# Путь в тысячу пиал

Валерия Шаталова, Дарья Урбанская

Жизнь в Тхибате никогда не была сладкой, как лепестки саган-дайля. Но однажды будто сама смерть распростерла крылья над людьми, выпустив свирепых ракшасов в мир живых. Духи-хранители земель смолчали, не ответили на мольбы, и лишь монахи Икхо встали на защиту.
Рэннё – лучший ученик настоятеля, один из сильнейших воинов. И казалось, жизнь его предопределена, но Джэу, нелюдимая работница при монастыре, путает все планы. Совершив ужасный проступок, она сбегает, не зная, что в недрах горы уже пробудился тот, кто призовет всех к ответу.
У каждого из них свой путь – сквозь горы, людскую злобу и обман. Путь в тысячу пиал, который начинается с первого шага.
Для широкого круга читателей.

* * *

Копирование, тиражирование и распространение материалов, содержащихся в книге, допускается только с письменного разрешения правообладателей.


© Урбанская Д., Шаталова В., текст, 2024

© Сальникова Е., иллюстрации, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

## Пролог

В шатре пахло ячменными лепешками и кислым пивом. Санму́ повела плечами, скидывая овечий тулуп и оголяя грудь. От жары на ее коже, бронзовой в свете жаровни, бисерился пот. Негромко хлопали, обжариваясь, зерна, что она просеивала над огнем. Приготовление ца́мпы всегда отнимало много времени, ведь сначала обжаренный ячмень нужно было размолоть, и уж только потом смешать получившуюся муку с чаем и маслом яка. Фигура Санму размеренно двигалась в такт языкам пламени, отбрасывая на черное полотнище шатра еще более черную тень.

– Свиная голова! Это Нанг Лха! – раздался детский возглас из-под вороха тонких шерстяных одеял в углу.

Санму бросила взгляд на стенку шатра и помахала рукой с растопыренными пальцами, делая свою тень еще причудливее.

– Хранитель домашнего очага заглянул к нам в гости, – с напускной серьезностью заявила она. – Нанг Лха машет своим трезубцем, призывая удачу в наши судьбы.

– Ох… – донеслось из угла.

Санму улыбнулась, и даже Чоэпэ́л, глава семьи, что сидел тут же, рядом с жаровней и вырезал что-то из кости, не сдержал усмешки. Шумно отхлебнув пива, он вновь принялся за дело, что-то еле слышно напевая себе под нос. Снаружи всхрапнул як, привлекая внимание людей. Арми́н был лучшим в стаде, самым мощным и норовистым. Пока ему не пробили носовую перегородку кольцом из можжевельника, даже опытные пастухи боялись подходить к зверю близко. Но и теперь от огромной горы мышц и черной шерсти так и веяло опасностью.

– Волков чует? – Чоэпэл поднял голову, прислушиваясь. Но на улице было тихо.

Он снова смочил горло пивом и вернулся к прерванному занятию.

– Что это будет, па? – снова послышался сонный детский голос из вороха одеял. – Заколка с лотосом, как ты мне обещал?

– Кое-что поважнее, – хмыкнул отец. – Амулет, отгоняющий злых демонов и ракша́сов.

– А вот седая Лу из дальнего шатра вечно бормочет, что от ракшасов не спасет ничего, потому что духи земель нас оставили и…

– Не слушай эту сумасшедшую старуху. Она давно умом тронулась. То ли от испуга, то ли от горя – после того, как ее младшего сына пометили проклятьем. А может и от всего вместе.

– Ну хватит уже! Нечего поминать демонов на пороге ночи, – недовольно оборвала его Санму, а затем добавила тише: – Спи уже, детка. Завтра встанем пораньше, чтобы насобирать дикого лука на обед. Он хорош с жареным мясом.

Армин снова захрипел и забился на привязи. Было слышно, как он взрывает землю копытами, и мелкие камни отлетают на стенку шатра. Чоэпэл поднялся.

– Не дело. Проверю.

От резкого движения его длинная черная коса хлестнула по плечу. Взяв топор, он откинул дверное полотно и, хмурясь, вышел. Осторожные шаги раздались прямо у стенки шатра.

– Ну-ну, Армин, чего ты… – Чоэпэл успокаивающе прицокнул языком. – Что тут у те…

Громкий крик разорвал тишину над становищем:

– Ракша́…

Чоэпэл не закончил, и звук его голоса сменился горловым бульканьем.

Санму в панике вскочила на ноги, но не успела ничего сделать. Полотнище, закрывающее вход, сорвало, словно порывом ветра, бушующего над горными перевалами зимой. На пороге возникло чудовище, что стало проклятьем их народа в последние десятилетия.

Ракшас. Порождение демонской бездны, что разверзлась в жерле священной горы Ундзэ́н не иначе как за людские прегрешения.

Ростом со среднего мужчину, ракшас был с ног до головы покрыт темной шерстью, свалявшейся настолько, что цвет не различить. Голой оставалась только загрубевшая желтая кожа на ладонях. Узловатые пальцы, так похожие на человеческие, хищно изгибались, оканчиваясь длинными когтями.

Санму вскрикнула от ужаса, но тотчас собралась, готовая до последнего вздоха защищать свое дитя. А ракшас словно сразу же учуял, что в шатре притаился ребенок. Они всегда выслеживали младенцев с такой неистовой устремленностью, будто то было их любимое лакомство. Могли издалека учуять даже плод в утробе матери. Вот и теперь вывернутые наружу ноздри демона затрепетали, он повел косматой головой и безошибочно уставился в тот угол, где возвышался ворох одеял.

Второй раз вскрикнула Санму, на этот раз яростно и воинственно, отвлекая внимание существа на себя, но ракшас не повернулся на звук, продолжая всматриваться в одеяла, вслушиваясь в испуганное биение маленького сердечка. Воспользовавшись заминкой, Санму с силой ударила ногой по жаровне, опрокидывая ее на чудовище. Угли веером разлетелись по шатру, хлестнули ракшаса и опали у его нечеловеческих ног. К смраду чудовища добавился запах паленой шерсти.

Санму схватила нож, которым обычно рубила мясо, и бросилась на ракшаса, но он лишь лениво взмахнул одной из длинных волосатых рук, словно отгоняя назойливую мошкару. Санму отлетела к стене шатра и неудачно приземлилась, вывернув колено. Раздался хруст кости, и она взвыла от боли и беспомощности.

Больше внутри никого не было. Никого, кто мог бы встать между демоном и его вожделенной целью. Ракшас засеменил вперед небольшими шажками, словно боялся, что ребенок сбежит. Казалось, он даже стал издавать какой-то низкий горловой звук, вроде успокаивающего мурлыканья, чтобы не спугнуть свою жертву. Или то было сладостное предвкушение пиршества?

Внезапно у входа в шатер послышались шаркающие шаги, а затем Санму, задыхаясь, с надрывом просипела:

– Чоэпэл… спаси… там…

Мужская фигура с безумным остекленевшим взглядом, выросла из-за спины ракшаса. Из чудовищной раны на горле толчками выходила кровь, окрашивая светлый тулуп в алый. В руках Чоэпэл держал топор. Высоко воздев его над головой, он захрипел и завалился вперед, обрушивая оружие на спину демона, налегая всем весом своего умирающего тела, чтобы покончить с порождением бездны.

## Глава 1. Джэ́у

> Без малого семьдесят лет назад священная гора Ундзэ́н изверглась огнем и ядовитым пеплом, а из глубин ее вместе с лавой хлынули орды свирепых демонов – ракша́сов. Испуганные люди побросали жилища, скот, привычную жизнь и тех несчастных, кто бежать был не в силах. Казалось, сама смерть распростерла над ними крылья. Тхиба́т стонал, утопая в страданиях и ужасе. А хранители этих земель, благие тэ́нгри, что должны были защитить своих детей, смолчали, не ответили на мольбы, не помогли. Лишь сыны дракона, монахи гомпа И́кхо, встали на пути ракшасов, подняли мечи и боевые жезлы против порождений огненной бездны.


> «Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

– Тхиба́т не терпит слабых, – бормотала Джэу, ожесточенно натирая песком бок котла столь огромного, что его кромка доходила ей до груди. – Тхибат не терпит слабых. Тхи…

– Повторяй себе это почаще, – раздался ехидный голос изнутри посудины. – И, возможно, однажды поверишь.

Джэ́у наклонилась, подобрала с земли камень и с силой ударила им по котлу. Глухой металлический гул заполнил небольшой внутренний двор го́мпа, отражаясь от монастырских стен.

– Эй, у меня же уши отвалятся! – возмутился Лобса́нг, высовывая голову.

– А лучше бы язык!

С самого рассвета Джэу вместе с прочими работниками и послушниками трудилась на кухне. Сначала они рассыпа́ли ячмень на дымящиеся от жара каменные плиты и разравнивали, обливаясь по́том. Затем дробили уже готовое зерно из предыдущей партии. Каменная чаша, в которой это делалось, весила примерно с саму гору Ундзэн. Чтобы вращать размещенный внутри чаши жернов, на деревянные ручки, отходившие во все стороны, словно спицы колеса, наваливалось одновременно по пять человек. Конечно, после того, как удавалось сдвинуть жернов с места, шагать становилось уже не столь тяжело, и послушники даже распевали хором мантры. Но до того всем приходилось изрядно попотеть.

Джэу сделала шаг назад, придирчиво рассматривая результат своих усилий, и кивнув, передвинулась правее. Колокол уже дважды созывал монахов к молитве, а у нее до сих пор не получилось полностью обойти огромный котел по кругу.

– От моей каша́и, – она брезгливо одернула одежду, заново утягивая ткань поясом на талии, – несет как от ракшаса, искупавшегося в моче яка.

– Всего лишь? – тут же откликнулся Лобсанг. Его насмешливый голос звучал приглушенно через металлическую стенку. – Кажется, кто-то старался недостаточно усердно.

– Да ты вообще только пришел! – возмутилась она. – Прохлаждался во время медитации, пока я тут работала, не разгибая спины!

– Думаешь, это так просто – сидеть, не шелохнувшись, и наблюдать, пока солнечный луч не переползет положенную отметину! А на кухне и вовсе никто не делает различий между послушниками и работниками. Гоняют одинаково! Твоя кашая всего лишь воняет, а у меня в подоле появилась очередная дыра. Кажется, прожег, пока подбрасывал топливо. – Он замолчал, возмущенно пыхтя. – Меня до сих пор мутит от этого запаха горящих ячьих «лепешек». Я не понимаю, зачем вообще кипятить столько чая?

Джэу фыркнула:

– А основу для цампы ты чем будешь разводить? Собственной слюной?

Впрочем, возражала она больше из чувства противоречия, а на самом деле была согласна с приятелем, хоть и находилась с ним по разные стороны не только котла, но монастырской жизни в целом. Хоть Лобсангу, как и прочим послушникам, и вменялось в обязанность участвовать в хозяйстве наравне с наемными работниками, такими как Джэу, но судьбы их ожидали разные. В начале пути они вместе выполняли всю грязную работу, чтобы никого не постиг грех гордыни. Но послушники также посещали учебные занятия и при должном усердии могли однажды стать монахами.

А Лобсанг, ко всему прочему, был не просто послушником. Ему не так давно исполнилось шестнадцать, а его уже взял в ученики кушо́г[1] Цэ́ти Нгян – старший астролог монастыря И́кхо. Это являлось великой честью и в то же время служило поводом для завистливых взглядов других, менее удачливых послушников. В отличии от юного Лобсанга, смотрящего на мир наивными глазами, Джэу частенько подмечала такие взгляды в его сторону.

«Конечно! Его-то не заставляют до изнурения отрабатывать всевозможные способы сражения с ракшасами, как монахов-воинов».

То, что Лобсанг не чурался разговоров с ней, также не добавляло ему уважения среди прочих послушников. Хотя общение между обитателями монастыря-гомпа не было запрещено, Джэу сторонились. Ее саму, впрочем, это более чем устраивало. Она нанялась сюда прислуживать не для того, чтобы завести друзей. Так что много лет усердно создавала себе образ куфии – змеи в человеческом обличии, плюющей ядом даже в ответ на доброе отношение. Лишь Лобсанг смог каким-то образом проникнуть под защитную чешую ее сердца и прочно там обосноваться.

Когда котел, наконец, был начищен до блеска и Лобсанг убежал отчитываться, Джэу со стоном растянулась прямо на земле, в спасительной тени стены. Хотелось хоть немного отдохнуть перед тем, как ей выдадут очередное поручение.

«Вот переведу дух и пойду умою лицо, чтобы надеть маску…»

Перед работой на кухне маску приходилось снимать, как бы не противилось этому все ее существо. Ничего не поделать: от жары и пота тонко выделанная кожа яка дубела. Так что Джэу была вынуждена терпеть липкие любопытные взгляды, то и дело ощупывающие левую половину лица – там, где ее уродовал давний шрам, стягивающий кожу, как на верхушке пельменя-момо.

«Неприятно, зато даром: не придется тратиться на новую маску. А деньги мне нужны для другого, не зря же я столько лет терпела суровую дисциплину И́кхо и ненавистных монахов».

Словно воплощение мыслей Джэу, во внутренний двор вошла группа монахов-воинов. Поджарые, голые по пояс, обритые парни в одинаковых запыленных штанах бурого цвета только что выдержали очередную жесткую тренировку и направлялись в зал медитаций. Жаркие лучи солнца золотили кожу на их разгоряченных широких спинах, ярче подчеркивая извивающегося черного дракона – знак принадлежности к ордену. Рисунок этот наносился монахам на кожу не сразу. Приходилось работать над собой до изнурения, оттачивать боевое мастерство, переходить с одной ступени обучения на другую – только после этого нанесенные в ранней юности контуры татуировки постепенно дополнялись и обретали форму и цвет, подстраиваясь под телосложение.

Монастырь Икхо, что означало «Путь дракона», был самым влиятельным го́мпа во всем Тхибате. Пожертвования от благодарных жителей лились рекой, и крыши его сверкали золотом. Настоятель Икхо по имени Бермиа́г-ту́лку пользовался всеобщей любовью и почетом. Уже второе телесное воплощение подряд он стоял во главе монастыря, посвящая свое служение укреплению духа и тела сынов дракона. Именно он ввел суровые порядки, вынуждая послушников до изнеможения оттачивать смертоносное боевое искусство. Нападения ракшасов по-прежнему случались, но хорошо натренированные монахи-воины научились справляться с этой напастью.

Другие девушки, что прислуживали в го́мпа, млели от одного взгляда на фигуры воинов, но только не Джэу.

Она стиснула зубы, но все же поспешно вскочила на ноги и согнулась в поклоне, так, чтобы вошедшим была видна лишь ее макушка, а не лицо.

«Хоть бы обошлось…»

Увы, ее хитрость не сработала.

– Кто это у нас здесь?

Ссориться с воинами было неразумно, хоть от одного их вида злость внутри Джэу клокотала, как лава в горе Ундзэн. Так что она выпрямилась и спокойно прижала руки к груди.

– И тебе светлого утра, кушо́г Намга́н, – не поднимая взгляда, произнесла она, но не отказала себе в удовольствии добавить мысленно:«Чтоб ты сдох, грязный чурбак».

– Оно перестало быть светлым, как только я увидел твою жуткую физиономию, сморщенную, как подмышка обезьяны.

Раздались негромкие смешки, и, бросив быстрый взгляд перед собой, Джэу увидела, что несколько монахов-воинов из группы остановились, чтобы послушать намечающуюся перепалку.

– Похоже ты немало знаешь об обезьянах, уважаемый. Их случайно не было у тебя в роду?

По стоящим воинам вновь прокатилась волна приглушенных смешков.

– Ах ты… – Лицо Намгана, и до того раскрасневшееся после тренировки, побагровело. – Кусай воздух сколько угодно, безродная псина.

– Ты уж определись: собака или обезьяна? Тебя послушать, так я вылитая пэн-хо́у – дух тысячелетнего ка́мфорного дерева.

Намган осклабился, и Джэу поняла, что допустила ошибку.

– Пэн-хоу? Уродец из легенд Ла́о с телом собаки и лицом человека? Ну надо же, какие удивительные у тебя познания. Н-е-ет, в твоем случае все совсем наоборот: тело-то человека, а вот лицо… – Он сделал многозначительную паузу, а парни позади него, посмеиваясь, стали предлагать свои варианты, один другого противнее. Расплывшись в довольной ухмылке, Намган добил: – Вместо того, чтобы слушать тупые сказочки тупых варваров Лао, лучше б потрудилась выучить тхибатский алфавит, дуреха.

Теперь уже щеки Джэу вспыхнули от злости – на тхибатском она и правда до сих пор читала с трудом. Да и когда бы ей было практиковаться? Между оттиранием присохшего жира от котлов и дроблением жареных ячменных зерен?! Мерзавец Намган знал ее уязвимые места.

Створки ворот лязгнули, и во внутренний двор гомпа вошел еще один человек, при виде которого Джэу напряглась сильнее. Задержавшийся монах-воин, на полголовы выше прочих – кушог Рэннё. Он никогда не задирал ее, как Намган и другие, но от него всегда исходили такие ледяные волны презрения, что Джэу словно ощущала их физически. Вот и теперь, несмотря на жару, по спине пробежал холодок.

– А Рэннё, вот и ты! Опаздываешь на представление! – хохотнул один из парней. – Что, старик заставил тебя накинуть лишний круг по тропе?

Рэннё едва заметно кивнул на заданный вопрос и окинул взглядом внутренний двор, отмечая, где стоит каждый из присутствующих, и лишь Джэу удостоил привычным безразличием, словно она пустое место.

– С лучшего из нас – и спрос больше. – Один из монахов, стоящий ближе всех, хлопнул Рэннё по плечу.

Джэу мысленно скривилась, с трудом удержавшись, чтобы не закатить глаза.

«Благие тэ́нгри, ну и подхалим! Ему самому-то не противно от себя?»

Никак не отреагировав на похвалу, Рэннё негромко произнес:

– Медитация.

И все присутствующие вздрогнули, как будто резко вспомнили, куда до этого направлялись.

– Да, конечно, идем, друг мой. – Намган кивнул Рэннё. А затем гадко подмигнул Джэу, намекая на продолжение, и неторопливо направился в сторону монастыря. Остальные монахи переглянулись и потянулись вслед за ним.

Рэннё перевел взгляд на Джэу, и на его лице мелькнула какая-то сложная смесь эмоций, подобие раздражения пополам с брезгливостью. Помолчав несколько мгновений, словно борясь с собой, он, наконец, разжал губы и обронил:

– Озеро отражает свет луны и звезд, но о своей глубине не признается.

Взвинченная перепалкой с Намганом, Джэу не сумела сдержаться и выпалила:

– И что же это, забери тебя ракшас, значит?

Но на лицо Рэннё вновь опустилась маска равнодушия, и развернувшись к Джэу спиной, он молча направился на медитацию. Ее непозволительно дерзкий вопрос так и повис в воздухе неотвеченным.

## Глава 2. Цэри́н

> В Тхиба́те почитают гору Ундзэ́н как место обитания тэнгри, духов-хранителей земли, и те из жителей, что живут в отдалении, мечтают хоть раз в жизни увидеть ее. Некоторые проходят пешком через всю страну, чтобы добраться до горы, измеряя путь собственными телами и постоянно бросаясь на землю; часто такие путешествия длятся годами. Живут паломники подаянием и надеются, что наградой за это станет более высокое воплощение в следующей жизни. Впрочем, так было прежде. До того, как из жерла Ундзэн выбрались ракшасы и расселились по ее окрестностям.


> «Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Невесомое колебание воздуха мягко скользнуло по щеке, тронуло волосы у виска и растворилось во тьме. Цэри́н протянул руку, сгребая каменистую пыль, осевшую на тропе. Растер между пальцами и со вздохом ссыпал обратно.

«Нужно двигаться дальше», – убеждал он себя, хотя после каждого следующего привала подниматься и продолжать путь по нескончаемой пещере становилось все сложнее и сложнее.

От скалистых стен исходил холод, обманчиво влажный. Но Цэрин мог лишь проводить кончиком языка по пересохшим губам и мечтать, как припадет к журчащему горному источнику, сделает жадный глоток…

В начале своего пути – сколько времени прошло? снаружи солнечный день или уже лунный? – он еще грезил о добротной ячьей шкуре, в которую бы замотался, как в теплый кокон. Или о подбитых мехом ботинках, что обогрели бы израненные ступни. Но проход все тянулся сквозь скалы и непроглядную тьму, а Цэрин все шел и шел, потерянный во мраке безвестного подземелья и в хаосе собственного беспамятства. Холод, терзающий нагое тело, перестал ощущаться так сильно, уступая всепоглощающей жажде.

«Пожалуйста… умоляю… помоги ему!» – отчетливо прошелестело в темноте, и Цэрин нервно дернулся.

– Мне бы кто помог, – выдохнул он и с трудом поднялся, опираясь на неровные каменные стены.

Никак не мог Цэрин привыкнуть к безликим голосам, которые слышал с тех пор, как очнулся. Возможно, это они его и разбудили в… где бы он теперь ни находился.

Сначала они шумели оглушающей лавиной, не разделяясь на отдельные фразы. Потом стали затихать, чередоваться. И вот у него уже стало получаться вычленять отдельные слова. Цэрин пытался отвечать, но его не слышали. Кричал невидимым духам, что терзали его, но тщетно. Затыкал уши и катался в пыли, думая, что сходит с ума. Ничего не помогало – голоса продолжали умолять, проклинать, благодарить, ему грозили карами и обещали богатые дары. Тогда Цэрин решил отрешиться, не обращать внимания на неведомую напасть, но и это у него не всегда получалось – время от времени едкие комментарии так и срывались с его потрескавшихся губ.

«Нужно двигаться дальше».

И снова он пустился в путь, извивающийся в недрах горы, а каждый шаг, как набатом, отстукивал в голове одно лишь слово:

«Пить… пить… пить».

Внезапное появление светлого пятна вдалеке показалось Цэрину злой насмешкой, издевательством неблагих тэнгри, хранителей местных земель, смеющихся над его беспомощностью. Но пятно не исчезало. Наоборот, ширилось, отвоевывая пространство у мрака. Теперь даже стены пещеры приобрели видимые очертания, а Цэрин поднял ногу выше, перешагивая через валун, об который наверняка бы споткнулся, не будь этого мягко струящегося сияния.

«Да сколько можно!» – рявкнул очередной дух у него за плечом. – «Мы уже света белого не видим!»

– Зато я вижу, – пробормотал Цэрин.

Проход становился все шире и светлее, пока наконец не вывел несчастного скитальца в зал удивительной красоты. Острые каменные пики тянулись от пола ввысь, стремясь соединиться с такими же каменными наростами, свисающими с потолка. Какие-то из них оставались серыми, но иные излучали мягкое перламутровое свечение. Но сколь не было бы оно прекрасным, Цэрин все же чувствовал себя ягненком, угодившим в пасть громового дракона – острозубого дзонг-кэ.

Время шло, но каменные челюсти так и оставались недвижимы. Не слышно было ни дыхания, ни рычания, ни громовых раскатов, коими в легендах славились все дзонг-кэ. На всякий случай Цэрин все же медленно склонил голову, проявляя уважение ни к кому конкретно, но ко всему вокруг. Он даже высунул язык, демонстрируя, что не таит злых умыслов, а затем повернулся правее и повторил нехитрый обряд. Застыв в поклоне, он вдруг заметил то, от чего тут же засаднило пересохшее горло. Не сдерживаясь более, Цэрин неуклюже рухнул на колени и жадно припал к ближайшему «клыку дзонг-кэ». Он торопливо прижался ртом к блестящей от влаги поверхности, пытаясь собрать мелкие, отливающие перламутром капельки воды.

«Пи-и-ить».

Жидкости не хватило и на маленький глоток, но даже одно прикосновение иссохших губ к прохладе, как ни странно, принесло облегчение.

Внезапно резкая вспышка ослепила Цэрина. Он крепко зажмурился, но блестящие пылинки перламутра все равно жгли глаза, кружась в беспорядочном танце. Прижав ладони к лицу, он застонал, и голос его эхом покатился по странной пещере. А в следующий миг все стихло и погасло.

Из глубин сознания пришли слова молитвы. И только пропев ее тихим шепотом, Цэрин осмелился отнять руки от лица и осмотреться. Вокруг по-прежнему лился ровный мягкий свет и безмолвно застыли «клыки дзонг-кэ» – все, кроме того, к которому он прикоснулся.

Заостренная каменная глыба словно истаяла в воздухе. Цэрин от удивления повел рукой перед собой, но невидимых глазу преград не ощутил.

– Что за проделки горных лха? – недоуменно прошептал он и завертел головой, осматриваясь и в то же время опасаясь увидеть зловещие силуэты.

Никого не обнаружив, Цэрин решил поскорее покинуть странное место. Он поднялся на ноги, в которых более не ощущалось слабости от голода и истощения. Разве что босые ступни по-прежнему саднило. Но стоило сделать шаг вперед, как в израненную кожу подошвы впился камешек.

– Кйакпа!

Цэрин охнул, зажимая себе рот ладонью, и снова заозирался – не прогневал ли он высшие силы ругательством, невольно вспыхнувшем в памяти и неосторожно сорвавшимся с языка?

Он тут же вновь склонился в уважительном поклоне и только тогда заметил, что наступил вовсе не на камешек. Небольшая перламутровая жемчужина лежала на месте исчезнувшего клыка дзонг-кэ и источала такое же мягкое сияние, как и каменные пики вокруг.

Замерев в нерешительности, Цэрин рассматривал странную находку. И чем дольше разглядывал ее, тем отчетливее понимал, что хочет взять ее себе. Как он ни боролся с собой, а устоять не смог. Протянул руку и крепко сжал в ладони необычное сокровище.

В этот самый момент в дальнем конце зала что-то протяжно заскрипело. Цэрин в страхе метнулся в тень, затаившись за валуном у стены, и мысленно запел молитвы. Следом за скрипом донеслись неразборчивые голоса и глухое мычание.

На противоположной стене зала росли и множились тени. Казалось, сами горные лха пожаловали за ним. Два силуэта скользили впереди, еще два чуть отстали – но лишь потому, что в их руках извивалась и дергалась пятая, совершенно бесформенная тень.

Цэрин замер истуканом, забыв и о жажде, и о холоде. Сжатая в ладони жемчужина щипала кожу.

– Сюда! – воскликнул первый из бесплотных духов, взмахивая длинной тонкой рукой-отростком.

Тени продолжали двигаться, но становились короче, а злое мычание раздавалось все ближе.

## Глава 3. Джэу

> В Тхибате маски из выдубленной кожи – обычное дело, особенно для женщин. Те, кому приходится проводить много времени в седле, пользуются ими для защиты лица от пронизывающего ледяного ветра, дующего с предгорий. Те же, кто работает в полях, предпочитают маски, закрывающие лишь половину лица, защищая от палящих лучей солнца, падающих, как правило, с одной стороны. У некоторых на маске даже нарисовано лицо хозяйки. Конечно же, моложавое и красивое, вне зависимости от настоящего возраста.


> «Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

На лицо Джэу резко упала чья-то тень, вынудив ее вздрогнуть от неожиданности. А в следующий миг рядом с ней со стены спрыгнул Лобсанг. Сыны дракона уже покинули внутренний двор, и Джэу смогла наконец расслабиться и выдохнуть. Она прислонилась к кладке, чувствуя лопатками жар нагретого камня через ткань каша́и.

– Все слышал, да? – устало выдохнула она, прикрывая глаза.

Лобсанг в ответ виновато пожал плечами:

– Извини, но связываться с Намганом себе дороже.

– Все нормально.

– Нет, не нормально! – возмутился Лобсанг. Он сжал кулаки и пнул землю, вздымая в воздух фонтанчик пыли. – Как только я достигну нужной ступени посвящения и стану астрологом, я…

– Успокойся, Ло. Я же сказала: все нормально. Меня совершенно не волнуют те слова, что извергает из себя это вонючее отродье кула́нга.

Он засмеялся.

– Уверен, что с диким ослом нашего красавчика Намгана еще никто не сравнивал.

– Серьезно? Очень странно. Он же вылитый куланг, это всякому видно! Даже свои не в меру крупные зубы скалит так же.

– Джэу! Ну ты как скажешь… Вот бы мне научиться так ругаться! Нет, но Рэннё тоже хорош! – снова насупился Лобсанг. – Никогда не думал, что мой брат может быть настолько равнодушен к несправедливости и при этом еще и подозрителен.

– Подозрителен? – по спине Джэу вновь пополз холодок. – Относительно меня?

– Ты же слышала, что он сказал, уходя… Про озеро.

Джэу смутилась и пробормотала:

– Я не особо поняла, что это означало…

Признаваться в собственном невежестве, даже и перед приятелем, было стыдно. Выросшая в горах, вдали от крупных поселений, Джэу до сих пор иногда попадала впросак с фразами, которые с детства были знакомы любому городскому ребенку. Но Лобсанг не стал над ней насмехаться, а лишь спокойно пояснил:

– Мы видим, как плещется вода на поверхности озера, но не знаем, что таится в его глубинах. Раз он так сказал… Полагает, что ты не та, какой хочешь казаться. Скрываешь что-то.

– Чушь! – слишком поспешно выпалила она и, опомнившись, добавила: – Ну что я могу скрывать, кроме… – Джэу провела пальцами по щеке, ощущая под подушечками шероховатые рубцы, которые особенно бледнели и выделялись на коже, если она злилась. – Но это Рэннё уже и так видел.

Лобсанг виновато развел руками:

– Может Намган чересчур сильно настучал ему по голове на парной тренировке? Видят тэнгри, я стащу у Рэннё ритуальный до́рдже и огрею брата по темечку его же собственным боевым жезлом, чтобы мозги встали на прежнее место.

«О, я была бы не против», – Джэу даже слегка улыбнулась, однако внутри занозой засела тревога. – «Что он заподозрил?»

Они с Лобсангом пересекли двор и двинулись вдоль ряда молитвенных барабанов, установленных у восточной стены. Закрепленные на деревянных рамах и вертикальных осях, металлические цилиндры хранили внутри свитки со священными мантрами. Лобсанг вытянул руку и повернул первый барабан, едва слышно пропевая слова:

«Ом Мани Падме Хум…»

Джэу шла следом и повторяла заученные движения, но губы ее оставались сомкнуты. Ведь молитвы не обязательно произносить вслух, чтобы их услышали благие тэнгри. Так считали все вокруг. Сама же Джэу столь долго жила в страхе, что привыкла полагаться больше на себя, а в высших силах давно была разочарована. Вот и теперь вместо тихих напевов ее мысли всецело занимал широкоплечий сын дракона, начавший что-то подозревать.

«Чем же я выдала себя? Может, когда…»

– Джэу? – Лобсанг тронул ее за плечо.

Похоже он что-то спросил, а она не расслышала, погрузившись в раздумья. Они уже прошли стену и поднялись на крыльцо. За столько лет, проведенных в монастыре, Джэу выучила здесь каждую ступень и шагала уверенно, даже не глядя под ноги.

– Я говорю, что прошлым солнечным днем в город прибыл караван из Лао. Вот бы посмотреть, что привезли торговцы!

– Прихоти земные не должны смущать твой разум, Лобсанг, – раздался за спиной строгий голос.

– Учитель! – Лобсанг тут же склонил голову.

Джэу спешно последовала его примеру:

– Светлое утро, кушог Нгян.

Взгляд она устремила на жилистые щиколотки старшего астролога, виднеющиеся из-под тяжелого подола цвета охры.

– Ты переписал тот раздел священной книги Ганджур, который я тебе задал? – Цэти Нгян нахмурил кустистые брови, обращаясь исключительно к ученику и не удостаивая взглядом работницу.

– Конечно, учитель.

Лобсанг послушно засеменил вслед за астрологом, успев напоследок подмигнуть Джэу. Когда они скрылись за поворотом, она не стала медлить и направилась в умывальню. Там быстро ополоснула лицо, нацепила свою простую черную маску и наконец облегченно расправила плечи, чувствуя себя увереннее от прикосновения мягкой кожи ко лбу и левой щеке.

Растягивая мгновения перед очередным поручением от управляющего гомпа, Джэу пригладила волосы и переплела длинную черную косу, которую она носила на мужской манер. Прическа была еще одним камнем преткновения, из-за которого обитатели монастыря так и не приняли ее за свою. Прочие девушки-прислужницы поднимали волосы вверх в женские прически, перевитые ремешками и схваченные костяными заколками, оставляя примитивные косы мужчинам. Но Джэу не нравилось возиться со своим внешним видом. Она бы и вовсе побрилась наголо, как монахи-воины, но такого попрания обычаев ей бы точно не спустили с рук.

Солнце уже близилось к закату, когда очередной удар колокола, созывающий монахов на молитву, застал Джэу в дальней кладовой. Поджав ноги, она сидела у горы использованных ламп и вычищала из них прогоркшее масло, одновременно обдумывая то, что Лобсанг сказал утром про караван из Лао.

«Чужеземные торговцы уже пару лет не появлялись в наших краях. Они и прежде были нечастыми гостями в Тхибате, страшась встреч с ракшасами. Ведь нанимать в охрану обоза монахов-воинов не каждому по карману, разве что везут на продажу что-то особо ценное. Если удастся найти повод и спуститься в город, то я могла бы наведаться в тасса́м. Приезжие торговцы наверняка, как и в прошлый раз, остановятся там, в гостевом доме на окраине…»

– Вот ты где, Джэу! – Ее размышления прервала другая работница, заглянувшая в кладовую. – Я все ноги отбила, пока тебя отыскала.

Шакпо́ри демонстративно потерла одну голую лодыжку о другую и уселась рядом, потеснив Джэу с тюфяка своими пухлыми бедрами.

– К воротам приходил посланец. Кто-то из горожан отправил свою душу в Бардо́ готовиться к следующему перерождению[2]. Говорят, какой-то богатей! – Шакпори подмигнула, а затем мечтательно причмокнула: – Наверное, прощальный обед будет неплох. Может, подадут засахаренные бутоны рододендрона…

Джэу поморщилась. В целом ей было плевать, что кто-то там умер, но обсуждать с толстушкой Шакпори угощения на предстоящих похоронах даже ей казалось неуместным.

– Спасибо за новости, Шакпори, это очень интересно и важно для меня, особенно теперь. – Джэу кивнула на свои руки, по локоть вымазанные копотью и остатками масла, и ехидно добавила: – Ты специально искала того, кто не сможет заткнуть себе уши во время твоей пустопорожней болтовни?

– Побереги свой яд для кого-нибудь другого. – Шакпори обиженно вздернула подбородок. – Я бы ни за что добровольно не стала искать тебя, но кушог Нгян велел сообщить, что удовлетворил твою просьбу присоединиться к похоронной процессии.

– Не врешь?! – Джэу стиснула в руках лампу, которую чистила, и с восторгом уставилась на Шакпори, но та лишь с притворным сочувствием покачала головой.

– Я всегда знала, что ты не в себе, Джэу. Но теперь окончательно уверилась: неблагие тэнгри, а то и вовсе проклятые духи бон высосали разум из твоей головы. Ведь всем понятно, что прислужникам дозволяется присоединиться к монахам во время похоронных обрядов лишь для того, чтобы… А-а-а, – она махнула рукой, вставая, – да чего тебе говорить! В этих лампах и то человечности больше!

Когда Шакпори ушла, резко крутанувшись на месте, Джэу отложила лампу и закрыла глаза, пытаясь унять колотящееся сердце.

«Наконец-то! Справлюсь ли я? Получится ли осуществить то, что задумала?»

Она вдыхала и медленно выдыхала прохладный воздух до тех пор, пока не успокоилась окончательно. И когда она открыла глаза, в них не было ни сомнения, ни страха.

## Глава 4. Цэрин

> Монастырей-гомпа в Тхибате всего четыре, но монахи их населяющие – лекари, геоманты, астрологи и воины – весьма уважаемы простым народом. Зачастую гомпа имеют жесткую иерархию и дисциплину, и простой монах может достичь ступени ламы лишь великим усердием, благочестием и приверженностью шести добродетелям, коими являются щедрость, мудрость, воздержанность, правдивость, сочувствие и мироотвержение.


> «Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Страх сковал Цэрина так, что казалось он враз позабыл слова молитвы. Тени близились, пока наконец меж клыков дзонг-кэ не показался…

«Монах?» – с удивлением уставился Цэрин на выбритую голову высокого старика, закутанного в многослойную буро-оранжевую каша́ю. И даже его тень теперь выглядела вполне обыденно.

Однако импульсивный порыв вскочить на ноги и броситься к людям был перечеркнут вновь раздавшимся хриплым мычанием. Теперь Цэрин мог рассмотреть, что двое, шедшие последними, также были монахами, однако поверх традиционных одежд на их плечи были наброшены плащи с капюшонами из грубой темной ткани. В руках они тащили холщовый мешок, в котором кто-то отчаянно брыкался. А странные звуки, если задуматься, весьма походили на приглушенные стоны из насильно заткнутого рта, но этого, конечно, за плотной тканью было не разглядеть.

Цэрин в своем укрытии нахмурился, пока не понимая, что именно предстало его взору. Если бы кто-то спросил его о том, кто он такой и откуда, как оказался в темной пещере, в памяти его всплыло бы лишь свое имя. Да еще, пожалуй, смутное ощущение собственного достоинства. Но в остальном в памяти зияли бездонные дыры, черные, как мрак той бесконечной пещеры, что осталась позади. Однако же при этом Цэрин был твердо уверен, что и монахи не должны скрытно бродить в пещерах, как горные лха, хранители сокровищ земных недр. И уж тем более не должны пленять людей, завязывая их в мешки, явно не с добродетельной целью. Это было столь же очевидно для Цэрина, как и все прочие знания об окружающем мире, что по какой-то таинственной причине не исчезли из его памяти.

– Учитель, мне кажется, в этот раз мы забрались дальше, чем прежде. – Один из монахов в накидке привлек внимание того, кто шел впереди их маленькой группы. –Он словно чувствует приближение бездны и сопротивляется все сильнее с каждым шагом.

Пожилой монах в оранжево-бурой каша́е замедлился и на ходу кивнул:

– Знаю, До́ржо, я тоже чувствую вибрацию энергии Бардо́. Пройдем еще немного и приступим.

– Да, но…

Возражения прервал еще один из группы, следующий сразу за стариком. Он шикнул на Доржо и добавил негромко:

– Хватит. Когда учитель говорит, ученики-ши́шья не перечат, а раскрывают свой разум и внемлют.

Доржо смешался и замолчал, и в наступившей тишине странная группа прошла мимо валуна, за которым затаился Цэрин, и удалилась вглубь зала так, что их почти не стало видно за выступающими из пола клыками дзонг-кэ.

«…обобрал нас до нитки, мерзавец!» – всхлипнула женщина у Цэрина в голове. – «Украшения, отцовский кинжал, даже его плащ на меху…»

Цэрин отмахнулся от очередного призрачного голоса, закусил губу, размышляя, но затем все же двинулся за неправильными монахами.

«Сдаться на их милость? Нет уж… Не стоит привлекать внимания. Лучше прослежу за ними до выхода из подземного лабиринта».

Вскоре он наткнулся на сложенные у одного из каменных клыков плащи – вероятно, монахам, что несли мешок, стала мешать дополнительная одежда. Недолго думая, он подхватил одну из накидок и с тихим вздохом блаженства укутался в нее.

Странная процессия тоже остановилась неподалеку: монахи опустились на колени, сев вокруг серого, не излучающего свет клыка дзонг-кэ – одного из немногих подобных. К нему привязали свою ношу, и человек в мешке дергался и мычал пуще прежнего, словно предчувствуя неладное. Цэрин собственной кожей ощущал исходящие от него злость и страх, но сам продолжал стоять, не шелохнувшись, хоть бездействие и давалось ему с трудом. Пришлось с силой вцепиться в один из каменных клыков, удерживая себя на месте. Как бы ни хотелось помочь несчастному пленнику, он не собирался оказаться на его месте – во втором таком мешке улечься по соседству. А Цэрин был уверен, что именно так с ним и поступят. Да и что мог сделать он – израненный и изможденный – против трех крепких монахов, пышущих здоровьем и силой. Даже их пожилой учитель наверняка бы в одиночку справился с Цэрином, измотанным долгими скитаниями по пещерам.

Тем временем монахи тихо запели неизвестную мантру: шипящую и прерывистую. Будто во время напева все разом забывали следующее слово и замирали, выжидая. А затем вновь принимались растягивать слова, ровно до следующего обрыва. Наконец мантра закончилась, монахи подались вперед, припадая лбами к земле. Воцарившуюся тишину нарушало лишь злое мычание пленника. Цэрин был уверен – не будь его рот заткнут, он бы уже проклял всех вокруг или вовсе стал призывать духов бон, выменивая спасенье на собственную душу.

Окончив первую часть непонятного обряда, монахи зашуршали одеждами и вытащили на свет ручные молитвенные барабаны, представлявшие собой небольшие железные цилиндры, надетые на палочку-ось. Они уселись поудобнее, поджав под себя ноги, барабаны взяли в правую руку, уперев свободный конец палочки в колено, и стали раскручивать их. Округлые гирьки на цепочке, закрепленные ближе к верху цилиндра, застучали по железным бокам барабанов, и зал наполнился ритмичным боем. Вскоре к ним присоединились напевы, но мантра, так легко слетавшая с губ монахов, снова была Цэрину не знакома. Хотя он мог поклясться, что знает все молитвы. Их он помнил, в отличие от своего прошлого. Но здесь, под щетинистыми сводами пещеры, происходило что-то совсем необычное.

Привязанный человек неистово бился в путах и хрипел в агонии. А голоса монахов становились все громче и громче, словно наливаясь силой. Мантра отражалась от каменных сводов пещеры и словно проникала под кожу, порождая мурашки. Цэрин передернул плечами, сбрасывая наваждение. Он оглянулся назад, туда, откуда пришли монахи, раздумывая, как бы незаметно броситься прочь отсюда. Смотреть на мучения несчастного пленника и слушать жуткие песнопения больше не было сил.

«Мне не к кому обратиться, взываю к милости твоей…» – снова раздался громкий возглас, и Цэрин замер – не услышат ли монахи? Но нет, ни один из них не обернулся. Это окончательно убедило Цэрина в том, что голоса звучат лишь в его воображении.

Он поднялся, сгорбился в попытке стать неприметнее, и вышел из-за валуна. Монахи все также гремели барабанами и распевали мантры, прикрыв глаза и не замечая того, что происходит за их спинами. Стараясь не шуршать плащом, Цэрин осторожно зашагал… к пленнику.

Хоть все инстинкты так и кричали убираться отсюда, он все равно не смог остаться безучастным, когда творилось такое безумство!

Он медленно подходил все ближе, и в то же время сердце в груди неистово колотилось, опасаясь, что вот-вот мантра оборвется, а монахи очнутся от медитации и… Схватят его? Привяжут?

Затаив дыхание, Цэрин проскользнул между двумя ближайшими монахами и замер, оглядываясь на них. Не почувствовали ли, как всколыхнулся рядом с ними воздух? Не уловили ли поступь его шагов?

Они – нет. А вот привязанный мычать перестал. Из мешка теперь доносились другие звуки, будто он, не видя и не слыша ничего вокруг, теперь полагался на свое обоняние и с шумом втягивал носом воздух. За ритмом барабанов Цэрин мог бы ошибиться, но даже холщевая ткань трепетала в такт вздохов пленника.

Выждав немного, Цэрин шагнул, затем еще раз и еще, пока не оказался на расстоянии вытянутой руки от пленника. Нос забил неприятный запах нечистот, вынуждая морщиться.

«Наверняка поймали бездомного нищего бедолагу. Таких никто не хватится, никто не защитит…»

Он протянул руку и схватился за веревку, завязанную пучком сверху мешка, мысленно прикидывая, сможет ли распутать мудреный узел.

В этот момент мантра оборвалась, а барабаны резко смолкли. Цэрин бросил испуганный взгляд на монахов. Те опустили свои инструменты, а головы задрали выше, словно сквозь сомкнутые веки силились рассмотреть потолок пещеры или впитать в себя переливчатое излучение каменных клыков.

«Кйакпа!»

Не мешкая более, Цэрин дернул узел. То ли от волнения, то ли от холода и лишений, что он испытал в этих пещерах, его одеревеневшие пальцы слушались плохо. Да и пленник, как назло, вновь задергался. Так и хотелось шикнуть на него или стукнуть слегка, чтоб не мешал освобождению.

– Ом-м-м… – протяжным хором пропели монахи и внезапно выкрикнули разом: – Хик!

Цэрин вздрогнул от неожиданности. Эхо от пронзительного возгласа заметалось по пещере.

«Кйакпа, кйакпа, кйакпа…» – в мыслях не осталось ничего кроме ругательств.

По спине струился холодный пот, ногти соскальзывали с узла, обламываясь. Пленник уже не мычал, а трясся и хрипел. Или даже рычал, видимо, от ужаса и бессилия.

– Ома-а-а-ши-и-и… – снова затянули монахи, тщательно выводя грудные ноты песнопения. И опять выкрик: – Пхат! Хик! Пхат!

Слова словно рубили воздух, приводя его в движение, сдвигая целые пласты и закручивая небольшие вихри энергии, которые становились видны невооруженным глазом.

«Давай же!»

Цэрин с силой дернул чуть поддавшуюся петлю узла…

– Демон! – Он не сдержал испуганного вскрика, когда сползшая вниз ткань открыла уродливую морду, густо заросшую свалявшейся шерстью. Тот, кто смотрел на него, определенно не был человеком. Вывернутые наружу ноздри раздувались, а взгляд желтых глаз горел неистовой яростью.

В следующий миг Цэрин уловил движение сбоку, перед его собственным лицом мелькнул кулак. Следом по телу разлилась глухая боль, а все вокруг утонуло в перламутровом сиянии. Цэрин охнул и повалился вбок, крепко зажмурившись.

## Глава 5. Джэу

> Воистину народ Тхибата прогневил своих богов. Казалось бы, какая напасть может быть страшнее нашествия ракшасов? Бездушные – вот ответ. Эти младенцы, что рождаются все чаще и чаще, являют собой пустой сосуд, телесную оболочку без души. Они смотрят на мир мутным, отсутствующий взглядом, не реагируя, не видя ничего и никого. Вместо плача – мычат, не раскрывая ртов. Не могут есть, и их несчастным матерям приходится насильно вливать им сцеженное молоко и молиться. Бесконечно долго молиться, чтобы благие тэнгри смилостивились и послали их детям души. Но хранители остаются глухи.


> «Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Джэу распахнула глаза с первым ударом колокола. Хорошо, хоть не от удара палкой, как это бывало в ее ранние годы пребывания в гомпа, когда она, еще совсем юная, только перешагнувшая порог тринадцатилетия, обладала крепким сном и неспособностью подниматься, опережая рассвет. Но эту дурь из Джэу быстро выбили.

Она села на жесткой лежанке и зябко повела плечами. Другие девушки тоже просыпались и вовсю шуршали тканью, облачаясь в коричневые монастырские одежды. Но сегодня Джэу не собиралась вместе с ними привычно соскребать прогорклое масло с котлов. Наступил тот самый, высчитанный старшим астрологом день, подходящий для похоронного обряда-пховы и последующего небесного погребения.

Выйдя на улицу, она сразу же почувствовала, как ледяной воздух пробирается под ее многослойную каша́ю.

«Неудивительно, что звезды указали Цэти Нгяну благоприятное время для похорон именно сегодня. В такой холод любая душа сочтет за счастье поскорее уйти на перерождение!» – скептически хмыкнула Джэу про себя, трогая носком кожаного ботинка жесткую заиндевевшую траву, казавшуюся в это предрассветное время почти черной. – «Придется приложить больше усилий, чтобы показать, что холод мне не помеха, а возложенные обязанности – по силам».

Джэу вернулась в спальную комнату и накинула поверх кашаи утепленный халат-чу́бу с высоким воротником и длинными рукавами, подпоясалась кушаком, а ботинки сменила на сапоги.

«Чу́бу, конечно, придется снять, когда начну обряд. Хорошо, если к тому времени распогодится… Хотя, я в любом случае справлюсь!»

Очередной удар колокола застал ее в комнате ритуальных мечей. Длинная рукоять па-дама дрогнула в ладони, едва не выпав, и Джэу быстро вернула оружие на крючок в стене. Торопливо перебрав еще несколько мечей, она остановилась на рэ-ти, короткая рукоять которого удобно ложилась в ладонь, а остро заточенное лезвие не казалось таким уж тяжелым.

«Справлюсь!» – повторила она, прикрывая за собой дверь оружейной.

Еще несколько дней назад она ликовала от открывшейся возможности. Прежде ей всегда отказывали, хоть желающих принять участие в похоронном обряде и было немного. Это считалось нечистым занятием. Теперь же, Джэу хмуро шла по коридору, думая о том, что будет, если она испугается в самый ответственный момент, если дрогнет рука, если не удержит меч…

Тем не менее, снедаемая волнением изнутри, она пересекла двор и уверенным шагом приблизилась к группе у центральных ворот монастыря. Джэу почтительно склонилась, приветствуя монахов. Астролог Цэти Нгян и лама Мимар Таньшу были облачены в традиционные шафрановые каша́и, но сегодня в лучах занимающегося рассвета на них также поблескивали и церемониальные нагрудники, расшитые золотыми нитями. Они что-то встревоженно обсуждали вполголоса, даже не взглянув на Джэу. Настоятеля Бермиага почему-то не было, хотя обычно он всегда давал напутствия перед столь важным ритуалом.

За спинами почтенных кушогов безмолвно стояли двое сынов дракона, выбранных сегодня в сопровождение, а третий… Рэннё как раз отошел от колодца с черпаком воды и сделал жадный глоток, словно не замечая холода. По утрам, таким прохладным, как сегодня, на поверхности воды обычно плавала тонкая ледяная корка. Поежившись, Джэу вновь поклонилась.

– Волнение не устраняет завтрашних проблем, но забирает сегодняшний покой, – изрек Рэннё в своей обычной туманной манере, проходя рядом с ней.

Мимоходом он бросил скептический взгляд на меч Джэу. Она ответила ему тем же, демонстративно осмотрев его до́рдже, мысленно ругая себя, что ее переживания так заметны.

«Или он опять имел в виду что-то другое?! Ракшас его задери, почему нельзя нормально открыть рот и сказать нормальные человеческие слова?!»

По двору разнеслось протяжное гудение металлических дунгченов. Духовые трубы, установленные на одной из стен монастыря, возвещали, что лунный день сменился солнечным. Процессия двинулась в путь.

От гомпа шли в строгом порядке и торжественном молчании. Первыми выступали монахи-воины, за ними следовали кушог Нгян и лама Таньшу, затем гуськом шагали двое учеников астролога и Джэу. Замыкал цепочку Рэннё, и она постоянно чувствовала, как свербило между лопатками от его взгляда. К сожалению, Лобсанга среди участников шествия не было, но Джэу немного знала того из учеников, что шел прямо перед ней.

«Может хоть с Тобгялом удастся перекинуться парой слов… Иначе день обещает быть нескончаемо долгим», – тоскливо думала она, разглядывая окрестности.

Широко простирался горизонт, окаймленный острыми пиками горных вершин, вгрызавшимися в светлеющее небо. Где-то за ними, в Лао, Джэу могла бы наконец сбросить маску – без опаски, без оглядки, прекратив заниматься опостылевшим делом. Но день, когда это могло бы произойти, еще не наступил. Вздохнув о несбыточном, она уставилась под ноги, где стелилась неровная каменистая тропа, исхоженная бесчисленными паломниками. Одинокий куст лекарственной ромашки гнулся к земле, придавленный порывом ветра. Джэу нестерпимо захотелось горячего лаосского чаю – душистого, ароматного, ромашкового. Она вновь вздохнула.

У Икхо, города, расположенного вблизи монастыря и имеющего такое же название, никакого ограждения не имелось. В нем не было необходимости – хищники и ракшасы обходили крупные людские поселения стороной, предпочитая нападать на отдаленные деревни и одиноких путников. И лишь ряд старинных камней с высеченными молитвенными словами отмечал границу, отгоняя злых лха, духов бон и нечистые намерения.

Дома жались друг к другу в хаотичном порядке: песочно-желтые – пониже и попроще; светло-серые, укрытые сверху вязанками дров – побогаче. У крайнего строения их уже ожидали – молодой мужчина верхом на осле и два музыканта со своими инструментами. Всадник спешился и отвесил монахам поклон. Но не земной, а как равный равным. С его левого уха свисала длинная серьга почти до самого плеча – знак высокого положения. А длинные волосы были убраны в высокую замысловатую прическу, которая смотрелась особенно изысканно на фоне бритых затылков монахов и простой косы Джэу.

«Шакпори была права. Умерший и впрямь принадлежал к знатному роду».

– Уважаемые кушог Нгян, лама Таньшу, – незнакомец снова слегка склонил голову, – я лично прибыл, чтобы встретить вас и проводить в мой скромный дом, который постигло величайшее горе утраты.

– Это честь для нас, кушог Ра́мпа, – ответил астролог и добавил церемониальную фразу: – Мы готовы следовать за вами, чтобы провести пхову. Душа вашего сына, вернувшаяся в Бардо, не должна заплутать на дороге перерождений.

«Сына? Мы идем хоронить ребенка?» – промелькнула мысль у Джэу, но она не успела ее как следует обдумать, услышав, как один из учеников астролога еле слышно пробормотал себе под нос:

– Было бы чему возвращаться…

Осознание пришло яркой вспышкой:

«Вот же вымя ослиное! Так вот почему в этот раз меня допустили к обряду! Облагодетельствовал меня, как же! Старая вонючая обезьяна!» –Джэу стиснула кулаки и позволила себе бросить лишь один злобный взгляд в спину мерзкого старикашки Нгяна. – «Умерший. Ребенок. И у него не было души, которая могла бы вернуться в Бардо для перерождения… Бездушный!»

Очевидно, все прочие могильщики просто отказались. Хотя после смерти тела таких детей не несли никакой заразы, никто не хотел добровольно дотрагиваться до останков.

Пару лет назад Джэу впервые узнала о Бездушных детях от монаха, который раз в неделю вел занятия для работников монастыря. Младенцы эти внешне никак не отличались от обычных, но в течение нескольких месяцев после рождения Бездушные тихо угасали в своих колыбелях, редко доживая до полугода. И ничто не могло удержать их на этом свете или излечить. Монах-учитель тогда сказал, что смерть – это благо для Бездушных. Но Джэу была с ним не согласна: это было благом для их страдающих матерей и отцов.

Народ Тхибата шептался об очередном наказании, постигшем страну – сначала ракшасы, теперь Бездушные. Говорили и о нарушении привычного плавного хода колеса Сансары, бесконечного цикла перерождений душ. Но были и те, кто искал виновных среди живых. Среди тех, кто всегда относился к тхибатцам, народу пастухов и скотоводов, с пренебрежением и презрением – чужакам из соседнего Лао.

Отводя беду, Джэу интуитивно погладила подушечкой большого пальца перекрестье своего рэ-ти, нащупывая на нем полустертую гравировку головы Кирти-Мукхи. Меч был старый, явно старше самой Джэу – нынче на перекрестьях больше не изображали стражей, охраняющих врата Бардо и не выпускающих ракшасов в мир людей. Всем было очевидно, что Кирти-Мукхи не справились со своей задачей, так зачем же продолжать их восхвалять?

Но уж лучше стискивать рукоять меча, чем цыплячью шею Цэти Нгяна, который оказал Джэу эту «великую милость», дав место в похоронной процессии. От злости она сильнее сжала пальцы.

## Глава 6. Цэрин

> Гостеприимство – первый закон в горных деревнях Тхибата. Не поможешь голодному – тэнгри запомнят, и потом не жди ни обильного урожая, ни приплода от скотины. Конечно, это правило распространяется только на своих. Если чужак, заявившийся в деревню, бледнокож или раскос глазами, как мы, жители славного Лао, и уж тем более не знай он языка – такого неминуемо прогонят прочь.


> «Записки чужеземца», Вэй Юа́нь, ученый и посол Ла́о при дворе правителя Тхибата

Цэрин разжал ладонь. Маленькая светлая жемчужина переливалась нежным перламутром и слегка разгоняла тьму. Нет, светить, словно факелом, ей не выходило. Но она давала ровно столько тепла и блеска, чтобы окончательно не потерять разум в проклятых пещерах.

Что с открытыми, что с закрытыми глазами Цэрину постоянно мерещились вспышки, наподобие той, что произошла, когда он сдернул мешок с пленника. Уродливая демоническая морда тоже все еще стояла перед глазами. Порой даже казалось, протяни он руку – и коснется смрадной свалявшейся шерсти.

Зябко передернув плечами, Цэрин сунул свое маленькое сокровище в карман плаща, а затем потер ноющую скулу. Удар здоровяка-монаха – последнее, что он помнил перед тем, как все утонуло в белом свете. Теперь слезы уже не шли, но тогда… Яркая вспышка словно выжгла глаза. И, судя по крикам, не только ему. Совершенно ослепленный, Цэрин бросился прочь из страшного зала, пронизанного клыками дзонг-кэ. Помнил, как налетел на один из них, ударившись ребрами, потом ненароком пнул распростертое на земле тело и сам растянулся рядом, расшибив локти. Если он правильно оценил направление, то, скорее всего, это был пожилой учитель. Что с ним, Цэрин выяснять не стал – поднялся и побежал тэнгри ведают куда, лишь бы подальше.

И снова время сплелось с тьмой и холодом, обволакивая пространство. Цэрин невольно стал думать, что умер давным давно, а его душа застряла в Бардо и скитается в бескрайних лабиринтах, терпя лишения и муки.

«Но кто были те монахи?.. А может привиделось все?»

В моменты сомнения он запускал руку в карман и сдавливал пальцами жемчужину, убеждаясь – нет, все случилось на самом деле.

Он медленно шагал вперед, уже не чувствуя ног, понимая, что скоро остановится совсем. Навсегда. Даже голоса в его голове стихли, словно тоже истощили запас своих проклятий и просьб.

Шаг, другой, третий… Цэрин вдруг с удивлением отметил, что различает выступающие грани на каменных стенах. Мир вокруг неспешно приобретал форму и цвет – так медленно, как и светлело небо над головой. Сперва чуть-чуть желтоватое, с вкраплением размытых оранжевых всполохов, оно ширилось, впуская в мир солнечный день.

Цэрин неверяще смотрел, как лучи просыпающегося небесного светила золотят скалы ущелья и туман, в котором утопали его ступни.

«Когда я выбрался из пещеры?.. Как?.. Или все-таки привиделось?»

Но жемчужина по-прежнему была с ним, словно немая свидетельница. Как и украденный плащ, полами которого он бы мог полтора раза обернуть свое отощавшее тело.

# Примечания

1

Уважительное обращение к вышестоящему лицу, «господин».

2

В Тхибате верят, что после смерти души отправляются в Бардо́, мир мертвых, там готовятся к следующему перерождению и затем вновь возвращаются в мир людей, обретая новое телесное воплощение.