитать, восхвалять и молиться, совершенно не важно кем ты был при жизни?

– Это можно достигнуть лишь Верой и покаянием, иное ересь, – инквизитор спустил взгляд и невольно заметил дрожь в пальцах камерария. – Мне тяжело представить и гораздо тяжелее осознать если милость Создателя можно достичь обманом…

– А вот кому-то оказалось не сложно, – камерарий Паймон наконец-то обернулся и Саммаэль увидел его лицо. Глаза блестят скрытым азартом, но мимика этого не выдаёт. – День за днём, каждый день, грешник выносил кость за костью, придерживаясь своего плана, дабы освободить место под себя. В конечном итоге, он вынес останки правителя и сам занял его место под плитой, – камерарий замолчал, пронзительно просматривая инквизитора на сквозь, но ничего там не увидел, только холодный камень скудной сущности. – Там во мраке гробовой пустоты, ещё остался едкий запах правителя и тишина. Грешник какое-то время улыбался, он радовался свершению своего идеального замысла, его переполняет радость, что теперь его будут чтить и почитать, восхвалять и молиться. Он знал, что содеянным обманул всех, возвысившись к Создателю без очереди и труда.

– Он умер? – равнодушно спросил инквизитор и камертарий разочарованно выдохнул.

– Как и все, как каждый из нас, рано или поздно, но строго в отведённый час…

– Отче, когда кто-то из нас погибает, то тем самым он позволяет другому продвинуться ближе к совершенству, заняв его место. А если погибает грешник, то тем самым очищает дорогу праведности. Беспрепятственный путь в массы – таким является правильное движение вещей в мире Создателя, остальное порождение ереси…

– В том то и суть, Саммаэль, – камерарий отвернулся от него и вновь склонил голову над надгробной плитой правителя. – Грешник не верит в правильный порядок вещей, для него существуют только корыстные цели. Его святотатство для него не есть – грех, для него это восхождение. Он верит во что-то своё, искажённое, изуродованное понятие правильности, в то что праведнику не постичь. Мы называем это ересь, но он называет – истиной. Прикрываясь ей, он оправдывает все свои согрешения, поднимаясь на ступень ближе к Тёмным богам, создавая для Создателя никого иного как врага…

– Именно для этого и нужна инквизиция, мы разоблачаем на зачатках ереси и пресекаем даже если приходится оставить глубокие увечья на праведном лике души…

– Всё, как и всегда, слово в слово по кодексу, инквизитор, – камерарий обернулся, и морщинистая кожа его лица сжалась, натягивая улыбку.

– Отче, если Вы позволите, – Саммаэль остановить речь камерария, дабы сократить её до сути. – Я уверен, но Вы не это хотели поведать мне?

– Ваша проницательность, вас не подвила, инквизитор, – он устало выдохнул и от ухмылки не осталось и следа, кроме натянутых морщин. – Как ты знаешь, я уже третий год на своём посту, и мы до сих пор не переизбрали правителя и не уверен, что в ближайшее время изберём. Многие считают, что это в моих интересах, но нет. Я устал, мой век подходит к своему завершению и стоит задуматься, быть может это наша последняя встреча инквизитор Саммаэль. Мой путь закончится где-то здесь в святых гротах базилика Святого Престола, а твой путь наоборот начинается здесь, и ты его продолжишь в других землях, – он протянул руку, и инквизитор откликнулся на жест. Саммаэль молча приклонил колено и, склонив лысую голову, ощутил влажное тепло ладони камерария Паймон. – Я благословляю тебя инквизитор Саммаэль в твой Крестовый поход, но я боюсь представить, что ждёт тебя у стен Цитадели, то разнообразие ереси, что породило бездействие и равнодушие трона империи.

– Провидение основных линий будущего несёт в себе целый ряд проблем, Отче, – Саммаэль своевольно поднял взгляд с самых низов на камерария Паймон Без единого намёка на улыбку, инквизитор заглянул в его глаза и увидел там страх. – Одна из наиболее фундаментальных проблем такова, что даже попытка прорицания может изменить то самое будущее, которое пытаешься прозреть.

– Я не прорицаю, инквизитор, – камерарий недовольно убрал руку с его головы и тот встал перед ним крепким станом. – Я ведаю, что впереди вас ждёт тьма самых черных дней, которые когда-либо переживало человечество, и вы должны быть готовы к этому.

– Отче, страшна не Тьма сама по себе. У неё нет ни формы, ни плоти. Она всего лишь отсутствие света. Там, где появится свет, всегда отступает тьма и я предвкушаю, когда зажгу первые праведные костры в землях подверженных ереси, – Саммаэлю трудно было не заметить разочарование в глазах камерария, но собственной уверенности не поубавилось. – Будьте уверены, Отче, Тьма неизбежно отступит…

– Ступай инквизитор Саммаэль восвояси, начни свой поход, – камерарий через силу улыбнулся, глядя ему в глаза, но в этой улыбки было не больше искренности чем в том, что он оправдывает Крестовый поход. – В первую очередь ты должен понимать, что это не мирное паломничество, это твой Крестовый поход, а уж потом милосердие и справедливость. Ступай…

Саммаэль молча поклонился камераррию, прощаясь, быть может в последний раз. Он оставил его в священных гротах с ощущением не досказанности, которое повисло молчанием и грустным взглядом в спину.

Действие 2. Апостольский нунций Мастема.

1. Пандемониум.

Весна.

Инквизиция движется строгим маршем под единым хору́гвью (религиозное знамя). Поднимая за собой пыль, строй уже должен был углядеть шпили цитадели перед собой, но взамен впереди обозначилась чернь, что как ночь восходит за горизонтом.

Марш инквизиции остановила каменная стена, что перегородила дорогу цельным каменным изваянием в форме кисти руки, остерегающей путь. Его не возложили сюда, оно вырвалось из самих недр земли, вспоров дорогу и перегородив путь. Обтёсанный мастером, кусок камня олицетворяя собой изваяние, палец к пальцу, остерегающая длань. Она замерла стенной перед строем инквизиции, а меж её папиллярных линий (рельефные линии на ладонных) предупреждающая надпись.

– Почему остановились? – послышался пьяный голос апостольского нунция (высший дипломатический представитель Святого Престола) кардинал Мастема. Его красное оттёкшее лицо появилось из двери кареты отведённой ему одному, а следом всё тело вывалилось наружу. – Что стоим, я спрашиваю? – мятый мантеле́т (накидка без рукавов, элемент облачения высокопоставленного сана), тонзура (выбритое место на макушке) с остатками взъерошенных волос и кубок с алтарным вином в руке. Для нунция Мастема этот марш ничто иное, как ссылка. Он не желал и не стремился к этой должности. В уныние он провёл всю дорогу и выбираться из него он не собирается. – Так всё же, мне кто-нибудь ответит или мне самому нужно идти в начало строя? – нунций Мастема продолжает краснеть, надрывая связки, но на него никто не обращает внимание и это заводит его ещё сильнее. – Ко мне! Объясните мне…

– Позор, презренный… – не сдержался Саммаэль, стоя в начале марша перед каменой дланью. – О чём только думал камерарий выбрав этого презренного…

– “Оставь надежду вперёд идущий, там ждёт тебя лишь пепел и забвенье”, – прочёл с руки Конрад Мракобес – второй инквизитор в марше из четырёх. – Как кстати написали и с глубоким смыслом звучит. Эта фраза подходит и к нашей дороге, и к тому о чём ты спросил, брат, – улыбнулся Конрад поглядывая на Саммаэля.

– Я бы хотел улыбнуться Конрад, но скулы сводит от неприязни к нунцию, – Саммаэль чётко слышит вопли разъярённого кардинала там позади, что мечется возле своей кареты так и не осиля отойти от неё.

– У меня есть правило, если ты сомневаешься в своей правоте, взгляни на оружие, что держишь в руке и оно тебе подскажет, – Конрад многозначно улыбнулся, глядя на пляшущего нунция, чувствуя на поясе увесистую тяжесть «утренней звезды», излюбленного оружия – булавы с шипованным оголовьем.

– Что может подсказать холодная, бездушная сталь в руке кроме того, что нужно убивать? – в руках Саммаэля нет оружия, но почему-то он представил меч.

– Цель всегда оправдывает средства… – Конрад оскалился широкой ухмылкой и посмотрел на реакцию Саммаэля. Его грубые черты лица и крупное телосложение, по сравнению с подтянутым Саммаэлем, всегда заставляют принимать его слова в серьёз, даже не смотря на то, какую бессмыслицу он сейчас произносит.

– Брат, твоя жестокостью за частую выходит за рамки разумного, – Саммаэль хмуро ответил его настойчивости, без доли страха к такому собеседнику.

– В ней та и заключается абсолютная истина, которая никогда не изменится в нашем деле…

– Милосердие и справедливость – вот наша истина, если ты не забыл, брат? А уж потом жестокость…

– Мир всем, – усмехнулся Конрад и провёл по письменам на каменной руке. – Всё едино, брат.

– Если вы закончили, то теперь, пожалуй, я скажу… – раздался хриплый старческий голос из-за каменного изваяния. Сразу и не заметишь, но всё это время в его тени сидел грязный дед. Его можно было не заметить сразу, но теперь точно неразвидеть. По принадлежности не понять кто он, но дорогие лохмотья намекают на важность персоны. – Вы не успели, Империи больше нет… – старик начал подниматься и его подхватил ещё более неприметный незнакомец. По сумке, из которой торчит край книги, можно сделать предположение, что это придворный писарь и это предположение будет верно.

– Не скажи старик, всё в плоть до наоборот, наша работа только начинается, – Конрад не перестаёт улыбаться, даже не смотря на то что это теперь удивление от появление незнакомого старика.

– Думаю вы ещё не знаете о чём говорите, – старик махнул рукой в сторону за каменную стену, так небрежно, что это могло расцениваться как неважно. Если раньше шпили Цитадели радовали взор, то сейчас всё выглядит удручающим там впереди, на другом конце куда упирается дорога. Один обожжённый камень вместо неё, целая гора уродливого изваяние, а не столица империи. – Теперь это место выглядит как воспоминание, и оно неизбежно меркнет под гнётом высокомерия мёртвых, что погребены здесь на вечно…

– Кто ты, старик, назовись? – Саммаэль зашёл за каменную ладонь и обернулся на старика, осознавая, что разговаривает не с простолюдином.

– Имя моё громкое для здешних мест, я бы очень хотел его забыть, как страшный сон, но оно, я знаю, будет преследовать меня, даже после смерти…

– Это Фер Геомант! – подскочил гонец Аластор к старику и упал перед ним на колени. – Простите меня милорд, что так долго… – он взял руку старика и приложился к ней челом (лбом). Гонец хотел плакать от вида своего правителя, но ему что-то мешает. Может это напряжённая ситуация, может выдержка, но он не позволил себе проронить слёзы.

– Бесконечно долго, Аластор… – старик отнял свою руку и возложил её на голову гонца, прощая его. – Он всё и всех уничтожил…

– Кто Он? – Саммаэль подошёл к старику и хотел даже отдёрнуть его силой, но встретил усталый взгляд, что не пытается даже сопротивляться его вопросам.

– Он, чьё имя я не желаю произносить…

– Похоже, с ним по именам не поговоришь, – как и прежде улыбнулся Конрад, абсолютно не имея представления с кем разговаривает, да ему и нет дела до этого, он прибыл выполнять свою работу.

– Люцифер? – Саммаэль знал ответ на этот вопрос, но для себя он должен был услышать ответ.

– Да, – выдохнул старик.

– Где он сейчас?

– Мёртв, как и все те, кто посмел ему возразить. Цитадель стала им надгробием, а залы усыпальницей, – старик вздохнул с глубочайшей болью в сердце и Саммаэль увидел всю эту боль в его глазах. – Он хотел создать здесь новый мир и даже успел дать ему имя – Ад.

– По мне этому место больше подходит – Пандемониум, ведь только это здесь и осталось.

– Сейчас это не важно, для Него это должен был стать новый мир.

– Мир, – усмехнулся Саммаэль, – Мир – это самая сложная цель. Вижу Люцифер переоценил свои силы. Всего чего Он добился – это прекращение войны, разрушение, а вот Мир – это уже нечто совершенно иное и именно для него Церковь явила нас.

– Прискорбно, инквизитор, что вы хвалитесь итогом здесь и сейчас, находясь в неведенье событий. Уверен всю информацию вы черпаете из запоздалого доклада моего гонца Аластора и я повторюсь, это прискорбно…

– Так это основная цель канцелярии, для этого мы здесь. Нет времени скорбеть о мёртвых, старик, нужно восстанавливать Мир.

– Я скорблю не о мёртвых, но о живых. Бремя смерти несут те, кто остались стоять на её пороге. Им придётся вновь учиться жить со знанием, что ничто никогда не будет прежним и с надеждой смотреть в будущее…

– Надежда – это повязка, которой нам закрывают глаза. Сорви её старик со своих глаз – и увидишь то, что вижу я, а я вижу кульминацию плана Создателя.

– Я тоже вижу её, но я так же свидетель тех дней, когда Империя в одночасье задохнулась собственным равнодушием. Когда каждый человек в грязи собственных преступлений должен был пасть на колени и молить о прощении, но вместо этого взял в руки оружие. В ту проклятую ночь, когда безумие для каждого стало истиной, Врата Хаоса разверзлись, как воспалённая рана, и легионы проклятых хлынут в созданное ими царство. И ничто это не могло остановить, даже вся церковная рать во главе с Инквизицией. Так что вы опоздали…

– Позволю себе напомнить, что это Вы нас воззвали, фер Геомант. Теперь по прибытию что я вижу, перегородили дорогу и упрекаете через слово – это ни есть содействие – это есть препятствие священной канцелярии…

– В чём дело, Саммуэль? – ворвался в разговор нунций Мастема. Не выпуская кубок из рук, он всё же добрался к началу марша и своим вниманием окрестил присутствующих.

– Саммаэль… – сквозь зубы произнёс инквизитор, но этого было достаточно громко чтобы его услышал нунций.

– Я так и сказал, Саммуэль, – удивился возмущению инквизитора и небрежно отмахнулся от него. – К чему препираться, инквизитор, знай место… – здесь Саммаэль поймал вскипающий гнев внутри себя и сжался как пружина.

– Да, Отче… – он переступил через себя, но обида легла в его сердце тяжким грузом. Саммаэль почувствовал это и знал, что в какой-то момент она потребует освободиться.

– Так почему мне до сих пор не доложили какова причина столь долгой остановки? – нунций почувствовал свою важность и скрыть этого больше не может. Он выпучил круглый живот вперёд себя, чем умудрился подвинуть Конрада, что на голову массивней его. – Разве мы не должны уже прибыть в Алькасаба-нок-Вирион?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.