Мари Милас
Натальная карта

Здравствуй, мой дорогой читатель!

«Натальная карта» является полностью самостоятельной книгой, но входит в цикл «Случайности не случайны».

#1 «Зажигая звезды»

#2 «Громкий шепот»

#3 «Натальная карта»

Больше о книгах, героях и эстетике, а также других новостях можно узнать в телеграм канале автора: Mari Milas – https://t.me/mari_milas

Предупреждение

Это светлая и добрая книга, но в ней поднимаются темы, которые могут оказаться болезненными для некоторых читателей. Берегите свое сердце и разум, ваше ментальное здоровье важно!

*упоминание и описание тревоги и депрессии.

*упоминание и описание смерти родителя.

*упоминание и описание самоубийства.

*упоминание и описание наркотической зависимости.

Плейлист

Love Story – Taylor Swift

Just Because – Sadie Jean

No Matter What – Jamie Miller

Little Bit Better – Caleb Hearn, ROSIE

Burning Down – Alex Warren

Fairytale – Livingston

Посвящается

Всем тем, кто улыбается в свои плохие дни. Знайте, плакать не стыдно.

Глава 1
Натаниэль

Три с половиной года назад

Я всегда знал, что дорогой Бог имеет на меня какую-то обиду. Кажется, он там сидит наверху и играет в русскую рулетку, выпуская в кого-то холостые выстрелы, а для меня приберегает пули в лоб.

Возможно, в прошлой жизни я был киллером, а может просто не уступал место старушкам в общественном транспорте, потому что это единственное оправдание тем минам, на которые мое тело и душа не перестают натыкаться.

Меня не назвать святым, у каждого есть свои грехи, и мои будут потяжелее прелюбодеяния. Но я искренне считаю, что нельзя посылать нестабильному человеку невинное существо. А именно такой я – нестабильный.

Парень сверху наградил меня маленьким человеком, девочкой, которую я прижимаю к груди, трясущимися руками. Они не перестают дрожать уже несколько недель.

В ушах звенит.

Пот стекает по моему позвоночнику.

– Малышка, твои вокальные данные на высоте. Кто это? Ариана Гранде? Леди Гага? Адель? – Плач не стихает, а только набирает обороты. – Черт…

Она не перестает плакать вот уже… Понятия не имею сколько. Ее крики такие душераздирающие, что мое сердце бьется, как сумасшедшее. Не говоря уже о том, что, скорее всего, я оглох на одно ухо. Как вообще ребенок, который весит меньше, чем одна моя рука, может издавать крик, сравнимый с громкостью воздушной тревоги?

– Господи, прости, если я чем-то тебя обидел. Знаю, что я не подарок, но… Я люблю тебя.

Я крепче прижимаю к своей большой груди крохотное тельце. Мой взгляд затуманивается. Это слезы? Взрослый мужчина плачет оттого, что не может успокоить ребенка. Что ж, это отличный сценарий какого-нибудь шоу для домохозяек.

Ладно, если моя девочка хочет, чтобы мы плакали вместе, то я, черт возьми, не против.

Но это мои первые и последние слезы, которые она увидит. И о которых я никогда ей не расскажу. Никому не расскажу. Потому что ей нужен отец, воплощающий в себе все качества и навыки супергероя. Обещаю, я стану железным человеком с нежным сердцем лишь для нее одной.

Она начинает замолкать и наблюдать за мной сквозь длинные ресницы. У нее серые глаза, меняющие цвет в зависимости от настроения. Я успел это заметить, потому что, когда она плачет, они становятся цвета графита, но стоит прижать ее к груди и хорошо покормить, то сквозь них словно пробивается свет, придавая им оттенок серебра.

Разноцветные глаза. 

Когда-то похожие глаза стали для меня спасением.

Но эти станут надеждой.

– Мы справимся, Хоуп¹, обещаю.

Глава 2
Натаниэль

В жизни существует множество вещей, находящихся за гранью моего понимания.

Ну, к примеру: зачем утром заправлять постель, если вечером ты обратно в нее ляжешь? Почему маленькие собаки намного злее больших? По какой причине люди решили, что монстры живут под кроватью, а не в шкафу? Или под ковром? А может быть, и вовсе за шторами, ведь эти штуки зачастую колышутся без видимой на то причины.

Но самый главный вопрос, который не дает мне покоя: почему дети такие злые? 

Нет, серьезно, я просто искренне не догоняю, какого хрена какой-то маленький сопляк решил, что доброта равняется слабости? Почему дети с малолетства становятся похожими на акул, которые набрасываются на жертву при малейшем аромате страха и крови?

– Это уже третий случай за неделю! – В одной руке я сжимаю телефон, а в другой – розовый слайм.

Нужно же как-то снимать стресс в конце концов.

– Я знаю, мистер Фриман, но это дети. Они еще слишком малы, чтобы уважать границы друг друга. Им всего от трех до пяти лет. Малыши только вливаются в социум.

– Ага, да, прекрасно. Только пока остальные вливаются, она плывет против течения.

– Вы всегда можете отказаться от детского сада. Некоторым детям не суждено приспособиться.

Некоторые педагоги просто не хотят работать, черт возьми.

Я сбрасываю вызов и поворачиваюсь к маленькому человеку, который смотрит на меня своими большими глазами цвета грозового неба. Сегодня они глубокого серого цвета, потому что грусть и печаль захлестывают это крошечное тело.

– Как насчет того, чтобы перед занятием по балету порадовать себя сладкой ватой и мороженым? – Я прикасаюсь к ее голове и погружаю пальцы в невесомую копну волос, похожую на созревший одуванчик. – Что скажешь? – Ноль реакции. – Мы даже можем выпить колючей воды, хочешь? – Я противоречу своему правилу: «нет газировкам», но все знают, что поднять настроение женщине (даже маленькой), может только дерьмовая еда.

– Да! Колючая вода! – Глаза моей дочери загораются быстрее, чем я успеваю моргнуть. – Она кусает за щеки, – хихикает Хоуп, обхватив ладошками свое лицо.

– Хорошо, тогда давай собираться, – усмехаюсь я.

Хоуп выбегает из гостиной и устремляется в коридор. Поворачивая за угол, она совершает дрифт, скользя по плитке.

С того момента, как моя дочь решила, что экстремально входить в этот поворот – лучшее развлечение дня, я неожиданно понял, что поседею раньше времени. Да что там говорить, думаю, первые седые волосы появились у меня в день ее рождения.

Не то чтобы я имел честь увидеть первый вдох своего ребенка. Если говорить откровенно, то меня лишили даже точной даты ее появления на свет. Я нашел Хоуп около своей входной двери, как рождественский подарок под елкой.

До сих пор помню тот день, словно он был вчера.

Я подъехал к своему дому и заметил непонятный предмет на пороге. Мне пришлось несколько раз протереть очки и глаза, чтобы поверить в то, что это была детская автолюлька. Я шел медленными и почти невесомыми шагами, словно приближался к динамиту, который должен рвануть с минуты на минуту. Младенческий крик прорезал воздух, из люльки показались маленькие ноги размером с мой большой палец. Я подпрыгнул на месте и, наверное, прочитал несколько молитв. Одинокая малышка лежала в полусонном состоянии, смотрела на серое небо и… Сюрприз – ждала меня.

«Ей около недели, может чуть меньше, может чуть больше» – сказал врач, когда я привез крошечную Хоуп, которая, наверное, при желании могла поместиться в моих ладонях. Либо у меня руки великана, либо мой ребенок – лилипут.

Хоуп до сих пор выглядит очень маленькой для своих трех с половиной лет. Самая низкая в группе детского сада. Самая миниатюрная в балетном классе. Самая замкнутая… Везде и со всеми, кроме меня (спасибо, Господи) и жен моих лучших друзей.

Аннабель и особенно Валери – ее феи-крестные. Они начали махать своими волшебными палочками с того момента, как я заявился на порог своего лучшего друга Макса с маленьким человеком в руках. Все остальные находятся в каком-то личном списке дерьма Хоуп, и она лишь иногда удостаивает их взглядом.

Я сломал себе голову, размышляя над ее характером. В какой-то момент так отчаялся, что начал изучать гороскопы, но даже здесь жизнь показала мне средний палец. Потому что, черт возьми, знак зодиака зависит от точной даты рождения, а ее знает только мать-кукушка, оставившая нашего – нет, моего – ребенка на пороге, подобно продуктам из доставки. Лучше бы в записке, которую она так любезно засунула в одеяльце Хоуп, эта сука указала бы дату и время рождения, а не громогласно фразу: «Это был лучший секс в моей жизни».

– Папочка, рюкзак не застегивается.

Хоуп окликает меня своим тонким голоском, рассеивая пелену ненависти. Она обнимает блестящий белый рюкзак с Эльзой, откуда вываливается балетная форма и куча игрушек.

Я приседаю, чтобы хоть немного приблизиться к ее росту.

– Нам обязательно брать столько игрушек, Одуванчик? – ласково произношу я, перехватывая ее рюкзак с арсеналом кукол всех видов и подвидов.

– Кон-е-е-е-чно. – Она широко распахивает глаза, словно не понимает, как вообще такой глупый вопрос мог прийти ко мне в голову.

Что справедливо. 

– Хорошо, беги обуваться, я застегну.

Хоуп целует меня в щеку. В этот момент я становлюсь самым счастливым человеком.

Когда она убегает, я смотрю на торчащую голову Барби-наездницы и решаю, что сегодня она никуда не поедет. Достаю ее и прячу за подушку дивана. Вечером Хоуп обязательно обрадуется этой находке, а пока что я побуду отцом-обманщиком.

Я хватаю с журнального столика ключи от своей новой машины. Радуюсь поездке, как ребенок, и победоносно застегиваю рюкзак.

Мы тратим еще пятнадцать минут на то, чтобы сквозь слезы Хоуп и мою дыхательную гимнастику договориться надеть кеды, а не шлепки с пингвинами, а затем устремляемся навстречу сахарной коме. Я молю Бога и всех святых, чтобы она не решила проверить в рюкзаке Барби-наездницу, потому что в таком случае истерика из-за обуви покажется всего лишь легкой встряской.

Хоуп резко останавливается около машины и с умным видом произносит:

– Заколка.

По-видимому, в нашей семье умна только Хоуп, потому что я ни хрена не понимаю.

– Что?

Хоуп закатывает глаза. Иисусе, она уже научилась закатывать глаза.

– Заколка, – произносит она громче с явным раздражением.

Мой разум лихорадочно пытается найти разгадку. Невидимая лампочка в голове загорается, оповещая о верном ответе.

Долбаная мигающая заколка с Хэллоу Китти. Валери где-то раскопала эту шутку и последнюю неделю Хоуп не выпускала ее из рук. Она ела с заколкой, спала с ней же, купалась, ходила в туалет, а также цепляла мне на волосы в тех случаях, когда боялась потерять.

– Детка, – начинаю осторожно, – ты же знаешь, что Аннабель не разрешает носить на занятиях такие заколки.

– Только в машине.

Переиграла.

Я считаю от нуля до десяти, чтобы не взорваться, а затем беру ее за руку, и мы возвращаемся в квартиру, где переворачиваем дом вверх дном в поиске проклятой заколки. Потом проходим второй круг шлепок и заканчиваем истерикой из-за проверки Барби-наездницы.

Я не строг к своему ребенку, и, скорее всего, какой-нибудь психолог из тик-тока сказал бы: «Обращая внимание на истерики детей, вы теряете авторитет в их глазах и даете им поводы для манипуляций». Серьезно? Кто вообще в здравом уме может не обращать внимания на истерику своего ребенка?

Во-первых, мне дорога моя нервная система.

Во-вторых, Хоуп может манипулировать мной до конца моих дней, потому что я действительно готов положить весь долбаный мир к ее ногам, если в ответ меня будет встречать яркая улыбка с ямочками на щеках, а не пустое выражение лица.

Если честно, то мне пришлось давно отказаться от всех этих «умных» видео о воспитании, потому что если после них проанализировать свои поступки, то звание «худший отец континента» гарантированно. А я и без того не могу претендовать на золотую медаль за родительство.

Мы быстро доезжаем до места назначения под аккомпанемент страданий Хоуп, вместе с моим «давай просто успокоимся».

И вот наконец-то наступает сахарная гармония.

Мы сидим в сквере недалеко от балетной студии Аннабель, которую она недавно открыла. Теплый весенний ветер обдувает наши лица, а кусок сахарной ваты вылетает из пальцев Хоуп, застревая в ее волосах. Детский смех разлетается, как звон колокольчиков.

– Не шевелись, – хохочу я.

Мои пальцы пытаются аккуратно достать сладкое недоразумение из кудрей Хоуп, чтобы они не слиплись, и нам не пришлось выстригать ещё один клок волос. На прошлой неделе карамельная конфета уже забрала с собой часть ее шевелюры.

Подобно саперу, я успешно справляюсь извлечением сахарной бомбы и протягиваю фанту Хоуп. Она делает глоток через трубочку, а затем начинает извиваться на своем месте с широко распахнутыми глазами.

– Колючая! – ее голос переполнен радостным возбуждением. – Ещё!

В моей груди разливается тепло, смывая тягость и дерьмовое послевкусие от событий сегодняшнего дня. Хоуп щурится от солнца, придающего золотое свечение ее кудрям. Она похожа на ангелочка с тех открыток на День святого Валентина.

– Папочка, тренировка, нам пора.

Иногда я думаю, что мой ребенок ответственнее меня.

– Верно, пойдем.

Она спрыгивает со скамейки, берет меня за руку, и мы идем в студию. Я смотрю на наши ладони, все еще удивляясь этому контрасту: большая – маленькая. Все еще удивляясь, что я отец.

Родитель, являющийся для нее гарантией безопасности, надежности, чертовой нерушимой крепостью. По крайней мере, вот таким я должен быть. А не тем, кто встречает новый день и сажает всех своих демонов на цепи, чтобы они не утащили его на дно.

Мы приходим в балетную студию. Аннабель прощается поклоном с детьми из предыдущей группы, а когда замечает нас, машет рукой. Хоуп оживает, слегка приподнимая уголки губ.

– Привет, как ваши дела? – Аннабель целует Хоуп в щеку, а затем обнимает меня.

– Я хочу окунуть в слайм всех детей, их родителей и воспитателей в детском саду. Чтобы они до конца своих дней доставали это дерьмо из волос,  – шепчу ей на ухо, пока мы не успели разорвать объятия.

– Очень… антистрессово, – шепчет она в ответ.

Аннабель отстраняется и просит свою помощницу проводить Хоуп в раздевалку. Я целую свою девочку на прощание, нашептывая ей слова успокоения. Кто-то скажет, что эта чрезмерная забота до хорошего не доведет, но у меня не получается иначе. Как и любой родитель, я бываю с ней строг. Редко, но бываю. В такие моменты я превращаюсь из «папочки» в «папу».

– Я обязательно вернусь. Обещаю, – произношу слова, в которых она нуждается.

Я ни разу не бросал ее, но, по какой-то причине, Хоуп, как и мне, нужно это проговорить.

– Что случилось? – интересуется Аннабель, когда мы остаемся наедине.

Я запускаю руки в волосы и присаживаюсь на диван, расположенный около входа в балетный класс.

– Третий раз за неделю меня вызвали в детский сад, потому что чертов Билл перевернул на нее ведро песка.  Ведро, которое дала ему Хоуп, потому что подумала, что он хочет с ней поиграть. Она пошла на контакт, а в ответ получила гранату. В понедельник Алиса или Мелиса, я уже запутался в этих именах, перекрасила волосы Эльзы в черный, а затем оторвала ей голову со словами: «Мама говорит, что все блондинки – тупые шлюхи». Откуда вообще пятилетний ребенок знает о шлюхах? И, напоминаю, Хоуп блондинка, – выдыхаю я сквозь зубы.

Аннабель садится рядом со мной и сжимает мою ладонь.

– Мне не нужно напоминать, что она блондинка. Я знаю ее с первых дней жизни.

Это правда. Все мои друзья являются почти что родственниками для Хоуп. Аннабель, жена моего друга Леви, рассказывала и показывала мне, как обращаться с маленькими детьми, потому что у нее самой их двое. Валери и Макс знали о малышах лишь то, что они… Маленькие? Но каждый из них старался помочь чем мог. Лиам, лучший друг Аннабель и мой компаньон по безрассудной жизни, которая осталась в прошлом, часто был и есть моим ночным собеседником по фейстайму. Потому что он так же, как и я, какого-то черта, не спит до рассвета.

– В среду Майлз нарисовал на ее ладошке член, потому что Хоуп дала ему не зеленый карандаш, а красный. Его мать уверяла воспитателя, что это небоскреб. Начнем с того, что я чертов архитектор и с уверенностью могу сказать, что это не небоскреб, и закончим тем, что мне на сто процентов известно, как выглядит член!

– Тише! – Аннабель оглядывается по сторонам, поправляя свои тёмные волосы, собранные в пучок.  – Не ори это слово на всю студию.

С ворчанием я снимаю очки и провожу руками по лицу, откидывая голову. Затылок касается холодной стены, и мне хочется удариться о нее со всей силы, чтобы унять это долбаное давление в голове.

– Они чувствуют, что она другая, поэтому нападают. Ей три с половиной года, а я уже не могу…

– Нейт, успокойся. Ты отлично справляешься, Хоуп – счастливый ребенок, окруженный любовью. Просто… – она вздыхает, покусывая щеку, – просто для каждого родителя его ребенок самый лучший, самый красивый, самый особенный, но в то же время ни один родитель не знает, как оградить своего ребенка от этого дерьмового мира.

Мы сохраняем молчание с пару минут, после чего Аннабель вновь говорит:

– Это только начало. Ты, наверное, сожрешь себя заживо, когда какой-нибудь парень вырвет ее сердце.

– Я вырву его член.

– Да тише ты!

Моя грудь вибрирует от смеха, но веселье быстро улетучивается.

– Я понимаю, понимаю… что дальше нас ждет еще множество трудностей, но мне сложно смотреть на то, как она не может постоять за себя и повыдирать волосы всем этим Мелисам и Алисам.

– Я тоже никогда не могла так сделать, потом у меня появилась Валери.

 О да, я наблюдал собственными глазами, как ее подруга отпинала одну сучку, когда та ударила Аннабель.

– Всему свое время, Нейт. – Она взъерошивает мои кучерявые волосы и встает. – Леви скоро привезет Оливию, дождешься его?

– Да.

Улыбнувшись на прощание, Аннабель уходит.

Леви – муж Аннабель, а также один из моих лучших друзей. Я познакомился с ним на первом курсе в колледже Бартлет и буквально заставил со мной дружить, угрожая расправой.

При поступлении мне выделили одиночную комнату, что для меня равнялось тюрьме или палате в психбольнице. Я ненавижу тишину и одиночество, потому что тогда тревога начинает пожирать мой мозг. Поэтому мне не составило труда написать заявление на переселение в другую комнату, в которой по счастливой случайности жил парень с хронически хмурым выражением лица.

Я был хуже жужжащей мухи. В конце концов он сдался и влюбился в меня по уши. По крайней мере мне нравится так думать.

На самом деле, Леви никого не любит больше, чем Аннабель. Эта та любовь, построенная на всех основных правилах и канонах. Если Аннабель и Леви могут выиграть номинацию «Академическая любовь», то Валери и Макс претендуют на «Если мы не развелись из-за собаки, значит, прожили успешный день».

Я встаю и подхожу к стеклянной двери, ведущей в балетный класс. Моментально нахожу Хоуп и наслаждаюсь каждым ее изящным движением.  Нежно-розовая балетная форма делает ее похожей на красивый цветок.

– Подглядывать нехорошо. – Тяжелая рука приземляется на мое плечо. – Ты же знаешь, что Аннабель запрещает смотреть, чтобы дети не отвлекались.

– Ну тогда я могу воспользоваться преимуществом дружбы с твоей женой и не бояться, что меня отсюда вышвырнут.

Я ухмыляюсь и поворачиваюсь лицом к Леви.

– Что-то случилось? Ты ушел из офиса как раз в тот момент, когда Макс подготовил документы.

Документы, которые я портил уже несколько раз, лишь бы не подписывать.

Год назад у Леви умер отец. Генри Кеннет был акулой в бизнесе и основателем строительной компании, в которой я и мои друзья работаем по сей день. Леви уже давно занимал пост генерального директора, но после смерти отца все акции стали принадлежать ему. Он всегда говорил, что мой талант и труд возвели компанию на новый уровень, поэтому решил сделать меня партнером и передать тридцать процентов акций.

Огромную роль сыграло то, что примерно полгода компанией руководил я, потому что смерть отца ударила по Леви намного сильнее, чем мы думали. Он готовился, ожидал, но все равно не смог с этим справиться. За несколько месяцев до смерти Генри Леви постоянно пребывал в Бристоле, словно чувствовал, что время и потерянные годы из-за непонимания безвозвратно ускользают. Он до последнего верил, что произойдет чудо, и у них будет еще множество дней, когда сын и отец смогут сказать друг другу слова, которые были не высказаны годами. Единственное, о чем Генри Кеннет попросил перед смертью: любить своих детей больше, чем свои амбиции.

Именно этого, видимо, и придерживался Леви, когда пришел ко мне с предложением о сотрудничестве.

Мое мнение? Я до ужаса боюсь брать на себя такую ответственность. Что если я сорвусь? Что если упаду и не смогу подняться? Что если гребаный негатив плотностью поглотит позитив? Последний вопрос волнует меня сильнее всего.

– Ты уверен?

Леви тяжело вздыхает, потому что я задаю этот вопрос уже в миллионный раз, и каждый раз он отвечает:

– Мы дружим девять лет. Я уверен в тебе, как в себе. Ты заслужил это место. И вдвоем нам будет проще со всем разобраться.

– Вдруг я тебя подведу.

– Тогда я прихлопну твой член дверью своего кабинета, в который ты так любишь наведываться без стука, – усмехается он.

– Господи Иисусе, я наложу вето на употребление этого слова в моей студии, – гневно ворчит Аннабель позади нас. – Леви, где Оливия? – Она посматривает по сторонам в поиске их дочери.

Друг оглядывается на свою жену, его лицо со скорость света приобретает счастливый вид. Вполне возможно, что я даже могу увидеть мультяшные сердечки в глазах.

– Она с девочками в раздевалке. Сказала, что у Кейт есть новая сплетня, которую им нужно срочно обсудить.

– Им по шесть лет, какие у них могут быть сплетни? – Хмурюсь я.

– О, ты даже не представляешь, – произносят они в унисон.

Прежде чем отпустить Аннабель обратно в класс, Леви притягивает ее к себе за ладонь, вырисовывая на ней их невидимое клеймо. Макс называет их сектантами, я же просто влюбленными дураками.

– Пойдем проветримся, грех не насладиться редким солнцем в Лондоне.

Он прав, весна в этом году необычно солнечная и теплая.

– Мой организм с дефицитом витамина Д трепещет от счастья.

– Боже, мы стареем, раз заводим разговор о витамине Д?

– Ты мерил сегодня давление?

– Нет, но я слежу за своим пульсом.

– Неплохо, – я отбиваю ему пять.

Мы выходим на воздух, ветер обдает нас ароматом цветущих деревьев, и я готов закрыть глаза в экстазе, если бы не…

– Что за… – начинает Леви.

– ЧТО ЗА ХРЕНЬ?

По всему боку моей машины, от передней фары и до задней двери, тянется царапина. Мне становится так больно, словно мне поцарапали сосок, а не кузов моей малышки из лимитированной серии.

Я существую в замедленной съемке, когда мой взгляд скользит дальше и натыкается на девушку, лихорадочно собирающую маркеры, стикеры, блокноты и еще миллиард разной канцелярии в свою сумку. Ее волосы цвета зрелой пшеницы отдают золотом при каждом движении ее тела, упакованного в белый комбинезон с ярко-желтыми бананами.

Что за цирк?

Я настолько шокирован, что не успеваю ее окликнуть, как она устремляется прочь на… велосипеде.

Глава 3
Хлоя

Гороскоп дня: сегодня звезды советуют вам быть внимательнее. Неосторожность может повлечь за собой воспаление старых болезней и возникновение призраков прошлого. С утра примите душ и представьте, как вода смывает с вас темную энергетику. В одежде сделайте выбор в пользу спокойных цветов, от зеленого цвета держитесь подальше. 

– Мама, я уже сто раз сказала, что больше не собираюсь встречаться с Оливером, – стону я, поглядывая в зеркало заднего вида.

Одного свидания с этим мужчиной хватило, чтобы отбить у меня все желание на любые контакты.

– Но почему? Нельзя быть такой категоричной, детка. Ты даже не дала ему шанс.

– Мама! У него Венера в близнецах, я что, по-твоему, сумасшедшая? Он потенциальный изменщик.

Вероятнее всего, я действительно немного с… приколом, но не будем об этом.

Мама давится водой и слишком драматично кашляет мне в ухо. Мой наушник искренне ей сочувствует.

– Как ты поняла, где находится его Венера? – спрашивает она озадаченно.

Я закатываю глаза.

– Спросила время и дату его рождения, очевидно.

– На первом свидании.

Это не вопрос, а лишь утверждение, приправленное долей сомнения.

– Да.

– Кошмар.

Я вздыхаю и предупреждаю водителей о повороте.

– Работаю на опережение и избавляю себя от негативной энергии.

А если точнее, то учусь на своих ошибках и предупреждаю катастрофу в виде моего парня, которого объезжает сексуальная блондинка с идеальными бедрами без целлюлита.

Спойлер: я никогда не была наездницей.

А вот Джон, мой бывший, видимо, яро их обожает. У него Венера в Скорпионе, что тоже вызывает вопросики, которые я решила проигнорировать.

– Ладно, я просто хочу, чтобы ты была счастлива, – тихо произносит мама.

– Знаю, и я действительно счастлива.

Вышеупомянутый Джон случился со мной год назад, но шлейф его поступка до сих пор живет в моей гостиной, которую я несколько раз вымыла хлоркой.

– Мама, я за рулем, позвоню тебе завтра. Передавай привет папе и скажи, что рассада помидоров зацвела, так что он может забирать ее обратно. В ближайшие лет двадцать я не собираюсь разводить огород у себя на подоконнике или в других местах. Целую!

– Хорошо, передам, – мягко посмеивается мама. – Целую, милая, будь осторожна.

Вопреки мнению мамы, я действительно счастлива (особенно в те моменты, когда все идет по плану).

Да, одинокими вечерами и ещё более темными одинокими ночами в своей холодной постели, мне хочется, чтобы рядом лежал какой-нибудь парень из рекламы Армани или на крайний случай H&M. Но нет ничего такого, с чем не справился бы тик ток и бокал вина. Ладно, возможно, бутылка.

Я всегда была из тех девочек, которые мечтали о свадьбе с того момента, как впервые увидели на витрине магазина свадебное платье с ужасными рюшами и юбкой, которая никогда не позволила бы невесте сходить нормально в туалет. Но для меня это все было неважно, мне просто хотелось до безумия блестящую, пышную свадьбу.

Я спланировала ее, когда мне было пять. Продумала каждую деталь от заколки в своих волосах до канапе с черной икрой. Скромности мне явно было не занимать.

Я знала, под какую песню будет наш с женихом первый танец, и во что мы будем одеты. Кстати о женихе, в моем плане это был актер из сериала «Все тип-топ или жизнь Зака и Коди». Я выбрала Зака, – уже тогда меня тянуло на сумасшествие.

У меня получилась огромная книга, размером с Библию, куда я методично вклеивала картинки платьев и лицо Зака. Она до сих пор лежит в моей детской комнате в доме родителей. Но есть один маленький, совсем крошечный нюанс: вместо того, чтобы выйти замуж и воплотить свои мечты об идеальной свадьбе, я организовываю идеальные свадьбы для других.

Если бы я была в комедийном шоу, то сейчас бы прозвучал звук сверчков.

Но все не так плохо, ведь счастье, праздники и любовь – мое второе имя. Главное, чтобы они были идеальными. Поэтому я действительно счастлива, и чем больше это повторять, тем скорее я в это поверю.

Помимо грез о свадьбе, меня всегда восхищала любовь. Любовь моих родителей. Любовь животного к своему хозяину. Любовь к природе. Просто любовь во всех ее воплощениях.

Мне нравилось смотреть на то, как люди любят друг друга, и это одна из причин, почему я, не задумываясь, стала организатором свадеб. Через мои руки прошли десятки пар, и, казалось бы, эмоции должны притупиться, но каждый раз мое сердце не переставало выскакивать из грудной клетки при виде первого поцелуя невесты и жениха.

Я всегда стараюсь быть лучшей. Являться не просто помощником и человеком на побегушках, а незаменимым свадебным другом для пары на время этого непростого и тревожного периода.

В ухе раздается трель звонка, касанием к наушнику, я принимаю вызов.

– Слушаю.

– Хлоя. – Мое имя произносится сквозь рыдания. – Это Рози, я на п-п-п-примерке, – всхлипывает невеста, у которой через три дня свадьба. – Платье не застегивается! Мой живот слишком огромный, он не должен был вырасти так быстро, – Рози издает вой, и я подумываю о том, что роды ближе, чем мы думаем. – Кого я вообще вынашиваю? То, что внутри меня, не может быть человеком, оно слишком быстро растет.

Невеста на девятом месяце беременности, и для меня все еще загадка, как она передвигается с таким огромным животом, не говоря уже о том, чтобы влезать в платье с корсетной частью в области груди.

– Рози, милая, давай прекратим истерику. Все в порядке, я забронировала тебе платье на размер больше, ну знаешь, на всякий случай. Мне осталось ехать буквально пару минут, и мы со всем разберемся. Хорошо?

Все под контролем. Все по плану. Я это предвидела. 

Рози громко высмаркивается и издает ещё один всхлип.

– Это было то платье, которое ты забронировала. Консультант не смогла протолкнуть меня в первое и сказала, что на мое имя есть ещё одна бронь. М-м-мы не смогли пролезть и в него, – задыхается Рози.

Что ж, а вот это уже действует на меня отрезвляюще.

Есть одна черта моего характера, которая никак не укладывается в специфику моей работы: я ненавижу, когда все идет не по плану. Чаще всего, с вероятностью 99,9 процента, мне удается предвидеть все возможные промахи и чрезвычайные ситуации, заранее подготовить альтернативные варианты.

Я почти что научилась не поддаваться панике, но иногда такие моменты немного сбивают меня с пути. И походу в буквальном смысле.

Ведь именно в данную минуту я теряю равновесие и со всей скорости врезаюсь в красивую изумрудную машину, рядом с которой побоялась бы даже дышать, чтобы ее дорогие стекла не запотели от моего дешевого воздуха.

Педаль велосипеда оставляет огромную царапину вдоль всего кузова, сопровождая это звуком, являющимся предвестником открытия моей кредитной карты. Я никогда в жизни ей пользовалась. Потому что она создана для тех людей, которые не умеют распределять свои денежные средства. А я умею. У меня все под контролем.

Но не сегодня.

Дыхание учащается, паника начинает скользить от кончиков пальцев на ногах и до макушки головы. Мои колени ударяются об асфальт, предательское транспортное средство приземляется рядом. Планеры, разноцветные стикеры, мультяшные скотчи и множество текстовыделителей становятся свидетелями моего провала, рассыпаясь по дороге.

В глазах темнеет.

Хаос.

Все идет не по плану.

Пульс отбивает чечетку в висках, пока я дрожащими руками собираю свои вещи.

В ушах стоит гул. Пространство размывается, мозг отключается.

Я не понимаю, в какой момент прихожу в себя, но четко осознаю, что уже кручу педали и, вероятно, являюсь преступницей, скрывшейся с места аварии.

Звезды были правы: зеленый – явно не цвет сегодняшнего дня.

Глава 4
Натаниэль

Она усердно крутит педали, словно собирается выиграть марафон по велоспорту. Ее шелковистые волосы развиваются, как в кино. Шорты комбинезона приподнимаются при каждом движении ноги, оголяя подтянутые бедра.

Стоп.

Заново.

Я опять теряю концентрацию.

Фрагмент ее фиаско, зафиксированный камерой видеонаблюдения, прокручивается снова и снова, но каждый раз эта загадочная девушка отвлекает меня своими ногами.

Что я пытаюсь найти? В идеале – ее лицо. И что дальше? Отличный вопрос.

Прошла неделя, а я все еще гипнотизирую царапину на машине и прокручиваю это видео. Ракурс не позволяет определить личность девушки с красивыми ногами и чертовым канцелярским магазином в сумке.

– Количество просмотров не заставят ее повернуться к камере, – монотонно произносит Макс, не отрывая взгляд от бумаг на столе из красного дерева. В его кабинете уютная атмосфера… деревни? Несмотря на то что тут идеальный порядок и весь интерьер выполнен в строгих кофейных тонах, заходя сюда, мгновенно чувствуешь тепло и аромат древесины вперемешку с осенней листвой. – Стоит ли напомнить, что у тебя есть свой кабинет, где ты можешь продолжить заговаривать это видео?

Макс, как и я, работает в GK group. Он корпоративный адвокат, или просто ангел-хранитель наших патентов и договоров. Там, где мы с Леви бросаемся в омут с головой в проектирование или реставрирование зданий, Макс сканирует договора, выискивая подводные камни и разгребая все наше дерьмо.

Его ворчание по поводу того, что у меня есть свой кабинет, можно даже посчитать милыми. Потому что моя задница находится в его бархатном кресле уже пару часов, и он все еще меня не выгнал. Даже тогда, когда я хрустел яблоком, явно отвлекая его от кучи умных слов в документах, и тогда, когда моя нога нервно отбивала ритм, однозначно действуя ему на нервы.

Макс крутит обручальное кольцо на своем пальце, затем отрывает взгляд от документов, чтобы набрать сообщение на телефоне. Адресатом наверняка является его жена Валери. Искренняя улыбка появляется на лице друга, после чего он собирает документы и встает из-за стола.

– Ты куда?

– Я на сегодня закончил. Мы с Валери идем в парк аттракционов, и мне еще нужно купить ее вонючий попкорн.

– Почему ты произносишь слово «вонючий» с улыбкой?

– Потому что я люблю ее, – он произносит это так естественно, абсолютно не задумываясь над ответом.

Искры зависти пытаются пробиться сквозь мое равнодушие, но быстро исчезают.

Макс чуть ли не подпрыгивает от радости, когда направляется к двери. Так выглядят все влюбленные? Я думал, что любовный дурман должен со временем рассеиваться. Но они с Валери женаты почти четыре года, а мой друг все еще подпрыгивает, как зайчик Дюраселл.

Уверен, что после рабочего дня, когда я встречаю Хоуп, то у меня тоже наблюдается чересчур возбужденная походка.

Потому что я ее люблю. 

Когда мама расчесывает мягким прикосновением руки мои вьющиеся волосы, то мое сердце тоже трепещет.

Потому что я ее люблю. 

Но Макс любит не свою дочь или маму, он любит свою женщину.  Леви любит свою женщину.

А я не знаю, какого это – испытывать такие сложные и всепоглощающие чувства к постороннему человеку, и мне сложно это понять. В моем сердце и постели есть место только для одной маленькой женщины. Она все еще приходит ко мне по ночам, таща за собой плед.

Многие годы удовольствие и любовь, да и в целом другие человеческие чувства потеряли свою привлекательность из-за беспорядка, сопровождающего меня. Не говоря уже о том, что я не могу представить ситуацию, при которой впущу женщину в нашу с Хоуп жизнь.

– Я пойду к Леви. Увидимся завтра.

– Леви уже ушел. Иди домой, Нейт. – Макс встречается со мной напряженным взглядом. – Хоуп у твоей мамы сегодня?

– Да.

Сегодня я послал к черту детский сад и отвез Хоуп к своей маме. Они отлично ладят несмотря на то, что моя дочь косо смотрит на родную бабушку.

– Иди домой. Отдохни. У тебя под глазами синяки чернее тучи.

– Я не устал.

Я готов свалиться с ног, но мне не удастся заснуть в пустой квартире. Обычно, сон навещает меня только в том случае, когда заряд моего аккумулятора уходит в отрицательное значение. Если такое вообще возможно.

В конечном итоге я поеду к маме, но и в ее доме я тоже не засну. Только по другой причине.

Макс не сводит с меня глаз.

– Ты принимаешь лекарства? Что говорит доктор Хилл?

Отработанная до совершенства улыбка появляется на моем лице.

– Все прекрасно, я в норме. – Горло изо всех сил старается избавиться от кома, который бесполезно сглатывать.

– Ты же знаешь, что я могу ему позвонить, верно? – Макс складывает руки на груди и хмурится, как строгий родитель.

Стоит отметить, что у него нет детей, за исключением меня и его собаки Брауни. Он просто слишком заботливый – во всех отношениях – человек.

– Еще можешь проверить, чищу ли я на ночь зубы, папочка.

– У нас один дантист, так что в теории я бы мог.

Я фыркаю от смеха и подталкиваю его к выходу.

– Иди от сюда, а то Валери опять окажется за решеткой в полицейском участке.

Она у него дама… с огоньком.

Макс весело хмыкает, а затем, хлопнув меня по плечу, уходит.

И остаемся только я, ненавистная тишина и видео с блондинкой с красивыми ногами. Нет, видео, на котором ярко-желтый велосипед таранит мою изумрудную великолепную машину.

Я ухожу из кабинета Макса, от которого веет порядком, и захожу в свой, где царит хаос. У меня нет сверкающих люстр, бархатных диванов и тех огромных отполированных до блеска столов, которые так любят мои друзья.

В моем пространстве все просто.

Простой стол из икеа, такой же обыкновенный пластмассовый стул с подушкой, чтобы моя задница не превратилась в плоскость и множество настольных ламп. Напротив окна стоит кульман, потому что я, наверное, вышел из восемнадцатого века, раз до сих пор предпочитаю чертить от руки, а только потом пользоваться цифровым моделированием.

Я принимаюсь за работу, прихватывая по пути зеленое яблоко из вазы на краю стола, заваленного грудой бумаг. Документы, множество заметок и наброски, сделанные во время моих творческих порывов, ровным слоем покрывают поверхность. Но даже сквозь весь этот бардак первое, что бросается мне в глаза и смотрит на меня с осуждением – договор о партнерстве GK group.

На котором до сих пор нет моей подписи. 

Я откусываю яблоко, методично пережевываю и не отвожу взгляд от слов «обязуется», «дает гарантию», «понимает и принимает ответственность».

Почему Леви уверен во мне, когда я не уверен, что смогу встать с кровати следующим утром?

Потому что ты многие годы вставал. Потому что ты уже больше трех лет имеешь стимул жить. Потому что ты в порядке, – скандирует доктор Хилл где-то на задворках моего разума.

Мне просто нужно еще немного времени. Просто, чтобы быть уверенным. Я обязательно подпишу, но не сегодня.

С этими мыслями мое внимание переключается на проект в Швейцарии. Пока делаю расчеты, несколько раз заставляю себя не отвлекаться и не думать о велоспринте. О солнечных локонах волос. О красивых, черт возьми, ногах.

Господи, я не помню, когда в последний раз мое внимание и интерес так долго были прикованы к человеку, который не является Хоуп.

Абсурд. Это просто какая-то студентка с любовью к бананам и разноцветным маркерам. А ещё она нарушительница. Но тогда почему я до сих пор не обратился в полицию?

Так, продолжаем работать. Вопросы, на которые ни у кого нет ответов, оставим на потом.

Спустя множество часов я наконец-то заканчиваю расчет прочностных характеристик сооружения и решаю, что моя сила воли тоже достаточно прочна, раз телефон все еще находится в моем кармане.

За окном давно темно, Хоуп наверняка уже спит, а мою грудь сдавливает оттого, что сегодня она не сможет прийти ко мне, если ей что-нибудь потребуется. Ночью это бесконечное «папочка, пить» чаще всего превращает меня в злого огра, но в такие моменты, как сейчас, я хочу, чтобы у нее всегда была возможность прийти к своему папе. Даже если она целую вечность сначала просто смотрит на стакан с водой, а потом пьет ее так громко и жадно, что нас слышит весь жилой комплекс.

Это такой странный парадокс родительства: уставать и не иметь пространства для простого человеческого вздоха, но до скрежета в груди скучать за своим ребенком спустя пару часов разлуки.

А ведь я даже не рожал Хоуп, в отличие от женщины, от которой напрямую зависело сердцебиение моего ребенка. Она не была частью моего тела девять месяцев. Я не просыпался оттого, что она пинается, или что там делают дети в животе. У меня не было с ней… связи. Во всех смыслах этого слова.

И я боюсь, что этой связи нет до сих пор. Мой ребенок не почувствовал любовь, когда сделал свой первый вдох. Это убивает меня на протяжении трех с половиной лет, но в то же время заставляет быть лучшим мужчиной для нее.

Я хочу, чтобы она всегда знала: чтобы ни случилось, у нее есть папа. У нее есть вся моя любовь.

Именно поэтому спустя двадцать минут я заезжаю на улицу моего детства. Сейчас уже почти ночь, множество машин занимают все парковочные места вдоль дороги, поэтому мне приходится припарковаться на соседней улице. В нашем районе у каждого дома есть подъездные дорожки, но они не вмещают два транспортных средства. А машину мамы я выселить не могу.

Я дохожу пешком до места, в котором мне не удавалось сомкнуть глаз без кошмаров на протяжении долгого времени. Место, которое хочется сжечь и никогда не вспоминать. Однако мама слишком любит этот дом, а я люблю ее. Поэтому он все еще стоит во всем своем великолепии на фундаменте, заложенным моим отцом, и хранит в себе худший день моей жизни.

Мама появляется на пороге в пушистых тапочках раньше, чем я успеваю дойти до дома. Боже, у этой женщины есть встроенный радар.

– Что ты тут забыл? – хмурится она, когда я подхожу.

Я целую ее в щеку и вскидываю брови.

– Всего лишь свою мать и дочь.

– Не придуривайся, Натаниэль. Ты знаешь, о чем я. – Она качает головой, ее седеющие кудри подпрыгивают, а голубые глаза стреляют в меня лазерами.

– Может, мы уже зайдем внутрь? Ты в тапочках и в банном халате, а на твоем лице ошметки огурца.

– Я делала маску. – Мама пожимает плечами, сбрасывая кусок огурца со лба. – У меня маленькая внучка, ее бабушка должна быть красивой.

Я усмехаюсь и проталкиваю маму в дом, запирая за нами дверь.

– Ты всегда красивая. Особенно без овощей на своем лице.

– Подлиза. – Мама встает на носочки, чтобы поцеловать меня в щеку.

– Это чистая правда, мама.

Серьезно, эта женщина была прекрасна в любом возрасте. Сейчас у нее чуть больше морщин, движения уже не такие грациозные, но ее глаза до сих пор излучают свет, а улыбка и звонкий смех несут в себе молодость души.

Я прохожу в темно-синюю кухню, выполненную в классическом английском стиле. Золотые витиеватые ручки, сделанные отцом, украшают ящики, а за стеклянными дверцами шкафов стоят в ряд чайные сервизы, которые он привозил маме на день рождения из Франции. С течением времени здесь ничего не меняется и, скорее всего, не изменится никогда. Если только дерево кухонного гарнитура не начнет разваливаться от старости лет. И даже в этом случае мама, вероятнее всего, отреставрирует эту мебель, чем вынесет ее на помойку.

Я наливаю стакан воды из кувшина, который старше, чем я, потому что его подарили на свадьбу моих родителей, и делаю жадный глоток, пытаясь избавиться от кислого привкуса во рту.

– Почему ты не поехал к себе домой? – спрашивает мама, опускаясь на стул в столовой.

– Я хотел проведать Хоуп. – Я тупо смотрю в стакан с водой, мечтая утопить там свою тревожность.

Мама вздыхает, ее пальцы теребят бисер столовой салфетки, купленной отцом в каком-то итальянском антикварном магазине.

– Ты мог просто позвонить из своей постели, перед тем как со спокойной душой лечь спать и отдохнуть.

– Я знаю, мама, но я уже здесь, потому что хочу быть со своим ребенком.

– Потому что ты одинок. – Она вскидывает руки, а я сжимаю челюсти. Меня сложно разозлить, но именно этот разговор пробуждает во мне агрессию. – Не пойми меня неправильно, милый, это прекрасно, что ты так привязан к Хоуп, но нельзя делать своего ребенка единственным смыслом жизни. Тебе нужно найти радость и любовь в ком-то…

– Мама. – Мой взгляд велит ей прекратить,

– Натаниэль. – Она не уступает и отвечает не менее грозным выражением лица.

– Тебе напомнить, как появилась Хоуп?

Это результат «лучшего секса», в котором я искал радость в каждой встречной. Искал, хоть что-нибудь, что поможет мне не испытывать равнодушие и долбаную пустоту. Теперь у моего ребенка нет матери, и она несет на себе все мои проблемы.

– Это все не важно, потому что у этой девочки есть самый лучший папа.

Я ничего не отвечаю, у меня нет сил даже разговаривать. Это то чувство, когда вы отвечаете в своей голове, но не шевелите языком, чтобы произнести слова. Потому что всепоглощающая усталость стирает все мысли.

– Как вы провели день? – Перевожу тему, чтобы мне не приходилось так усердно думать.

– Прекрасно. – Мама улыбается. – Мы рисовали розовых свиней, которые, по словам Хоуп, живут в доме. Почему не на улице? Не на ферме?

Я усмехаюсь.

– Это свинка Пеппа, мам. Она живет в доме, так нужно.

– Ох, я все еще пытаюсь разобраться во всем этом. В любом случае, мы отлично ладили, даже лучше, чем обычно. Я могу проводить с ней почти каждый день, и тогда тебе не придется водить ее в этот глупый детский сад, где моей внучке рисуют… – мама подбирает слова.

– Члены на ладонях?

Она краснеет и задыхается.

– Натаниэль, я твоя мама.

Я смеюсь, после чего подхожу к ней, чтобы обнять со спины и положить голову на ее пушистые волосы. Запах роз, достигает потаенных уголков моей души и возвращает меня во времена, когда все было хорошо.

– Ты вырастила мужчину, именно поэтому ты точно знакома с этим словом.

Она хихикает и сжимает мою руку на своем плече.

– Ты не будешь постоянно смотреть за Хоуп, мама. Ей нужно общаться с другими людьми, не говоря уже о том, что у тебя есть своя жизнь. Ты уже вырастила одного ребенка. Это не твоя ноша.

– Но мне несложно, – протестует она.

– Я знаю, но ты должна быть ее бабушкой, а не воспитателем или няней.

Мама ворчит что-то себе под нос, а затем побеждено говорит:

– Такой упрямый, вредный ребенок.

– Твой.

– Мой, – выдыхает она.

Я отстраняюсь и пячусь в сторону прихожей.

– Я забыл в машине телефон. Пойду заберу, а потом проверю Хоуп.

– Конечно ты это сделаешь, – мама встает из-за стола, качая головой.

Я говорю маме, чтобы она шла спать и не ходила за мной по пятам. Она может сколько угодно уверять меня в том, что ей нетрудно проводить время с Хоуп, но усталость на ее лице говорит об обратном.

Я знаю свою дочь, как и то, что Хоуп может утомить даже меня своей активностью бешеной белки. А маме давно не двадцать девять лет, как мне, так что она абсолютно точно очень устала.

Я выхожу, тихо закрываю за собой дверь, а затем иду в направлении машины, но почти сразу же прирастаю к месту и на секунду подумываю, что сплю. Над лобовым стеклом склоняется девушка с красивыми ногами в спортивных шортах и золотистыми волосами из видео, воспроизведенного больше раз, чем следовало бы.

Это точно она, я уверен.

Наверное.

Не знаю.

Каковы шансы?

– Подождите! – Срываюсь с места, когда она убегает, ни разу не посмотрев в мою сторону. – Эй, женщина! Девушка! – Понятия не имею сколько ей лет, и как правильнее к ней обратиться.

Она быстро бежит в идеальной технике олимпийского чемпиона по легкой атлетике. Не похоже на то, что девушка спешит и целенаправленно отдаляется от меня. Это, скорее, какой-то убийственный вечерний спринт.

Я пытаюсь догнать ее, но она чертовски быстрая. Теперь ясно, откуда взялись эти ноги.

– Это моя машина! – кричу я, но она все еще не оборачивается. – Да что ты за чудачка! – Спотыкаясь, останавливаюсь, и из меня вырывается странный глубокий смех.

Я ощущаю его всей грудью. Каждой клеткой. Каждым прерывистым вздохом после бега. На секунду, я могу почувствовать искорку чего-то… живого.

Что это было и почему так на меня повлияло? Я совсем не знаю эту девушку. Ни ее лица, ни имени. Лишь волосы, поцелованные солнцем, и красивые ноги, заработанные, как мы выяснили, бегом на скорости Усэйна Болта.

Прохладный ночной ветер охлаждает разгоряченное тело, а свечение фонарей играет так завораживающе, что голова откидывается назад, а глаза впитывают россыпь звёзд на небосводе.

– Говорят, что вы даете подсказки, так может поможете мне?

Я возвращаюсь к машине. Все еще не в силах убрать улыбку с лица, обращаю внимание на лобовое стекло, над которым она колдовала, и замечаю записку. Это просто становится похоже на долбанное кино. Добавить к этому мое общение со звездами и вот вам готовый сценарий.

Выдергиваю записку из-под дворников автомобиля. Пальцы скользят по сложенной в ровный квадратик бумаге оливкового цвета. Глаза не могут оторваться от идеального, почти нечеловеческого почерка, когда я разворачиваю записку.

Она указала свой номер телефона со словами:

«Я задела вашу машину в прошлую пятницу в 17:36. Позвоните, когда решите обобрать меня до последнего пенни. В свое оправдание скажу, что ваш автомобиль был припаркован криво. Возможно, еще нужно разобраться, кто здесь виноват, мистер Линии-разметки-для-дураков!»

Я потираю переносицу, приподнимая очки. Смех снова и снова сотрясает мою грудь.

Господи, эта девушка не только указала точное время, но и отметила текстовыделителем моменты, на которые мне явно нужно обратить особое внимание: свой номер телефона, фразу «мистер Линии-разметки-для-дураков» и слово «криво».

И не будем упускать, что она отлично владеет мастерством перевода стрелок.

Аплодирую и все еще смеюсь.

Глава 5
Хлоя

Гороскоп дня: 

отличный день, чтобы встретиться со старыми друзьями и обсудить события последних лет. Будьте готовы к потрясениям, но держите себя в руках. Контролируйте свою агрессию, не перебарщивайте с выбросом негативных эмоций. 

– Хлоя, ты видела, что сын миссис Гарсиа починил ее забор? – говорит мама как бы между делом, продолжая мыть посуду.

Я подавляю стон.

– Нет.

– Но ты же вечером была на пробежке и наверняка пробегала мимо их дома.

– Вот именно. Я бегала, мама, а не рассматривала забор миссис Гарсиа.

И моя криминальная сущность наткнулась на злополучный изумрудный автомобиль. Говорят, преступник всегда возвращается на место преступления, я же преследую объект. Либо он меня. Потому что давайте будем справедливыми: эта жукастая машина была идеально неправильно припаркована.

Именно этим я себя успокаивала всю неделю, чтобы не сойти с ума оттого, что мой велосипед арестуют, а меня засудят. И именно это не забыла указать в своей записке, которую в ночи оставила на лобовом стекле машины с синдромом жертвы. Я узнала ее мгновенно, потому что на моей сетчатке все еще выжжена картина, как сдирается несколько слоев изумрудно-жукастой краски, след которой до сих пор придает дорогой шлейф педалям моего велосипеда из комиссионного магазина.

Эта машина во всем своем великолепии стояла там, жалобно привлекая к себе внимание и поблескивая в свете уличных фонарей.

Все могло быть проще, если бы моя совесть заткнулась.

Все могло быть проще, если бы я не решила пробежаться по аллее своих юношеских воспоминаний.

Все могло быть проще, если бы невеста влезла в свое платье, а я могла все контролировать.

– Он закончил Оксфорд, такой умный мальчик. – Мама передает мне мокрую тарелку со следами пены.

Я выхватываю ее и ополаскиваю еще раз, а затем насухо вытираю, проверяя, не осталось ли разводов.

– То, что ты называешь его мальчиком, когда ему двадцать пять лет, абсолютно не помогает твоему делу.

Мама возмущенно приподнимает брови, округляя свои голубые глаза до размера бездонных озер.

– Какому еще делу?

– Сватовство. Шоу «Холостяк», или «Холостячка», или «Сын моей лучшей подруги закончил Оксфорд и починил забор, поэтому тебе нужно выйти за него замуж», мама! – Мои щеки гневно пылают. – Заканчивай с этим. И, ради бога, я не хочу носить фамилию Гарсиа.

– Ты слишком привередлива. – Она продолжает мыть посуду, совершенно не концентрируясь на процессе и оставляя следы пены. – Нормальная фамилия, – тайно нашептывает себе под нос, будто я не слышу, когда стою в полушаге от нее.

Я мягко отталкиваю маму и встаю к раковине, чтобы при следующем приеме пищи никто в нашей семье не отравился средством для мытья посуды.

Мне нужно занять руки, иначе этот разговор выбьет меня из равновесия, а у меня сегодня встреча с новой невестой.

– Хлоя, ты видела Гарета? Сына миссис Гарсиа. Он подобрал отличный цвет для их забора. – Мой брат-сатана появляется на кухне с задорным взглядом.

 С уверенностью можно сказать, что он слышал наш разговор и просто пришел понажимать на мои кнопки.

Я игнорирую этот глупый выпад и агрессивного намыливаю кружку. Его кружку.

– И я о том же! – возбужденно поддерживает мама.

– Видимо, у него талантливые руки, – улыбается во весь рот Харви.

Там, где я больше похожа на маму с ее густыми, длинными волосами цвета шампань, брат является ксерокопией нашего отца, начиная с кривой хитрой улыбки и заканчивая шоколадным цветом волос в совокупности с зелёными глазами. Его телосложение и образ можно сравнить с танком, потому что он такой же огромный и непробиваемый.

 У меня же мягкие изгибы и «детородные бедра», которые по какой-то причине каждая женщина в нашей семье считает даром Божьим. Цвет моих глаз смешал в себе краски от обоих родителей, так что можно считать: папа тоже внес свою лепту.

– Зная твои рассказы, у тебя тоже талантливые руки. Значит ли это, что ты чинил заборы, чтобы жениться на Маргарет? – язвлю я.

– Нет, мы использовали мои руки для более приятных дел.

– Фу, мерзость, – фыркаю я.

– Ты сама начала!

– Нет, это ты начал! – Я зачерпываю воду с пеной и бросаю в брата.

Белая пузырьковая жидкость стекает по его носу и переходит на бороду.

Харви не шевелится.

Я тоже.

Мама не дышит.

– Ах ты, маленькая соплячка! – Харви хохочет, а затем срывается с места и наклоняет меня к раковине.

Я верещу, пытаясь вырваться, но протесты заглушаются пеной, которую мне беспощадно пихают в лицо. Мои руки находят бока брата, ногти впиваются под ребра. Я щекочу со всей силы, пытаясь оттолкнуть это огромное тело.

– Ты слышал о плеоназме, тупица? Нельзя сказать маленькая соплячка. Соплячка и так подразумевает под собой, что я маленькая, – отплевываю пену. – И вообще, ты старше меня всего на три года, глупый пенсионер!

Харви хрипит от смеха, перехватывая мои руки и щипая меня за бок.

– На кого ставишь? Я на Харви, – доносится голос папы.

– У меня останется синяк! – кричу я так громко, что, наверное, дребезжат окна.

– На Хлою. Она сильна в звуковой атаке, – отвечает мама папе, сопровождая свои слова… хрустом попкорна.

Я наступаю Харви на ногу, прокручивая пятку на его пальцах. Он воет и на секунду ослабляет хватку. Я успеваю вырваться, а затем огибаю его, чтобы убежать, но исчадье ада ставит подножку. Мои ноги разъезжаются на скользком полу, руки цепляются за футболку Харви и тянут его на меня. Треск ткани сопровождает наше падение, которое еще не является окончанием поединка. Я хватаю его за ухо и кусаю за палец, когда он придавливает меня своими тяжелыми костями к плитке.

– Все, все, все! Я сдаюсь! – чуть ли не плачет он, и я отпускаю. – Сделайте ей уже прививку от бешенства. – Харви поднимается на ноги, обращаясь к нашим родителям, подпирающих кухонный остров. У них такое выражение лица, словно они смотрят дешевое кино. – Я это говорю на протяжении двадцати пяти лет, а вы все еще думаете, что она безобидная.

– Ты выиграла. – Папа достает из кармана десять фунтов и вкладывает в ладонь мамы.

– Это моя девочка! – Она вскидывает кулак с зажатыми деньгами.

– Напомни больше никогда не впускать этих засранцев к нам домой. Мы заслужили спокойной старости, прости Господи.

Вчера у папы был день рождения, поэтому мы собрались всей семьей, чтобы отпраздновать. Харви приехал со своей женой Маргарет, и обнаружилось, что она беременная. Причем давно. Так давно, что она уже не в состоянии сама завязать шнурки на кроссовках.

Харви живет в пригороде Лондона, поэтому беременность Маргарет немного ускользнула от наших глаз. А, возможно, они просто хорошо скрывались.

Раньше мы жили все вместе, но три года назад я вместе с родителями вернулась в Лондон. В наш дом, в котором мы с Харви разрисовывали стены будучи еще маленькими.

Я люблю вечера, когда наша семья собирается вместе, но даже рядом со своими родными людьми мне не удается до конца расслабиться.

К вечеру Сатана выселил меня из моей комнаты, потому что живот его жены не помещался на кровати в его спальне.

Это и послужило толчком для моего вечернего скоростного променада. Для протокола: я не злая и не вредная, и действительно счастлива за Харви и Маргарет, просто… Просто это все вызывает еще больше вопросов и ненамеренно косых взглядов в мою сторону. Моя семья хочет, чтобы я была счастлива – их слова, не мои, – но совершенно забывает о том, что только мне решать, где и когда это счастье найти.

Я собираю вещи и привожу себя в порядок.

Волосы уложены и заколоты заколкой в виде пчелки, ресницы накрашены тушью без единого комочка и отпечатка на верхнем веке, губы увлажнены блеском. На ногах белые конверсы, которые я вечера почистила, а на теле легкое желтое платье длины миди с небольшим разрезом до середины бедра. Я разворачиваюсь спиной к зеркалу и проверяю, не подчеркивает ли тонкая ткань мой целлюлит.

Вроде бы все хорошо.

Я выдыхаю.

Возможно, мой внешний вид совершенно не говорит о том, что мне под силу организовать свадьбу на сто человек, но он точно кричит о хорошем настроении.

Руки пробегают по мочкам ушей, продевая серьги-подсолнухи, и неожиданно мой взгляд привлекает вспышка телефона, сигнализирующая о новом сообщении.

Подумав, что это может быть одна из моих невест, быстро хватаю айфон.

Неизвестный номер: Добрый день или утро, в зависимости от того, во сколько вы проснулись. Ведь мне известно, ночные пробежки очень утомляют. 

Я бы хотел встретиться с вами за обедом (но, возможно, для вас это будет завтрак), чтобы обсудить, как я оберу вас до последнего пенни.

P. S. Мистер линии-разметки-для-дураков.

P. P. S. Бегаете вы отменно.

Мой рот открывается и ловит воздух, который поступает не в то горло, вызывая кашель. Глупо было надеяться, что со мной никто не свяжется? Откуда он знает, что я бегала? Мне пришлось простоять около этой несчастной машины больше пятнадцати минут. На улице было тише и пустыннее, чем на кладбище. Боже, вдруг владелец убийственно дорогого автомобиля какой-нибудь маньяк? Может, он прятался… А потом следил за мной до дома, а я ничего не заподозрила, потому что бежала и отжигала под песни Бритни Спирс в наушниках.

Нет. Я встряхиваю головой, прогоняя этот бред. Он точно не маньяк, ведь они не разъезжают на таких ярких машинах, привлекая к себе внимание. И они не многословны, а этот написал мне целую поэму.

Я беру себя в руки, делаю вдох и напоминаю себе, что все под контролем.

Мои пальцы стучат по клавиатуре.

Я: Добрый день, и да, день, потому что ночные пробежки способствуют крепкому сну, а значит, мне не нужно спать до полудня. Судите ли вы по себе, когда говорите, что обед может приравняться к завтраку? 

Я могу встретиться с вами в 14.30 в «Sexy cafe».

P. S. Вы очень самоуверенны, раз считаете, что я возьму с собой деньги.

P. P. S. Чтоб вы знали, от этих P. P. S. у меня дергается глаз.

Довольная собой, злорадно ухмыляюсь. Только когда перечитываю сообщение, осознаю и вникаю в название кофейни.

Боже, Хлоя, теперь он точно не воспримет тебя всерьез.

В этом заведении мне назначила встречу новая пара молодоженов, поэтому я решила, что будет очень удобно не скакать с места на место.

Я: «Sexy cafe» – это кофейня на Лик-стрит, а не то, что вы подумали. 

Мистер Линии-разметки-для-дураков: Судите ли вы по себе, когда переживаете за то, о чем я подумал? 

P. S. До встречи в 14.30.

P. P. S. Надеюсь, на этот раз вы не сбежите. 

P. P. P. S. Можете не брать деньги, я принимаю разные виды оплаты.

Засранец!

Глава 6
Хлоя

Перед тем как поехать на встречу, мне пришлось добираться на такси до своей квартиры, потому что я забыла планшет со всеми наработками.

Это осознание пришло ко мне на полпути в кафе, когда мое тело промокло до нитки. Дождь и свинцовое небо над головой абсолютно не гармонировали с желтым платьем. На белых конверсах остались коричневые отвратительные следы грязи, на подоле юбки – еще более мерзкие брызги. Ткань стала влажной поэтому начала сильнее облегать бедра, подчеркивая несовершенства.

Это меня расстраивает.

Выбивает из колеи.

Расшатывает равновесие.

Но я стойко держусь и повторяю себе: «Все под контролем».

Возможно, сейчас период Луны без курса, ведь только это может объяснить, что в последнюю неделю моя рассеянность достигла космических масштабов.  Все началось с беременной невесты и жукастой машины, и продолжается по сей день прочими казусами. Одна ошибка запустила цепочку новых ошибок, превратившихся в катастрофу.

Я паркуюсь на Лик-Стрит, и наконец-то Вселенная меня слышит, потому что парковочное место находится прямо напротив «Sexy cafe». Время утекло (буквально) сквозь мои пальцы, поэтому мне пришлось поехать на моей машине с разбитой фарой. Опустим подробности о том, что в прошлом месяце я врезалась в столб на парковке.

Вывод: не пускайте эту женщину за руль любого транспортного средства.

Даже за беговел.

Прежде чем выйти из машины, я вздыхаю и закрываю глаза, концентрируясь не на грязном платье и конверсах, а на прекрасной влюбленной паре, пред которыми должен быть лучший специалист по свадьбам в этом грустном городе.

Организатор.

Координатор.

Профессионал.

Человек, который держит в своем железном кулаке контроль.

Я пересекаю пешеходную дорожку и захожу в кофейню. Ярко-розовая вывеска «Sexy cafe» расположена над барной стойкой, неоновая подсветка пролегает по периметру стен, а на столиках из темного дерева стоят свечи в форме силуэтов женщин и голых торсов мужчин.

Действительно секси.

Я оглядываюсь по сторонам, но пока что не замечаю невесту, с которой общалась последние дни. Уверена, если бы она была здесь, то цвет ее волос сразу бы бросился мне в глаза.

Волнение немного утихает. Я пришла раньше, это замечательно.

Заказав раф с яблочным сиропом, сажусь за столик у окна и сообщаю о своем прибытии невесте. Она отвечает, что они стоят в пробке из-за коллапса на дорогах. Клянусь, как только начинает идти дождь или снег, люди превращаются в оленей.

Я потягиваю великолепный раф и думаю о своей ночной пробежке. О своей семье и их заботе о моем «счастье». Мне скоро двадцать шесть лет, это совершенно не тот возраст, когда ты должен стоять первым в списке «старая дева», но почему-то я ощущаю себя именно такой. Ведь чем чаще каждый член семьи интересуется моей личной жизнью и предлагает кандидатов на роль мужа, тем быстрее в голове проецируется образ песочных часов. Почти что пустых в верхней части.

Вероятно, это все пережитки прошлого и в целом устоявшиеся негласные нормы прошлого поколения. Моя мама вышла замуж в двадцать лет, через год она уже родила Харви, а ещё через три меня. В моем возрасте у нее уже была семья. Я же имею на своем счету множество спланированных свадеб и Джона-придурка, который нашел себе более идеальную блондинку с идеальными бедрами.

Скорее всего, вся эта ситуация воспринималась бы иначе, если бы маленькая Хлоя не верещала во весь голос о том, что она раньше всех выйдет замуж и нарожает целую футбольную команду.

Да, я была максималистом.

Сейчас мне бы хотелось просто… выдохнуть. Я устала контролировать каждую секунду. Устала стремиться к совершенству, которое временами ненавижу всей душой.

У меня нет друзей, есть только работа и постоянные графики, планы, схемы рассадки. Невесты – мои временные подруги, а их свадьбы – завуалированные выходы в свет. Я люблю свою работу: блеск бокалов, звон посуды, улыбки, слезы и признания в любви. Люблю каждое запланированное движение, но, если честно, мне хоть раз хочется, чтобы кто-нибудь вложил свою руку в мою и сказал: «Расслабься, я все решу».

Я с детства лезла туда, куда меня не просят, стараясь навести порядок. Хотела расставить все по местам и помочь тем, кто сбился с пути. Мой брат всегда влезал в драки, а я читала ему лекции, обрабатывая раны. Папа от природы рассеянный, и даже в возрасте пять лет мне приходилось напоминать ему о тренировках Харви по футболу, о годовщине их свадьбы с мамой, о том, что бабушка попросила заехать в аптеку. Меня никто об этом не просил, но исторически сложилось так, что я считала это своим долгом.

Моя педантичная натура каким-то образом идеально переплелась с лошадиной дозой романтики, и это до сих пор является моей ахиллесовой пятой. Ведь любовь абсолютно не равняется контролю. И уж точно не является синонимом «идеально». Все лучшие истории любви не идеальны, а разрушительно прекрасны.

Моя первая влюбленность случилась в тринадцать лет. Она не была прекрасной, но стала разрушительной.

Глубокий смех вперемешку со звонким мелодичным голосом заполняет кафе, отвлекая меня от самокопания. Боковое зрение улавливает женский силуэт в голубом платье.

– Хлоя? – окликает мягкий голос. – У нас с вами встреча.

Я поворачиваю голову и давлюсь кофе, которое не успела проглотить.

– Хлоя? – спрашивает, как я понимаю, жених, потому что он крепко держит за руку необычно красивую женщину с волосами цвета спелого апельсина.

– Макс? – хлопаю глазами.

– Макс? – повторяет невеста.

– Валери, верно? – на всякий случай уточняю я.

Она дружелюбно кивает, в то время как Макс заторможено рассматривает меня с ног до головы, за что ловит удар локтем от Валери.

Когда я хочу заговорить и наконец-то разрядить эту неловкую ситуацию, меня отвлекает рука, которая приземляется на плечо жениха. Я поднимаю взгляд и просто задыхаюсь, потому что давиться больше нечем.

– Макс? – спрашивает человек, которого я точно не планировала сегодня видеть. – Валери?

– Нейт? – удивляется, как и я, Макс.

– Нейт? – хмурится Валери.

Нейт переводит взгляд на меня, и на пару секунд бледнеет, а затем шепчет:

– Хлоя?

– Я ощущаю себя умственно отсталой, ребята. Почему мы продолжаем повторять наши имена, – хихикает Валери, пока трое из нас сохраняют мертвое молчание.

Не знаю, чем я руководствуюсь в ту секунду, когда вскакиваю с места и вылетаю из кафе быстрее, чем пробка от шампанского, но единственно, что мне известно – гороскопы не врут.

Глава 7
Натаниэль

Я стою и все еще пытаюсь осознать, что передо мной только что, как видение, появилась Хлоя Моррис. Или Морец, как мне нравилось ее называть в школьные годы, чтобы подразнить.

Второй факт, который мозг пытается обработать – у Хлои Моррис красивые ноги, и она поцарапала мою машину.

– Будьте добры объяснить, какого черта мой свадебный организатор при взгляде на вас двоих, сбежала от нас, как от чумы? – Валери упирает руки в бока и смотрит на меня и Макса испепеляющим взглядом. – И что ты вообще здесь забыл, Нейт?

– Я разберусь.

Оставляю Макса на съедение его разгневанной жене и выбегаю на улицу. Оглядываюсь по сторонам в поисках золотистых волос, пытаясь заранее подобрать слова. Дождь льет с такой силой, словно небеса прорвало. Я быстро замечаю Хлою, когда она яростно нажимает на ключ от машины и безуспешно пытается снять сигнализацию. Желтый Мини Купер с разбитой фарой продолжает ее игнорировать. Я изо всех сил сдерживаю шутку о том, что она явно не сильна в управлении всего, у чего есть руль, и вместо этого произношу:

– У тебя входит в привычку сбегать от меня, Незабудка.

Хлоя стоит ко мне спиной, ее руки крепко сжимают несчастный ключ. Она медленно выдыхает, что-то нашептывает себе под нос, а затем разворачивается. Мой взгляд прослеживает черты ее лица, которые приобрели до безумия утонченный вид.  Пропали детская припухлость и слишком яркий румянец, постоянно украшавший щеки ранее. Она изменилась, но я бы все равно ее узнал… по глазам. По магнетизму, излучаемому ими.

Словно два совершенно разных полюса, они притягивают к себе и отталкивают одновременно.

Один голубой, другой зеленый.

Я всегда не мог решить, какой цвет мне нравится больше. Оба. Ведь смотря в эти глаза, можно забыть свое имя, но всегда помнить, кому они принадлежат.

Ярко-желтое платье, насквозь промокшее от дождя, облегает каждый мягкий изгиб Хлои. Боже, это не то тело, которое я помню. Это не те ноги, которые пробегали мимо меня в школьных коридорах. Капли дождя скользят по ее ключицам и исчезают в пышной груди, вздымаемой от частого дыхания, которое ей так и не удается взять под контроль.

Черт, эта девушка всегда была симпатичной, но эта женщина может поставить на колени своей красотой.

– Мне кажется, привычка убегать больше присуща тебе, Натаниэль, – ледяной тон Хлои прерывает мой осмотр.

Она рассматривает мое лицо, пробегая взглядом по губам, глазам, волосам, по всему, куда может заглянуть. И я знаю, что эта женщина может заглянуть слишком глубоко.

– Ты выглядишь…

Нет, нет, нет, мы не пойдем сейчас по той дороге, поэтому я не даю ей закончить:

– По последним данным, именно ты сначала удрала от меня на велосипеде, затем сбежала в полночь, как Золушка, а теперь пытаешься взломать свою машину, чтобы уехать… куда бы ты ни собиралась.

Отличное начало, идиот, так держать. 

Хлоя хмурится, поначалу не понимая, что я имею в виду, а потом ее губы приоткрываются.

– Только ты мог купить такую уродскую жукастую машину. Я даже не удивлена, что она была неправильно припаркована. Ну почему это должен быть именно ты? – стонет она.

Жукастая машина? Хлоя всегда была не от мира сего. Чего стоят только эти заколки в волосах.

Хотя сейчас, по какой-то невиданной причине, пчелка, удерживающая ее мокрый локон, кажется мне до безумия милой.

– Быть может, кто-то не умеет себя контролировать, Морец, – на моем лице появляется ухмылка.

– Я Моррис!

Я знаю, но даже спустя тринадцать лет, мне все еще хочется ее побесить.

– Сотри эту вечную ухмылку со своего лица, Натаниэль. Ты знаешь, что на меня это не работает. – Хлоя небрежно указывает мое лицо.

Это неправда, это всегда имело огромное влияние на нее. Но правда в том, что она всегда видела больше, чем ухмылку, улыбки и мое вечно приторно хорошее настроение, от которого меня тошнило.

Так странно вести с ней наш привычный диалог и даже не ощущать неловкости. Мы не виделись тринадцать лет, но как будто между нами ничего не изменилось. За исключением того, что Хлоя стала женщиной, вышедшей из кадра голливудского фильма.

И не считая того дня, который лежит между нами, как огромная куча навоза.

Мы не обращаем внимание на зловоние, продолжая делать вид, что это просто встреча давних друзей. Определение «друзья» в нашу сторону, кстати говоря, тоже спорное.

– Мы можем вернуться в кафе? Валери откусит мне голову, если я вернусь без ее свадебного организатора.

Пару минут мы ведем лазерный бой взглядов, все больше и больше промокая под дождем. Мои очки уже запотели сто раз, но я продолжаю стоять. Хотя имею полное право развернуться и уйти. Но сейчас я не убегу от ее взгляда, как делал это раньше.

Хлоя ничего не отвечает, обходит меня и направляется в сторону кафе. Именно в этот момент ее машина издает звуковой сигнал, оповещающий о снятии сигнализации.

Я подавляю смешок, когда Хлоя запрокидывает голову и определенно сдерживает стон.

– Думаю, что ты можешь ее не запирать, тут явно нужны какие-то заклинания, чтобы завести ее.

– Заткнись, Натаниэль. – Не оборачиваясь, она направляет брелок на машину. Она не откликается. Хлоя раздраженно бросает ключ в сумку и, совершив прыжок, достойный чемпиона легкой атлетики, преодолевает грязную лужу.

Я быстро догоняю ее, открываю и придерживаю дверь, пропуская это чудное создание.

Макс и Валери резко отстраняются от окна, делая вид, что все это время рассматривали интерьер кофейни, а не наблюдали за нами, как за животными в зоопарке.

Достигнув столика, Хлоя моментально выпрямляется. Она отводит плечи назад и, несмотря на свой вид жертвы природной катастрофы, излучает такую уверенность, будто это кофейня принадлежит ей.

– Извините за это недоразумение. Обычно у меня все под контролем.

Валери улыбается, а Макс смотрит на меня взглядом: «Это реально Хлоя Моррис?»

Я киваю.

– Хлоя, не переживайте. Все в порядке, если он вас смущает, то я его выгоню. – Валери кивает в мою сторону. – Я вообще не понимаю, что он здесь делает.

– Эй!

Одновременно с моим возгласом Хлоя равнодушно произносит:

– Он давно меня не смущает. Если быть честной, то мне на него плевать, я здесь для того, чтобы работать.

Ауч, это немного кусает за душу. 

Она садится напротив Макса и Валери, доставая из сумки планшет. Хлоя моментально включается в работу, начинает задавать Валери вопросы, пока я продолжаю стоять, как предмет интерьера.

– Сядь, Нейт. – Макс пристально смотрит на меня, находясь в небольшом замешательстве от этой встречи… одношкольников? Хлоя на три года младше, поэтому нас не назвать одноклассниками.

– Я, наверное, пойду. Вам есть что обсудить.

 Я начинаю разворачиваться, но Хлоя останавливает меня следующими словами:

– Останься. Нам тоже есть что обсудить.

Мое сердце совершает странный прыжок с высоты, думая о нашей с ней последней встрече много лет назад. Уязвимость заползает под кожу и кричит мне: «Беги».

– Машину, – уточняет Хлоя, оценивая мое выражение лица.

Точно. Я совсем забыл о машине. Сердцебиение немного выравнивается. Позывы к бегству ненадолго отступают.

– Так это она? Та девушка с ногами из видео?  – вырывается из моего друга, который за секунду теряет свой адвокатский такт.

Я присаживаюсь на стул рядом с Хлоей и стараюсь не смотреть в ее сторону. Моя цель – убить взглядом Макса.

– Девушка с ногами из видео? – спрашивают в унисон дамы.

Макс осознает ошибку и переходит в режим защиты моего хрупкого положения.

– В прошлую пятницу на машину Нейта было совершено покушение. Камера видеонаблюдения около студии Аннабель зафиксировала момент, на котором можно увидеть лишь волосы преступника и… ноги, которыми он крутил педали велосипеда.

– Следует уточнить, – поднимает указательный палец Хлоя, – ранее упомянутая машина была криво припаркована.

– Ты абсолютно права, Хлоя. Считаю, дело требует тщательного расследования, – отвечает предатель.

– Согласна, – серьезно кивает Валери, словно готова выступить свидетелем на стороне Хлои.

Я стону:

– Вы можете вернуться к обсуждению цветов и купидонов, а не устраивать судебный процесс?

Три пары глаз устремляются на меня, вероятно, забыв о том, что я все еще здесь.

Хлоя откашливается и обращает взгляд к планшету.

– Макс, есть ли у тебя какие-то пожелания? Валери рассказала свои идеи, может быть и ты хочешь что-то добавить?

– Наверное, нет, я согласен на все, что хочет Валери, – отвечает Макс. Мне кажется, если бы Валери сказала, что их свадьба будет в космосе, он бы стал астронавтом. – Хотя есть кое-что. – Так, это уже интересно. Я даже наклоняюсь чуть ближе, за что ловлю странный взгляд Хлои. – Можно ли установить на площадке аппарат для попкорна?

Я откидываюсь на спинку стула, не впечатленный его просьбой. Где «я хочу серо-буро-малиновый цвет костюма», «наш пес должен быть одет во фрак», «хочу дерьмовые конкурсы», «хочу отрастить усы» или любое ужасное «хочу», которое выводит женщин из себя?

Валери прикладывает руку к груди и тянется за поцелуем к Максу.

– Ты не мог сказать ничего милее этого.

– Я ненавижу твой попкорн, – ворчит Макс, быстро целуя Валери. – Но люблю тебя.

На лице Хлои сияет ослепительная улыбка. Она буквально светится, делая свое желтое платье ещё ярче. Я прихожу к выводу, что эта женщина странным образом влюблена в любовь. Что не удивительно, учитывая то, что она стала свадебным организатором.

Ей подходит эта профессия. Хлоя всегда казалась мне очень ранимой и романтичной натурой, но в тоже время она всегда жила по четкому распорядку.

– Да, мы сможем это организовать, – отвечает повелитель свадеб голубкам напротив нас.

Они продолжают обсуждать идеи и детали, а я не отвожу глаз от солнечной женщины рядом со мной.

У меня так много вопросов.

Давно ли она вернулась в Лондон? Как дела у ее семьи? Почему она ни разу не ответила на мои сообщения, отправленные много лет назад? Вспоминала ли она тот ужасный день? Оставил ли он на ней отвратительный отпечаток? Виноват ли я перед ней? Считает ли она меня слабым? Противен ли я ей? Замужем ли она?

Бросаю взгляд на руку и безымянный палец. Кольца нет. Но, может, она просто его не носит. Почему меня вообще это волнует?

Между мной и Хлоей никогда не было романтических отношений. Я ужасно относился к ее чувствам, какой бы подтекст они ни носили в отношении меня. Будь то забота или простая помощь, или… неважно.

Всегда игнорировал и воспринимал ее, как маленькую девочку. Собственно, такой она и была. Разница в три года всегда казалась мне огромной пропастью, хотя ее поступки и слова никогда не были детскими.

Сейчас мне двадцать девять, а ей осенью исполнится двадцать шесть лет.

Это ощущается по-другому. Так странно, что в разные периоды жизни разница в возрасте чувствуется иначе. Когда тебе шестнадцать, а ей тринадцать, создается впечатление, что вы существуете на разных планетах, но чем старше ты становишься, тем отчетливее понимаешь, что между вами всего пару шагов.

Раньше я видел только надоедливую тринадцатилетнюю девочку в чудной одежде. Теперь же передо мной уверенная в себе женщина с пчелой в волосах и подсолнухами в ушах.

До того, как семья Хлои переехала, мы дружили с ее братом Харви. Поэтому я никогда не позволял себе грубости или унижений, иначе он бы просто оторвал мне голову, закопав мое тело на заднем дворе.

Да Хлоя и не заслуживала моей неприязни.

Как и не заслуживала того дня вместе с моим почти бездыханным телом на ее руках.

Хлоя бросает на меня взгляд, когда Макс и Валери смотрят варианты свадебных площадок на планшете. Эта женщина всегда обладала рентгеновским зрением. Она могла за считанные секунды выявить мои душевные переломы, вывихи и внутреннее кровотечение, которые я скрывал, да, наверное, и продолжаю скрывать за вечно сияющей улыбкой из рекламы зубной пасты.

Хлоя любила лезть во все мои дела, считая своим долгом навести порядок у меня в голове и направить шестнадцатилетнего подростка на путь истинный.

Это раздражало. Потому что: во-первых, я не считал, что мне нужна помощь, а во-вторых, дерьмо, происходящее в моей жизни, не должно было коснуться маленькой девочки.

Оно вообще никого не должно было коснуться. Но, к сожалению, я всех подвел, как это однажды сделал и мой отец.

– Хлоя, а мы бы могли арендовать часть парка аттракционов? – спрашивает мой друг со стрелой Купидона во лбу.

Хлоя так увлеклась сканированием каждого участка моего тела, что вздрагивает от голоса Макса. Она немного хмурится, обдумывая ответ.

– Думаю да. Главное, чтобы погода позволила. У вас свадьба в сентябре, это ещё неглубокая осень, но с нашим климатом, – она указывает на окно, – можно ожидать чего угодно. Но все реально. – Ее пальцы скользят по экрану планшета, показывая варианты похожих мероприятий в таких местах. –  Мы можем установить уличные обогреватели, шатры и постараться найти безветренное место. Ландшафт парка может нам помочь. Я подготовлю документ, где все подробно распишу, оценю риски и затем отправлю вам.

Валери и Макс серьезно кивают, соглашаясь и следуя за каждым словом Хлои. Она владеет ситуацией таким завораживающим образом, что за ее работой интересно наблюдать даже мне. Хотя это не моя свадьба. Но я на ней буду, так что будем считать меня полноценным участником процесса.

Они обсуждают ещё пару деталей, после чего договариваются о следующей встрече. Перед тем как попрощаться, Валери обращается ко мне:

– Как дела у Хоуп?

– Все хорошо, она с нетерпением ждет ваши девчачьи посиделки с красной помадой.

Хоуп любит проводить время в доме Макса и Валери. Они устраивают салон красоты и объедаются фирменным красным бархатом Грейс, которая является почти что мамой моего друга.

Каждый раз я забираю Хоуп с широченной улыбкой на лице, но затем долго и мучительно вытираю ее слезы из-за того, что их собака Брауни не может поехать к нам домой.

Как минимум, потому что у нас живет кот, которого мой ребенок нашел под какой-то богом забытой скамейкой в парке. Он был вонючий, мокрый и облезлый. Хоуп выглядела примерно так же, когда притащила его ко мне. Они оба смотрели на меня глазами кота из Шрэка, и кто бы смог противостоять этому натиску? Точно не я. Поэтому уже полгода у нас живет рыжее, пушистое и, слава богу, теперь не вонючее создание с громогласным именем Рекс.

Несложно догадаться, кто из нас двоих наградил кота собачьим позывным.

Валери смеется и говорит:

– Хорошо, я позвоню на неделе, и мы выберем день, когда ты ее к нам привезешь.

Хлоя делает вид, что ее не касается наш разговор, но я знаю лучше. Ее уши аж подрагивают от того, как она впитывает информацию. Мой ребенок – не та вещь, которой я стыжусь или скрываю. Хоуп – самое драгоценное, что есть в моей жизни, поэтому мне не доставляет дискомфорта этот диалог.

– Спасибо за встречу, Хлоя. Было неожиданно, но приятно увидеть тебя спустя столько лет, – произносит на прощание Макс.

– С нетерпением жду следующей встречи, Хлоя. – Сияет Валери, а затем переводит взгляд на меня. – Не обижай моего свадебного организатора. – Она произносит это с улыбкой, но клянусь, я ощущаю угрозу.

– Хлоя, если тебе потребуется адвокат, то всегда можешь мне позвонить, – подмигивает ей Макс.

– Буду иметь в виду, до встречи, – улыбается Хлоя.

– Как насчет дружеской солидарности, ребята? – возмущаюсь я.

– Пока, Нейт, – говорят Иуды в унисон, а затем уходят.

И резко атмосфера меняется, повисает та гнетущая тишина, где вы можете услышать, как ваш молчаливый собеседник перебирает в голове всевозможные варианты побега.

Я пересаживаюсь за противоположную сторону столика, чтобы для начала создать дистанцию, которая неожиданно потребовалась, потому что воздух между нами стал намного гуще и тягучее, чем несколько минут назад.

Хлоя задвигает стул, оставленный мной в кривом положении, а затем поправляет салфетницу.

Кто-то нервничает.

Я же на удивление спокоен. Даже расслаблен. Что бывает редко, учитывая мой нестабильный разум, который вечно подбрасывает тревожность на пустом месте.

– Как давно ты вернулась в Лондон?

– Несколько лет назад.

Как так получилось, что я ни разу не встретил ее? Мама живет в том же районе, что и родители Хлои.

– Ты живешь в вашем старом доме?

Навряд ли ее ночная пробежка началась из другого конца города, а закончился около моей машины.

Хлоя вскидывает брови.

– Я на допросе?

– Нет. Мне просто интересно, как ты наткнулась на мою машину. – Пожимаю плечами я. – Может, ты меня преследуешь, кто тебя знает.

Потому что раньше это было твоим любимым занятием, – хочу добавить, но решаю, что я не мудак.

По крайней мере не всегда.

На секунду в ее глазах вспыхивает уязвимость, но она быстро берет себя в руки.

– Много чести, – фыркает Хлоя.

Мы опять погружаемся в молчание, потрескивающее от напряжения и какого-то ненормального электричества, готового зажечь лампу в другом конце кофейни.

– Ну и? Заставишь меня признать вину силой мысли? – спрашивает Хлоя, откидываясь на спинку кресла.

Я снимаю очки и провожу кончиком языка по внезапно пересохшей губе. Незабудка опускает взгляд на мой рот, а затем резко концентрируется зубочистках, которые торчат в хаотичном порядке. Она их поправляет и выдыхает.

– А это сработает? – интересуюсь я.

– Нет. Для тебя в моем мозге висит вечная табличка «закрыто».

– Помнится, что раньше там всегда было «открыто».

Щеки Хлои приобретают глубокий винный оттенок. По таинственной причине мне хочется провести кончиками пальцев по этой мягкой и гладкой покрасневшей коже.

Тринадцать лет назад таких желаний не возникало. Либо я упорно их подавлял. Что собираюсь сделать и сейчас.

– Не начинай, Натаниэль, – строго произносит Хлоя.

Она всегда предпочитала мое полное имя, будто сокращенная версия делала меня неполноценным. Лишала порядка.

Я облокачиваюсь на стол и немного наклоняюсь в ее сторону.

– Может быть, я продолжаю, потому что, по последним данным, кто-то уехал из города и не отвечал на мои сообщения, чтобы закончить.

– Понятия не имею, о ком ты. Ближе к делу. Сколько я должна за ремонт твоей жукастой машины? – Хлоя повторяет мое движение, приближая свое лицо к моему. От нее исходит запах, название которому я не могу дать. Существует ли аромат солнечного света?

Хлоя действительно думает, что я возьму с нее деньги, после того, что она для меня сделала? Эта женщина не перестает меня удивлять.

– Нисколько.

– В каком смысле? – Она слегка качает головой, из-за чего пчелка в ее волосах шевелится.

Это забавно.

– Я не возьму с тебя денег, Хлоя, – воздух покидает мои лёгкие, – ты последний человек, который мне что-то должен.

– Почему? – тихо спрашивает она.

– Потому что благодаря тебе я жив, Незабудка.

Мои шальные руки никак не могут удержаться от прикосновения к ней, поэтому я позволяю себе лишь в первый и последний раз заправить за ее ухо прядь волос.

Надеюсь, пчела меня не ужалит.

Глава 8
Хлоя

Гороскоп дня: 

отличный день, чтобы навести порядок в своей голове.

Можно делать практики очищения. Но не переусердствуйте, иначе есть риск закопаться в бардаке по уши. 

Какова вероятность, что вы поцарапаете загадочную машину, после чего наткнетесь на нее снова, а затем встретите ее владельца, которым окажется тот, с кем вы не виделись тринадцать лет? Будете организовывать свадьбу его друга, где он будет щеголять со своим глупым красивым лицом с глупыми ямочками и не менее глупой улыбкой? И, прости, Господи, какова вероятность, что Натаниэль Фриман – по совместительству моя глупая первая безответная любовь – прикоснется к моему уху спустя столько лет?

Нулевая!

Так я думала до прошлой субботы.

В среду, прокручивая эту встречу снова и снова, мои расчеты приближаются к восьмидесяти процентам.

– Хлоя, мы решили, что заменим пионы на ромолункусы, – голос невесты, у которой послезавтра свадьба звучит где-то вдалеке, потому что мои мысли находятся где-то на соседнем континенте.

– Ранункулюсы, – безэмоционально поправляю я, бездельно водя стилусом по планшету.

– Да, они самые.

Уважаемый Бог, дай мне сил сообщить это декоратору за два дня до проведения мероприятия и не быть сожранной с потрохами.

– Ты уверена?

К концу подготовки свадьбы я становлюсь для невест почти что лучшей подругой, поэтому они предпочитают общаться непринужденно. Уважительные «вы» и «вас» уходят в отставку, когда мне нужно посреди ночи успокоить чью-то истерику по поводу того, что цвет салфеток не соответствует скатертям.

Невесты бывают немного… тревожными.

Иногда я ощущаю себя акушеркой, которая то и дело кричит: «Дыши!».

– Да, пионы слишком банальные.

Я не говорю ей о том, что ранункулюсы недалеко от них ушли в своей оригинальности, потому что, если честно, в последние дни мне лень разговаривать. Однако мой мозг отказывается отдыхать и постоянно подбрасывает новую почву для размышлений.

Все они связаны с Натаниэлем, укуси его за задницу пчела, Фриманом. Он выглядел… живым, и почти что счастливым. В его глазах и поведении все еще прослеживался фальшивый блеск, но, наверное, это была самая правдивая версия этого человека. Или же он стал еще профессиональнее прятаться за своей маской. А может быть, таинственная Хоуп навела порядок там, где я была бессильна.

Не знаю, жена ли она ему или же просто девушка. На его руке не было кольца, но, зная Натаниэля, он мог потерять его в день свадьбы, поэтому делать выводы по данному наблюдению бесполезно.

Господи, почему я вообще думаю об этом?

Было бы преуменьшением века, если бы я сказала, что эта встреча не оказала на меня никакого влияния. Каждое слово и движение Натаниэля засели в голове так глубоко, что превратили меня в девочку тринадцати лет. Я думала – нет, была уверена, – что этот человек полностью и безвозвратно удален из галереи моих воспоминаний. Даже в папке «недавно удаленные» его тоже давным-давно нет. Но видимо, мой мозг все-таки сделал резервную копию и спрятал ее за семью замками.

Прошлое

Я не отрываю глаз от парня на другом конце столовой. Не могу прекратить смотреть на него ни за обедом, ни в школьных коридорах, ни на заднем дворе его дома, около которого прохожу каждое утро и вечер. Естественно, специально. Его дом совсем мне не по пути, но я упорно продолжаю ходить маршрутом под названием «Натаниэль Фриман». Опасной дорогой, которая каждый раз заставляет мое сердце подпрыгивать на кочках, а затем улетать в кювет, разбиваясь в дребезги. 

Я слышала о первой любви. Говорят, она безжалостна, зла и бесстыдна, несмотря на свою искренность и девственную чистоту. Говорят, что она возносит тебя до небес, а затем резко отправляет на землю без парашюта. Все, кто утверждает это, абсолютно правы. Единственное, что они забывают уточнить – этого никак не избежать.

Больше всего на свете, я хотела бы его не любить. Не тянуться за его улыбкой, как подсолнух к солнечному свету. Не позволять сердцебиению разгоняться до скорости гоночного автомобиля еще до того, как я услышу его имя. Но первая безответная любовь глуха и слепа, ей плевать, что мне больно от каждой мысли о нем. Она продолжает вгрызаться все глубже и сильнее, заставляя меня терять контроль.

Я даже не помню, когда это началось. Возможно, в тот момент, когда мы с Харви впервые пришли в эту школу два года назад. Возможно, когда я обнаружила, что новый одноклассник брата живет не так далеко от нашего дома. Возможно, в тот день, когда мой велосипед сам собой проехал мимо его двора.

В тот вечер Натаниэль сидел на пороге, сжимая свои кудри так сильно, что мне казалось еще чуть-чуть, и он их вырвет. Его голова была опущена, взгляд устремлен на потускневшую краску деревянных ступеней. Казалось, что он разрывался между улицей и домом. От него исходили волны сдерживаемой агрессии вперемешку с отчаянием. 

Я с визгом затормозила, шины велосипеда оставили за собой серые полосы на асфальте. Они соответствовали цвету синяков от усталости под глазами Натаниэля.

Когда он поднял голову, мне стало ужасно неловко, потому что я нарушала его давящую тишину. Что-то личное, принадлежащее только ему. Гнев, отчаяние, одиночество и… слабость. Все это читалось в его ауре, окутавшей меня, как туман. В налитых болью глазах Натаниэля мелькнул страх, словно он до ужаса испугался, что кто-то заметил и, что главное – сумел увидеть его совершенно оголенного и беззащитного. Я могла рассмотреть высохшие белесые дорожки от соленых слез на щеках парня, почувствовать горечь, плещущуюся в нем. 

– Уже поздно, почему ты здесь? Ты совсем маленькая, – голос Натаниэля ужалил, как крапива.

– Мне одиннадцать, – с гордостью ответила я.

– Поезжай домой… – он замешкался, пытаясь вспомнить как меня зовут, но навряд ли он знал. Они с Харви только недавно начали дружить, не думаю, что брат-сатана хвастался своей надоедливой сестрой. – Хлоя. 

– Ты знаешь мое имя? – Странное тепло разлилось в моей груди при этой мысли. 

– Я должен знать и не забывать имена тех, кто лезет не в свое дело, – грубо ответил он. 

Это укололо. Больно. 

Натаниэль поднялся на ноги и развернулся к двери, собираясь с мыслями, чтобы зайти внутрь.

– Чувствовать себя слабым не стыдно, – слова вырвались из меня, а я не успела их остановить. Они на смертельной скорости прорезали воздух и врезались в кудрявый затылок Натаниэля.

– Мужчина не может быть слабым, – жестко сказал он, открыл дверь и хлопнул ей так, что в моих ушах задребезжало.

Ему было четырнадцать лет, мне одиннадцать, но даже я понимала, насколько это утверждение отвратительно. 

Натаниэль был в беспорядке. Что ж, ему повезло – я любила наводить чистоту.

С того дня, он разговаривал со мной только в присутствии моего брата. Видимо, так ему было проще удерживать свою лживую маску. 

Шум и болтовня столовой пробиваются сквозь мои мысли, а я продолжаю наблюдать за своим объектом тайной одержимости, начиная подозревать, что мне требуется помощь психолога. 

Натаниэль улыбается своему другу Максу, а затем со смехом поворачивается к Харви. Его кучерявые пшеничные волосы почти что достигают мочек ушей, они раскачиваются и подпрыгивают завораживающим образом при каждом непринужденном движении тела. Он запрокидывает голову, смеясь над какой-то шуткой моего раздражающего брата, а я продолжаю стоять и гипнотизировать этого парня, отчаянно пытаясь понять: почему никто не замечает того, что вижу я?

Внутреннюю борьбу.

Агонию во взгляде. 

Белоснежный, почти неестественный цвет кожи.

Серость.

Он прячется за линзами или очками, создавая оптическую иллюзию, искажающую его чувства. Делая его радость самой фальшивой вещью на свете. 

Когда каждый человек растворяется в его теплой улыбке, я тянусь к его плачущему пьеро, спрятанному глубоко внутри. 

Словно чувствуя мой взгляд, напичканный тысячью игл, Натаниэль поворачивается. Мы смотрим друг другу в глаза всего пару секунд, но этого хватает, чтобы на его идеальном гриме начали образовываться подтеки. Губы складываются в жесткую линию, в глазах плещется уязвимость, руки начинают путаться в волосах.

И в конце концов, он делает то, что у него получается лучше всего: убегает. От меня.

От моих глаз.

От своей слабости, которую усердно пытается превратить в силу. 

Харви и Макс смотрят ему вслед, хмуря брови и не понимая, почему их друг буквально срывается на бег. 

Я выхожу через другой выход столовой, поднимаюсь по лестнице, чтобы перейти в другое крыло, а затем вновь преодолеваю множество ступеней вниз на пути к улице. Сильный ветер подхватывает мои волосы, они болезненно хлещут по лицу, словно пытаются отрезвить меня. Стараются переключить мое внимание. 

Но слишком поздно. 

Я замечаю, как Натаниэль поворачивает за корпус школы и быстрыми шагами, граничащими с трусцой, настигаю его. Почему, зачем и для чего – известно лишь одному Богу.

– Что с тобой происходит? – перекрикиваю я ураганный ветер.

Натаниэль резко останавливается. Его плечи и спина так напряжены, словно он хочет согнуться пополам. Упасть в позу эмбриона, чтобы унять боль. 

Я подхожу ближе и дрожащей то ли от холода, то ли от волнения рукой почти что невесомо касаюсь лопатки Натаниэля. Он вздрагивает, будто его пронзает током. 

– Хлоя, уйди, – хрипит он. 

Я стискиваю зубы, чтобы они не стучали. 

– Нет, Натаниэль.

Он разворачивается и перехватывает мою руку. Длинные пальцы с аккуратными ногтями, которые красивее, чем у многих девушек, обхватывают мое тонкое запястье. Под его большим пальцем грохочет мой пульс, вторя зарядам грома, разносящимися над нами. 

– Я Нейт. – Он оттесняет меня к стене здания. – Хватит на меня смотреть. Прекрати за мной ходить. 

– Почему? – мой голос больше походит на звук разбитого стекла.

– Потому что займись теми вещами, которыми занимаются все девочки твоего возраста. Покрась волосы в розовый, надень футболку с Джастином Бибером и завесь комнату его плакатами. Съешь огромную тарелку фисташкового мороженого, запей все это колой и просто живи. Свою. Жизнь, – Натаниэль говорит отрывисто, делая рваный вдох после каждого слова.

Его рука всего еще сжимает мое запястье. Не грубо, но и не нежно. Идеальное давление для того, чтобы показать контроль. 

Россыпь мурашек скользит от моего затылка к пояснице, и я не могу их остановить. 

– Откуда ты знаешь, что мое любимое мороженое – фисташковое? – Мои губы изо всех сил стараются не расползтись в улыбке, несмотря на напряжение между нами. 

– Это все, что ты услышала из того, что я сказал? – ворчит он.

Я пожимаю плечами.

– Концентрируюсь на главном, потому что все остальное – полнейшая чушь. 

– Незабудка, – тяжело вздыхает Натаниэль, – я серьезно, отстань от меня.

Незабудка.

Понятия не имею, почему он меня так называет. Это звучит ласково и совершенно не гармонирует с его вечным презрением, граничащим с отвращением.

– Именно ты все еще продолжаешь держать мою руку. – Я вздергиваю подбородок, не сводя с него глаз. 

Его челюсть ходит ходуном от того, как сильно он ее напрягает. Воздух потоками покидает терзаемые легкие человека передо мной. Я ощущаю его дыхание на своих волосах. Натаниэль смотрит мне в глаза, а затем резко хмурится, будто это причиняет ему боль.

Моя ладонь тянется к его лицу, приподнимая очки. Он отпускает мое запястье, но не отстраняется. Я провожу кончиками пальцев другой руки по его векам и переносице, расслабляя напряженные мышцы. 

Натаниэль начинает немного дрожать, но все еще стоять напротив меня. 

Прежде чем уйти, чтобы обезопасить свое бедное сердце, я совершаю то, что навсегда оставит на нем шрам размером с Гранд-Каньон. Мои сухие и холодные губы прикасаются к его бледным, задерживаясь на короткое мгновение, за которое все органы успевают сжаться до размера изюма. 

– Я вижу тебя, Натаниэль. 

Последнее, что я произношу, чтобы уйти с безответным поцелуем в кармане и кровоточащей душой у его ног. 

Я думала, что единственный односторонний поцелуй с холодным, как промерзшее стекло, парнем стал последней точкой в череде многоточий. Оказалось, что это было запятой, предвещающей неожиданную развязку моей драмы.

Точка была поставлена два дня спустя, когда случилось то, что мы больше всего ненавидим в любовных романах: героев решили убить. Кого-то морально, а кого-то физически.

Невеста стонет, выбирая сервировку:

– Я скончаюсь, пока разберусь со всем этим свадебным дерьмом.

Отличный выбор слов, дорогая.

Глава 9
Натаниэль

Леви врывается в мой кабинет точно так же, как это обычно делаю я с его личным пространством.

– Ты подписал?

– Да, но забыл документы дома, – снова вру. Вновь оттягиваю неизбежное. Мне нужно ещё немного времени. Хотя бы один день.

Он медленно кивает, изучая меня взглядом.

– Хорошо. – Между нами повисает тишина. – Я давлю на тебя? Ты же знаешь, что можешь отказаться, если не хочешь?

Я вздыхаю, откладывая проклятый проект, на котором все равно не могу сконцентрироваться.

– Да, Леви, я знаю, что могу отказаться. – Однако если я откажусь, то подведу его. Но и если не соглашусь, то тоже подведу.

Мой план состоял в том, чтобы люди в принципе не видели во мне надежного человека.

Это работало достаточно просто: чем больше ты лажаешь по мелочам, тем меньше вероятность, что тебе доверят что-то глобальное. Но видимо, с Леви все произошло наоборот. Несмотря на то, что за все время моей работы я вел множество крупных проектов, в них все равно были недочеты. Либо же они не были сданы в установленный срок. Зачастую я специально делал промахи в расчетах, чтобы Леви понимал, что перед ним ненадежный человек, лишенный стабильности и порядка.

– Повторюсь, я уверен в тебе. Просто пойми, чего ты хочешь, и прими верное решение. – Леви уходит, давая понять, что моя ложь была провальной.

Чего я хочу? Я хочу, чтобы мой ребенок был счастлив. Чтобы Хоуп не жила с отцом, который не может справиться с грузом на своих плечах. Чтобы она не видела слабость и ничтожность в моих глазах. Чтобы ей не пришлось остаться с тем, с чем остался я, когда мой отец решил, что жизнь слишком тяжела для него.

Но также, мне хочется, чтобы Хоуп гордилась мной, когда вырастет, а не думала, что ее папа всю жизнь боялся ответственности, раз ничего не достиг. Я должен быть для нее примером лучших качеств в мужчине, потому что не дай бог она выберет себе в мужья какого-нибудь дурака.

Типа меня. 

Я дал себе слово никогда не подводить ее, всегда быть рядом, являться силой, на которую она всегда может рассчитывать.

Вибрация телефона заставляет меня вздрогнуть от неожиданности.

– Слушаю, – рассеянно отвечаю на звонок.

– Мистер Фриман. – Этот голос и его тональность начинают действовать мне на нервы, потому что я могу предсказать следующие слова. – У Хоуп сегодня не самый удачный день, вам нужно ее забрать.

Дыши, просто дыши и постарайся не наводить порчу.

— Что случилось? – На этих словах, я уже выхожу из кабинета.

Табличка «Пообедаем? Я всегда свободен», которую я прикрепил к себе на дверь, падает от яростного хлопка.

– Она отказывается переодевать мокрые штаны, потому что юбка зеленого цвета ей не нравится.

Они издеваются надо мной?

Я поднимаю табличку и прикрепляю обратно.

– В ее вещах есть желтые лосины, она любит их, – отвечаю я, но тут до меня доходит… – Почему ее штаны мокрые?

Я даже останавливаюсь, как вкопанный, посреди офиса.

– Видимо, она заигралась и не успела…

– Я скоро буду.

Сбрасываю трубку, делая глубокий вдох, достойный лучшей практики йоги.

Осенью Хоуп будет четыре года, и я не могу даже вспомнить, когда она последний раз не успевала или отказывалась идти в туалет. Этот ребенок с полутора лет снимал свои штаны посреди комнаты и бежал со всех ног, потому что боялся не успеть на свой драгоценный горшок.

Мы все еще работаем над тем, чтоб не сбрасывать свою одежду за милю до туалета, но Хоуп скорее завяжет свой мочевой пузырь, чем сходит в штаны.

Что, черт возьми, происходит в этом детском саду?

– Почему ты стоишь тут, как предмет мебели? – Доносится до меня голос Макса.

Я оборачиваюсь, выходя из своего застывшего во времени состояния.

– Я ухожу. Мне нужно забрать Хоуп.

Лицо Макса приобретает обеспокоенный вид. Хоуп люблю не только я, в ней души не чает каждый, даже если она чаще всего смотрит на всех, как на дерьмо.

– Что-то серьезное? Надеюсь, это не долбаный член на…

– Нет, – прерываю его, чтобы он не ставил в известность весь офис о членах на коже моей дочери. – Просто у нее сегодня плохой день.

Разворачиваюсь и направляюсь к лифту.

Ком в горле настолько огромный, что мне с трудом удается проглотить слюну. Утренняя тошнота, которую я успешно подавил яблоком, возвращается с новой силой. И дело даже не в том, что тревожность за Хоуп вибрирует в каждой моей клетке. А в том, что мой мозг настолько поврежден, что не различает притворство и ложь, за которыми я хочу скрыть свои недуги. И только в те моменты, когда сквозь серые тона и равнодушие, пробирается то, что действительно меня волнует до глубины души, – все эти язвы выскакивают, как кролики из шляпы фокусника, а я не успеваю запихнуть их обратно, чтобы никто не увидел.

Из-за спины появляется рука и нажимает кнопку лифта. Макс встает плечом к плечу рядом со мной.

– Для того, чтобы лифт приехал, недостаточно на него смотреть.

– Спасибо, умник. Я рассчитывал на телепорт, – иронизирую я.

– У тебя рассеянный взгляд. Ты принимаешь…

– Макс, – с неприсущей мне грубостью прерываю его я. Сейчас не лучшее время для воспитательной беседы. – Все в порядке.

Нет.

Мне кажется, что каждый божий день я плыву против бурного течения, но гребу чайными ложками. Мой психиатр год за годом усердно протягивает мне весла, но отправляется вместе с ними далеко и надолго. Потому что я не собираюсь принимать никакие таблетки. Есть множество способов справиться с этим без веществ, которые вызовут у меня зависимость.

– Хорошо, как скажешь, – вздыхает Макс, когда мы заходим в лифт.

– Куда ты собрался? Мне не нужен пес-поводырь.

Макс толкает меня плечом. Я толкаю его в ответ. Он выкручивает мой сосок через ткань рубашки. Нам двадцать девять лет. Мы деремся в лифте, и подозреваю, что когда мне стукнет семьдесят, то это все равно не прекратится.

– Мы наложили запрет на соски ещё в седьмом классе, придурок. – Я отбрасываю его руку, потирая грудь.

– Ты заслужил. День, когда меня перестанут сравнивать с собакой, будет лучший в моей жизни.

– Ты не выкручивал соски Валери, когда она это делала. Хотя кто вас знает, я свечку не держал.

Макс бросает на меня убийственный взгляд, заменяя им все нецензурные слова.

– Так куда ты направляешься? – не отстаю от него я.

Мы выходим из лифта в залитый светом холл, и Макс оглядывается по сторонам, словно выискивает кого-то за огромными фикусами, стоящими в углу.

– Хлоя должна принести документы. На прошлой встрече мы так и не подписали договор.

Я резко выпрямляюсь и, какого-то черта, тоже оглядываюсь по сторонам.

– А ты не мог раньше это сказать? – шиплю я на Макса.

Он застегивает пуговицу на пиджаке и вскидывает бровь.

– Ты бы остался в лифте?

– Нет.

– Ее все равно здесь еще нет. Так что, если ты перестанешь гипнотизировать фикус, то вы не пересечетесь.

– Я не боюсь с ней пересечься. – Моя спина становится еще прямее.

– Именно поэтому ты выглядишь так, будто тебе засунули палку в задницу.

– Это у тебя и Леви она вечно там. Я самый расслабленный среди вас, – самодовольно ухмыляюсь я, потому что это правда.

 Не сосчитать, сколько в меня прилетело ручек за все время, что я с ними работаю. Никто не производил оценку ущерба, но считаю, что они явно должны что-то компенсировать.

– Хлоя за твоей спиной.

Я поворачиваюсь так резко, что у меня что-то щелкает в шее. Боже, почему старость подкрадывается так неожиданно?

Макс смеется, а я хочу оторвать ему голову, потому что никакой солнечной женщины на горизонте нет.

– Я слышал, как хрустнула твоя шея.

– Сколько тебе лет? Пять? – я ворчу, как вредный дед, и потираю шею.

И, какого-то хрена, все еще стою на месте. Меня ждет Хоуп. Я нужен ей. Нельзя тратить время на нелепую причину, по которой мне хочется увидеть Хлою.

– Почему ты нервничаешь? Знаю, увидеть Хлою спустя столько лет – неожиданно, но мне казалось, что две недели назад вы неплохо уживались в одном помещении.

Да, я все еще ощущаю этот запах солнца, а вид ее красивых ног не перестает мелькать перед глазами. В какой-то момент начало казаться, что мне все это приснилось. Потому что только во снах или в параллельной реальности я бы позволил себе прикоснуться к Хлое.

Эта девушка никогда меня не привлекала. Она раздражала, надоедала, выводила меня из себя и трогала все мои болячки.

Но почему теперь все иначе?

В прошлую нашу встречу Хлоя все еще продолжала вести археологические раскопки моей души одним лишь взглядом, но я… тоже не мог отвести от нее глаз. И дело даже не в ее красоте, хотя нельзя не отметить: она сногсшибательна. Это факт.

Я не знаю, в чем причина моего внезапного интереса к Незабудке, но мне точно известно, что ее номер в моем телефоне изо дня в день взывает меня, как чертова сирена моряков.

– Дай-ка подумать, – постукиваю пальцем по подбородку, – возможно, потому что наша последняя встреча много лет назад была похожа на концовку дерьмового фильма?

– Вы были детьми. В ваших жизнях уже сто раз все поменялось. Ты в порядке, она в порядке. Не вижу проблемы.

Зато ее вижу я – мне стыдно перед этой женщиной.

– Хлоя! – восклицает Макс и машет рукой.

Не дай бог, это очередной розыгрыш. На этот раз я разворачиваюсь медленно.

Хлоя идет, нет, плывет по плитке холла, от которой отражается свет ламп. Ее красивые ноги подчеркнуты песочным обтягивающим платьем, похожим на длинную водолазку. Оно заканчивающееся чуть выше щиколоток, и я имею дикое желание обрезать его выше колена.

Волосы Хлои уложены мягкими волнами, на которые прикреплена заколка в виде… конфеты?

– Привет, Макс, – Хлоя добродушно улыбается моему другу. —Здравствуй, Натаниэль, – добавляет она на тон ниже как бы невзначай, даже не удостоив меня взглядом.

Я приказываю своему хрупкому эго заткнуться и не обращать на это внимание. Не имеет значения смотрит она на меня или нет.

– Добрый день, – произношу я благородным тоном, словно вышел из восемнадцатого века. – Прошу прощения за скоропостижное ретирование, но меня ожидает леди.

Хлоя закатывает глаза, не в силах удержать свои глазные яблоки на месте.

Так-то!

Господи, с каких пор я тоже веду себя как детсадовец? Вероятно, с рождения.

Я оставляю Макса и Хлою подписывать их свадебные бумажки, а сам устремляюсь прочь, не оглядываясь на женщину с конфетой в волосах.

Резкий порыв холодного ветра ударяет в лицо, как только меня встречает улица. На пиджак и лицо приземляются пушистые белые… снежинки.

Я достаю телефон и проверяю дату, потому что уже ни в чем не уверен. Надпись на экране подтверждает, что сейчас весна. Хорошо, значит, с моим рассудком все в порядке, чего не скажешь о погоде.

Я снимаю очки, потому что снег и дождь презирают слепых людей, а затем направляюсь в сторону машины.

Останавливаюсь.

Думаю.

Машина.

Долбаная машина. Которая находится в подземном паркинге на минус первом этаже. Дамы и господа, я идиот.

Макс отвлек меня своей болтовней, и мы вышли на первом этаже. Там, куда было нужно ему, а не мне. Я с таким умным видом покидал этих двоих, будто был уверен, что машина ждет меня прям напротив входа.

– Ты потерялся?

Только не это. Я не хочу оборачиваться, но все равно делаю это.

– А ты? – мило интересуюсь я у Хлои, потирающей предплечья от холода.

Видимо, она не стала разводить с Максом светские беседы. Наверняка лишние разговоры не включены в ее планер, исписанный всеми цветами радуги.

– Нет, – грубо отвечает она, а затем отворачивается и начинает рыться в своей сумке.

– Что ты делаешь? – зачем-то спрашиваю я, хотя должен пойти и наконец-то найти свою машину.

– Достаю телефон. Тут пять минут назад было солнце, – она указывает на небо, – мне нужно вызвать такси.

Молчи. Просто прикуси язык.

– Я тебя подвезу. Пойдём.

Дурак.

Я прохожу мимо Хлои и иду обратно к дверям здания, из которого недавно вышел с лицом повелителя мира.

– Что? – спрашивает позади меня Хлоя, не сделав и шага.

– Поторапливайся, Хлоя. Я спешу.

– Ну так и спеши себе дальше. Я с тобой не поеду.

Я останавливаюсь прямо перед входом и выжидаю, не придавая значения сенсору, который продолжает реагировать на мое тело, открывая и закрывая раздвижные двери.

– Незабудка, пожалуйста, поехали со мной. На улице идет долбаный снег в апреле. На тебе тонкое платье. Ты можешь заболеть, а твои волосы из-за влаги потеряют волну, поэтому прошу, пойдем, – я выдаю это на одном дыхании, откладывая свои размышления на потом.

Несколько ударов сердца, три порыва ветра и сотню снежинок стоит тишина, затем Хлоя тихо, но уверенно произносит:

– Хорошо.

Я киваю и прохожу сквозь двери, уставшие ездить туда-обратно.

– Почему мы зашли внутрь? – Хлоя догоняет меня.

– Потому что машина стоит в подземном паркинге. – Нажимаю кнопку лифта миллиард раз, но подозреваю: это не заставит его приехать быстрее.

– Зачем ты тогда вышел на улицу? – Клянусь, я слышу в ее голосе веселье.

Лифт приезжает, и мы заходим внутрь.

– Проверить погоду, – пожимаю плечами, после чего достаю из кармана салфетку и начинаю протирать очки.

– Если ты не против, то я, пожалуй, нажму кнопку, – Хлоя сдерживает смех и тянется к табло лифта.

Я опережаю ее и нажимаю кнопку сам. Наши руки соприкасаются лишь на мгновение, но кто-то из нас успевает втянуть воздух. Сложно определить кто именно. В кабине лифта становится душно, каждый из нас дышит как-то странно. Мы смотрим друг на друга, но не произносим ни слова. Ее взгляд сплетается с моим, ведя какой-то напряженный немой диалог.

Я надеваю очки и начинаю чувствовать себя лучше. Защищеннее от этих глаз, похожих на калейдоскоп.

Все также в тишине мы проходим парковку и садимся в машину.

– Ты не отремонтировал ее.

Я начинаю движение и не сразу понимаю, что имеет ввиду Хлоя.

– У меня нет времени. Мне каждый день требуется машина.

Это правда. Я вожу Хоуп в детский сад, на балет, сам езжу на работу, а также должен всегда иметь возможность быстро примчаться к своему ребенку, если что-то случится.

– Извини, – произносит Хлоя. Ее руки тянутся к маленьким игрушечным животным, прикрепленным на решетки воздуховода машины.

Я купил их для Хоуп, потому что иногда поездки бывают достаточно напряженные, и мне нужно ее как-то развлекать. И да, она иногда ездит на переднем сиденье, потому что иначе мои барабанные перепонки давно бы пришли в негодность.

Хлоя ровно выстраивает гусей, коров и кур, после чего добавляет:

– Я не хотела покушаться на твою машину.

– Это просто машина. Судя по видео, которое я видел, ты сильно упала. Все хорошо?

Видео, просмотренное сто тысяч раз. 

– Да, просто разбила коленку, ничего смертельного. – Она быстро осекается после последнего слова. – Кхм… я…

– Куда тебя подвезти? Ты не против, если мы быстро заедем в одно место? Меня ждут. –  Решаю не продолжать эту глупую заминку из-за обычного слова.

Вот такой я оставил на ней след? Она теперь не может нормально произнести слово «смерть»?

– Да, я никуда не спешу.

Киваю и быстро бросаю взгляд на то, как Хлоя теребит сережку в виде шоколадного пончика. Это вызывает у меня неконтролируемую улыбку. Она несколько раз набирает полные легкие воздуха, будто пытается заговорить, но продолжает молчать.

Я останавливаюсь на светофоре и поворачиваю голову в ее сторону. На этот раз рассматриваю каждую деталь. В животе возникает странное ощущение, когда мои глаза прослеживают мягкие линии ее бедер и груди. Хлоя не обладает худобой моделей с недели моды, но и лишнего веса у нее тоже нет. Ее бедра приковывают к себе взгляд. Мой уж точно, потому что я смотрел на них при нашей встрече две недели назад и сегодня, когда она шла впереди меня по парковке. У нее фигура в виде идеальных песочных часов, в которой прослеживаются красивые изгибы подобно холмам. Когда я смотрю на движение ее груди при дыхании, в моих штанах становится намного теснее, чем пару минут назад,

Я молча проклинаю свой член. Мы с ним давно решили, что женщины для нас под запретом. И я не давал ему право голоса.

– Натаниэль.

– Да? – Мой взгляд поднимается к персиковым губам Хлои.

– Зеленый. Нам сигналят.

Я смотрю на светофор, и правда – зеленый. То есть я даже не слышал, что мне сигналят? Сегодня моя рассеянность вышла на какой-то новый уровень.

– Почему у тебя собралась целая ферма в машине? – Хлоя кивает на животных.

– Потому что мне нужно развлекать свою дочь, – беззаботно говорю я, и только потом понимаю, что мы еще ни разу не поднимали эту тему.

Хлоя не дышит, наверное, пару секунд, а затем резко выдыхает.

– Именно за ней мы и заедем, – видимо, я не могу заткнуться и не вводить человека в еще больший шок.

Хотя мне непонятно: почему?

Мы уже в том возрасте, когда у многих появляются дети, и это нормально.

– Судя по животным она маленькая, – наконец-то находит слова Хлоя.

Я киваю с улыбкой.

– Да, ей три с половиной года.

Она оглядывается назад, проверяя детское кресло. Господи, эта женщина и ее потребность все контролировать.

– Я слежу за ее безопасностью, Хлоя. – Из меня вырывается смешок. – Мы прожили три с половиной года и даже ни разу не были в травмпункте.

Хлоя тихо смеется.

– Прости, это вышло само собой. Я не сомневалась в тебе. Так… – она мешкается, поджимая губы. – У тебя… вернее…– Еще одна заминка.

– Выплюнь уже это.

– Ты женат? – на выходе говорит Хлоя.

– Нет.

Наступает еще один светофор и еще один продолжительный взгляд в разноцветные глаза.

– Есть только я и Хоуп.

Я вижу, как на лице Хлои отображается множество вопросов, но она оставляет их при себе.

И это к лучшему, не думаю, что готов предоставить ей вордовский документ, графики и диаграмму, отображающую нашу с Хоуп жизнь.

Глава 10
Хлоя

Гороскоп дня:

этот день подбросит новые знакомства, от которых не стоит отказываться. Будьте спокойны и рассудительны. Не потакайте дьяволу на своем плече. 

Мы подъезжаем к территории детского сада, Натаниэль паркуется и оставляет меня со словами:

– Я скоро вернусь, можешь поиграть с коровами.

Надеюсь, это не намек на мои необъятные бедра. Я всю дорогу старалась держать ноги на полупальцах, чтобы ляжки не растекались, как желе на этом приятном сиденье.

Однажды, Джон, фанат блондинок без целлюлита, сообщил всему ресторану, что, когда мой зад соприкасается с поверхностью стула, то становится в несколько раз больше. Даже больше его ягодиц, а ведь он мужчина. Я так и не уловила связи, но поняла, что в ту секунду явно потеряла контроль над ситуацией.

Как я могу стремиться к порядку, если мое тело в беспорядке?

Взгляд останавливается на коровах и прочих жителях фермы. Потом я замечаю розовый слайм и разноцветный поп-ит в подстаканнике.

У него есть дочь.

Что ж ладно, это не то, что я предполагала. Возможно, моя реакция была глупой. Просто я все еще не могу привыкнуть к тому, что Натаниэль не подросток. Он взрослый мужчина, у которого внезапно появился ребенок. Или не внезапно.

Все вполне логично.

Но я не собираюсь обманывать себя и говорить, что мне все равно.  Вероятно, это бред, но когда вы по-настоящему любили человека, даже если вам было тринадцать лет, то нельзя равнодушно принять тот факт, что у него ребенок от другой женщины.

Женщины, на месте которой вы представляли себя множество раз.

Повторюсь, я мечтательница с повышенной потребностью планирования. Поэтому в тринадцать лет мне не составило труда представлять на месте Зака в моей свадебной книге лицо Натаниэля Фримана. Мысленно я даже настрочила дополнительные главы, где расписала наше счастливое будущее с двумя детьми, котом и попугаями-неразлучниками.

Маленькая Хлоя была той девочкой, которую обычно высмеивают в сериалах и любовных романах за излишнюю мечтательность. Но мне никогда не было за это стыдно. И не стыдно по сей день.

За мечты не может быть стыдно.

За любовь не может быть стыдно.

И за любые чувства и эмоции, которые мы испытываем, нам не должно быть стыдно. Они принадлежат только нам и только нам решать, какую оценку им давать. Чувства – это не поступки, мы не обязаны их контролировать.

Именно поэтому мне не стыдно, что мое сердце закололо от мысли, что у Натаниэля может быть счастливая семья.

Это не значит, что я не ощутила радость за человека, которого любила. Это лишь еще одно доказательство того, что мне все еще не все равно. Также как нельзя не отметить, что в тот момент, когда Натаниэль сказал, что не женат, с моей груди упал огромный камень.

Это неправильно, но мне не стыдно.

Можно тысячу раз переболеть, залечить и наложить множество швов на свое когда-то разбитое подростковое сердце, вступать в отношения, строить будущее с другими людьми, прожить тринадцать лет, будучи вполне счастливой, но при встрече со своей первой любовью множество рубцов в грудной клетке все равно заноют, потянут и пошлют в мозг вопрос: «А могло ли все сложиться иначе?».

Я провожу руками по лицу, пытаясь сгладить напряженные мышцы, а затем перевожу взгляд в ту сторону, куда ушел Натаниэль. Именно в этот момент он появляется во всей своей красе с ребенком, обвившем его торс, как детеныш коалы.

Девочка выглядит очень маленькой по сравнению с широкой грудью отца. Ее все еще пухлые ручки обхватывают его крепкую шею, а голова покоится на плече. Когда порыв ветра развевает блондинистые кудри малышки, Натаниэль прикладывает свою большую ладонь к ее лицу, чтобы оградить от холода. Он что-то говорит ей на ухо и поправляет маленький блестящий рюкзачок, свисающий с другого его плеча.

Натаниэля нельзя приравнять к тем мужчинам, рубашка которых трещит по швам от выпирающих мышц. Нет, он хорошо сложен, я бы сказала даже отлично, но это телосложение больше походит на божественный дар, чем на передозировку тестостерона. Все линии его тела аккуратны и гармоничны, и уверена, что где-то там под дизайнерским пиджаком с множеством каких-то надписей скрывается тетрис вместо пресса, а за эту задницу я бы продала душу. Это говорит дьявол на моем плече, а звезды сегодня советовали ему не потакать, поэтому ему придется заткнуться.

Я рассматриваю надписи на пиджаке мужчины с летящей походкой.

Свобода.

Сила.

Жизнь.

Надежда.

Натаниэль всегда выбирал более интересную одежду, нежели Макс и мой брат. И это прослеживается до сих пор. Возможно, кто-то сказал бы, что модная оправа очков, укороченные брюки и необычный пиджак не придают солидности его возрасту, но думаю, эти вещи отлично свидетельствуют о том, что он намного интереснее, чем кажется.

Также, как и мои заколки, во всем моем начищенном до тошноты облике, являются отпечатком беспорядочной романтичной души.

Натаниэль открывает заднюю пассажирскую дверь, усаживает девочку в автомобильное кресло, а я непроизвольно вжимаюсь в сиденье. Мое сердце ударяется о грудную клетку и возможно издает такой же звук, как хлопок пассажирской двери позади меня.

Полагаю, нужно поздороваться. А вдруг мне нельзя разговаривать с его ребенком? Нужно постараться улыбнуться так, чтобы выглядеть естественно, а не так, словно я маньячка. Боже, почему я вообще переживаю?

Пока я раздумываю, Натаниэль успевает занять водительское место и прийти на помощь моему возбужденному мозгу.

– Хоуп, это… моя подруга, – начинает он, развернувшись вполоборота, чтобы смотреть на нас обеих. Не припоминаю момент, когда мы стали друзьями, но ладно. – Мы подвезем ее домой.

– Памату что у нее нет шапки, – доносится нежный голос, наполненный теплом.

Натаниэль усмехается, бросая взгляд на мои волосы, и я тоже непроизвольно улыбаюсь и тихо хихикаю с «памату что». Сделав глубокий вдох, оборачиваюсь, встречаясь с огромными серыми глазами Хоуп. Она оценивает меня таким взглядом, будто ей не три с половиной года, а намного больше. Ее глаза буквально ощупывают меня, анализируют, пытаются определить достойна ли я находиться рядом с ней.

Это ребенок явно не разбрасывается своей симпатией, а скорее взвешивает все «за» и «против» в своей маленькой кудрявой голове.

– Привет, меня зовут Хлоя, – осторожно говорю я. Мой голос ласков, но сквозит неуверенностью.

Контролируй себя, Хлоя. 

– Вау-у-у, – лицо Хоуп расслабляется, глаза приобретают более светлый оттенок серого, а губы складываются в легкую-легкую улыбку. – Папочка, у нее разные глаза. Видел? – она переводит свой восхищенный взгляд на «папочку».

 И я хочу шлепнуть себя за то, какой трепетный эффект производит на меня это слово в отношении Натаниэля. Эффект, отзывающийся где-то на уровне моих скоропортящихся яйцеклеток. Это та проблема, которую мама всегда деликатно обходит стороной, прикрывая свое сватовство дежурной фразой: «Я просто хочу, чтобы ты была счастлива». Но кому, как не мне знать: она просто боится, что время в метафорических песочных часах моего организма на исходе. Ведь срок годности репродуктивной системы Хлои Моррис оказался меньше, чем у пакета с молоком.

Измена Джона стала намного большим, чем свидетельством неверности. Она означала, что я потратила драгоценное время на человека, который подвел меня и мои злополучные яичники.

– О, Одуванчик, ты даже не представляешь, насколько хорошо я их рассмотрел, – в его голосе звучит веселье.

Одуванчик.

В этом человеке погибает флорист.

Ещё один трепетный вихрь возникает в моем животе от осознания, что он рассматривал мои глаза. Каждый второй человек считает своим долгом сказать: «Ого, у тебя разноцветные глаза». Однако только Натаниэль ни разу не говорил мне этого.

– Хлоя, – медленно пропевает мое имя Хоуп, подобно словам песни. Кажется, она пробует его на язык, пытается понять, как оно звучит. – О, – она поднимает пухлый указательный палец, а затем тянется к своему рюкзаку и начинает проводить там раскопки. Вещи летят на пол, некоторые неугодные ей игрушки тоже присоединяется к ним. Натаниэль морщится, и проглатывает стон, но не прерывает ее. – Нашла! – возбужденно выкрикивает Хоуп и достает куклу с золотистыми длинными волнистыми волосами. – Это Хлоя. Братц. Она любит красивые платья и кошек. Ты любишь платья? У тебя есть кошка? У нас есть Рекс. Он рыжий. Хлоя любит белых, – детский непрерывный лепет заполняет салон машины. У некоторых слов Хоуп проглатывает окончания из-за того, как быстро говорит, но в целом ее речь вполне чиста и понятна.

На лице Натаниэля читается множество эмоций, которые я не могу распознать.

– Да, – улыбаюсь малышке, – у меня есть много платьев, и я люблю кошек всех цветов. Возможно, твоя Хлоя не любит Рекса, потому что он – собака, – предполагаю я.

Натаниэль заливается глубоким искренним смехом, от которого у меня бегут предательские мурашки. Понятия не имею чем вызвано его веселье, но в данную секунду это меня не сильно волнует, потому что, кажется, я готова сказать что угодно, лишь бы увидеть этого мужчину без фальшивой улыбки.

Хлоя, ты на кривой дорожке. Остановись. 

– Нет собаки. – Хмурится Хоуп, смотря на меня, как на глупую.

– Да, Хлоя, у нас нет собаки, – продолжает хохотать Натаниэль. – Рекс – это рыжий огромный кот, действующий мне на нервы.

Мои губы складываются в букву «о», но я быстро беру себя в руки.

– Очень красивое имя… для кота.

– Это я! – с гордостью восклицает Хоуп. – Я придумала! Папочка назвал его говнюк, но я не слышала. – Несложно догадаться, что она все-таки слышала.

– Хоуп! Это плохое слово. – Щеки Натаниэля приобретают розовый оттенок. Он старается спрятать улыбку и быть строгим.

– Ты его говоришь.

Туше.

 Я наблюдаю за ними, ожидая развязку этого диалога.

– Мне много лет.

– Сто?

– Чуть меньше.

– Мио-о-ллио-о-о-н? – протягивает Хоуп и смеется, совершенно не догадываясь, что называла цифру в десять раз больше. – Папочка вампир.

Я фыркаю от смеха.

– Как давно тебе семнадцать, Натаниэль? – во мне просыпается Белла из Сумерек.

– Ты в команде Эдварда?

«Кажется, я все еще в твоей команде», – хочу ответить я. 

Боже, прошло столько лет. Я даже не вспоминала о нем последний год.

Ладно, чуть меньше.

Но это были мимолетные мысли по типу: «Интересно, Натаниэль стал архитектором?», а не «Интересно, как выглядит Натаниэль без рубашки?».

Я давно не влюблена в него. И определенно не собираюсь проваливаться в эту яму вновь.

– Папочку зовут Нейт, – задумчиво произносит Хоуп, освобождая меня от ответа.

– Верно, но я люблю называть его полным именем – Натаниэль, – объясняю я, все еще сидя в неудобном положении. Моя поясница уже затекла оттого, что тело изогнулось в неестественную дугу, но у меня не находится сил прекратить этот разговор.

Натаниэль откашливается, разворачивается и заводит автомобиль.

– Любишь? – он выстреливает в меня вопросом, прежде чем начать движение.

Что вы знаете о неловкости? О коже, которая нагревается за секунду? О сухости во рту и потребности прижать руку к животу, чтобы угомонить сжимающийся до крошечных размеров желудок? Я вот знаю об этом всё.

– У тебя красивое имя. Это не секрет, – непринужденно пожимаю плечами я.

– У тебя тоже. – Он стреляет в меня своими голубыми глазами.

– И у меня! – доносится голос Хоуп.

Это правда. Ее имя кажется чем-то большим, чем просто благозвучным набором букв. Его выбрал Натаниэль или таинственная мать Хоуп?

– Хлоя? – сквозь шум дороги пробивается тонкий голос.

– Да? – спрашиваю я, повернувшись к Хоуп. Нейт бросает на нее взгляд через зеркало заднего вида.

– У тебя красивая заколка, – чуть тише произносит она. – У меня тоже есть. Она мигает. Папа не хочет отодвигать диван. Теперь ее нет.  – Ее губа начинает дрожать, а глаза приобретают более глубокий серый цвет.

Я не упускаю из внимания то, что «папочка» превратился в «папу». Кто-то умеет таить обиду. Истинная женщина.

– Мы спешили, Хоуп. Я ее достану, обещаю. – вмешивается Натаниэль.

Возможно, я слабачка, но моя заколка буквально прыгает ко мне в руки, чтобы затем оказаться в маленьких ладошках.

– Держи, я думаю, что эта конфета отлично тебе подойдет. Ты любишь сладкое? – Я мягко поглаживаю участок бархатной кожи между большим и указательным пальцем Хоуп.

Мозг посылает сигнал одернуть руку и перестать трогать чужого ребенка. Я подчиняюсь, возвращаю контроль и разрываю прикосновение.

Хоуп не дает моей руке отстраниться, чем удивляет не только меня, но и своего отца, наблюдающего за нами через зеркало.

Из Натаниэля вырывается странный хриплый вздох, когда маленькая ладошка крепко обхватывает мой указательный палец.

– Ты приятная. Лучше, чем кукла.

Моя грудь сжимается. Господи, этот ребенок…

Он очаровывает. Это странно испытывать такие эмоции к совершенно незнакомому маленькому существу.

Но мне не стыдно. 

Хоуп такая же необычная, как и ее отец. Давным-давно я влюбилась в него по щелчку пальцев. Теперь каждая моя клетка прониклась его ребенком.

Что за волшебство течет по их венам?

Натаниэль необычный и многогранный, как драгоценный камень. На первый взгляд, он кажется самым простым и поверхностным, но если заглянуть внутрь, то можно обнаружить, что карта его души написана настолько сложно, что ее не каждый может прочитать.

Наверное, это единственная Натальная карта, в которой я так до конца и не разобралась. Потому что ее название абсолютно не имеет отношения к звездам и судьбе.

А только к его имени.

Глава 11
Натаниэль

– Сосредоточься, сынок. – Папа выглянул из-за газеты, бросая взгляд на мою работу. – Ты часто отвлекаешься, поэтому у тебя ничего не выходит. 

Я старался изо всех сил сконцентрироваться на тонких линиях, выведенных черным грифелем. Они превращались в размытое пятно. Я терял границы листа бумаги и не мог понять, почему продолжаю концентрироваться на звуке тикающей стрелки в часах, а не на поставленной задаче. 

Я любил рисовать дома и небоскребы, так почему даже они не могли удержать мое внимание. 

Пальцы барабанили по столу. Язык ощущался слишком тяжелым во рту. Мне хотелось говорить без умолку, чтобы наконец-то почувствовать себя легче. Это было похоже на какой-то зуд. А еще очень хотелось проверить, насколько громким будет звук, если щелкнуть линейкой по столу. 

– Папа, я устал. Давай поиграем в футбол. Или хотя бы просто сделаем зарядку.  Может быть, сходим в магазин? Мама говорила, что у нас закончилось молоко. А может…

– Остановись. – Папа отложил газету и тяжело вздохнул. – Прошло всего пятнадцать минут. Ты не можешь усидеть на месте, не так ли? – В его синих глазах мелькнуло веселье, которым он пытался скрыть разочарование. – Сейчас ты мальчик, Натаниэль, но знай, что мужчина не может быть таким беспорядочным. Усталость – признак слабости, – тон папы приобрел нравоучительный характер. Я приготовился к очередной лекции. – На плечах мужчин испокон веков лежит большая ответственность. Мы не имеем права уставать и быть слабыми.

– Но разве мужчина не человек? – поинтересовался я. 

Вопрос казался глупым. Ответ на него был очевиден. Но я все равно решил спросить, потому что просто не мог выслушивать эту длинную речь. Мне вообще не нравились монотонные разговоры. Их всегда хотелось прервать громким возгласом. 

– Не перебивай. Это тоже дурная привычка, между прочим. – Папа поднялся со своего места за обеденным столом, подошел ко мне и ласково растрепал мои светлые беспорядочные волосы. Такие же беспорядочные, как и я.  – Мужчина – безусловно, человек. Но человек, который должен воспитать в себе силу, бесстрашие, выносливость. Не столько физически, сколько морально. Мы должны быть собранными и сконцентрированными. – Он склонился над моим плечом. Его уверенная рука взяла карандаш и без линейки начертила идеальный куб. – Ты мой сын. И я хочу вырастить из тебя мужчину, которым мы с мамой будем гордиться. Которым будет восхищаться твоя будущая жена, а затем и дети. Запомни, мужчине стыдно быть слабым, это не значит, что ты не можешь испытывать усталость, грусть, обиду и все остальные недуги, это значит, что их нельзя показывать. Твоя семья всегда должна быть уверена в тебе.

Я кивнул, ерзая на месте. Мне до безумия хотелось встать с этого стула. Все мои конечности хотели прийти в движение. Казалось, что даже моя попа уже затекла.

Мама часто шутила, что у меня шило в заднице. Вероятно, это правда. 

– Пойдем. Прогуляемся до магазина, а на обратном пути побежим наперегонки. Но потом ты закончишь свою работу, договорились? – подмигнул папа, когда я уже подскочил со своего места. 

Я перекатываюсь на другую сторону кровати. Она холодная и остужает мою разгоряченную кожу. Дыхание становится прерывистым, как и всегда, когда во сне меня посещает отец. Глаза не хотят открываться. Сон не желает уходить, снова и снова затягивая в свою кинопленку, состоящую из вспышек воспоминаний.

– Натаниэль, прекрати истерику. 

Я не мог, просто не мог замолчать. Папа смотрел на меня, как на дикое животное. Наверное, им я и являлся, когда катался по полу в слезах, бился головой об плитку, выгибаясь в пояснице так сильно, что сводило мышцы. Мне просто хотелось кричать, чтобы выплеснуть все эмоции, которые постоянно пульсировали у меня под кожей. 

– Детка, тебе уже семь лет, нельзя так себя вести. – Мама обошла папу и присела рядом со мной. Она осторожно протянула руку, словно боялась, что я на нее наброшусь. И мне действительно этого хотелось. Я хотел укусить ее, но не понимал почему. – Мы любим тебя. Вставай скорее, нам пора в школу, а ты даже не позавтракал.

Я вспомнил почему начал кататься по полу.  Меня раздражала овсянка. Она была склизкой, неприятной и вызывала рвоту. Так же, как и сырое мясо, на которое я боялся даже смотреть, не говоря о том, чтобы прикоснуться. 

– Натаниэль, сынок, пожалуйста, мы опаздываем. – Папа присел рядом с мамой, смотря на меня с мольбой. – Возьми себя в руки, ты мужчина. 

Я снова предпринимаю попытку прорваться сквозь красочные и реалистичные сновидения. Ничего не выходит. У меня никогда не получается прогнать отца с первого раза. Он возвращается и возвращается, будто хочет мне что-то сказать. Как жаль, что слова отца – последнее, что я хочу услышать или увидеть, ведь его поступок меня оглушил и ослепил.

Я зажал уши, потому что в них до сих пор стоял гул. Кровь. Кровь. Кровь. Ненавижу кровь. Но ее так много. На моих руках. На столе. Я в панике провел по лицу, поздно осознавая, что теперь и на нем тоже останется кровь. Металлический запах пробрался в дыхательные пути. Меня вырвало. Я снова начал кричать:

– Мама, скорее, пожалуйста! 

Я вопил снова и снова… пока не осип и не потерял сознание в океане крови. Мне больше никогда не хотелось открывать глаза.

Я подрываюсь с кровати как ужаленный, все еще крепко жмуря глаза. Это сон. Просто сон. Я могу открыть глаза.

– Папочка.

Мои веки распахиваются как по команде. Этот голос всегда может за долю секунды привести меня в состояние повышенной готовности. Я привык к своим ночным кошмарам, они являются не более, чем красочным кинофильмом.

– Папочка, пить.

Зрение фокусируется, стараясь разглядеть в темноте комнаты маленькую фигуру. Хоуп стоит в дверном проеме, зевая во весь рот и почесывая затылок.

– Сейчас, Одуванчик.

 Я встаю с кровати и приближаюсь к ней. Она еле стоит на ногах, потому что засыпает на ходу. Подхватив ее на руки, плетусь на кухню.

Вся квартира, за исключением моей спальни, освещается лунным светом. Он исходит не от настоящей Луны, обитающей на небе, а от локального освещения. Светодиоды расположены в виде полумесяцев на стыках потолка и стен коридора, превращая его в какой-то путь рок-звезды на сцену. На кухне и совмещенной с ней гостиной установлено несколько бра с рассеивателями в виде цветов. Все это своего рода ночники, чтобы Хоуп или я не врезались спросонья в какую-нибудь стену. Ну и яркий свет не самым лучшим образом влияет на ребенка, который просыпается каждую долбаную ночь, чтобы… не знаю что.

Чтобы проверить, все ли стоит на своих местах? Воду все еще наливают в стакан? Клянусь, Хоуп дольше смотрит на свою кружку, чем действительно пьет.

Когда мы работали над дизайном и перепланировкой этой квартиры, я настоял на том, чтобы помещение имело множество вариантов освещения. Видимо, смотрел в будущее и предчувствовал, что нам придется шататься по дому в ночи буквально каждый день. Когда Хоуп была совсем маленькой, ее успокаивал этот лунный свет, пока я ходил с ней по коридору туда-сюда, как какой-то маятник в кабинете психотерапевта.

Не могу сказать, что моя квартира является воплощением мужественности. Сложно быть таковой, когда большую часть времени она похожа на детский луна-парк. До появления Хоуп, я снимал дом недалеко от Паддингтона. Не медведя, а района Лондона.

Не знаю, откуда во мне такая предусмотрительность, но я сразу понял, что мое жилье абсолютно не подходило для жизни с ребенком. Там были крутые лестницы, узкие коридоры и низкие подоконники. Я ничего не знал о маленьких детях, но что-то мне подсказывало: как только Хоуп встанет на ноги, первое, чем она займется – залезет на это чертово окно или спустится вниз головой со второго этажа на первый. Мне не хотелось получить инфаркт в столь юном возрасте, поэтому мы переехали в безопасную квартиру, где намного меньше угроз для жизни.

Я держу Хоуп одной рукой, а другой наливаю воду в ее поильник с трубочкой. Если ей дать ночью обычный стакан, то половину содержимого она прольет на себя. Затем мне придется переодевать ее, а она будет целую вечность выбирать пижаму, достойную этой ночи. Так что советую всем умникам приберечь свои нотации, потому что мы заботимся о своих нервных клетках, и, если придется, будем пить из поильника до старости.

Хоуп обхватывает ладошками свой священный грааль и начинает гипнотизировать воду.

– Пей. – Я целую ее в лоб, отбрасывая беспорядочные кудри.

– Лиза, – бормочет она.

Несмотря на то, что для своего возраста Хоуп очень хорошо разговаривает, в сонном состоянии для распознавания ее речи требуется докторская степень переводчика.

– Да, Эльза, – подтверждаю факт, который мы озвучиваем каждую ночь. Словно изображение королевы Эренделла куда-то сбежит с ее стакана.

Наконец-то Хоуп начинает пить. Ну пить – это слишком громко сказано. Один глоток, и она трехочковым броском отправляет поильник в раковину. Может, нам нужен баскетбол, а не балет?

Мы плетемся обратно, и я спотыкаюсь о мягкое, пушистое существо, живущее своей жизнью и не знающее личных границ.

– Р-е-е-е-е-кс, – зевает Хоуп.

Я смотрю на эту рыжую занозу в заднице, умоляя ее уйти с глаз долой, потому что знаю: если этого не произойдет, то…

– Рекс, спать. – Хоуп чуть ли не выскальзывает у меня из рук, резко наклоняясь, чтобы потянуться к своему другу.

Вот именно это и произойдет.

– Хоуп, Рекс поспит в своем домике.

– Страшно. Там шимы.

– Мыши.

Не имеет значения, что Хоуп сама выбрала этих игрушечных мышей, когда мы покупали Рексу его вонючий корм.

– Детка, он будет счастлив откусить голову одной из них. – Получилось какое-то кровожадное высказывание, но я хочу уже пойти в кровать. Не так часто мне действительно хочется спать, поэтому такой момент нельзя упускать. Даже злополучные тревожные сны не отбили это желание, так что нужно поспешить.

Я устремляюсь в комнату Хоуп и почти достигаю двери, когда она хнычет:

– Р-е-е-е-кс.

Глубокий вдох.

Медленный выдох.

Разворачиваюсь, подхожу к комку шерсти и беру его под мышку. Быстрыми шагами возвращаюсь в комнату, наступаю на конструктор и проглатываю красочное ругательство. Обратившись к Богу и попросив у него терпения, укладываю Хоуп в кровать, а рядом с ней Рекса. Они начинают ворочаться, пытаясь найти удобное положение.

– Спи, – шепчу я, чмокая Хоуп в щеку.

Не успеваю развернуться и направиться к двери, как меня окликает сонный тонкий голос:

– Полежи с нами.

Я подавляю стон и провожу рукой по лицу. Произнося беззвучную молитву во имя своего позвоночника, которому придется принять форму запятой, чтобы поместиться на этой маленькой кровати, ложусь рядом с Хоуп и Рексом. Кот протестующее мяукает, когда я толкаю его, чтобы он подвинулся.

– Я бы на твоем месте хранил молчание, иначе отправишься за дверь.

Он что-то мурлычет в ответ и, повернувшись мордой к своей хозяйке, а ко мне пушистой задницей, сворачивается в маленький калач между нами.

Чтобы наверняка уместиться в этом спичечном коробке, называемом кроватью, закидываю одну руку за голову, а другую на подушку Хоуп, поглаживая ее по голове.

 Давным-давно нужно было купить что-то побольше, но мой ребенок неумолим и отказывается прощаться со своим спальным местом в виде маленького нежно-розового домика, состоящего из двух этажей. Наверху у Хоуп что-то типа дома на дереве, только намного гламурнее. Там она играет со своей оравой кукол и другим населением этой комнаты.

Я лишь надеюсь, что вся эта пластиковая хрень, не оживает по ночам, как в «Истории игрушек». Иначе какая-нибудь Барби каратистка обязательно свернет мне шею со дня на день.

 Второй и первый ярус кровати соединены небольшой пологой лестницей, отделанной мягким материалом. Так что с нее не так уж страшно съехать лицом вниз. Я не очень хотел, чтобы Хоуп использовала лестницу в качестве горнолыжной трассы, поэтому рядом с ней сделал спиралевидную пластмассовую горку, ведущую в бассейн с шариками.

Ладно, будем объективными, если бы у меня в детстве была такая кровать, мне бы тоже не хотелось ее менять.

Хоуп поднимает руки на уровень лица и что-то вертит в ладонях. Боже, я думал, она уже уснула. Звук, похожий на едва слышный щелчок, раздается каждый раз, когда маленькие пальцы сжимают непонятный предмет.

– Что это? – Я протягиваю руку, чтобы забрать у нее, чтобы там ни было.

– Нет! – кричит она шепотом. – Мое!

– Хорошо, хорошо, я не претендую. – Убираю руку. – Просто хочу узнать, что это такое?

– Заколка, – с придыханием говорит она, словно в ее руках слиток золота. – Конфета Хлои.

Точно.

Мы спим с этой заколкой уже несколько дней. И не только спим, если говорить откровенно. Вчера мне пришлось помыть ее с антисептиком, потому что «конфета Хлои» совершила погружение в унитаз. Потом это погружение повторила моя рука.

– Хлоя подарит мне еще?

М-м-м, какой чудесный вопрос. Один из тысячи, на который я не знаю ответ.

– Я думаю, что Хлоя очень любит свои заколки, и ей грустно с ними прощаться. Ты же не хочешь, чтобы она расстраивалась?

– Не хочу, но хочу еще заколку Хлои.

Что ж, мы зашли в тупик.

– Давай ляжем спать, а утром придумаем, как попросить у Хлои ее заколки. Договорились?

– Да-а-а-а, – довольно протягивает Хоуп. – Скажем, что у нас потерялись все заколки. Ващ-е-е-е-е вс-е-е!

Время три часа ночи, а я лежу в маленькой кровати с рыжим котом и своей дочерью, которая планирует обманом отобрать у солнечной женщины все долбаные заколки. Которые, кстати говоря, смотрятся на ее волосах самым великолепным образом.

– Но тогда мы ее обманем, – откашливаюсь я. – Это не хорошо.

Я не упоминаю о том, что сам несколько дней подряд смотрю в телефон и думаю с какого дурацкого предлога начать разговор с Хлоей. Эта женщина действительно Незабудка, потому что, стоит ее увидеть, и она не выходит из головы. Не говоря уже о ее глазах, которые походят на красивый цветок. Зеленый стебель и голубое соцветие.

Я не понимаю, как ей удалось меня очаровать. В юности у меня не возникало даже мысли об этой девушке. В романтическом плане. Сейчас же, я представляю эти красивые ноги, задницу и вообще все ее тело с мягкими изгибами на разных поверхностях моего дома. Что не хорошо, потому что у меня есть ребенок, который трогает руками эти самые поверхности.

Если заставить мои бушующие гормоны замолчать, то мне все равно не удастся забыть то, какой энергетикой обладает Хлоя. Как она сразу понравилась Хоуп, что почти нереально сделать незнакомому человеку. Как они взаимодействовали, будто встречались уже множество раз.

Хлоя всегда умела пробираться в сердце одним лишь взглядом. Мое она тоже пыталась взять штурмом, но потерпела поражение. Я помню тот единственный холодный поцелуй, ее потрескавшиеся губы, ее запах солнца. Но не помню своих чувств, потому что на тот момент мне, скорее всего, было плевать на весь белый свет. Как и большую часть жизни.

– Я что-нибудь придумаю, Одуванчик. Спи.

Действительно нужно что-то придумать, чтобы снова увидеть ее, потому что мне необходимо наконец-то извиниться. Ведь никто не заслуживает видеть, как перед его глазами умирает любимый человек. Даже если этот человек каждый раз вытирал пол ее чувствами.

Глава 12
Хлоя

Гороскоп дня: не забудьте прочитать гороскоп, ведь на пороге 29 лунные сутки. Сегодня самый опасный день лунного месяца. Весь негатив грозит выйти наружу. Вы можете быть раздражены и агрессивны. Постарайтесь не впускать эмоциональный сквозняк, плотнее закрывайте двери. 

Я подхожу к своему жилому комплексу и даже издалека могу рассмотреть человека, патрулирующего вход. Его одежда идеально выглажена, туфли начищены до блеска, а волнистые пряди волос то и дело подхватывает ветер. В руках букет белых роз, а под мышкой какая-то розовая коробка.

Я осматриваюсь по сторонам, планируя побег.

– Хлоя! – Он машет мне рукой, улыбаясь во весь рот.

Нужно было думать быстрее.

 Я выпрямляю спину и с непробиваемым лицом иду ко входу в дом.

– Хлоя, давай поговорим! – Вновь доносится голос, когда я прохожу мимо, не ведя ни единым мускулом. – Малышка!

Не ненавижу малышек, деток, зайчиков, крошек, и прочие обращения ко мне от мужчины, для которого я не являюсь дочерью. Он мог бы запомнить это, так же, как и выучить, что мне не нравятся розы, но, видимо, все его силы ушли на то, чтобы трахнуть в моей квартире блондинку без целлюлита.

– Чего ты хочешь, Джон? – рявкаю я, резко поворачиваясь к нему.

Сегодня был ужасный день. Меня бесит абсолютно все. Кажется, даже я сама себя бешу. Так что присутствие Джона возводит мой уровень агрессии до небес.

Контролируй себя, Хлоя.

Я делаю глубокий выдох, а затем мысленно переношусь в свою квартиру на мягкий диван, где смогу посвятить себя каждой маленькой детальке лего. Или разложить карты Таро и узнать, когда этот человек оставит меня в покое. Он приходит сюда уже не в первый раз со словами: «Ты все неправильно поняла». Видимо, он и блондинка занимались горячей йогой. Стало жарко, именно поэтому им пришлось раздеться и сплести все части своего тела.

– Сегодня наша годовщина. – Улыбается Джон, проводя рукой по своим темным волосам.

– Сегодня ты идешь в задницу. Плохого тебе вечера, Джон. –  Да уж, сегодня контроль буквально ускользает из моих рук. Я разворачиваюсь и открываю дверь в вестибюль.

Консьерж с интересом наблюдает за нашей перепалкой.

– Все в порядке, мисс Моррис? – спрашивает он, когда я достигаю лифта.

Киваю и отвечаю:

– Да.

До меня доносится приближающийся топот шагов.

– Хлоя, да постой ты!

Я чувствую, как мои руки начинают дрожать от сдерживаемой ярости. Вот что бывает, когда вы стараетесь держать все под контролем. В какой-то момент дамбу прорывает.

– Я сказала, иди в задницу, Джон! – восклицаю, стоя к нему спиной. – У меня был отвратительный день, и я не хочу видеть твое отвратительное лицо, твои отвратительные цветы и слышать твой отвратительный голос, называющей меня малышкой! Мне не пять лет, а двадцать пять! – мой крик разносится по всему вестибюлю, наверняка до смерти пугая консьержа, которому лет шестьдесят. Возможно, моя истерика – его первое развлечение за день. – Просто уйди.

– Но Хлоя… – Рука Джона сжимает мое плечо, но прикосновение быстро исчезает, а затем я слышу другой голос.

– Она сказала тебе уйти, а если точнее: пойти в задницу.

Я разворачиваюсь и вижу Натаниэля, сжимающего запястье Джона. Они ведут какую-то непонятную зрительную баталию, выпятив грудь, как два петуха. Признаюсь, мне намного приятнее видеть того петуха, что в очках, чем того, что с цветами.

– Натаниэль? Что ты здесь делаешь? – тихо спрашиваю я.

– Видимо, отгоняю от тебя придурков с тугоухостью.

– Ты знакома с ним, Хлоя? – Джон выдергивает свое запястье из хватки Натаниэля и смотрит на меня так, словно я должна предоставить ему годовой отчет о проделанной работе.

Натаниэль расслабленно складывает руки на груди и ухмыляется.

– Я думаю, что она знакома со мной намного дольше, чем с тобой.

Очень самоуверенно, ведь он даже не знает, как давно я знакома с Джоном.

– Почему тогда я ни разу тебя не видел за то время, что мы вместе? – Мой бывший отражает позу Натаниэля.

Я вообще не понимаю, что они оба здесь забыли. И, если честно, у меня даже нет сил это выяснять.

– Мы не вместе! – Разъяренно смотрю на Джона. – Я ухожу, а вы можете продолжать свою никому не нужную дискуссию.

Разворачиваюсь и нажимаю кнопку лифта. Слава богу, он оказывается на первом этаже, и двери сразу же открываются.

– Хлоя, возьми хотя бы цветы, – не унимается Джон, когда я со злостью вдавливаю кнопку своего этажа.

В зеркале лифта вижу, как он просовывает букет между закрывающимися дверьми. Натаниэль отбрасывает его руку и быстро проскальзывает внутрь.

– Она любит подсолнухи, – произносит он, смотря Джону в глаза, прежде чем двери окончательно закрываются.

С большим трудом мне удается проглотить вопрос: «А ты откуда знаешь?»

Мы погружаемся в тишину, нарушаемую лишь гудением лифта. Я смотрю в зеркало, где отражается спина Натаниэля, спрятанная под толстовкой мятного цвета. Руки засунуты в карманы бежевых брюк-бананов, придающим его заднице отличный вид. За нее так и хочется схватиться и…

Ненужные мысли, Хлоя.

– И что это было? – спрашиваю я.

Натаниэль разворачивается, чтобы посмотреть на меня в отражении зеркала.

– Твой парень?

– Какая тебе разница?

– Ты хотела его видеть?

– Перестань отвечать вопросом на вопрос и выводить меня из себя. – Я стискиваю челюсти.

– Да, прости, у тебя был плохой день. – Лицо Натаниэля выражает беспокойство. – Что случилось?

– Мы так и будем делать вид, что твое присутствие в моем вестибюле и лифте – обычное явление?

– Мы так и будем общаться вопросительными предложениями? – Натаниэль старается сдерживать улыбку, но ямочки на щеках выдают его веселье.

Легкий смешок слетает с моих губ.

– Так ответь уже хоть на один из вопросов, чтобы не пришлось задавать их.

Он осматривает меня с ног до головы, останавливаясь на заколке-кактусе в волосах. Сегодня я действительно слишком колючая. Роботизированная женщина сообщает, что мы достигли моего этажа.

– Что ж, мне пора домой. – Разворачиваюсь, делая шаг к разъезжающимся дверям.

Когда я оказываюсь за пределами лифта, Натаниэль нежно обхватывает пальцы моей руки. Обернувшись, вижу, что он все еще стоит в кабине, но лицом ко мне.

– Можно мне с тобой? – Его взгляд переходит с наших рук, расположенных между лифтом и коридором, на меня. Двери начинают закрываться, но Натаниэль нажимает кнопку, прерывая их. – Пожалуйста. Я боюсь ездить один в лифте.

Я вскидываю брови, все еще не разрывая прикосновения наших рук. Потому что это приятно. Его пальцы теплые, с небольшими огрубевшими мозолями от ручки или карандаша.

– Это правда?

– Нет, – улыбается он, поглаживая большим пальцем костяшки. – Это первое, что пришло ко мне в голову.

Двери вновь начинают закрываться, но их очередной раз останавливают.

– Чего ты хочешь, Натаниэль? – тихо интересуюсь я. Каждое его мягкое прикосновение к моей коже подкашивает ноги.

– Узнать, что тебя сегодня расстроило. – Он пожимает плечами.

– Ты приехал на другой берег Лондона, чтобы это узнать, хотя даже понятия не имел, что я расстроена?

– Ну, что сказать, у меня на кухне стоит хрустальный шар. Сегодня я смахивал с него пыль, наверное, он подумал, что я его потер, поэтому решил дать мне подсказку.

Боже, этот мужчина – большой ребенок, но он очаровывает.

Я тихо смеюсь и со вздохом произношу:

– Пойдем. И хрустальный шар – не лампа Алладина, его не нужно тереть.

Натаниэль выходит из лифта и отпускает мою руку. Глупое тело тут же протестует и требует, чтобы я вернула наш физический контакт.

– М-м-м, хорошо, я учту это при следующем сеансе. – Он задумчиво потирает подбородок, пока мы идем к моей квартире.

– Где Хоуп?

Щелчок дверного замка сопровождает мой вопрос. Сейчас уже одиннадцать часов вечера, поэтому логично, что ребенок дома и, скорее всего, спит. Другой вопрос: с кем? Есть ли все-таки у Натаниэля женщина? Тогда что он забыл на пороге моей квартиры?

– Она с моей мамой, – отвечает он, когда мы проходим в прихожую.

Я судорожно пытаюсь вспомнить, какой оставляла квартиру утром. Порядок ли здесь? Мне кажется, что я не успела вымыть кружку после кофе. И, возможно, оставила сорочку на спинке дивана. А еще не убрала свою книжку про порно-мафиози с кухонного островка.

Ох, у меня сейчас начнется головокружение.

Я быстро вешаю сумку и быстрым шагом прохожу в гостиную, совмещенную с кухней. Спальню не проверяю, потому что дверь туда закрыта, да и не думаю, что Натаниэль захочет полежать на моей кровати. На самом деле, я бы никогда не подумала, что этот человек в принципе захочет зайти ко мне домой.

Беглым взглядом осмотрев помещение, с облегчением выдыхаю. Все в порядке. Конечно, не мешало бы поправить штору и подушки на диване, чем я сейчас и займусь.

Натаниэль встает плечом к плечу рядом со мной, с интересом осматривая каждую деталь интерьера.

– Миленько. – Он кивает на мой ковер в виде розового сердца.

Моя квартира абсолютно не стильная, не модная и совсем не из пинтереста. Она выглядит так, словно здесь собрались все цвета радуги и живут единороги.

– Купила в черную пятницу на алиэкспресс. Он стоил меньше, чем мои джинсы.

Их, кстати, я тоже там купила. Они, конечно, оказались немного малы, потому что маленькие китайцы не знают понятия «широкие бедра».

– Нужно купить такой же для Хоуп. Ей понравится, – с улыбкой произносит Натаниэль.

– Я закажу, – зачем-то говорю я. Уверена, он может позволить себе купить любой дизайнерский ковер, стоимость которого страшно упоминать. Однако Алиэкспресс – моя стихия, так что мне и заказывать.

Я подхожу к своему бордовому дивану и поправляю подушки-печеньки разных сортов. Крекер, овсяное и с начинкой внутри между двух половинок.

– Аппетитно, – звучит следующее замечание Натаниэля. – Тоже алиэкспресс? Так вот где нужно закупаться барахлом для Хоуп.

– Эй, – я хмурюсь, упирая руки в бока, – это не барахло.

Натаниэль все еще стоит в дверном проеме между гостиной и коридором.

– Прости, что обидел твое печенье, – он поднимает руки в знак капитуляции. – Шторы с поцелуйчиками, кстати, тоже ничего.

Я вспоминаю, что как раз хотела их поправить. Подхожу и разглаживаю загнутый край, а затем аккуратно подцепляю захватом.

Натаниэль что-то ворчит себе под нос, после чего подходит ко мне.

– Тут идеальный порядок, успокойся уже. Я не пришел проводить проверку на стерильность и надевать белую перчатку, чтобы узнать, есть ли у тебя пыль на шкафах. – Он мягко сжимает мое плечо. – Что случилось? Почему ты такая нервная?

Я бы могла промолчать, соврать, и вообще ничего ему не говорить, но меня буквально распирает от эмоций.

– Сегодня была ужасная свадьба, – вздыхаю я, выпуская штору из рук. – При доставке торт перевернулся, статуэтка жениха сломалась, он остался без части ног, поэтому при подаче невеста была в три раза выше. Это выглядело так, словно Белоснежка выходит замуж за гнома. Я должна была это предвидеть, ведь такое происходит достаточно часто. Курьеры абсолютно не заботятся о целостности товара. Мне нужно было подготовить запасные статуэтки, но я… забыла. – Не хочу показаться слабой, забывчивой, и не собранной. Не хочу дрожать, но дрожу, пока Натаниэль выслушивает весь мой бред с серьезным выражением лица. – Жених прижал ножкой стула подол платья невесты, поэтому, когда она встала, все могли лицезреть татуировку на ее заднице. Если тебе интересно, то там было написано «Майк», а ее мужа зовут «Рид». У нас было более легкое платье, в которое она смогла переодеться, но слухи уже поползли.

Натаниэль успокаивающе поглаживает меня по плечу, и от этого нежного жеста усталость еще больше берет надо мной верх.

– Маме жениха не очень понравилось, что на заднице его избранницы красуется чужое имя, поэтому она пошла выяснять отношения с мамой невесты. Пришлось разнимать этих безумных женщин. Одна из них наступила мне на ногу каблуком и, кажется, у меня сломан палец. – Я набираю в легкие воздух, чтобы продолжить. – Все закончилось тем, что жених напился и перепутал невесту с ее сестрой, когда решил исполнить страстный поцелуй. В его оправдание стоит сказать, что они действительно очень похожи. Ужасная, отвратительная свадьба, которая полностью вышла из-под моего контроля. Они, наверняка, уже строчат огромный отзыв размером с летопись, где говорят, что я самый некомпетентный свадебный организатор, который не может ничего организовать, – заканчиваю с дрожью в голосе, и чувствую, что мои глаза на мокром месте.

Какая ты слабачка, Моррис.

Натаниэль удивляет своим следующим поступком. Он притягивает меня к своей груди, заключая в крепкие объятия. Его ладони, поглаживают мою спину от лопаток до поясницы, запуская разряды тока по всей коже. Близость с этим мужчиной слишком опасна, но я все равно обвиваю руками его талию. Меня поглощает аромат хвои и… мороза? Он что, купается в снегу?

– Ты читаешь мысли? – тихо спрашивает он, положив голову мне на макушку.

Я хмурюсь.

– Нет. Что за вопрос?

– Тогда с чего ты взяла, что они считают тебя некомпетентной? – Он отстраняется и приподнимает мою голову за подбородок. – Ты буквально помешана на планировании и контроле. Организация свадеб – это твоя стихия, призвание, называй как хочешь. Когда ты думаешь, что некомпетентна, просто на секунду представь, что даже королевские приемы иногда идут наперекосяк, хотя их организовывают сотни людей. Так что мелкие неурядицы, происходящие на твоих свадьбах, которые контролируются одним человеком, не делают твою работу плохой, а тебя некомпетентной.

– Но… я допускаю ошибки. Много ошибок, это непозволительно.

– Имя.

– Что?

– Назови мне имя человека, который лишил тебя права допускать ошибки.

Я хмурюсь, а потом хрипло произношу очевидный ответ:

– Хлоя Моррис.

Я сама всегда ругаю себя за ошибки и беспорядок. Устанавливаю собственные дедлайны, до которых доползаю еле живой, потому что взвалила на себя неподъемный объем работы. Но если бы я взяла меньше, то постоянно думала, что могла бы сделать больше, прыгнуть выше. Стоит мне хоть немного замедлиться, просто дать себе выдохнуть, так сразу начинаю грызть ногти и кусать локти, обвиняя себя в безделии. Якобы все работают, к чему-то стремятся, достигают высот, а я отдыхаю. Хотя не могу вспомнить, когда в последний раз отдых был в моем расписании.

Я даже не могу лечь и посмотреть тупые видео, чтобы на подкорке моего сознания постоянно не маячила мысль о том, что вместо этого мне нужно продолжать работать или хоть что-то сделать. Помыть и так чистый пол, вытереть несуществующую пыль, в сотый раз проверить вовремя ли оплатила счета. Написать очередное сообщение подрядчикам, которым я до смерти надоела, и убедиться, что все под контролем. Потому что, кажется, если этого не сделать, то все развалится.

Дом, работа, моя жизнь и я вместе с ней.

Я устала от тирании собственных требований.

В глазах Натаниэля отражается множество эмоций: сочувствие, грусть, гнев и даже восхищение. Все эти противоречивые чувства в одном взгляде. Он перемещает свою руку с моего подбородка на шею, обхватывая ее около затылка. Его пальцы восхитительным образом начинают какой-то волшебный массаж, и мне с трудом удается не застонать.

– Мне страшно допускать ошибки, – признаюсь спустя затяжное молчание. – Люди надеются на меня. Я не могу их подвести.

Не могу подвести саму себя и свой глупую метафорическую рейтинговую таблицу, где я выставляю оценки, словно судья на Олимпийских играх. Все хорошо, когда постоянно идет 6,0, но стоит появиться 5,9, – мне хочется провалиться сквозь землю.

– Если бы все боялись ошибиться, то врачи не лечили людей, полиция не ловила преступников, пожарные просто смотрели на то, как полыхают дома. – Натаниэль продолжает свою нежную массажную пытку. Господи, неужели он не видит, что я готова развалиться от одного его прикосновения?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В пер. с английского «hope», «Хоуп» – надежда.

Вернуться