Ши Лянь Хуанг
Речные разбойники

S. L. Huang

Water Outlaws

* * *

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Baror International, Inc., Armonk, New York, USA и Nova Littera SIA

Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается

Copyright © 2023 by S. L. Huang, LLC

© Полякова Т. Д., перевод, 2024

© чехарда, иллюстрация на обложке, 2024

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2024

* * *

Моему дедушке, который учил меня решать кроссворды, криптограммы и играть в карты… Ты всегда поощрял мою любознательность и воспринимал меня всерьез с тех пор, как я научилась высказывать свои мысли.

Ради тебя однажды я обязательно окажусь в списке бестселлеров «Нью-Йорк Таймс».

Перед вами гендерный ретеллинг классического китайского романа Ши Найаня «Речные заводи», повествующий о разбойниках, восставших против тирании властей, чтобы защитить простой народ. Мое переосмысление оригинального произведения представляет собой сплав жанров эпического фэнтези и уся, насыщенную событиями борьбу против патриархата с большим количеством не самых благонравных женщин и сказочных поединков на мечах.

В связи с этим данная история намеренно наполнена сценами великолепной жестокости, по большей части выдержанными в кинематографической стилистике (в качестве основы послужил жанр уся – наверняка многие из вас смотрели китайские фильмы о боевых искусствах). Впрочем, вам также встретятся и несколько сцен пыток, редкие крайности вроде каннибализма и даже одна попытка изнасилования. Встревожить современного читателя может и описываемое общество, отличающееся застарелыми взглядами и женоненавистничеством.

И все же я надеюсь, что вы воспримете это в первую очередь как увлекательное, эскапистское приключение группы, состоящей преимущественно из женщин и людей с небинарной гендерной идентичностью (в равной мере разрушительных, сильных, добродетельных и ужасающих), выступивших как самопровозглашенные герои, чтобы перевернуть этот мир с ног на голову.

Ш. Л. Хуанг,黃士芬

Персонажи

Жители города Бяньлянь

Линь Чун.Наставник по боевым искусствам имперской стражи.

Лу Цзюньи. Подруга Линь Чун, богатая светская образованная дама.

Лин Чжэнь. Ученый и экспериментатор с различными веществами и минералами. Прозвище: Потрясающий Небеса. Муж Фань Жуй.

Фань Жуй.Ученая и заклинательница жэнься. Супруга Лин Чжэня. Прозвище: Владычица Демонов, Будоражащая Мир.

Госпожа Цзя. Наперсница Лу Цзюньи.

Разбойники Ляншаньбо

Лу Да. Прежде была буддийской монахиней. Прозвище: Татуированная Монахиня. Оружие: железный посох.

Чао Гай. Охотница на нечисть, прошедшая подготовку среди монахов, и по совместительству староста деревни Дунцицунь. Прозвище: Небесный Владыка.

Ван Лунь. Основательница и предводительница разбойничьего стана Ляншаньбо. Прозвище: Ученая.

Сунь Эрнян. В прошлом владелица так называемого «смертоносного постоялого двора». Питает чрезмерный интерес к кулинарии. Прозвище: Людоедка.

Сун Цзян. В прошлом известная поэтесса. Прозвище: Благодатный Дождь.

У Юн. Талантливый стратег, поддерживает Сун Цзян. Прозвище: Тактик, Мудрец. Оружие: медная цепь.

Ли Куй. Острая на язык любительница убивать. Поддерживает Сун Цзян. Прозвище: Железный Вихрь. Оружие: боевые топоры.

Ань Даоцюань. Опытный лекарь. Прозвище: Волшебный Лекарь.

Ху Саньнян. Талантливый боец классической школы. Прозвище: Стальная Зеленая Змейка. Оружие: две сабли и аркан.

Братья Жуань – Жуань Второй, Жуань Пятый и Жуань Седьмой. Рыбаки, которые помогли основать стан Ляншаньбо. Оружие: палицы.

Чжу Гуй. Хозяйка постоялого двора, работающая как дозорный и осведомитель. Прозвище: Сухопутная Крокодилица.

Благородная госпожа Чай. Богатая дворянка. Прозвище: Маленький Вихрь.

Цзян Цзин. Математик и счетовод. Прозвище: Волшебный Математик.

Ян Сюн, Ши Сю, Ши Цянь. Верные друг другу и называющие себя Три Блохи.

Ду Цянь, Сун Вань.Заместители Ван Лунь.

Ли Цзюнь, Ли Ли, Ван Динлю, семейство Чжан, сестры Му, сестры Тун, близнецы Се. Остальные разбойники с горы Ляншаньбо.

Имперские чиновники

Гао Цю. Начальник дворцовой стражи и близкий друг государя.

Цай Цзин. Главный императорский советник. Входит в тройку людей, выше которых стоит лишь сам император.

Министр Дуань. Военный министр. Начальник Гао Цю, находится в подчинении второго советника.

Остальные жители империи

Ян Чжи. Бывший командир дворцовой стражи, была понижена в звании и отправлена в изгнание в Далянь. Прозвище: Черномордый Зверь.

Бай Шэн. Торговка вином. Прозвище: Дневная Крыса.

Хуанг Вэньбин.Муж Бай Шэн.

Часть первая
Линь Чун

Глава 1

По утрам, едва рассветало, Линь Чун устраивала тренировочные бои для женщин.

Недостатка в подопечных она не испытывала, да и сама жаловала всех, от последней нищей попрошайки до госпожи из знатного семейства. Такое рвение женщин к боевым искусствам и оружию даже для весьма прогрессивной империи Сун могло показаться чем-то из ряда вон выходящим, но слава о Линь Чун слыла по всей провинции, к тому же она была всеми уважаема, а потому мужчины сочли разумным отдать на ее попечение жен и дочерей.

«Это верное средство от бабских истерик, – должно быть, думали они. – Да и поучиться изящности и грациозности им не помешает».

А еще они были уверены, что Линь Чун не будет чересчур груба или не начнет вести себя неподобающе. В конце концов, она была наставником по боевым искусствам, да к тому же сама женщина.

Приди хоть раз эти мужчины посмотреть на жен и дочерей на тренировке, они, пожалуй, определенно пересмотрели бы свое мнение насчет грубости.

Сегодня, после медитации и разогрева, Линь Чун разбила подопечных по парам, чтобы те отработали новые комбинации приемов. Блок в сочетании с броском являлся весьма полезным приемом, особенно когда выступаешь против более сильного противника. Сама же Линь Чун расхаживала между парами, наблюдая, поправляя и направляя. Изредка от нее можно было услышать краткую похвалу, которая непременно вгоняла в краску отличившуюся ученицу.

Стоявшая впереди Лу Цзюньи повалила соперницу на землю и одарила Линь Чун озорной ухмылкой. Высокая, стройная, с лицом, достойным кисти какого-нибудь художника, Лу Цзюньи даже сейчас, блестя от пота, была такой же спокойной, как если бы пребывала на одном из своих светских кружков. Не сводя глаз с Линь Чун, она кивком указала на другую часть площадки, как бы спрашивая о женщине, которую привела с собой сегодня.

Линь Чун лишь кивнула, велев ей возвращаться к тренировке. Пусть они и были давними подругами, пусть тренировались вместе под руководством одного наставника с тех пор, как обеим едва ли стукнуло по девятнадцать, но это не могло быть поводом отвлекаться во время тренировки.

Лу Цзюньи добродушно вздохнула и протянула сопернице руку, помогая ей подняться.

Линь Чун же должна была узнать, как идут дела у новой ученицы. Она услышала какое-то ворчание и ругань из угла, которые не сулили ничего хорошего, а потому повернулась и направилась в ту сторону.

Когда Лу Цзюньи представила Лу Да перед тренировкой, Линь Чун ничуть не удивилась – ведь, несмотря на положение в обществе, Лу Цзюньи каким-то образом умудрялась заводить знакомство с самыми разными людьми. И Лу Да натурой напоминала лоскутное одеяло, сотканное из самых разных социальных слоев. Ее волосы были выбриты на висках и затылке на манер буддийской монахини, но по щеке тянулись чернильные иероглифы, выдававшие преступницу, да и сами ее манеры отличались от монашеских настолько, насколько можно только вообразить. Когда Лу Цзюньи представила ее, Лу Да сплюнула на каменные плиты под ногами, почти выкрикнула приветствие и соединила руки в почтительном жесте так мощно, что вполне могла бы раздавить целую дыню. Да, на дыню у нее наверняка хватило бы силенок – она возвышалась над всеми ученицами, а в талии была почти как Линь Чун и Лу Цзюньи вместе взятые. Но с виду она так и жаждала учиться – стоило Линь Чун отдать приказ, и она тут же оставила тяжелый двуручный меч и еще более тяжелый железный посох на краю тренировочной площадки.

Подоспев к месту событий, Линь Чун заметила, что Лу Да и ее соперница уже затеяли настоящую драку.

Лу Да зажала противницу в своих медвежьих объятиях так, что буквально оторвала ее от земли. Но та уже много месяцев тренировалась под началом Линь Чун, а потому сумела вырваться из стальных тисков. Вновь оперевшись ногами о твердую землю, она молниеносно развернулась.

– Да какого! Ты, зараза! – взревела Лу Да и занесла над ней массивный кулак, от которого ее соперница легко увернулась.

Лу Да издала рев, такой мощный, будто хотела подчинить землю и ветер. Она вскинула ладонь, нанеся удар в пространство между ними, и с расстояния в полный шаг отбросила противницу назад. Та взмыла в воздух и отлетела, ударившись спиной и прокатившись до ближайших построек.

– Прекратить, – приказала Линь Чун.

Она не повысила голос, да в том никогда и не было нужды. Все тут же прекратили тренировку и повернулись к ней, застыв на местах. Некоторые из них уже отвлеклись, зачарованно и ошеломленно поглядывая на Лу Да.

– Смирно, – отчеканила Линь Чун.

Все свели стопы вместе, выпрямились и сложили руки за спину. Лу Да поглядела по сторонам и неуклюже попыталась повторить то же самое.

– Ты не ранена? – спросила Линь Чун пострадавшую женщину.

Та, насилу поднявшись, ответила:

– Нет, учитель.

Линь Чун повернулась к Лу Да:

– У тебя божий зуб.

Широкое лицо Лу Да покрылось румянцем – все же у нее хватило такта зардеться от смущения:

– Верно, учитель.

– Покажи мне.

Лу Да ослабила широкий ворот. Из-под ее одежд виднелся очаровывающий взор чернильный сад татуировок, куда более дикий и невероятный, чем обезличенное клеймо преступницы у нее на щеке. Она ухватилась за длинный кожаный шнурок на шее и потянула его, вытащив поблескивающий осколок не то камня, не то фарфора.

Украшение свисало со шнурка, обточенное временем и обманчиво неподвижное, привлекая всеобщие взгляды.

Линь Чун вновь обратилась к подопечным, на этот раз повысив голос:

– Кто здесь считает себя верующей?

Примерно треть женщин подняли руки.

Линь Чун на это лишь легонько покачала головой:

– Речь не про то, что вы твердите своим детям следовать постулатам жэнь[1] или умасливаете богов жертвами, моля об удаче или достатке. Кто из вас действительно посвящает себя одному или нескольким религиозным учениям?

Большинство опустили руки.

Тогда Линь Чун кивнула молодой женщине, что стояла впереди. Она еще плохо знала ее: та была новенькой.

– Что ты исповедуешь? – спросила Линь Чун.

– Я следую как принципу жэнь, так и заветам Будды, учитель.

Прекрасно.

– И что же твои учения говорят о богах?

– Они ничего не говорят, учитель, – ответила женщина, явно сконфуженная.

– Совершенно верно, – отчеканила Линь Чун. Она повысила голос, чтобы ее наверняка услышали с любого конца площадки. – В учении о принципе жэнь нет места богам. Заветы же Будды гласят, что боги отличаются от нас только бессмертием и мощью, они когда-то были такими же людьми, и что мы и сами можем стать такими же, при должном старании достичь просветления. И на самом деле ранние стадии просветления – это то, что, по мнению приверженцев Будды, дарует способности, известные нам как «навыки совершенствующегося». Последователи Будды стремятся превзойти уровень простого монаха и достичь этой божественности, в противном случае они не обращались бы за помощью к богам.

Во время поучительной речи Линь Чун расхаживала по тренировочной площадке, а затем медленно подошла к Лу Да:

– Ученица Лу, ты ведь буддийская монахиня?

– Была ею, – добродушно поправила Лу Да. – Меня выгнали.

Линь Чун в удивлении приподняла брови:

– Выгнали? Из монастыря? Почему же?

– Я нарушила комендантский час, – ответила Лу Да.

– Вот как.

– Сто семьдесят три раза.

– Это из-за… – тактично начала Линь Чун.

– Да я просто пьяная была!

Линь Чун чуть помолчала, ожидая продолжения. А затем, убедившись, что ничего больше за этим не последует, сказала:

– И все же ты еще помнишь их заветы.

– Ясен пень, аж из ушей вытекают.

– Ну что же, ученица Лу, поведай нам тогда, что же такое божий зуб?

Лу Да зарделась пуще прежнего.

– Ну, что-то вроде того, что вы сказали, – начала она. – Понимаете ли… Они велели мне не пользоваться им. Ну, это ведь сила, оставленная нам богами, заключенная в артефакте, и все в таком роде. Что-то вроде трещин в реальности, верно? Куда бы ни канули боги, а вслед за ними и демоны, они явно не обошлись без этих самых зубов, чтобы проложить себе путь. Но монахини сказали, что зуб этот мне с просветлением никак не поможет, поэтому лучше его спрятать куда подальше и даже пальцем не касаться. Они так и сказали: «Божий зуб не сделает из тебя бога», – Лу Да смущенно повела широкими плечами. – Но те же монахини хотели, чтобы я стала лучшей в бою, и как раз благодаря этому зубу я и стала лучшей!

– То есть ты благодаря боевым искусствам решила достичь просветления?

– Они хорошо мне даются, – снова робко пожала плечами в ответ Лу Да, – учитель.

– Ох, но ведь буддийские каноны отвергают грубую силу как способ достижения просветления. А достичь его можно путем долгой и кропотливой работы над собой.

– Верно, – согласилась Лу Да, но в голосе ее сквозила неуверенность.

– Давай-ка я поясню иначе, – продолжила Линь Чун. – Предполагается, что, уйдя с головой в обучение в монастырских стенах, ты обретешь навыки совершенствующегося, верно? И если ты достаточно прилежна в учебе, да и учишься достаточно долго, то сможешь подчинять бой своей воле настолько, что даже такая, как я, которая не одно десятилетие потратила созданию себя на тренировках, я, которая освоила все восемнадцать видов оружия, не смогла бы тебя одолеть и даже надеяться на такое не посмела бы. Твой божий зуб способен на такое?

– Э-э-э, ага. Это ведь божий зуб, нет разве? Помогает срезать путь.

Так мыслила далеко не она одна.

Обучение в монастыре предполагало полную самоотдачу и готовность к самопожертвованию в пользу тренировок, поэтому добровольцев, готовых на это, находилось мало, пусть это и сулило награду. Многие грезили о том, как они смогут перепрыгивать через целые дома, жить веками, встретиться с величественными демонами, или же о других способностях совершенствующихся, которых достигали некоторые монахи или жрецы в зависимости от тренировок. Если они не сходили с пути. Если они совершали невозможное. Но на это требовались годы неукоснительной строгости, физических тренировок и духовных практик, а также дисциплины ума и тела…

И всего этого можно было избежать, имей ты при себе божий зуб. И тогда никаких испытаний, никаких жертв.

Как принято считать.

Линь Чун уже заметила, что половина ее подопечных впились в Лу Да недовольными взглядами, едва сдерживая зависть. Власти и аристократия не щадили сил и поколениями делали все, чтобы люди с иронией относились к божьим зубам, называя их побрякушками или вовсе данью седой древности, на смену которой уже давно пришли более современные решения. Но Линь Чун была почти уверена, что те, кто громче всех выступал за отказ от них, на деле желали ими обладать.

Неудивительно, что зависть охватила всех ее подопечных.

Божьи зубы были силой. Они могли облегчить жизнь.

Да и на дороге они не валялись, потому не каждая могла похвастаться, что ей еще раз доведется увидеть их. И Линь Чун решила, что небольшая демонстрация не повредит.

Она повернулась к ученицам.

– Я на высшие силы не полагаюсь, – сказала она. Разумеется, она придерживалась некоторых правил жэнь в быту, как и большинство других людей, но ярой его последовательницей себя назвать не могла. И уж тем более она не была монахиней. – А раз на них не полагаюсь, как я сказала, то и не стала бы утверждать, что мне под силу превзойти монахиню, прошедшую обучение в монастыре и овладевшую навыками совершенствующихся. Ученица Лу, это твой посох, верно?

Она указала на тяжелый кусок металла, который Лу Да перед занятием убрала на край площадки. По длине он явно превосходил рост владелицы и весил, казалось, никак не меньше шестидесяти цзиней[2].

– Да, учитель! – с гордостью отозвалась Лу Да.

– Ты его в качестве своего оружия выбрала?

– Верно!

– Тогда бери его, бери свой божий зуб и сразись со мной.

Лу Да в замешательстве уставилась на нее. Остальные неуверенно заерзали, даже самые дисциплинированные стали перешептываться.

– Да я же вас убью, – выпалила Лу Да.

– Преклоняюсь пред твоей уверенностью, – сухо обронила Линь Чун.

– Я не к тому, что нарочно вас убивать собралась… Я… я могу ведь сильно вас поранить… – Лу Да быстрым взглядом окинула остальных учениц в попытке проверить, достаточно ли честно и правильно она говорила. – Ведь размозжить голову своему учителю – не очень-то правильно, так?

– Бери свой посох, – отчеканила Линь Чун, – если только не слишком испугалась схватки со мной.

– Еще чего! – бросила в ответ Лу Да. Она спрятала божий зуб обратно среди чернильного пышноцвета татуировок под одеждами, а затем прошаркала к посоху. Легко подняла его, словно он весил не больше зубочистки, покрутила над головой то в одной руке, то в другой.

– Расчистить место, – приказала Линь Чун, и ученицы тут же спешно прибрали свои циновки из тростника и рассредоточились по краям площадки, перешептываясь в предвкушении.

Линь Чун тем временем сняла теплое верхнее платье и аккуратно положила его к мечу, который отвязала и отставила перед началом тренировки. Длинные полы одежды она заткнула за пояс, чтобы не мешались. Затем она вышла на середину площадки, держа руки за спиной, а каблуки ее обуви тихо и мерно стучали по мощеным плитам.

– Но как же это?! – закричала Лу Да. – Учитель! Вы вообще оружие брать не будете?

– Все мое оружие при мне, – ответила Линь Чун. – Это мои руки, мои ноги, мой опыт и результаты моих тренировок.

Лу Да неуверенно протопала к ней, на лице ее явно читались сомнения:

– Нет, все же думается мне, что это совсем неправильно. Не хочу я вас ранить.

– Много на себя берешь, ученица Лу, – ответила Линь Чун. – Я велела тебе воспользоваться божьим зубом, я же буду полагаться на свои навыки. Вот и поглядим, лгали тебе твои монахини или нет.

Лу Да покрутила тяжелый посох в своих крупных руках.

– Что ж, – наконец решилась она. – Вы сами этого хотели, учитель.

– Вперед.

На лице Лу Да отразилась полная сосредоточенность. Она немного отошла, медленно размахивая посохом и отмеряя безопасное от Линь Чун расстояние.

Линь Чун двинулась в ее сторону. Шаги ее были мерными и спокойными, руки оставались за спиной. Она глубоко вздохнула, так, словно пыталась вдохнуть все движения, связи и причудливо составленные кусочки мозаики Вселенной.

Ощущения во время медитации были такими же привычными, как движение мышц под кожей, как тяжесть топора, алебарды или рукояти меча в руке. Такими же знакомыми, как заношенная годами одежда, успокаивающими, как тепло родительского дома.

Лу Да сделала шаг назад, и это движение не укрылось от почувствовавшей его Линь Чун. Отклониться в сторону было проще простого, словно Лу Да задала вопрос, а Линь Чун тут же, даже не раздумывая, дала ответ.

Тяжелый железный посох со свистом рассек воздух. То был пробный удар, Лу Да не использовала всю силу. Линь Чун прекрасно видела, как сражалась ее соперница, от нее не укрылось, что та не вложила в удар вес всего тела, как обычно положено.

– Прекращай сдерживаться, – одернула Линь Чун.

Лу Да на это лишь хмыкнула и снова взмахнула оружием. А затем снова.

Линь Чун увернулась один раз, другой, третий. И каждое ее движение, легкое и плавное, отвечало на вопрос Лу Да. Вскоре сама Лу Да отбросила в сторону все сомнения и начала драться со всей мощью, осыпая соперницу такими ударами, что, попади они в цель, наверняка размозжили бы череп Линь Чун.

– Силой победу не одержишь, – Линь Чун была само спокойствие. Она ускользнула от летящего на нее посоха, а затем вновь увернулась, чтобы избежать удара.

Лу Да растеряла все равновесие. Лицо ее, от выбритых висков до самого пучка на затылке, раскраснелось от потуг.

Линь Чун ясно увидела, как Лу Да укрепилась в намерении обратиться к божьему зубу. Ее поза невольно изменилась, мышцы напряглись, а глаза слегка сощурились. Каждая частичка ее тела так громко прокричала о ее намерении, будто бы она произнесла это вслух.

Линь Чун почувствовала, как пробудилась сила божьего зуба.

Даже самый мелкий такой артефакт открывал врата чему-то первобытному, дикому. Глубоким пещерам таинственной сущности, яркой радости необузданных желаний. Вседозволенности, которую даже самый опытный совершенствующийся с трудом подчинил бы и укротил.

Но контроль Лу Да над этой силой в лучшем случае можно было назвать непрочным. Этот мощный поток уподоблялся удару хлыста, который мог попасть по намеченной цели, мог ударить неудачливого зеваку, а мог и обернуться против своего владельца и рассечь ему щеку.

Лу Да обрушила его на Линь Чун.

Немало лет минуло с тех пор, как Линь Чун встречалась в бою с силой богов, но она не забыла. Она подпрыгнула и, ухватившись за край этой мощной волны, взбежала по незримой лестнице, шаг за шагом обходя в воздухе удары Лу Да. И легко опустилась на вымощенную плитами площадку подошвами пеньковых туфель.

Все это время ее руки оставались сцепленными за спиной.

Лу Да недоверчиво уставилась на нее. А затем выпустила силу зуба.

Бездна сущности божьего зуба вырвалась на свободу, разбиваясь о реальность. Линь Чун легонько ухватилась за один ее отросток, а другому позволила обернуться вокруг ее ноги ровно настолько, чтобы мощным пинком отбросить его обратно. Лу Да взревела в бессильных попытках вернуть ускользнувшую силу под свой контроль. Один из завитков этой силы взмыл высоко в воздух и прошелся по ближайшей постройке, разбив деревянные ширмы на окнах. Удар другого пришелся ниже, на стену, изрядно перепугав некоторых учениц, которые тут же поспешили пригнуться.

Лу Да из кожи вон лезла, пытаясь вложить всю силу в посох, чтобы нанести резкий и сокрушительный удар. Но чем сильнее она пыталась контролировать ее, тем больше боролась с ней. Словно она собиралась поднять рычащего и намерившегося пустить когти в ход тигра за шкирку и швырнуть его в Линь Чун.

Линь Чун решила, что представление слишком затянулось. Она вновь прыгнула, на этот раз в сторону Лу Да. Одной ногой она танцевала вокруг блуждающей силы божьего зуба, прежде чем та исчезла в отступлении или, наоборот, схватила бы ее, а на второй подбиралась ближе. Линь Чун змеей вилась, уворачиваясь от тяжелых ударов Лу Да; казалось, ее позвоночник изгибался, уходя от массивного посоха. Добравшись до Лу Да, даже пройдя чуть дальше, она сделала резкий выпад.

Ее ступня стрелой вонзилась под колено Лу Да.

Та лишь пронзительно закричала, никак не ожидав такого. Ее колени со всего маху впились в камень, а сама она завалилась вперед, словно гора, подпиленная у основания. Ее железный посох с громким лязгом упал на плиты.

Линь Чун легко приземлилась на другую ногу. Сила божьего зуба, бушевавшая вокруг нее, постепенно угасала. Она медленно, будто последние трепыхавшиеся язычки потухающего пламени, покидала этот мир, возвращаясь обратно в артефакт, который предоставил ей возможность вообще оказаться здесь.

Ученицы осторожно выпрямились, уставившись на них в изумленном молчании.

– Ученица Лу, – позвала Линь Чун.

Та слегка застонала и перевернулась.

– Учитель, вы разгромили меня в пух и прах! – наигранно прорычала она, не вставая. – Меня! Наводящую страх и ужас Татуированную Монахиню! Вот она я, добивайте! – И раскинула руки в стороны.

Линь Чун обычно не позволяла себе проявлять эмоции перед ученицами, но иногда сдерживаться было крайне трудно.

– Поднимайся, ученица Лу, – велела она. – Ты в порядке?

Линь Чун почти наверняка не сомневалась в этом. В конце концов, она была достаточно снисходительна.

– Разве что моя гордость пострадала, учитель, – печально протянула Лу Да, силясь подняться. – Гордость Татуированной Монахини безжалостно растоптана.

Линь Чун расцепила руки и вытянула их перед собой:

– Видишь? Я даже не все свое оружие в ход пустила. Ты куда сильнее меня, так в распоряжении еще и божий зуб имела. Почему же ты не сумела победить меня? Какой урок ты извлекла из этого своего поражения?

– Ну, вы весьма грозный боец, учитель!

Легкая улыбка тронула губы Линь Чун:

– А еще что?

Лу Да наморщила лоб:

– Ну-у-у… как сказали бы мои монахини, в своих тренировках ты не полагаешься на божий зуб. В этом твоя сила и твое главное оружие. То, которое может выбить из меня всю дурь.

– Метко сказано, – отметила Линь Чун. – Держи я все время в рукаве божий зуб, то непременно, независимо от того, пользовалась бы я им или нет, личные навыки в полной мере проявить бы не смогла. Может, он и придает силу, но сила эта искусственная, и тебе все равно придется потратить уйму времени на тренировки, чтобы научиться управлять ею. И в действительности божий зуб не сокращает путь. И сила эта даже близко не стоит с навыками совершенствующихся, полученными благодаря стойкости и жесткой самодисциплине. Ученица Лу, этот зуб помешал бы тебе достичь просветления внутри монастырских стен точно так же, как помешал бы тебе отточить боевые умения за его пределами. Сначала в совершенстве овладей самой собой, прежде чем разевать рот на кусок, который не сможешь осилить.

Эти слова совсем расстроили Лу Да, губы ее сжались в тонкую нить.

– Учитель, – спросила она, немного подумав, – а у вас-то на такие умения сколько времени ушло?

– Более четырех десятилетий, – пояснила Линь Чун. – С младых лет я неустанно посвящала себя ежедневным многочасовым тренировкам.

– Я бы предпочла выпить вина, – ухмыльнулась Лу Да. Она подняла посох и вдруг вздрогнула. – Да чтоб вас! Четыре десятилетия! Я и третий десяток еще не разменяла…

Линь Чун повернулась к остальным подопечным.

– Крепко вбейте в голову то, что сейчас произошло, – скомандовала она. – Усердно трудитесь, чтобы наращивать свои умения, не ищите легких путей. И тогда неважно, какими вы были в начале, – контроль, который вы обретете над собой, несомненно, поможет вам выйти победителем из любой трудной ситуации, в которую вы попадете. Свободны.

Со всех сторон послышались выкрики «Да, учитель» и «Спасибо, учитель», ученицы поклонились ей и беспорядочной массой начали разбредаться, направляясь к воротам Внешнего города. Они принялись складывать вещи, расстегивать платья и халаты и развязывать головные повязки; стоило им собраться вместе, как их перешептывания стали особенно громкими. Девушки незаметно поглядывали на Линь Чун, все еще стоявшую в центре площадки, полные трепетного благоговения.

– Вы меня сегодня в землю втоптали, учитель, – тон Лу Да лучился весельем. – И я не в восторге от этого! Но все же к вашим словам я прислушаюсь, хотя легкий путь мне больше по нраву.

Она отвесила наставнику поклон и неторопливо пошла прочь по мощеным плитам, на ходу потирая ушибы.

– Не правда ли, само очарование? – поделилась Лу Цзюньи, подойдя к Линь Чун.

– И вправду, этого ей не занимать. Ты где ее встретила? Держу пари, что точно не на одном из твоих кружков для благородных господ.

– Она во все горло орала посреди улицы. К бою призывала каких-то проходимцев, которым взбрело в голову поиздеваться над нищенкой. Я попыталась разрядить обстановку, а затем угостила Лу Да чашкой вина; несколькими чашками, если быть честной. Я поведала ей про твои тренировки, и она непременно захотела лично познакомиться с тобой. Уверена, ты запала ей в душу.

– Я не возлагаю на нее больших надежд: не уверена, что ей хватит выдержки продолжить, – слегка вздохнула Линь Чун. – Но, если вдруг случится обратное, ей всегда рады.

– Она умеет удивлять. Ей пошла бы на пользу учеба под твоим руководством… То клеймо на лице она получила за убийство. Хотя причину ты бы вполне могла понять.

– Мирного жителя? – удивилась Линь Чун. Она искренне считала, что убийство человека оправдано только во время войны. – Ты, должно быть, переоценила меня. Я никогда не приняла бы подобное.

– А что если речь идет о мяснике, который обманом и вымогательством вынуждал девушку пойти к нему в наложницы, а затем вышвырнул ее на улицу, да еще и на долге перед ним настаивал? Слыхала, что человеком он был отвратным. По нему и плакать бы никто не стал.

– Тогда решаться это должно было в соответствии с законом.

Лу Цзюньи раздраженно фыркнула:

– Совсем позабыла, что ты придерживаешься куда более консервативных взглядов, чем я. Настанет день, когда мы, женщины, будем стоять у руля власти.

Она потянула за ленту, чтобы распустить волосы, развязала верхний халат и встряхнула его. Короткий барабанный бой, возвещавший о смене стражи, разнесся по двору с башен Бяньляня[3],[4].

– Ой-ой! – воскликнула Лу Цзюньи. – Совсем я забылась на тренировке, я же опаздываю! Я сегодня встречаюсь с командующим Гао, чтобы обсудить мой печатный станок. Могу одолжить твои казармы, чтобы привести себя в порядок?

Линь Чун на это чуть усмехнулась. Только Лу Цзюньи могла позволить себе впопыхах и кое-как подготовиться ко встрече с командующим.

– Разумеется. Идем.

– Отлично, тогда и разговор наш продолжим. Просто так я от тебя не отстану.

Линь Чун промычала в знак согласия. Страстного желания Лу Цзюньи раздвинуть общественные границы она не разделяла. У женщин в Великой Сун и так уже было много преимуществ, по сравнению с жительницами любой другой эпохи. Линь Чун была живым примером этого – она добилась чиновничьей должности и служила в подчинении непосредственно командующего Гао Цю. Она пользовалась всеобщим уважением людей любого пола, сама, без поддержки мужа смогла обеспечить себе достойное положение в обществе, а также устроить браки для обоих своих взрослых детей. Это, по мнению Линь Чун, было доказательством ее успеха.

Еще больший сдвиг в обществе в итоге может все это разрушить. Линь Чун ни за что не одобрила бы такое.

Такие настроения с головой выдавали в Лу Цзюньи благородную даму. Линь Чун сдала экзамен на чиновничью должность, но Лу Цзюньи с рождения купалась в богатстве и находилась под защитой своего рода. Без постепенного ослабления тех оков, что веками держали в узде женщин, Лу Цзюньи, даже если не заполучила бы в свои руки новенький печатный станок, наверняка не растеряла бы своего очарования в обществе. Скорее всего, именно из-за ее высокого положения, светских кружков, богатства и имени ее семьи ей прощали новаторские причуды.

Ей было невдомек, что, если замахнешься сразу на что-то крупное, можешь лишиться даже того, что имеешь.

А Линь Чун могла лишиться многого.

– Ты просто другая. Мужчины смотрят на тебя с одобрением – для них ты пример успешной женщины, – заметила Лу Цзюньи, когда они, собрав вещи, пересекли тренировочную площадку. – Но думаю, что не стоит довольствоваться лишь их похвалами. Мне хотелось бы, чтобы в их глазах было побольше страха и поменьше одобрения.

– Но насилие делу не поможет, – поджала губы Линь Чун, невольно вспомнив о Лу Да. Насилие никогда не помогало. Это было непреложной истиной для любого, кто был сведущ в боевых искусствах достаточно, чтобы добиться должности военного наставника.

– Да кто же говорит о насилии? – поправила Лу Цзюньи. – Не в прямом смысле. Я говорю, что пока наши успехи не посягают на мужские, но будут, обязательно будут. В ином случае для нас просто не останется места. Наш настоящий успех приведет к тому, что кое-кто из них лишится власти… и просто так, без боя они не сдадутся.

– Тогда нам следует помешать этому. Бурный поток, пройдя сквозь поколения, станет речушкой с мягким течением и в любом случае достигнет берега.

– Речушка! Да это, скорее, ручеек!

– Даже ручейку под силу однажды подточить гору.

Их дружеский спор не утихал, даже когда они вышли с площадки на мощенную каменными плитами улицу. Они держали путь к покоям Линь Чун, те как раз примыкали к казармам дворцовой стражи. Вокруг них возвышались многоярусные пагоды из дерева и кирпича, а также менее величественные поместья и казенные постройки Внутреннего города Бяньляня. Внутренний город столицы считался резиденцией властей и высшей знати, он разросся на несколько ли[5] и оттого сам казался отдельным небольшим городком, хоть и располагался в самом сердце Бяньляня.

Они шли по Южному району Внутреннего города, здесь жили и несли службу сановники и солдаты центрального правительства. На улице навстречу попалось несколько человек, но их было совсем немного, в отличие от той суеты, с которой сталкивались Линь Чун и Лу Цзюньи каждый раз, как перед их взорами возникали вздымающиеся в небеса ярко-алые ворота, отделяющие Внутренний город от Внешнего. На тех улицах города бурлящим потоком кипела жизнь – люди, телеги и повозки теснились рядом с ослами, козами и свиньями, которых вели на рынок; все куда-то спешили, бежали и кричали.

Покои Линь Чун были просторными, если не сказать обширными, стены поддерживались резными балками, через открытые ставни на окнах виднелся сад. Лу Цзюньи схватила гребень с низкого столика и, усевшись на стул и встряхнув распущенными волосами, принялась расчесывать их.

– А пудра у тебя есть какая-нибудь? – попросила она. – Вообще я не должна была сегодня приходить, но уж больно не хотелось пропускать тренировку. Ты заслуживаешь лучшей должности, чем наставник по боевым искусствам.

– Я абсолютно довольна своей…

– Ой, да брось ты! Здесь, кроме нас, никого! Сама знаешь, что за фрукт этот командующий Гао Цю. Изворотливый слизняк, только и знает, что бахвалиться да в мяч играть с императором. Для него весь город – все равно что площадка для игр…

– Помолчи! – зашипела Линь Чун, оглядевшись вокруг. Но в этих покоях они были одни. Сквозь открытые окна доносился лишь шелест листьев в пустом саду.

– Ох, да я все равно бы это сказала, ты меня знаешь, – невозмутимо ответила Лу Цзюньи. Она собирала волосы в прическу и скрепляла их гребнями и шпильками. – Можешь себе представить, Гао Цю вызвал меня сегодня, чтобы обсудить печать бумажных денег. Он прочитал мой доклад по этому вопросу. Но жду ли я, что он поймет и прислушается к моим советам? Не-а, вовсе не жду.

Бумажные деньги. Линь Чун знала, какие доводы собралась приводить Лу Цзюньи, но была с ними не согласна. Вес связки медяков или серебряных и золотых лянов[6] отчетливо ощущался в руке. Ну а бумага? Какая ей цена? Сгорит в пламени и обратится в пепел.

Линь Чун со стуком поставила пудреницу перед подругой на лакированный столик:

– Все разумные доводы оставляю на твои плечи. Я согласна оставаться на своей должности до конца жизни. Командующий Гао всегда славился справедливостью.

– Это по отношению к тебе только, – пробормотала Лу Цзюньи, но из уважения к Линь Чун не стала продолжать, а вместо этого принялась сосредоточенно припудривать лицо. Но Линь Чун и без того знала, чтó та собиралась сказать: что Гао Цю раздавал высокие должности своим друзьям; отправил в тюрьмы или же сослал в лагеря политических противников; получал подачки от императора; транжирил на себя и своих приспешников деньги из налогов.

Об этом Линь Чун прекрасно знала, но не оправдывала подобное, просто она смотрела на ситуацию гораздо шире. Она непосредственно подчинялась Гао Цю, а он обладал огромным политическим влиянием – эти факты не опровергнуть. Он относился к Линь Чун отстраненно, но открытой злобы в его намерениях не ощущалось. Он был хуже многих мужчин и при этом все же лучше некоторых. Она спокойно выполняла свое дело и продолжит его выполнять, но оставит мнение о его поведении при себе.

Она держала рот на замке и относительно некоторых других слухов о командующем Гао. Услышь их Лу Цзюньи, та в ярости непременно сожгла бы весь Внутренний город.

Лу Цзюньи покончила с блузкой, разгладила юбки и накинула на плечи длинный шелковый шарф. Для женщины, все утро обливавшейся потом на тренировке, она выглядела на удивление собраннее и утонченнее, чем иные светские дамы даже после тщательных косметических процедур.

Линь Чун была уже не в том возрасте, чтобы завидовать, да и при своем положении она вполне могла себе позволить оставаться в строгих удобных одеяниях, без краски и пудры и с убранными в простую косичку волосами. В этом заключалась привилегия ее звания, и она будет вечно благодарна за это.

– Думается мне, что я как раз успеваю, – обмолвилась Лу Цзюньи. – Ты отведешь меня к Залу Белого Тигра? Я не совсем понимаю, где здесь что находится.

– Зал Белого Тигра? Командующий Гао позвал тебя в Зал Белого Тигра?

– Да, а что не так?

Линь Чун нахмурила брови, дурное предчувствие зародилось в ее душе. Зал Белого Тигра…

Внутренний Имперский город разделялся на три района. Обычный люд из расползающегося Внешнего города был вхож лишь в Южный район, где сейчас как раз и шагали Линь Чун с Лу Цзюньи. Здесь ютились городские чиновники, а также гарнизоны дворцовой стражи. Ямэнь[7] Гао Цю с его покоями и казенными зданиями тоже располагался здесь, и командующий всегда вызывал Линь Чун именно сюда. Раскинувшийся за краем Южного Центральный район создавался для того, чтобы император снисходил из дворца и встречался с сановниками, обладающими бóльшим, чем Линь Чун, влиянием. Ей самой лишь несколько раз доводилось миновать его ворота.

Центральный район по своей значимости уступал лишь району Северному, где раскинулся дворец самого Сына Неба.

Зал Белого Тигра находился в Центральном районе.

Там вершились дела и решения военных советов. Весьма странная обстановка для заурядной беседы об экономической политике, в которой командующий явно пошел бы навстречу просителю.

«Гао Цю славится справедливостью… только по отношению к тебе», – говорила Лу Цзюньи.

Линь Чун вновь пришли на ум те слухи. Те самые, которые она упорно игнорировала, никогда не распространяла и надежно хоронила в глубине своего разума, оставляя лишь тонкую ниточку настороженности для самозащиты. Ниточку, которая, надо сказать, никогда лично ей не пригодилась бы.

Но Лу Цзюньи была настоящей красавицей, причем красавицей незамужней и при деньгах. Пусть годы ее юности прошли, но по ее выразительному, не испещренному морщинами лицу этого определенно нельзя было сказать. Линь Чун сильно отличалась от нее.

Зал Белого Тигра… Дурные предчувствия закрались в душу Линь Чун, несмотря на ее пылкие слова в защиту командующего.

Ей были чужды стремления Лу Цзюньи бросить вызов власти или общественным устоям, но вот защита подруги… Это и вправду многое значило для нее.

Лу Цзюньи потянула ее за рукав.

– Сестрица Линь, – спросила она. – Что тебя беспокоит?

Линь Чун не нашлась с ответом, лишь ощущала, как тревога медленно растекается по ее внутренностям.

– Я с тобой пойду на встречу, ты не против? – ответила вопросом Линь Чун.

Лу Цзюньи понимающе прищурилась, а затем согласилась:

– Я буду очень польщена. Пожалуйста, веди меня.

Глава 2

Линь Чун шла с Лу Цзюньи на север, в глубь Имперского города, пока они не поднялись по ступеням, ведущим к другим, хорошо охраняемым воротам, покрытым искусной резьбой. Взмывающие над вырезанными в дереве облаками драконы и фениксы взирали на каждого, кто осмелился пройти через них.

Линь Чун поймала себя на том, что мысли ее вновь вернулись к богам, которые века назад оставили этот мир. Ходили слухи, что и драконы примерно в то же время исчезли с лица земли. Они ушли в одно и то же место? По одной и той же причине? Вполне возможно, именно их (а не богов) сила все еще оставалась здесь, заключенная в рассеянных божьих зубах.

Если ворота во Внешний город всегда были распахнуты, как и положено, то эти ворота по обе стороны охранялись вышколенными стражниками, которые, пропустив посетителей, тут же закрывали их. Но многие дворцовые стражники в лицо знали Линь Чун.

– Приветствуем наставника! – закричали стражники с обеих сторон, сложив руки в почтительном жесте.

– Мы явились по приказу командующего Гао Цю, – доложила Линь Чун, и стражники, вновь поклонившись, сдвинули тяжелые засовы, распахнув перед женщинами массивные алые ворота.

Если в Южном районе им повстречалось не так много людей, то в Центральном и вовсе будто все вымерли. Никто не сновал по улицам и между зданиями, если не считать случайного стражника или бегущего по поручению слугу вдалеке. Постройки здесь отличались изысканностью и красочностью, к тому же были выше. Крутые островерхие покрытые яркой черепицей крыши вонзались в небесную гладь. По карнизам колонн и подпорок вилась замысловатая резьба.

Лу Цзюньи с любопытством глядела по сторонам.

– Ты бывала здесь раньше? – спросила Линь Чун.

– Ни разу, – ответила Лу Цзюньи так тихо, словно они сейчас находились в храме.

Линь Чун уверенно пересекала пустые улицы, направляясь к огромному зданию в центре. Это и был так называемый Зал Белого Тигра.

Почему Гао Цю позвал ее подругу именно сюда?

Не исключено, что ему так просто удобнее было. И все же беспокойство не покидало ее, ужом извиваясь внутри.

Она вновь напомнила себе, что сама лично не видела, как, по слухам, Гао Цю обходится с женщинами. Воочию не видела. Может быть, разок-другой ей на глаза попадалась какая-нибудь девица, со слезами на глазах выбегающая в растрепанной одежде; если захотеть, то несложно догадаться, что произошло. Или до нее доносились шепотки случайных прохожих. Или, стоило ей проявить бóльшую внимательность, разум ее мог зацепиться за многозначительные взгляды и слова. А иногда она и сама была свидетельницей того, как Гао Цю, хотя с виду это не казалось чем-то особенным, нависал тощим телом над молодыми женщинами, как бы утверждая свою власть, – от этого у Линь Чун всегда мороз пробегал по коже.

Но, разумеется, этого было недостаточно, чтобы развязать ей язык. Недостаточно, чтобы она объявила о его неправоте, чтобы пошла против него, пусть у нее имелись на это все шансы. Она была его подчиненной. Он являлся начальником имперской стражи и близким другом государя, внимание с его стороны могло обернуться как благословением, так и проклятием.

И часто так и случалось.

Линь Чун всегда считала, что молодым барышням нужно уметь постоять за себя. Она и сама научилась этому еще в юности, когда могла привлечь к себе подобное внимание.

В Зал Белого Тигра вела высокая длинная лестница с начищенными до блеска ступенями, что соответствовало духу роскоши всего здания. Вход охранялся так же, как и ворота, – по обе стороны стояли стражники с копьями, маленькие четырехугольные пластинки их сложных доспехов отливали на солнце темным блеском. Стояли они строго выпрямившись, что не могло не вызвать у Линь Чун невольного одобрения. Она остановилась на середине подъема и отвязала свой меч.

– У тебя при себе есть оружие? – обратилась она к Лу Цзюньи.

– Нет, а почему ты спрашиваешь?

– В Зал Белого Тигра никому не разрешается входить с оружием под страхом смерти. Нарушение этого запрета расценивается как попытка покушения на жизнь государя.

Лу Цзюньи во все глаза уставилась на нее, приоткрыв рот от потрясения:

– Даже представить боюсь, что я тут без тебя делала бы…

– Если бы ты не знала, что нужно оставить оружие, то стражники просто напомнили бы тебе об этом, – заверила ее Линь Чун. Она тревожилась совсем о другом.

Она передала свой меч одному из стражников – этот мужчина посещал ее тренировки, как и все новенькие стражники. Он и остальные поприветствовали ее, и Линь Чун вместе с Лу Цзюньи прошли в зал.

Зал оказался широким, просторным, роскошным, витиевато украшенным, с высокими потолками. За резными деревянными ширмами открывались позолоченные и расписные перила, окантовывающие комнаты, а на самих стенах с отточенным изяществом танцевали тщательно выделанные деревянные обезьянки и журавли, фениксы и драконы, черепахи и цилини[8].

Во всю длину зала тянулся большой стол – Линь Чун его раньше только вообразить могла, – за которым восседали самые могущественные мужчины империи во главе с государем.

Но сейчас вместо них за этим длинным столом сидел сгорбившийся Гао Цю и трапезничал.

Он в одиночестве устроился за ним, развалившись, распахнутый спереди халат, собираясь на локтях, обнажал жилистую грудь. Гао Цю был худощав и хорошо сложен, что неудивительно для того, кто практикует игру в цуцзюй[9]. Тонкие усики и жидкая бородка на его вытянутом лице с крючковатым носом каким-то образом гармонировали с его фигурой. На столе перед ним стояли всевозможные блюда из серебра, а томившихся на них угощений с лихвой хватило бы, чтобы утолить голод пятерых мужчин – тонкие ломтики пряной утки, фаршированные крабовым мясом апельсины, суп с ласточкиными гнездами, гребешки в соусе, тушеная баранина, свиная грудинка, цыпленок на подушке из листьев лотоса… А еще тарелки с ароматными тушеными овощами, чаши с засушенными фруктами и тончайшие, почти прозрачные ломтики сырой рыбы. Гао Цю подцепил один из них серебряными палочками, соединенными на концах тонкой цепочкой.

Эта сцена выглядела до того несуразной в голове Линь Чун, что она даже усомнилась, не привиделось ли ей. Или же ее подвела память, и этот зал, да и весь Центральный район вовсе не был таким уж почитаемым местом? Разве можно, пусть даже ты друг самого Сына Неба, пировать везде, где душе угодно, словно для тебя не существует никаких приличий?

Линь Чун не могла смириться с подобным положением дел, противоречащим ее взгляду на мир.

Лу Цзюньи прошествовала к краю стола и отвесила поклон:

– Досточтимый командующий, имею смелость надеяться, вы не против, что я привела с собой подругу – уважаемого наставника по боевым искусствам Линь Чун. Ее бесценные советы оказались полезными при составлении расчетов, поэтому я хочу, чтобы она участвовала в нашем разговоре.

Если эта просьба хоть как-то и насторожила Гао Цю, то он и виду не подал.

– Конечно, разумеется, – ответил он, жестом пригласив их присоединиться к пиршеству, а после позвал служку: – Эй, ты! Не видишь, у меня гостьи? Быстро накрыл для них!

Женщины осторожно двинулись к нему. Лу Цзюньи подалась вперед, со всем почтением сев по правую руку от Гао Цю. Линь Чун примостилась рядом.

– Как насчет вина? – спросил Гао Цю, всасывая гребешки с палочек. – Лучшее хуанцзю[10], выдержанное до совершенства, – уверен, такого вам испробовать не доводилось.

И Лу Цзюньи, и Линь Чун принялись возражать.

– Да куда же мне вино… – начала Лу Цзюньи, а Линь Чун подхватила: – Это слишком большая честь для меня…

Но Гао Цю лишь отмахнулся от их отговорок:

– Эй! Подать чашки вина моим гостьям! Без вина никак, мы же собрались с вами обсуждать сущую скукоту.

– Командующий Гао, – снова подала голос Лу Цзюньи. – Благодаря новому печатному станку перед нами откроются блестящие перспективы. Уверена, для Великой Сун обернется большим благом, если эти станки смогут выпускать печатные деньги, заверенные самим императором. Купцам и торговцам было бы куда легче обходиться без медяков и лянов, а еще станет в разы проще заключать крупные сделки. Если бы управились за три года, то благосостояние…

– Нет-нет! Рано пока! – прервал ее Гао Цю. – Сначала отобедаем, а после и до дел черед дойдет. Вот, попробуйте утку. Во всей округе нежнее не сыскать!

И он уткнулся палочками в блюдо. Слуги расставили перед Линь Чун и Лу Цзюньи по серебряной тарелке и чаше, а также подали вино и ароматный белый рис.

– Это такая честь для нас, – тихо промолвила Лу Цзюньи. – Боюсь, мы слишком злоупотребляем вашим гостеприимством.

– Чепуха, – не согласился Гао Цю. – А теперь, давайте, ешьте и пейте. Не будем о деньгах – слишком уж пустяковая и утомительная тема. Лучше потолкуем о чем-нибудь более приятном.

Взгляд Линь Чун невольно скользнул по серебряной посуде и богатым, изысканным блюдам. Когда она была совсем еще крохой, в ее семье мясо на обед считалось большой удачей, в основном они довольствовались лишь рисом да капустой, а иногда и вовсе постной жидкой похлебкой из последних зерен крупы. Воспоминания давно ушли на задворки памяти, но боль от голода ощущалась до сих пор.

Лишь те, кто в деньгах не нуждался, могли отмахнуться от них как от пустяка.

Лу Цзюньи продолжала вежливую беседу с командующим Гао, а Линь Чун клевала утиные ломтики. Они и вправду были нежнейшими, прямо таяли на языке, но женщина не чувствовала их вкуса. Вино она не пила, разве что когда Гао Цю был чересчур настойчив и не принимал отказа – тогда Линь Чун приходилось чуть пригубить из чашки, но не более того.

– Мы, женщины, существа нежные и слабые, – засмеялась Лу Цзюньи, оборвав все попытки Гао Цю напоить их еще больше. – Не сомневаюсь, что вам и бочка вина нипочем, командующий Гао! Но, простите, для наших хрупких тел это слишком, особенно в столь ранний час.

Линь Чун отметила для себя, что Лу Цзюньи, хоть и мечтала о расширении прав женщин в обществе, но все же не стеснялась строить из себя хрупкую девушку, когда ей это было выгодно.

– Разве может быть у наставника по боевым искусствам хрупкое тело, а? – Гао Цю хлопнул себя по бедру. – Наставник Линь! Уверен, ты крепка, как мужчина.

– Прошу меня простить, командующий. Мне следует оставаться в трезвом уме, чтобы исполнять свои обязанности, – парировала Линь Чун.

– Эх, и всегда-то ты серьезная, – пожурил Гао Цю и начал заговорщицки жаловаться Лу Цзюньи. – Она так и норовит посрамить всех моих офицеров. Никогда не веселится, даже чуток шалостей не позволяет.

Линь Чун прекрасно осознавала, чтó ее ждет, сверни она с этого прямого, как стрела, пути. В отличие от сослуживцев-мужчин, у нее не было права на ошибку.

И Линь Чун никогда не протестовала против этого, ведь такова была данность.

– Для меня нет иного пути, кроме как верно служить вам, – сказала Линь Чун Гао Цю. – И так же верно служить его величеству государю.

Такой преисполненный серьезности и торжественности ответ вызвал у Гао Цю лишь приступ хохота, но разговор все же вернулся в прежнее русло.

Лу Цзюньи удалось вовлечь его в светскую беседу до тех пор, пока он не соизволил, с нарочито утомленным стоном, вновь заговорить на касающиеся вопросов экономики приземленные темы. Ноги Линь Чун уже затекли от долгого сидения. Сколько еще будет продолжаться эта удушливая встреча? Она привыкла много двигаться в течение дня. Обычно в этот час она заканчивала личную тренировку, возвращалась в покои и готовилась встречать учениц.

Пожалуй, она обманулась в опасениях насчет этой встречи. Совершенно ясно, что Гао Цю лишь хотел покрасоваться своим положением, вот и позвал Лу Цзюньи сюда. Линь Чун ощутила себя настоящей дурочкой.

Больше она не позволит себе таких вольных дум.

Гао Цю до конца выслушал Лу Цзюньи или же столько, сколько он желал услышать. Пусть Лу Цзюньи и почти не подала виду, но Линь Чун хорошо и давно знала подругу, чтобы не заметить легкое раздражение, когда Гао Цю довольно резко закончил беседу.

– Командующий, благодарю вас за аудиенцию, – сказала Лу Цзюньи. Она встала и учтиво поклонилась. – Ожидаю вашего мудрого решения по моему делу.

– Я поручу его советникам, – небрежно отмахнулся Гао Цю. – А что до государя, так тут все от него самого зависит. Осмелюсь предположить, что такое смелое предложение заинтересовало бы его куда больше, услышь он его лично из уст такой восхитительной женщины, как вы!

И при этом он засмеялся. Лу Цзюньи и Линь Чун позволили себе вежливые улыбки.

– Я была бы польщена повторить все это для его величества государя, – сказала Лу Цзюньи.

Гао Цю рассмеялся пуще прежнего, словно услышал какую-то шутку:

– То еще было бы зрелище! А теперь ступай, ступай. Не скажу, что нашел беседу интересной, но твои манеры ее определенно скрасили. А ты, наставник Линь, задержись. Хочу еще с тобой потолковать чуток.

Линь Чун уже поднялась, намереваясь уйти вместе с Лу Цзюньи, но, услышав приказ Гао Цю, остановилась и кивнула подруге:

– Увидимся позже, госпожа Лу.

– Доброго дня, наставник Линь, – столь же учтиво ответила Лу Цзюньи и покинула зал.

– Садись-ка ко мне, – сказал Гао Цю, похлопав по месту, где сидела Лу Цзюньи. – Желаю послушать твой доклад. Как там мои люди? Как там они поживают?

Эти вопросы вызвали у Линь Чун недоумение – она ведь и так каждый день докладывала об этом Гао Цю в своих рутинных отчетах. Ей показалось, что Гао Цю не нуждается в особых подробностях, поэтому отчиталась кратко:

– К их приемам и навыкам у меня претензий нет, но вот дисциплина оставляет желать лучшего. Столь небрежное отношение к военной иерархии вызывает у меня беспокойство.

– Верно, верно, ты уже упоминала об этом, – сказал Гао Цю. – Ну и пусть! Чуть меньше дисциплины им не помешает, что скажешь? Тогда никаких переворотов от них ждать не стоит!

Он рассмеялся как над очередной шуткой, но Линь Чун задумалась, было ли это и в самом деле шуткой. Эти опасения так долго тревожили ее душу, но ни Гао Цю, ни государь не воспринимали их всерьез. Не до одной же только Линь Чун доходили слухи о пограничных стычках на севере. Без отсутствия дисциплины их армия могла разбиться о решительных захватчиков, как волна о камень.

Линь Чун боялась, что, если император действительно рассчитывал предотвратить государственный переворот и покушение на свою власть, ослабив собственную армию, всей стране придется заплатить за это кровью.

Строго говоря, сама Линь Чун не числилась в армии – наставники по боевым искусствам относились к гражданским специалистам, представляли своего рода ученый люд с особыми навыками, чиновников, которым доводилось иметь дело с оружием. Но даже в это относительно спокойное время ей, в силу своих обязанностей, приходилось разок-другой участвовать в мелких стычках, а на поле боя редко уважали отсутствие военного ранга, стоило только оружию пойти в ход. Пусть у нее и не было военного чина, но тех лет, что она тренировала офицеров, а также делила с ними хлеб и вино, было вполне достаточно для уверенности в том, что ее знания о боеготовности армии превосходят знания командующего.

Ну или по крайней мере этого конкретного командующего. Несмотря на высокий пост Гао Цю, Линь Чун в глубине души сомневалась, что он хоть раз сопровождал войско верхом.

Разумеется, сказать такое вслух она себе позволить не могла. Также ей нельзя было существенно менять распорядки стражи. Разве что во время тренировок она могла позволить себе это, поскольку обучала их пользоваться мечом и палицей, боевым топором и копьем, пикой и арбалетом, а еще боевыми граблями и любым другим оружием, которое могло им повстречаться.

Гао Цю двумя пальцами держал куриную ножку, обгладывая мягкое мясо с кости.

– А знаешь, мои люди хвалят тебя как исключительного наставника.

Линь Чун удивленно моргнула. Мысли о тактике и боевой подготовке тотчас же покинули ее разум.

Она не знала, как ей реагировать. Гао Цю был явно не из тех, кто стал бы общаться со стражниками, и куда более странно, что он решил передать ей то, что услышал. Она и сама знала, что ее уважали, даже не сомневалась в этом. Она сделала все для этого. И никакой похвалы за то, что она исправно несла службу, она не ждала, ее и не должно было быть. Ее наградой являлась возможность идальше нести свои обязанности.

От похвалы Гао Цю каждый волосок на ее шее и спине встал дыбом.

Онвыделил ее. Именно этого Линь Чун каждое мгновение каждого дня своей жизни старалась избегать.

– Они болтают почем зря, – она немного запнулась, а после продолжила: – Я всего лишь верная слуга его императорского величества.

– Как и все мы.

От вина речь Гао Цю стала слегка невнятной. Он бросил куриную косточку обратно на тарелку и наклонился вперед, как бы невзначай опустив руку на запястье Линь Чун.

У Линь Чун внутри все похолодело.

В первое мгновение ей хотелось надеяться, что это просто случайность. Или что ей просто показалось. Это прикосновение поразило ее неправильностью, это было нарушением всех общественных приличий.

Ее разум взбунтовался – она убеждала себя, что командующий просто пьян, не было у него на уме дурного, не было, пусть и все внутри нее кричало об обратном. Пусть даже она и все отлично понимала.

Внезапно вспыхнула мысль:

«Я же уже старая… все это в прошлом…»

Как же выкрутиться из ситуации, чтобы это не сочли за неуважение? Как не поставить командующего в щекотливое положение и не нарваться на его гнев?

Но какие бы перипетии ни возникали в ее юности, она никогда не отказывала командующему стражи и закадычному другу императора…

Нереальность происходящего в Зале Белого Тигра, в сáмом Центральном районе, пугала и казалась ей чем-то настолько далеким от всего, что Линь Чун знала и к чему привыкла.

Она попыталась осторожно убрать руку, будто бы решила потянуться за своей чашкой вина. Невзначай, будто бы на ее запястье не было чужой руки, ощущение от которой заставляло ее горло сжиматься, как при простуде. Командующий Гао пропустил бы это. Она дала ему возможность выйти из этого положения безо всякой неловкости, словно ничего не произошло.

Но стоило ей пошевелиться, как его рука вцепилась в нее, точно гадюка. Его пальцы свирепо сжимали запястье, словно пытаясь вжать свои костяшки в ее.

Линь Чун могла вырваться, но ее будто невидимой силой приковало к месту.

– Куда же ты так спешишь, моя милая наставница Линь? – спросил Гао Цю.

– Прошу меня извинить, командующий, – неестественным, не похожим на ее собственный голосом ответила Линь Чун. – Вынуждена откланяться, мне пора вернуться к тренировкам.

– Подождут, никуда не денутся. Давай же, иди-ка сюда поближе.

Линь Чун оставалась на месте. Ее конечности налились свинцом.

Она никак не могла взять в толк, чтó происходило прямо сейчас и почему, почемуименно сейчас. Может, она сорвала какие-то постыдные планы Гао Цю в отношении Лу Цзюньи и подставилась вместо нее? А может, он с самого начала задумал это? Нет, он же не думал застать ее сегодня, как он мог спланировать это?

Почему они оказались в Зале Белого Тигра?

Этот вопрос продолжал крутиться в ее голове, эхом отдаваясь в ушах, будто бы имел какое-то особое значение.

Хватка Гао Цю стала жестче, он потянул Линь Чун к себе. Она не подчинилась, замерев на месте и не двигаясь. Долгие, ужасные мгновения ее рука была канатом, который каждая из сторон тянула на себя. Линь Чун не знала, как ей поступить.

– Идико мне! – рявкнул Гао Цю и потянулся к ней второй рукой, по-видимому, намереваясь ухватиться за ворот ее верхнего платья.

Тело Линь Чун отреагировало прежде, чем она успела обдумать действия. Она вырвала руку из его захвата и вскочила с места.

– Что за дерзость?! – завопил Гао Цю, стремительно поднявшись на ноги, его лицо и грудь покраснели. – Я твой командир! Ты должна мне подчиняться.

– Командующий, прошу вас… – уговаривала Линь Чун, отступая от него. Она была окружена со всех сторон. Убежать нельзя, бороться с ним тоже. Спиной она ударилась о лакированную стену. – Я недостойна такой чести. Я старая и совсем не нежная. Вам под стать женщина помоложе и покрасивее…

– Сам решу, какая мне под стать, – он навис над ней, упершись руками в стену по обе стороны от нее, его горячее дыхание обжигало ее кожу винными парами. – Ты служишь под моим началом.

Память Линь Чун почти безжалостно подбросила ей утренние наставления ученицам:

«Контроль, который вы обретете над собой, несомненно, поможет вам выйти победительницей из любой трудности, с которой вы столкнетесь».

Ложь обвилась вокруг нее, точно змея, сдавив в объятиях.

В схватке с Гао Цю она, несомненно, вышла бы победительницей. Эта сцена вспыхнула перед ее взором. Вот она победила. Она могла бы пролить его кровь здесь, в Зале Белого Тигра, даже убить могла, стоило ей только захотеть. Она победила, уничтожив свое положение, разрушив свою жизнь и будущее, ее победа обернулась пламенем, которое поглотило каждый путь, шанс или конец для нее… Отголоски этого бушующего пламени расползались все дальше, превращаясь в бурный поток. У нее забрали бы не только ее место, она лишилась бы и императора, его величества, Сына Неба, воплощения Великой Сун, который был близким другом Гао Цю…

Воображаемое будущее вихрем закружилось перед глазами Линь Чун, грозясь задушить ее. О таком нельзя было даже думать.

Гао Цю неуклюже вцепился в ее верхнее платье. Его рука поползла дальше, пытаясь сквозь слои одежд нащупать грудь.

У Линь Чун закружилась голова.

С каждым вдохом ее грудь еще сильнее вжималась в его пятерню, к горлу подступила тошнота. Она попыталась задержать дыхание, замерев, точно покойница.

– Так-то лучше, – раздраженно пропыхтел Гао Цю ей в лицо. – Вот увидишь, я хорошо о тебе позабочусь.

Разум Линь Чун затрепетал, протестуя против тела. Она сможет это вынести, и не с таким справлялась. Это не задержит ее надолго. Наверняка меньше одной стражи, может, половина или даже четверть, даже задержкой не назовешь. Времени займет всего ничего. Всего ничего.

А после она будет свободна. Она убеждала себя, что все уже закончилось, что она перенеслась туда. Вот она свободно выходит из зала и бредет обратно в Южный район, чтобы вернуться к своим обязанностям. Подальше отсюда.

Это не задержит ее надолго.

Гао Цю грубо схватил ее, разорвав платье и оставив свежие синяки на коже под ним. Разумеется, ей было больно, но не сильно. Она вполне могла выдержать это.

Его влажное похотливое дыхание опалило ухо, он ухватился за ее плечо и повернул, прижав грудью к стене. Запах кедра и засохшего лака ударил ей в ноздри. Гао Цю второпях возился с ее одеждами, задирая их вверх и отодвигая в сторону.

Это будет быстро. Она сможет вынести… это совсем недолго…

Он поднял руку и схватил ее за запястье, прижав к дереву и лишив возможности вырваться.

Мысли и чувства вновь хлынули в тело Линь Чун, как два корабля, несущиеся на всех парусах. Инстинкты взбунтовались и взяли верх, прежде чем разум сумел возобладать над ними.

Она резко и жестко изогнулась, вырываясь из его хватки, а рукой скользнула, чтобы отвести держащие ее ладони. Он вскрикнул в гневе и ринулся к ней, намереваясь прижать обратно. Она выставила вперед ногу, лишив его равновесия, и он повалился лицом прямо под хлесткий удар ее ладони.

Гао Цю отшатнулся, поднял руки, зажимая место удара, и приглушенно прокричал:

– Шлюха!

Только в это мгновение Линь Чун осознала, что она натворила.

Стены смыкались вокруг нее, грозясь удушить. Все плохо, гораздо хуже, чем могло быть. Ей следовало… следовало закрыть глаза, позволить ему сделать то, что он собирался. Подумаешь, неприятно – пара мгновений, и все пройдет. О чем она только думала?

Противоречивые мысли заполонили ее разум, сковав тело. Стоит бежать? Но куда? Как ей выкрутиться из этой западни? Утешить его самолюбие? Может, когда он протрезвеет…

– Сука! Потаскуха! Ты принадлежишь императору. Ты принадлежишь мне!

Алые струйки потекли из носа Гао Цю, собираясь над его верхней губой. Он стал браниться, брызгая кровавой слюной в лицо Линь Чун:

– Все, что ты имеешь, дал тебе я! Благодаря мне ты занимаешь свою должность! Говорили мне про тебя, предупреждали, что не стоит брать женщину, – быть беде! Но я их не послушал и вверил тебе этот пост!

Он нес такую околесицу, что Линь Чун даже не могла подобрать слов, чтобы возразить ему: она стала наставником по боевым искусствам задолго до того, как он получил звание командующего; он едва ли обращал внимание на ее службу, да и на нее как на подчиненную – лишь просматривал ее отчеты и всегда глядел мимо, сквозь нее, ровно до сегодняшнего дня…

– Я дал тебе все, я же могу все и отнять! – взревел Гао Цю. – Стража!

Для Линь Чун это был последний шанс сбежать. Но даже теперь она все не верила, никак не могла поверить. Она ярко представляла себе такой исход событий, но теперь не могла осознать, что это вот-вот произойдет.

На зов Гао Цю прибежали двое стражников, гремя темными пластинками доспехов, а копья держали острием вперед, в случае угрозы готовые быть пущенными в ход. Только имперские стражники, обеспечивающие безопасность, могли носить здесь оружие, строгий древний запрет допускал это исключение, когда нечто страшное уже произошло.

Они остановились вблизи Линь Чун и Гао Цю, в замешательстве глядя на своих командиров.

– Где меч наставника Линь? – рявкнул на них Гао Цю.

– У меня, командующий, вот он! – отрапортовал один из стражников, указывая на свой пояс, куда прицепил меч вместе с его собственным.

– Вернуть ей! – приказал Гао Цю.

Но стражник медлил, на лице его отразилось смятение, и в разуме Линь Чун проскользнула нелепая и совершенно неуместная мысль, что недостаток военной дисциплины, которым она была так недовольна, дал ей мгновение передышки.

– Это же Зал Белого Тигра, – с сомнением протянул стражник, робко покосившись на Линь Чун.

Он был ей знаком. Его фамилия – Шу. Всегда прилежный на тренировках, добродушный, хоть и небольшого ума, в отличие от остальных.

– Велено тебе, верни ей меч! – заорал Гао Цю.

Ослушаться приказа командующего стражник не мог. Он поспешил отстегнуть с пояса меч и шагнул вперед, передавая его Линь Чун.

Но она не сделала никаких попыток принять его. Разумеется, она и не собиралась. Она все еще оставалась наставником по боевым искусствам и твердо знала все местные правила, особенно те, которые глубоко вбивались в черепушку каждого, кто жил и трудился в этих районах Имперского города. Это был Зал Белого Тигра. Неужели Гао Цю рассчитывал, что она… что? Превратится в предательницу? Обернется преступницей из-за него, только ради того, чтобы он мог творить все, что вздумается?

Она ни за что не совершила бы подобного. Он имел все козыри, но она не собиралась давать ему шанс пустить их в ход.

Гао Цю неуклюже подался вперед, схватил меч Линь Чун, все еще закованный в ножны, и бросил в нее. Линь Чун отшатнулась, силясь не поднять руки и не поймать его по наитию. Меч с лязгом приземлился у ее ног.

Линь Чун вздрогнула всем телом, все ее естество выступало против такого обращения со своим же оружием.

– Вот наставник по боевым искусствам Линь Чун, – указал Гао Цю стражникам. – Она пришла в Зал Белого Тигра с оружием. Вы своими глазами это видели. Приказываю вам задержать ее за попытку покушения на государя!

Линь Чун отстраненно, будто эта мысль пришла к ней издалека, подумала, что она должна была сразу сообразить. Она должна была это предвидеть.

Поймала она меч или нет, было совсем неважно. Равно как было неважно и то, что она не давала никакого повода. Неважно было и все то, что она делала, что всегда была порядочной и строго блюла общественные нормы, что всю жизнь посвятила империи и никогда не сходила с этого пути.

Оцепенение сковало ее тело. Стражники опять замешкались и не решались подойти к наставнику, особенно после того спектакля, зрителями которого они стали, особенно когда знали правду. Но противиться приказу командующего они не смели.

Линь Чун и не ждала иного.

Стражники обступили ее, завели запястья за спину и вывели из Зала Белого Тигра. Она в последний раз взглянула на Гао Цю – он развалился за полированным столом, кровь стекала на его обнаженную грудь, а сам он вперился взглядом в Линь Чун, упиваясь победой.

Глава 3

Лу Цзюньи протискивалась сквозь людей, толпившихся в областном ямэне Бяньляня. Этот ямэнь отличался от тех, которые трудились на благо центрального правительства во Внутреннем Имперском городе. Он расположился на более просторных и оживленных улицах Внешнего города и находился в подчинении самого управителя столичной области. Лу Цзюньи все силы приложила, чтобы в нетерпении не растолкать всю эту толпу перед собой.

Пожалуй, некоторые приемчики Линь Чун ой как пригодились бы ей сейчас.

Линь Чун в тюрьме! Арестована! Что за поклеп, что за чудовищная несправедливость! Линь Чун, которая капли в рот не брала и не бранилась, слова не сказала против правительственных чинуш, даже когда они сами на это напрашивались, – и вдруг объявлена предательницей! Горечь разливалась во рту Лу Цзюньи, и женщина силилась не пустить в ход локти, чтобы растолкать это трещащее месиво, задерживающее ее. Почто так копаться?! Неужели нельзя побыстрее?!

Лу Цзюньи не впервой было идти в ямэнь или суд на выручку другу, с золотом и серебром наперевес она использовала свое небольшое влияние против системы правосудия, сплошь и рядом состоявшей из лежебок-судей да прогнившего насквозь, заторможенного делопроизводства. Многие, очень многие люди, будь то друзья, знакомые или друзья знакомых, тайно обращались к Лу Цзюньи за помощью просто потому, что никому другому не было до этого дела. Она же шла просить за них, подкупала судей и чиновников, наполняя их ладони серебром, обещая заплатить больше, к великому неудовольствию своей дорогой Цзя, и, насколько могла, добивалась частичного помилования или смягчения каторги до мягкого наказания. У Лу Цзюньи хватало бедовых друзей, из-за которых она не спала по ночам, но она и подумать не могла, что когда-нибудь будет испытывать подобный страх за судьбуЛинь Чун.

Немыслимо. Она чувствовала, будто прямо сейчас готова взорваться от этой вопиющей несправедливости, от осознания того, что Линь Чун, которая всю жизнь жила, соблюдая каждое маленькое правило, из-за этого же и умрет, а Лу Цзюньи окажется бесполезной, чтобы хоть как-то помешать ее казни.

Бороться с влиянием командующего Гао ей прежде не доводилось. Она даже не была уверена, возможно ли это.

Но будь она проклята, если не пожертвует всем, пытаясь это сделать.

Пусть и не самым изящным способом, но ей удалось пробить себе путь сквозь толпу перед ямэнем, она даже обошлась без членовредительства. Пройдя вперед, она свернула в дальнюю крытую галерею и, переведя дух, постучала в дверь из цельного дерева.

Она перебирала пальцами в ожидании, нервозность пылала внутри нее, грозясь прорваться на свободу. Управитель предпочитал быстро избавляться от предателей и убийц, особенно с подачи командующего Гао…

Предатель и убийца. Разве можно было помыслить, что эти слова будут когда-нибудь относиться к Линь Чун?

Дверь отворилась, и за ней показался мужчина с испещренным морщинами, но добродушным лицом. На щеке его красовалось размазанное чернильное пятно, а редкие волосы растрепались по бокам.

– Госпожа Лу Цзюньи! – торжественно поприветствовал он. От широкой улыбки в уголках его глаз собрались морщины. – Прошу, заходите. Чем обязан удовольствию видеть вас?

– Господин Сунь Дин, – ответила ему тем же Лу Цзюньи, – мне срочно нужна ваша помощь.

Она ворвалась в ямэнь, и так же, как и в любой другой ее визит, здесь не было ни местечка, где не высились бы стопки бумаг, не валялись бы отдельные листы, густо исписанные иероглифами, да несколько обернутых книг, немного сглаживающих царящий здесь хаос. Но сегодня ей было не до этого.

Сунь Дин был судебным чиновником под началом управителя столичной области, но это далеко не единственная причина, по которой Лу Цзюньи стремилась к дружбе с ним, после того как он стал частым гостем на ее светских кружках. Там собирался самый разный люд, от студентов с жадными глазами до случайно забредших знаменитостей. Взять, к примеру, ученого Лин Чжэня или поэтессу Сун Цзян, которые еще совсем недавно захаживали к ней время от времени. В один прекрасный день к ней пожаловал генерал Хань Шичжун[11] – тогда кружок Лу Цзюньи превратился в обиталище богов: все собравшиеся с благоговейным трепетом наблюдали за его оживленной беседой с Лин Чжэнем о новшествах в военном деле и с Сун Цзян о поэтической литературе. Разумеется, все это происходило до того, как Лин Чжэнь угодил в тюрьму, а Сун Цзян так тихо и таинственно исчезла из поля зрения…

«Наверняка ее тоже бросили в какую-нибудь дыру, как преступницу», – с горечью думала тогда Лу Цзюньи.

Она, хоть и не сближалась со всеми посетителями своих кружков, все же искренне стремилась заводить друзей по интересам, а не по статусу, поэтому ее дружба с Сунь Дином не имела под собой никаких скрытых мотивов. Но было бы ложью отрицать, что она держала его в уме, если когда-нибудь его помощь могла бы пригодиться.

Правда, ей и в голову не могло прийти, что помощь понадобится так скоро, да еще и в таком отчаянном деле. На кону жизнь одной из ее самых близких подруг, ее названой сестры, с которой они знакомы уже не один десяток лет.

Не было у нее уверенности и в том, насколько велико было его влияние. Предыдущие ее заступничества ограничивались обращениями к районным судьям, но если те были мелкими рыбешками, то областной судья – настоящей акулой. Глубоко погруженной в политику, способной проглотить человека живьем без колебаний.

– Чем я могу вам помочь? – поинтересовался Сунь Дин, вернувшись к столу и жестом пригласив Лу Цзюньи занять стул напротив.

Ей понадобилась секунда передышки, чтобы собраться с мыслями.

– Известно ли вам о деле наставника по боевым искусствам Линь Чун? Управитель разбирал его вчера.

Она все еще находилась в смятении из-за столь вынужденной спешки. Она и знать не знала о случившемся, пока не пришла, как обычно, на тренировку и не обнаружила таких же растерянных учениц. Весьма настойчивые расспросы Лу Цзюньи, не без устрашающей поддержки вызвавшейся помочь Лу Да, в конечном счете принесли плоды и пролили свет на причину отсутствия Линь Чун.

Лу Цзюньи не пустили к Линь Чун, не помогла даже щедрая взятка серебром, но теперь она держала в руках все подробности этого дела. Управитель столичной области уже заслушал доводы Линь Чун, но так и не вынес приговора, что было весьма необычно. Лу Цзюньи доводилось общаться с этим человеком раньше, но только однажды и мимоходом, а потому она не сомневалась, что лучше всего сперва обговорить все с Сунь Дином.

Если бы только он помог. Если бы только он мог помочь! По крайней мере, он выслушает ее. Он ведь беспристрастен, он наверняка ее выслушает…

Но куда важнее то, что он был честным и порядочным. Она старалась верить в это.

– Да, я слыхал об этом, – наконец ответил он с беспокойством на лице. – Управитель едва не поседел, занимаясь этим делом. Командующий Гао Цю настаивает на немедленной казни.

Лу Цзюньи, хоть и предвидела подобное, но все же от столь прямого ответа у нее скрутило внутренности.

– Линь Чун невиновна, вы и сами должны это понимать. Гао Цю оклеветал ее. Покушение на убийство? Да это немыслимо, я же ее прекрасно знаю. Я порасспрашивала людей в Имперском городе. По их словам, стражники схватили Линь Чун только по приказу Гао Цю, а вовсе не из-за того, что она якобы задумала кого-то там убить. Да вы и сами знаете, что за человек этот Гао Цю!

Сунь Дин вздохнул, выражая болезненное согласие. Ну, она хоть сдерживалась в словах, и на том спасибо.

Лу Цзюньи продолжила:

– Стоит управителю опросить стражников, и правда тут же выплывет наружу…

Сунь Дин поднял руку, прерывая ее:

– Сестрица Лу, тут проблема-то совсем в другом. Управитель Тэн так медлит как раз потому, что доказательств недостаточно. Гао Цю постоянно приправлял свои показания новыми подробностями: сначала он говорил, что та покушалась на государя, потом – что на него самого. То стражники его спасли, то он сам схватил Линь Чун… Управитель и сам ясно видит, где правда, где ложь. Вот только сама понимаешь, что правда далеко не всегда спасает положение.

– Вы про то, что Гао Цю требует наказать ее, – сглотнула Лу Цзюньи, – и настаивает на казни.

– Боюсь, что так.

– Братец Сунь, прошу вас. Сами понимаете, что все это неправильно. Отведите меня к управителю, помогите мне оспорить это дело. Линь Чун – одна из моих самых дорогих подруг. Мы с ней знакомы с юных лет. Да она самая законопослушная в этом городе! Вы никого нравственнее и честнее во всем Бяньляне не сыщете. Прошу вас.

Сунь Дин нахмурился, но в конце концов все же кивнул:

– Мне самому не давало покоя это дело, а теперь я узнаю, что она твоя подруга… Мы должны сделать все от нас зависящее. Обещаниями бросаться не буду, но… идем за мной. Управитель сейчас удалился к себе на полуденный отдых – самое подходящее время.

Сунь Дин в компании Лу Цзюньи покинул кабинет и повел женщину сквозь лабиринты коридоров между дальними помещениями ямэня. Личные покои управителя, где он предавался отдыху, были расположены за двором, вдали от суматохи рабочих кабинетов.

Управитель Тэн оказался тучным круглолицым мужчиной, и он поприветствовал их, когда они попросили у него прощения за вторжение.

– Для вас, дорогой Сунь Дин, минутку всегда выкрою, – весело сказал он. – А вы ведь госпожа Лу? Полагаю, мы виделись прежде. Я польщен, что удостоился еще одной встречи.

Лу Цзюньи насилу кивнула в ответ и сдержанно пробормотала вежливое приветствие.

– Как бы вы, господин управитель, не взяли свои слова обратно, – продолжил Сунь Дин. – Мы пришли к вам с просьбой по делу наставника по боевым искусствам Линь Чун.

– Эх! – Управитель Тэн тяжело опустился на кушетку, махом руки приглашая их присесть рядом. – По правде сказать, я и сам буду вам очень благодарен, если вы подскажете, что тут можно поделать. Пока единственное, что мне остается, – это уважить требования командующего Гао Цю. Но, видят небеса, мне и самому хотелось бы найти иное решение. Разве приличествует казнить женщину!

Услышав, чтó именно его останавливает от вынесения приговора, Лу Цзюньи было ощетинилась, но усилием воли сумела сдержать свой гнев.

– Господин управитель, я знаю Линь Чун очень много лет. Ее репутация безупречна. Это явный поклеп, ей хотят навредить. Молю вас о помиловании для нее.

– Ее обвиняют в тяжком преступлении, – ответил управитель Тэн, хотя и кивнул головой в явном согласии. – Командующий Гао Цю потребовал, чтобы я выпытал у нее, почему она оказалась в Зале Белого Тигра с мечом в руке, если у нее не было в планах убивать его, и что за предательство она замышляет против Великой Сун. За любое из этих преступлений полагается смертная казнь.

– Он ее в этом обвиняет?! – Лу Цзюньи, не в силах сдержать себя, повысила голос. – Господин Тэн, я была с Линь Чун прямо перед тем, как все случилось. Она четко предупредила меня, что в Зал Белого Тигра нельзя входить ни с каким оружием. Свой меч она оставила стражникам, охраняющим вход. Клянусь вам!

– Управитель, давайте начистоту, – тихо, но настойчиво произнес Сунь Дин. – Нам с вами, да и всем в округ ' е известно,как командующий Гао распоряжается властью и влиянием. Скольких соперников он довел до этого суда – да и не только их, а всех ему неугодных. Он нашими руками расправляется со своими политическими противниками, а мы лишь глаза закрываем на это… Да он и ребенка запросто бросит в тюрьму, посмей тот ему докучать. Еще и потребует, чтобы того оставили гнить за решеткой или обезглавили. Разве наш ямэнь обязан лишь ублажать мелкие обиды командующего Гао Цю?

– Разумеется, нет, – возразил управитель. Казалось, он был застигнут врасплох, но не серчал. – Господин Сунь, вы и сами знаете, нет у командующего Гао Цю такой власти над нами. Мы подчиняемся напрямую имперскому двору.

– Так давайте докажем, что мы не его собственность. Если вы вынесете смертельный приговор Линь Чун, это подтвердит наше раболепство перед ним.

От этих слов сердце Лу Цзюньи наполнилось благодарностью и вместе с тем выстраданной, робкой надеждой. Она знала, что Сунь Дин был хорошим человеком. Но одно дело знать, а совсем другое – видеть такую его искренность и откровенность: он произнес то, о чем она сама могла лишь прошептать наедине, но никогда бы не высказать здесь и сейчас… Все же она была права в том, что именно он – тот союзник, который ей нужен. Ей бы ни за что не удалось произнести такую речь без последствий, не перед управителем столичной области точно. Но Сунь Дин был вхож в его окружение, он пользовался его доверием. И, вероятно, в его силах было аккуратно бросить вызов ярой законопослушности ямэня и его судебного надзора, при этом не рискуя нарваться на гнев управителя или подставить под угрозу их дело.

Управитель Тэн сложил вместе руки.

– И слова же вы подбираете, господин Сунь! Я не меньше вашего этого хочу, но против правды не пойдешь – требования такого человека, как Гао Цю, мы не можем просто так проигнорировать. Так как, по-вашему, мы можем разрешить это дело? Подскажите мне, прошу вас. Я непременно ухвачусь за любой предлог, чтобы не отправлять на плаху женщину, да еще такую порядочную и безвинную – по правде сказать, я и до этого был уверен в правдивости ее слов.

Сунь Дин и Лу Цзюньи переглянулись.

– Быть может, выбрать нечто среднее, – предложил Сунь Дин. – Вынести обвинительный приговор, но смягчить наказание. Пусть Линь Чун сознается в меньшем преступлении и останется в живых. Так мы покажем Гао Цю, что мы не прогнулись перед ним, но и не пренебрегаем им полностью. Он сам знает, что его обвинения неубедительны. И до тех пор, пока вы не бросаете ему вызов, ему придется считаться с вашим авторитетом.

Обвинительный приговор все еще оставался вопиющей несправедливостью, но Лу Цзюньи была достаточно искушенной в делах политики, чтобы осознавать слабость собственной позиции. Да и не до этого было – первостепенной задачей было сохранить жизнь Линь Чун.

– Думается мне, такое вполне себе выполнимо, – задумчиво протянул управитель Тэн. – Вот если, к примеру, Линь Чун сознается, что вошла в Зал Белого Тигра с мечом безо всякого умысла, из-за невежества… Тогда ей грозит плеть, потом клеймо, а после… скорее всего, сошлют в какой-нибудь каторжный лагерь, подальше от глаз Гао Цю. И все довольны.

Однако Лу Цзюньи не была довольна, совсем не довольна. Но она прикусила язык. Все же это было больше, чем она смела надеяться.

– Да, придется немного поднапрячься, но ничего невыполнимого нет, – продолжил управитель, кивая самому себе. А затем он повернулся к Лу Цзюньи. – Для такого уговора от вашей подруги потребуется погасить издержки. Ее семья сможет себе это позволить?

– Я заплачу, – тут же отозвалась Лу Цзюньи.

Ей также нужно передать несколько слитков серебра лично Линь Чун на взятку охранникам в лагере для ссыльных, иначе ей даже с легким приговором там жизни не дадут.

А что до семьи Линь Чун… Двое ее детей были ее единственными родственниками. Лу Цзюньи не знала, хотела бы ее подруга рассказать им о случившемся или умолчать об этом позоре.

Лу Цзюньи решила, что обязательно узнает у нее, пусть только им поговорить разрешат. Тогда можно будет и посыльного к ним отправить.

Будь кто-то из близких Лу Цзюньи ложно осужден и заключен в тюрьму, она хотела бы, чтобы ей рассказали об этом. Но Линь Чун была совсем другой, равно как и ее дети. Их она воспитывала в строгости, полагая, что такая тактика сможет компенсировать отсутствие отцовского воспитания. Дети ее выросли послушными и трудолюбивыми, но сейчас они жили далеко отсюда. На памяти Лу Цзюньи никто из них не наведывался в Бяньлянь с визитом. По ее собственным наблюдениям, Линь Чун определенно любила их, но довольно редко дарила им улыбки.

Линь Чун всегда слишком сильно пеклась о будущем, забывая наслаждаться настоящим. И вот во что это вылилось.

Линь Чун сгорбленно облокотилась на стену темницы, пытаясь хоть немного уменьшить боль от ран на спине и лице. Она использовала все известные ей навыки, чтобы очистить разум. Получалось так себе. Горечь обиды разрасталась внутри нее, застаиваясь в теле, словно желчь.

Она не совершила преступления. Никакого. Это Гао Цю…

У него была сила. Она же была не больше мышки в его руках – побить и выбросить ничего не стоило. До сего момента она не осознавала этого полностью. До чего же она была глупа…

Она думала, что в тот же день лишится головы прямо на месте. Радость от того, что она еще поживет, была не более чем маленькой вспышкой в бесконечном хаосе реальности, которую она больше не могла понять. Реальности, которая отвернулась от нее без всякого предупреждения или возможности что-либо изменить.

Предложение управителя о помиловании могло бы стать для нее потрясением, если бы она еще сохранила умение удивляться чему-либо. Она почти отказалась от него, неистовый порыв побуждал громко прокричать о том, что онаневиновна, что не собирается признаваться в том, чего не совершала, пусть это было и менее тяжкое преступление. Пусть даже это и спасло бы ее от смерти.

Но все же она была виновна в одном преступлении, о котором она не жалела иникогда не будет жалеть. Гао Цю ведь мог обвинить ее в том, что она напала на него, и Линь Чун не понимала, почему он этого не сделал. Неужто смутился, что желанная победа запятнает его кровью? А может, решил, что покушение на убийство будет выглядеть внушительнее, что так он наверняка добьется желаемого.

Ее смерти.

Мысль об этом – о кознях Гао Цю, его кричащей силе, его планах на ее судьбу – убедила Линь Чун смириться и произнести эти слова. Она не доставила бы Гао Цю удовольствия своей смертью, пусть не видать ей спокойной жизни. Пусть даже ей пришлось оклеветать себя ложным признанием, притвориться полной дурочкой, позволившей себе ненароком прийти в Зал Белого Тигра с мечом наперевес, хотя законы она знала превосходно.

Признание отдавалось на языке пеплом и песком, но Линь Чун удалось выдавить из себя эти слова.

За этим последовало наказание – двадцать ударов бамбуковых палок, отозвавшихся пламенем боли на ее спине. Даже сейчас, полдня спустя, кровь под одеждой все еще сочилась из ран, стекала по ногам и собиралась под сгибом коленей. Казалось, что раны открывались от малейшего неосторожного движения. После ударов палками ее клеймили: торопливый, безразличный клеймовщик быстро и грубо нанес чернильные символы на ее щеку, а затем отправил обратно в темницу. Они все еще горели огнем.

Теперь она навсегда прослывет преступницей. Клеймо на всю жизнь.

Перед тем как снова бросить ее в темницу, на ее шею повесили кангу[12]. Этот широкий квадрат из дерева и металла сковал ее, нещадно давя на ослабшее тело, усиливая боль в израненной спине и плечах. И как бы она ни пыталась устроиться поудобнее, ей не удавалось облегчить ношу. Несомненно, в этом и была цель.

Но мгла, терзавшая душу Линь Чун, появилась вовсе не из-за этого. Боль – это ничто, боль она могла стерпеть.

«Ты должна выдержать эту боль. Полчаса потерпеть, и все закончится…»Но почему-то голос рассудка, эхом раздававшийся в голове, больше не был властен над ней.

Нет! Нет, не должна она была терпеть это! И ее не должны были заставлять делать это! Единственным злодеем здесь был Гао Цю. Она не будет винить себя вместо него. Она могла бы себе это позволить.

К тому же боль и в подметки не годилась тойярости, что разливалась внутри нее. Она проникла так глубоко, забралась в те уголки ее души, о существовании которых она и не подозревала. Линь Чун была сбита с толку. Ей и в голову не могло прийти, что она способна испытывать такие разрушительные эмоции. Гнев болезненно пульсировал внутри нее бесконечным потоком, то набухая, то отступая, прежде чем вновь настигнуть, грозясь вырваться наружу.

Пожалуй, теперь она понимала, почему люди идут на убийство. Опасная мысль.

– Сестрица Линь?

Линь Чун попыталась поднять голову, но канга помешала. Однако поднять глаза, чтобы разглядеть Лу Цзюньи, ей все же удалось.

Ее подруга, всегда такая очаровательная, теперь стояла перед ней с гримасой беспокойства на лице, к вящей печали Линь Чун.

Лу Цзюньи кивнула сопровождавшим ее стражникам, кивнула с намеком. Они почтительно отступили на пару шагов. Лу Цзюньи спешно подошла к прутьям камеры и опустилась на колени.

– Моя дорогая сестрица… Что же они с тобой сделали? Это просто невыносимо… несправедливо…

Когда ее били палками, когда ставили клеймо, Линь Чун не проронила ни слезинки, но почему-то сейчас от столь прямой правды ей захотелось заплакать.

Это было несправедливо.

Она подалась вперед и, кое-как неуклюже извернувшись, чтобы канга не мешала, просунула руку сквозь прутья. Лу Цзюньи крепко сжала ее пальцы.

– Моя дорогая, вот, я принесла тебе немного еды и, что более важно, золота и серебра, они пригодятся тебе, когда доберешься до лагеря. Охранникам, которые должны сопроводить тебя в Цанху, уже заплатили. Я дам тебе с собой еще серебра – отдай немного тамошним стражам, но бо ' льшую часть прибереги для надзирателя, тогда никто не посмеет тебя там донимать.

Линь Чун перевела взгляд на стражников, стоящих чуть поодаль. Они так почтительно относились к Лу Цзюньи. Интересно, сколько же серебра она уже пожаловала им?

– Вот, значит, каков порядок вещей, – пробормотала она. Голос ее звучал словно чужой.

– Я сделаю все, что в моих силах, все что угодно отдам, лишь бы облегчить твои страдания, – тихо, но пылко пообещала Лу Цзюньи. – Нашла время для споров! Сейчас о выживании нужно думать.

– Мне нечем отплатить тебе, – ответила Линь Чун. Отчего-то это показалось важным.

Лу Цзюньи плакала, плакала бесшумно, не переходя на всхлипы или рыдания. Лишь слезы одна за другой водопадом лились по ее щекам. Линь Чун не была уверена, что достойна их.

– Ах, дорогая подруга, – произнесла Лу Цзюньи. – Ты, главное, выживи, мне этого будет достаточно. А теперь скажи, нужно ли тебе что-нибудь еще? Могу ли я что-нибудь для тебя сделать?

– У меня в покоях… – еле выдавила Линь Чун. – У меня там не так много вещей, но я была бы признательна, если бы ты сохранила их для меня, пока там все не расчистили…

– Считай, сделано, – откликнулась Лу Цзюньи. – Может быть, нужно рассказать о случившемся кому-нибудь? Если тебе угодно, могу послать весточку твоим детям.

Ее детям.

Одной из вещей, хранившихся в покоях Линь Чун, была коробка. В ней лежали две вещицы, которые Линь Чун берегла много лет. Это длинное перышко на палочке – любимая игрушка ее сына, с которой он еще маленьким мальчиком развлекался днями напролет. И стихотворение, начертанное детской рукой тогда еще десятилетней дочери.

Линь Чун не считала себя сентиментальным человеком. Эти вещицы, что она хранила, помогали ей оживить воспоминания. Они служили ей напоминанием. Напоминанием, что она воспитала сына, и благодаря привитым навыкам он сумел выдержать экзамен на чиновничью должность; что после помогла ему устроиться на государственную службу в Сицзине; что устроила дочери брак с богатым землевладельцем, проживавшим довольно далеко на юге.

Когда-то все это казалось неосуществимой мечтой. Она работала не покладая рук, постоянно боялась, что не сможет защитить своих детей, растущих без отца.

Закрыв коробку, она вспоминала своих детей, свое лучшее достижение в жизни. И они останутся незапятнанными несчастливой судьбой их родителей. Завтра, как ей сказали, она отправится в тюремный лагерь в Цанху.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Одна из основополагающих категорий конфуцианской философии, по значению наиболее близкая к человеколюбию.

Вернуться

2

Китайская традиционная мера веса, приблизительно равная половине килограмма.

Вернуться

3

Историческое название Кайфэна. Переименовал его в Кайфэн император династии Мин Чжу Юаньчжан в 1368 году.

Вернуться

4

Сутки в Древнем Китае делились на двенадцать частей, по-другому страж. Каждая длилась по два часа.

Вернуться

5

Традиционная китайская мера длины, равная приблизительно половине километра.

Вернуться

6

Мера веса, а также денежная единица (западный аналог – таэль).

Вернуться

7

Государственное учреждение в феодальном Китае.

Вернуться

8

Сказочный зверь, напоминает покрытого чешуей оленя с одним рогом, по легендам, отличается добротой и является предвестником счастливых событий.

Вернуться

9

Древняя китайская игра с мячом, одна из предшественниц современного футбола. Именно благодаря своему мастерству в этой игре Гао Цю обратил на себя внимание императора.

Вернуться

10

Желтое вино. Китайский традиционный алкогольный напиток из зерен риса, проса или пшеницы.

Вернуться

11

Хань Шичжун (1089–1151) – выдающийся генерал, политик и поэт Поздней Северной Сун и Ранней Южной Сун. Отличился в сражениях против чжурчжэней.

Вернуться

12

Шейная колодка из двух половин с отверстием для шеи, которая замыкается при надевании на шею.

Вернуться