Николай Берг
Мы из Кронштадта. Книга 2

Николай Берг

* * *

Глава 1. Кронштадт. Дела технические

На утреннем собрании нашей группы, куда я нагло опоздал, оказываются какие-то «не наши» люди. Непривычно. С сапером Правило я вежливо раскланиваюсь. Двоих я немного знаю: тот востроглазый неприметный лейтенантик из сопровождения Кабановой и инженер с неординарной шевелюрой, который обеспечивал визуальное наблюдение за Марсовым полем с игрушечного радиоуправляемого вертолета. Он как раз спорит с плотным чурбанистым капитан-лейтенантом. Причем, судя по тональности, спор уже затихает – видно, спорят или давно, или не в первый раз.

– Ага, он самый, три оператора надо. Я бы в комплексе использовал: сначала средневысотная воздушная разведка на 50–60 метров для оценки состояния, потом возврат вертолета, дозаправка топливом, замена АКБ, определение маршрута и запуск пары вертолет – наземный робот. Один оператор управляет вертолетом, другой – наземным роботом, третьему выводится общая картинка со всех камер, он дает коррективы и засекает цели. Вот как-то так.

– Проще повесить сверху обычный вертолет с людьми – это более эффективно, будет пара БТР – вертолет – неприязненно бурчит в ответ капитан-лейтенант.

– Проще, – неожиданно соглашается инженер.

– Только, судя по всему, они сшибут вертолет и БТР грохнут. Боеприпасов и соответствующих средств поражения им для этого хватит. А устраивать общевойсковую операцию нам никто не позволит – нет такой возможности. Задача-то как раз игрушечная. Аккурат под вертолетики и роботов, – поддерживает его майор Брысь.

– Вам бы все в игрушки играться, – неодобрительно упирается каплей.

– Зато расходы куда меньше, а новые методы работы могут пригодиться, – высокомерно заявляет инженер. А до меня доходит, где я видел такой же надменный взгляд – у верблюда в зоопарке. И еще у наших медтехников, когда они приходили по заявкам чинить латаное-перелатаное оборудование в поликлинике.

– Ладно, все собрались, давайте дальше, – итожит майор Брысь.

Мне кажется, что тут он не слишком точен – ядро группы тут, а вот из нашей молодежи нет ни одного. И Нади тоже нет: у нее сегодня дежурство, завтра тоже, да притом с циклом обучения, так что ближайшие три дня она из больницы только раз ночевать придет. Интересное дело вырабатывается. Правда, Мутабора на совещании нет. И Блондинки тоже нет.

– Послезавтра нам предстоит ликвидировать хорошо вооруженную и серьезно мотивированную не сдаваться на нашу милость группу противника, – дает вводную майор:

– Это наши старые знакомые – с завода по ремонту бронетанковой техники. Грехов на них столько, что командование базы не считает нужным сохранять кому бы то ни было из них жизнь. Ориентировочно их от 25 до 40 штыков. Вооружены, помимо стрелкового оружия, еще и противотанковыми средствами – как носимыми, так и станковыми: засечено два безоткатных орудия.

Имеют в наличии три БТР разных марок, так что еще и крупнокалиберные пулеметы добавить можно. По ряду признаков, настроены на борьбу с воздушными целями. То, что пара вертолетов при освобождении ремонтного завода нанесла им серьезные потери, ими принято к сведению. Драться будут до последнего, так что задача предстоит серьезная. Учитывая, что силы несопоставимы, нам придается усиление, срабатываться с которым, к сожалению, не будет времени – придется делать это по ходу проведения операции. Также надо учитывать, что боевики противника накачаны, то есть они хорошо подготовлены физически. Людоеды, говоря проще.

– Зато тупые, – замечает Вовка.

– Да. Но руководство у них не тупое, потому не стоит обольщаться.

– А какое усиление? – уточняет Сергей.

– Саперное отделение – с его командиром вы уже встречались (Правило иронично кивает) – постарается обеспечить нашу безопасность, так как наличие инженерных заграждений подтверждено разведкой, равно как и наличие минных постановок разного типа. Инженерная группа – с ней тоже знакомы, видели их работу на Марсовом поле (рыже-черно-седой инженер величественно привстает) – обеспечивает связь, наблюдение, а также усиливает нас разными необычными в нашей практике техническими усовершенствованиями (майор слегка ухмыляется). Капитан-лейтенант Серединка Иван Матвеевич (чурбанистый каплей кивнул, не вставая) обеспечит нашу доставку до берега.

– Ладно, я пойду, некогда мне, – бурчит представленный каплей и выкатывается из помещения, не спросив разрешения у майора.

– Допекли вы его, – отмечает майор, глядя на инженера.

– Это не конец. Я с него живого не слезу, – отзывается уверенно инженер.

– А в чем проблема-то? – осведомляется заинтересованно Правило.

– В жабе проблема. Жаба Серединку душит: считает, что я слишком много запросил. Ему придется возиться, обеспечивая переправу. Вашу группу он так и так по приказу доставлять будет, вот хочет на мне сэкономить. А я лишнего не прошу, только самое необходимое.

– Да много ли нужно? Вертолетик, ну, еще запасной вертолетик да телевизор с органами наведения, – простодушно спрашивает Серега.

– Они еще успешно разведробота применяли. Тоже, надо полагать, с собой тянуть хотят. Стреляющее устройство-то к нему приладили? – продолжает разговор Правило.

– Еще нет, сегодня должны ребята из мастерских сделать. Добыли староватый потрепанный ППШ, сегодня должны ствол обрезать и глушитель присоединить, иначе скорость вылета пули из стандартного ствола сверхзвуковая, по мануалу 490 м/с. Надо до 330 м/с понижать. Чтобы не городить уменьшение заряда в патронах, проще ствол обрезать.

– Что-то вы перемудрили, не получится у вас малошумного, будет бахать ай-люли как. Можно еще шибко умным инженерам отперфорировать часть ствола по нарезам – типа, интегрированный глушак получится. Либо нехай от щедрот отвесят ПП «Бизон-2», – с пониманием сути вопроса заявляет Вовка.

– С чего вы взяли, что из ППШ не получится ничего? – поднимает бровь (тоже из разноцветных волосков) разномастный инженер.

– Да просто ТТ куда короче ствол имеет, а дозвука там не выйдет.

Тут оказывается, что инженер проигрывать умеет по-мужски. Тут же признает Вовкину правоту, но Вовка не рвется кичиться.

Дальше Вовка с Серегой садятся на своего конька – они уже одурели со своими глушителями, инженер оказывается им под стать – такой же фанатик-железячник, потому обсуждение проблемы кипит и булькает. Я очень быстро понимаю, что не для меня венчальный звон – когда говорят технари, меня очень быстро вгоняет в сон вся эта непонятная терминология. Но предлагаемое использование роботов – это любопытно. Хотя, конечно, лучше бы послать туда одного киношного Терминатора, чем всякую разную самоделковщину. По странному течению ассоциаций в голове вдруг отчетливо вспоминается виденный неведомо когда старый мультик – тогда еще «Веселые человечки» были популярны, и мультик показывал, как я уже сейчас понимаю, превосходство научного подхода к сельскому хозяйству, умело замаскированное для детишек.

Там веселые человечки посадили у себя роскошный огород и заботливо лелеяли кустистые овощи, но вдруг под назойливый маршик на их сокровища напали колонны, стаи и рои гусениц, саранчи, жуков и прочих вредителей. Незнайка храбро стрелял в них из ружья пробкой на веревочке, за что ему объели его шляпу, Гурвинека затоптали, Дюймовочка расплакалась, да и остальные тоже не преуспели.

Но тут появился бравый Самоделкин на жуткой машине, обдал насекомую сволочь чем-то жутким, мощно клубившимся, и спас огород. Вообще-то можно было бы окучить людоедов по примеру Самоделкина… Ну, не ипритом, а чем-то слезоточивым, например… Может, предложить такое?

– У нас есть немного патронов УС и самодельная бесшумка – балалайка на базе АКСУ. Можем на первое время поставить и пристрелять, а дальше видно будет. Я так думаю, «Бизон» – самое то. У Ксюхи все же магазин маловат, вы ведь ППШ ставите из-за диска?

– Да, 71 патрон позволяет не заботиться о перезарядке. А «Бизонов», говорят, нет в Кронштадте, у нас тоже мысли такие были. А перфорация ствола – дело геморройное, ППШ взят с самого начала из-за доступности и емкого барабанного магаза; шум разведчику не нужен, поэтому глушитель, да и стрелять дальше 50 м не предполагалось – с видеокамерой это не очень удобно.

– Понятно, – кивают ребята.

– Только вряд ли вы свою Ксюшку так отдадите, ППШ выдать для изуродования проще, поскольку такая повозка – вещь расходная.

– А что у вас за повозка-то? – с интересом спрашивает Вовка.

– База для наземного робота (вернее, дистанционно управляемой повозки – робот все же подразумевает возможность действия по заданной программе) – как изначально задумывал, это детский электроквадроцикл. Есть модели, что по 85 кг нагрузки тянут, первая скорость – 8 км в час, вторая – 18 км в час, задний ход. Аккумуляторные батареи поменяли на более емкие, заодно более устойчивой стала. Вес, правда, подскочил кило до 110, на нагрузку осталось 60 кг. Из них аппаратура управления с АКБ питания сожрала 18 кило, аппаратура передачи видео и аудио в АКБ питания – еще 20 где-то.

Оборудование передачи по радиоканалу управления, видео, аудио (микрофон не помешает) гигагерцевое, дальность связи в прямой видимости 2000–4000 метров, поэтому на кунге управления антенна складная, метров так на 10. Сначала думал на гелиевом шаре поднимать, но лажа выходит и демаскирует к тому же.

Камер на повозке четыре: одна обзорная вращающаяся с вариофокальным объективом, одна вперед, другая назад с постоянным объективом, одна совмещена с прицелом оружия. По оружейному узлу основа – модульный принцип: надо – снял блок вооружения, повесил больше камер, блок вооружения сменный. Я за основу взял ППШ с укороченным стволом с дисковым магазином и с самопальным глушаком. Цель – отстреливать зомбаков и шустеров.

Теоретически можно что-то более мощное повесить, хоть ПКТ. Только как дистанционная самоходная ОТ повозка будет неудачной: живучесть мала, защиту толком не повесишь, да и боюсь, что аппаратура таких нагрузок не перенесет. А вот вариант для борьбы с живыми с креплением чего-то типа пары РГШ будет оптимальным. Подкрался, выстрелил и свалил сразу. Вот предполагается, что заодно и отработаем. Но это не главное. Это побочная задача. Баловство. Работа такой хрени без перезарядки в активном режиме рассчитана часа на два в оптимуме. Можно и больше, но не стоит – смысла нет.

– Так вроде проблемы особой нет такую плюшку перевезти, – удивляется Вовка.

– Эта плюшка – не основное. А основное – РЛС разведка. Нам удалось отжилить в группу инженерной разведки РЛС «Фара-1».

Майор удивленно присвистывает.

– А что помешало совсем не пожилиться и отдать «Фара-ПВ»? – ехидно спрашивает востроглазый лейтенантик.

– Все та же жаба, я полагаю. Но и то, что есть – уже вполне себе годится. Можно будет произвести нормальную разведку в течение нескольких часов. Имея карту с гугл-мапс, топографическую карту в крупном масштабе и GPS-навигатор, можно точно составить и привязать список подозрительных мест. Потом перейти к воздушной и наземной доразведке. Кстати, главный вопрос: на два км можно будет к поселку подойти безболезненно? Хотя можно по следующему пути идти: сначала разведка при помощи РЛС, выбор безопасного места для базирования, наблюдения и так далее, – спрашивает инженер.

– Можно, – кивает майор.

– О чем это они? – тихо спрашиваю я безмятежного Андрея.

– «Фара-1» достаточно распространенный комплекс, за Фара-ПВ не скажу, но у него характеристики лучше вроде. Позволяет определить наличие людей за пару километров. Эта инженерная группа, видно, из разряда «мы ж не настоящие сварщики», нормальные армейские станции разведки существуют, типа «Кредо-1», да, видно, не про нас, вот и работают по принципу кружка «Умелые руки». Хотя на месте вояк я и сам бы не дал такое ценное оборудование.

Теоретически, эту самую «Фару» как прицел на АГС-17 или НСВ прицепить можно, для стрельбы в темноте и в условиях низкой видимости. Точность, правда, не ахти – не снайперский комплекс, это точно. РЛС сечет движущиеся объекты в основном. Но все лучше, что не вслепую, можно вскрыть и систему охраны, и количество людей в поселке, и движущихся морфов засечь, если таковые имеются. Так что весьма полезно иметь такое. А с грамотной обслугой – втройне, – так же тихо просвещает меня снайпер.

– В качестве воздушной компоненты пары – вертолет с ДВС, для первичной разведки и контроля состояния наземной повозки. Много он не утащит, поэтому камера одна, для разных задач придется возвращать вертолет к кунгу и менять камеры – вернее, объективы. Блистер на крыше кунга надо будет еще сделать, чтобы оператору вертолета управлять им, находясь внутри кунга под защитой.

– То есть пока оператор не защищен? – уточняет Андрей.

– Охрану операторов обеспечим своими силами, – встревает неприметный лейтенантик.

– Операторов? – удивляется Сергей.

– Я думаю на вертолет поставить двухканальный передатчик видео по радиоканалу – по весу особой разницы не будет, – а на второй повесить комбинацию из трех пальцев – простенькую бескорпусную видеокамеру (все равно корпус варганить придется для всего модуля), а смотреть она будет на ЖК-монитор обычного GPS навигатора типа Гармин Орегон. А то оператору вертолета не позавидуешь: на удалении в два километра следить за моделью, а у него и так нагрузка по управлению самая мощная будет. Итого – один оператор вертолета, один оператор повозки, один диспетчер. Операторы занимаются строго управлением девайсами, на диспетчере висит общее наведение и целеуказание.

– Кажется, я начинаю понимать покинувшего нас каплея Серединку, – минорным тоном замечает Брысь, несколько стушевавшийся под напором инженерной мысли.

– Да бросьте, я же самое минимальное предлагаю. Сейчас у нас оборудование по минимуму, всего-то: радиостанция Р-123М – 1 шт., радиостанция типа Kenwood ТК 3107 – 3 шт., радиосканер – 1 шт. Злодеи, если толковые, радиостанциями пользуются, а мы на своем оборудовании попутно можем отслеживать их переговоры – это же тоже в плюс? Бензогенератор минимум 6 КВт – 1 шт., без него тоже никак; пока у нас машина марки ГАЗ-66 кунг, а лучше бы ЗИЛ-131 кунг, еще лучше КАМАЗ с кунгом – 1 шт. Наверху у кунга площадку для удобства придется делать, блистер.

– Мне кажется, блистер – это уже роскошество.

– Ну да, вполне можно пока и без него работать, – соглашается инженер.

– Кстати, осетра по части подъемной мачты для антенны надо урезать максимум до пяти метров от высоты кунга, да еще и растяжки придется ставить, – заявляет востроглазый лейтенантик.

– Ну, и на подъем тяжестей тоже кого-то из своих молодых вы приспособить обещали, – напоминает командир роботов и игрушечных вертолетиков.

– Это помним. К тому же и охранять вас придется, – кивает лейтенантик.

– В БТР это все не влезет? – спрашивает заинтересованно Вовка.

– Нет, получается, как ни верти, отдельная КШМ и три оператора. Или выдать их группе новый секретный БТР – резиновый. Но у нас его нет, – огорченно отвечает майор.

– Оборудования просто много будет, в БТР есть возможность подключить питание на внешние устройства – 26 В, если мне память не изменяет, – но там общее энергопотребление будет ой какое большое, – замечает инженер.

– Однако, многовато у вас всякой хренотени, – недовольно замечает Ильяс.

– О необходимости беречь людей и заменять при первой возможности живых автоматикой и машинами, особенно в опасные моменты, стоит напомнить? – весьма язвительно и с пропавшим было высокомерием спрашивает инженер.

– Гм… – отчетливо выговаривает Ильяс.

– Такой разведывательный комплекс ублюдочен, но это первые шаги. В дальнейшем планируется создание автоматических сторожевых пулеметных постов. Это позволит снизить потребное для охраны количество людей и свести до нуля потери при мародерке. Человек устает и обладает ограниченной реакцией, а автоматике все равно, по скорости ей нет равных. Пулемет с наведением от РЛС срежет любого морфа, а добавка контроля по ИК-каналу позволит производить селекцию целей на живых и неживых.

Пока есть ресурсы, доставшиеся от прежнего общества, а их хватит максимум лет на 30, надо все усилия бросить на максимальное обучение оставшихся плюс поощрение деторождения. Провал по уровню будет, но все равно, если удастся сорганизоваться, то не такой критический: многое удастся не просто прожрать, а сохранить, – назидательно рассказывает незрелому политически Ильясу разноцветноволосый инженер.

– Гм… – упорно отвечает кряхтящий снайпер.

– Чем проще система, тем более она устойчива, поэтому в условиях БП будет сильный откат в уцелевших структурах общества до примитивных феодально-рабовладельческих отношений. Соответственно, и мораль претерпит сильное изменение. Вон, первые звоночки пошли уже: и людоеды, и рабовладение в полный рост.

Хочешь не просто выжить, а остаться человеком в нынешнем понимании, и чтобы дети твои были людьми – создавай мощное государство, а значит, придется поступиться частью своей свободы. В принципе, скоро все на своей шкуре это поймут и сами будут проситься в мощный анклав, где есть врачи, учителя и безопасность. И вот тут наши автоматизированные системы разведки, наблюдения, отстрела зомби и механические чистильщики будут куда как впечатляющи, – важно говорит инженер.

– Понятно. А величать вас как? – уточняет Вовка.

– Пока – «Эхо». Это мой позывной.

– А называть «Ухо» вас можно? – очень уж серьезно вопрошает Енот.

– Можно и так, – кивает разноцветной шевелюрой инженер.

– А «Длинное ухо»? – не может угомониться Енот.

– И так можно, – инженер невозмутимо кивает, как капризному ребенку.

– «Узун кулак»? – подначивает Ильяс.

– Тогда уж «Узун клак», так точнее, – поправляет невозмутимый командир роботов.

Ильяс и Енот отступают – впрочем, возможно, не только по причине невозмутимости инженера Эхо, но и от «теплого» взгляда нашего майора, по-отечески ласково наблюдающего эту перепалку. Инженер откланивается.

Остаемся маленькой и более-менее своей компашкой. И тут майор ошарашивает меня тем, что мы сегодня будем заниматься нейтрализацией некоего чина в одном из соседних анклавов. Для нашей группы этот военный чин не чужой – благодаря ему Ильяс остался без зубов.

А я чуть не сгорел в совмещенном санузле загаженной квартиры-хрущевки. Его бывшие подчиненные – наши теперешние сослуживцы Ремер и Енот – еще больше его «любят». Для них он – прямой предатель, и своего бывшего начальничка они готовы загрызть зубами. Вот теперь возможность поквитаться нашим руководством в лице начраза обозначена недвусмысленно. Но оказывается, что им грызть не придется. Сегодня будет бенефис Мутабора и его дрессированной кошки. Неугодный начальству Кронштадта чин из соседнего анклава будет убит морфом. Кронштадт будет совершенно ни при чем. Для нынешних времен – обычное дело. Тем более, что этот смертник чересчур самоуверен. Это всегда было опасно, а по нынешним временам – так и просто смертельно.

– И как это будет устроено? – спрашиваю я майора.

– Да примитивная засада. Ничего особенно нового. Значит, возвращаться он будет по старой дороге на своем навороченном «Хаммере». Задача всем прибыть в 16:10 на точку сбора. Все свои роли знают?

Тут я убеждаюсь, что оказываюсь единственным недотепой. Остальные явно в курсе, и майор их отпускает. Остаемся я да Енот.

– У поводыря уточните, что да как, – кидает мне майор, явно собирающийся нас покинуть.

– У него, что ли? – туплю я дальше.

– Именно. И, кроме того, у вас по месячному плану сегодня визит в Петропавловку, в медпункт?

– Ну да…

– Вот и действуйте по плану.

Глава 2. Кронштадт. Именинник

Выкатываемся с задумчивым Енотом на солнышко. За нами никто не выходит – видно, им еще есть что обсуждать. Вопросов у меня куча, а он, как на грех, сам на себя не похож – задумчивый какой-то и, я бы даже сказал, благостный. Некоторое время идем молча. Потом я все-таки решаю, что прояснить ситуацию все же стоит и, кроме того, мне любопытно, что за роль предстоит мне. Для пробы спрашиваю: что это с ним такое?

– Да день рождения сегодня у меня. Тридцатник разменял, – не очень охотно признается мой спутник.

Надо же. Ну, тогда понятно: тридцатник – это для мужчин весьма специфичный рубеж. Обычно в это время мужчины вдруг понимают, что природа их здорово обманула.

Ведь во время детства и потом – в подростках – мальчишки считают, что это пока еще не жизнь, и самое главное начнется потом. Вот станешь взрослым, тогда ого-го какая будет житуха, а пока – фигня несущественная, просто тягостное ожидание взрослости. И вот, наконец, наступает взрослость – самое время жить от души, ан оказывается, что взрослость-то не такая и вкусная штука, и уже ничего нового не будет, все во взрослом возрасте уже предопределено, и теперь путь с достигнутой вершины – только вниз. Нет, разумеется, можно оттрахать еще больше девок, выпить еще больше водки и надыбать еще больше денег, но вот новизны, чувства первого открытия, свежести, восторга щенячьего – уже не будет.

И вчерашний мальчишка ужасается этому крайне неприятному факту. Ему становится грустно, что вот торопился как дурак – и, выходит, пропустил столько всякого вкусного, захватывающего и интересного. И ради чего? Характерное для кризиса тридцатилетних открытие. Потом еще будут кризисы сорокалетнего, пятидесятилетнего и так далее возрастов, но этот – самый жесткий.

Собираюсь с мыслями.

– Слушай, что-то как-то мне странно. Две серьезные операции. Одна другой корявее, а разбор странный. На учениях наше отделение и то инструктировали куда серьезнее. А тут я так толком и не понял ни черта, кроме того, что кого-то из твоего начальства потрошить надо. И вообще мне это не нравится – не факт, что мы их грохнем. А вот нас потом вполне могут. И наши, и чужие. Да и три БТР у людоедов – это не мышь чихнула. А мы тут какие-то трехколесные укатайки даже толком и не собрали…

Енот некоторое время идет молча. Потом отвечает: «Ты плохо слушал. Не трехколесные, квадромобиль – значит, четырехколесное транспортное средство…»

– Не суть. Ты суть давай!

– А ссуть оне в ведро, – так же задумчиво отвечает Енот.

Я останавливаюсь и довольно злобно смотрю на шутника-хвилософа.

– Идем, идем, еще много чего успеть надо, – не сбавляя хода, поворачивает голову хромой.

– Я вот не поеду никуда – пасись оно конем, как говорит любимый тобой Ильяс, – упираюсь я.

– Не парься! Просто тебе когда-нибудь доводилось на своего командира устраивать засаду? Не подсиживать, не интриговать, а вот так, чтоб кишки ему наружу? – внимательно смотрит остановившийся поводырь.

– Странно. Я думал, ты уж в семи водах мыт и вообще зверина лютый…

– Значит, не доводилось. И, что любопытно, мне – тоже. И это, знаешь, необычно… Ладно, сейчас в лодочку сядем, поплывем. Я все объясню. Вас с Надей не дергали – не ваша епархия. А так, в общем, ситуация стандартная. Давай, забирай из квартиры что нужно – и для медпункта тоже – и похряем.

Когда я забираю свои причиндалы с расчетом на медпункт и сегодняшнюю «работу», вместе с упаковками лекарств, которые у меня свалены в шкафу, вываливается и ящичек – средненький такой, тяжеленький, когда-то любовно отлакированный, а теперь обшарпанный и потрепанный. Мне не нравится задумчивость Енота, надо бы его встряхнуть. И я тоже забираю ящичек с собой.

Денек – загляденье, солнце жарит, как не в Питере. Потому легкий катерок и близкая вода – очень к месту. Когда мы отчаливаем, и Енот заводит мотор, вручаю ему коробку.

– С днем рождения и добро пожаловать в клуб тридцатилетних!

– Это что? – подозрительно шмыгает носиком Енот, тем не менее, хватко подгребая ящичек.

– Подарок. На День рождения. Расти большой и толстый!

– Подарочек? Мне? Настоящий? – не то юродствует, не то и впрямь удивляется он.

И тут же раскрывает крышку. Там в аккуратных углублениях на потертой бежевой замше уютно лежит небольшой револьвер, потускневшая латунная футлярина с инструментами для чистки и – самое главное – длинный ствол и другие накладки на ручку, которые превращают аккуратный револьверчик в длинноствольного монстра.

– Какая прэлесть! Смит-Вессон 38 со сменным стволом и рукоятью. Заглядение!

– А то ж!

– Где взял?

– Там больше нет. (Хотя здесь я лукавлю: может, и есть. Ящичек презентовала мне одна из моих бывших пациенток, которую еще весной выручили при освобождении Адмиралтейства – помирала она с сыном в зажатой жуткой пробкой машине у Дворцового моста. Мне-то этот набор не шибко нужен: патроны к этому револьверу отсутствуют, да и равнодушен я к таким старинным штучкам. Не коллекционер я).

Мой спутник бережно вынимает револьвер – старомодный, с какой-то детской полукруглой мушкой, сноровисто проверяет, убеждается, что тот исправен, и аккуратно, как ребенка, укладывает обратно.

– А теперь давай излагай, что да как сегодня будет, – довольно безжалостно возвращаю я его на землю, то есть на воду Финского залива.

– Да, в общем, все просто, – отзывается он нормальным человеческим голосом, без обычного ерничания.

– Тем лучше, тебе растолковать мне все будет проще.

– Тогда слушай. Сейчас Змиев действует, как Калита, то есть старается объединить уцелевшие анклавы в единое целое. Это резко улучшит для всех и безопасность, и условия жизни, и перспективы. Ряд соседей готовы войти в состав новодельного государства Кронштадтского. Часть – думают. А некоторые – активно против. Сами с усами. Ну, типа лучше быть Цезарем в деревне, чем не Цезарем в Риме. А на переговорах получается сплошная Ржачь Послеполлитрая.

– Это понятно. Я учился в школе нормальной. Потому еще Маяковского помню. «Плохо человеку, когда он один. Горе одному, один не воин – каждый дюжий ему господин, и даже слабые, если двое». Все это мне понятно, можешь обойтись без лекции по политэкономии. Чем больше государство, тем сильнее. Не зря же нас перед Бедой так старательно пытались раздробить помельче.

– Ладно. Так вот, наш командир, который нас слил, как дерьмо в унитазе, сейчас начальник охраны у одного такого не Цезаря. Анклав у них… Тебе важно знать, что это за анклав?

– Совершенно фиолетово, – честно признаюсь я, щуря глаза от солнечных бликов на играющей зайчиками воде.

– Тем лучше. Так вот, этого лидера надо убрать, после чего анклав, скорее всего, растеряется и примет руку помощи. Во всяком случае, есть основания считать, что оно пойдет именно так. Попутно, разумеется, и начальник охраны помре. И анклав радостно сольется с Кронштадтом в экстазе, получив массу преференций, включая и квалифицированное медобслуживание. Один из видных помогал босса очень заинтересован по ряду весомых причин именно в постоянной медпомощи. Да и сам не прочь стать не Цезарем.

– Погодь, а сколько охраны-то? – вспоминаю я меры безопасности для проезда важных лиц.

– Начальник да шофер будут. Не всегда так, но вот сегодня будет именно так. Полагаю, что тебя детали не интересуют?

– Не, не интересуют. Но если там окажется пара броневичков и отряд мотоциклистов, – фигово нам придется, – открываю я глаза неопытному спецназеру.

– Склонен думать, что не окажется. Так что останавливаем их «Хаммер», они оттуда вылезают, мы их скармливаем твоим морфам и празднуем соединение с союзным анклавом.

– Ну-ну. А они так и остановятся, и никому по рации не сообщат, что их остановили, и огня не откроют…

– Остановятся и не сообщат. И выйдут сами. Ты что думаешь, мы там в мундирах ГИБДД торчать будем? Командир у нас оказался гнида и прохвост, как оказалось, но службу знает.

– А, мы им дерево поперек дороги свалим. И пока они его пилить будут, тут-то мы и навалимся!

Разговор прерывает чухающее контркурсом, то есть говоря проще – в обратном направлении боевого вида корытце под грозным названием «Пан Сапковский» с какими-то штатскими и заковыристой митральезой на носу.

– Эй, в гондоле, вы откуда? – задиристо окликает нас молодой голос.

– Мы из Кронштадта, – кричу в ответ.

– А мы в Кронштадт, – раскрывает нам глаза этот умник.

– Ну и х…рани вас господь, – подытоживает Енот под общий смех. Потом продолжает, когда мы с корытцем уже достаточно далеко расходимся: – Есть много способов остановить в нужном месте одиночное транспортное средство. Препятствие на дороге – это для дураков. Откуда взялось дерево? Или висящий поперек провод от ЛЭП? Или груда земли? Или ни с того ни с сего развалившийся мостик на знакомом маршруте? Особенно, если не было шквалистого ветра или еще какого урагана. При виде такого препятствия грамотный человек тут же дернет задним ходом. А уж если перегорожено машиной – тем более.

– Мне в такой ситуации просто из бесшумки прострелили колесо.

– Толково. И спецсредства типа милицейских – та же «Диана» – тоже хороши.

– Первый раз слышу.

– При обстреле машины, потерявшей ход, оставаться в ней – смертельно опасная глупость. И все пассажиры ломанутся наружу – оборону занимать или тикать, по обстоятельствам. Остановить-то можно без особых изысков. На каждом посту ГИБДД есть в шкафу металлический круглый ящик (похожий на большой бикс, в котором хирургические инструменты стерилизуют, только раза в два больше и цвета хаки). А в нем – средство принудительной остановки транспорта «Диана». Отличная штука. По сути – развитие идеи доски с гвоздями, только «гвозди» там полые, похожие на короткие и очень толстые иглы для шприцов, да еще и отделяющиеся. Такая «игла» пробивает колесо и остается в нем, играя роль большого такого ниппеля.

А ведь их много. Колеса сдуваются в течение пяти – шести секунд. Как только машина потеряет скорость, открывается огонь – не на поражение, а так, беспокоящий. Клиенты понимают, что на скорости не уйдут и покидают авто, потому как в нем они – одна большая почти неподвижная мишень. А вне – несколько мелких и юрких. Но нам было выставлено условие: должен получиться сугубо несчастный случай. Показывающий в придачу, что покойное руководство совершенно не занималось обеспечением безопасности, даже для себя. Так что следы должны остаться – именно случайной остановки и встречи с морфом.

– И что решили в итоге?

– Выбор невелик. Если бы шли дожди, то тогда проще было б углубить ямы на дороге, камешков подсыпать между колей. Достаточно просто и быстро делается: бодяжишь землю в колее до состояния жижи и оттаскиваешь жижу подальше, в итоге даже внедорожник садится на дифер, и не придерешься. Но сейчас сухо, потому думали сначала гвозди в дорогу вставить или детонаторы. Они лучше всего колесо рвут, но Вовка нашел какую-то ржавую сельхоздеталь подходящей конфигурации. Пропорет колесо за милую душу, и хрен кто что докажет. Дальше они вылезут: шофер – колесо менять, а у нашего бывшего командира аденома простаты, потому он писает часто, где только возможно. Босс, скорее всего, тоже вылезет – он руководить очень любит…

– Будет давать указания, как одному писать, а другому – колесо менять?

– Что-то вроде. Вот тут Блондинка и должна сработать. А не справится – так Мутабор поможет.

– Ну, что-то уже начинает вырисовываться. И кто что делает? Конкретно – я?

– А ты в ударном скваде, – Енот грустно ухмыляется.

– Конкретизируй, изверг!

– Твоя задача – быть при парочке морфов. Мутабор контролирует Блондинку, ты – Мутабора, а Ремер будет доглядать, чтоб пришить обоих нежитей в случае неповиновения.

– И для чего я там нужен?

– Ты знаешь Мутабора. Потому посчитали, что сможешь подать сигнал, ежели его надо будет грохнуть, во избежание и для пресечения. Второй сквад – огневого прикрытия – это оба снайпера, Серега да я туда же. Ну, и сквад управления – майор с Вовкой да два варяга – ясноглазый летеха и твой приятель из саперов. За три часа до проезда цели собираемся, садимся на три джипа ничейных, но уже подготовленных, выезжаем на место рандеву, ну и, подготовив местечко, вкопав и замаскировав сельхоздеталь, ждем встречи. Так все ясно?

Ну, в общем ясно. Только не нравится мне моя роль совершенно. И вся эта авантюра не нравится. Мало ли что придет в дохлые мозги Блондинке? Не, живых-то я их очень уважаю, нравятся они мне… Но эта-то не живая. Да и с Мутабором я давненько не общался. Опять ломать себе мозг, переводя его свистяще-шипящий хрип. Да и сама засада какая-то нелепая. Матерые зубры на навороченном джипе напорются на огрызок советской сельхозтехники и падут бесславной смертью в лапах приблудной блондинки. Чушь какая-то, «Месть мумии-3» даже не голливудского, а индийского производства. Впрочем, вид у Енота вполне себе серьезный. Особенно когда он, обращаясь к деловито чухающему лодочному мотору, назидательно говорит агрегату: «Я тебя предупреждал, канделябр недоделанный, что ты у меня работать будешь!» Странные взаимоотношения у моего поводыря с лодочными двигателями.

Глава 3. Сюрвайверша Ирка. Путь в цивилизацию

После здоровенных хором кабины американского тягача новое место показалось Ирине на первый взгляд тесноватым. Может быть, еще и потому, что открывший ей дверь кабины водитель был здоровенным рослым дядькой, одетым в мешковатый просторный синий комбез, отчего казался еще больше. В глаза Ирке сразу бросился жутковатый, странного вида шрам на коротко стриженной не то седой, не то светло-русой голове. Впрочем, улыбался дядька весьма приветливо, назвался, видимо, по своему позывному – благо, сразу как она села, он доложил по рации, что «Альба продолжает движение» и мягко тронул грузовичок с места. Вот потом и представился Альбой, ровно как до того в докладе по радио.

Ирине в общем-то было глубоко наплевать, как зовут ее водителя, хоть Умбракулом или Гервасием, это было совершенно не важно. В кабине очень вкусно пахло настоящим кофе, и у Ирки потекли слюнки. То ли мужик это заметил, то ли просто из вежливости спросил, не хочет ли она кофейку, и уже немного освоившаяся на новом месте попутчица тут же согласилась. Раньше, по деревенским меркам и правилам приличия, стоило бы пару раз отказаться. Блюсти так свою гордость и фасон, но Ирина уже пообтесалась и понимала, что такое в городе не пройдет. А кофе действительно хотелось, тем более что завтрак-то закончить не удалось толком.

– Вы сами себе налейте, а то у меня руки заняты, – сказал ей водитель.

– А где?

– А вон корзина у вас за сиденьем, термос там. Вы завтракали?

Ирка на всякий случай помотала головой отрицательно.

– Тогда угощайтесь, – ухмыльнулся Альба.

– Да неудобно как-то, – заприбеднялась деликатная Ириха.

– Бросьте, я в одиночку все равно все не съем: вчера была отвальная, так мне хозяева надавали всего разного – вкусного, но скоропортящегося. Дескать, вот – возьмите с собой покушать, а то выбросить жалко! А мне что, неохота обижать хороших людей, я им в ответ и говорю: «Что ж вы так убиваетесь, вы ж так не убьетесь! Давайте, конечно, все и еще немного!» Вот они меня и собрали в дорогу, словно я втроем еду. Так что не стесняйтесь.

Ирка покосилась на многоречивого собеседника. О, эти быстрые женские взгляды мужчины зачастую и не замечают. Потому и не понимают, что их только что просканировали так, что и многотонному хитромудрому томографу не под силу. Выводы Ирка сразу сделала четкие: от мужика перло счастьем, он словно в рай земной ехал – отсюда и поток болтовни. Он очень рад, что появился слушатель, он вроде не жадный. Помимо этих, на самой поверхности лежащих, было еще много разных с оттенками, но ими Ирина решила заниматься после.

Помнится, когда отношения с коварной Веркой были еще куда как нормальными, та рассказывала разные приемчики, с которыми, по ее словам, можно было вертеть мужиками. Кое-что совпадало с Иркиными жизненными наблюдениями, и потому она запомнила тот благодушный разговор хорошо. Другое дело, что вертеть мужиками в деревне было никак не возможно по малолюдству мужеска пола. А про Виктора Ирина сдуру думала, что тому некуда деваться. И ошиблась. Теперь стоило попробовать, как сработает рекомендованное соперницей.

Нет, особых планов на этого мужика со шрамом у Ирки не было, но заручиться поддержкой хоть кого в незнакомой компании явно стоило. Тем более, принципы были простые и легко применяемые. Ирина помнила, что Вера рекомендовала чаще улыбаться во время разговора. Мужики это любят, особенно если улыбка добрая и зубы хорошие. Стоило внимательно слушать собеседника и вести разговор о нем самом. Притом найти интересующую его тему – это особо мужиков подкупает. Ну и, наконец, проявить к собеседнику искренний интерес. Не изображать, а именно заинтересоваться им, узнать, что он собой представляет, чем живет, дать ему рассказать о себе. И понять в итоге, чем может быть полезен, – но эта цель беседы была в скобках. Тем более, что неразговорчивых мужиков, по словам опытной искусительницы Верки, нет.

Есть неразговоренные.

– А вы со мной кофейку попьете? – улыбнувшись как можно приятнее, спросила Ирка.

– А что, тут есть еще претенденты? – в комическом ужасе заозирался здоровяк, подыграв Ирине.

– Сработало, – отметил внутренний голос в Иринином сознании и поставил галочку напротив пункта «улыбаться дружелюбно во время разговора».

– Может быть, все же позавтракаете? Ручаюсь, что за последние месяцы вы точно так не завтракали ни разу! – галантно и интригующе предложил здоровяк.

– Если это вас не стеснит, то с удовольствием, – не менее воспитанно ответила ему Ирина и сама себе удивилась, как гладко это у нее вышло с незнакомым человеком. Нет, как его называть, он сказал, но, во-первых, это не имя-отчество, а позывной. А во-вторых, знакомым от этого он точно не стал.

– Тогда будьте любезны – в корзинке салфетка, слева пластиковая коробка – ага, эта и вон горлышко с пробкой торчит… Нет, не это, а там, где полбагета. Ну, этот, который французский батон длинный… – поглядывая при этом на дорогу, командовал водитель.

Ирина попробовала прочитать надпись на коробке, но там вроде было по-французски, а она этого языка не знала вовсе. Но, собственно, ничего особо сложного не было – скоро она уже нарезала пластиками что-то из коробки, разложила ломтики на кусочки хрустевшего поджаристой корочкой багета, плеснула в пластиковый стаканчик янтарного вина из полупустой бутылки опять же с французскими надписями и попробовала. Было вкусно, как она поняла – печеночный паштет вроде, жирный довольно-таки, вино неожиданно оказалось очень сладким, но хотя вроде как не сочетается такое, было интересно.

– А что это? – спросила она, проглотив первый бутербродик.

– Фуа-гра. И «Медок». Надо бы, по уму, «Шато д’Икем», но и «Медок» достаточно оттеняет вкус. Понравилось?

Ирина что-то вспомнила. Название это ей приходилось слышать: что-то жутко дорогое, для очень богатых… Надо же. А вкус немного знакомый, вроде бы пробовала такое, в детстве еще.

– Та самая фуа-гра? Странно, вкус словно знакомый… Но я полгода не видела не то что фуа-гра, меня больше поразила белая булка. И вино вкусное – вроде сладкое, как кагор, а хорошо пошло…

– А, у вас небось гусей или уток разводили?

– Ага. И охотились тоже. А это что – их печень?

– В точку! С французского так и переводится: «жирная печень». Птицу специально разводят, откармливают. Вы еще с мармеладом попробуйте, тоже вкусно.

– Полная ксюш! – подумала про себя Ирина, сделав маленький глоточек душистого винца и удобнее развалясь на уютном сидении. И совершенно неожиданно даже для самой себя подумала: а ведь ничего не стоит пристрелить этого бугая, выкинуть его из машины и, быстро развернувшись, дернуть обратно в деревню. Ясно же, что, кроме фуа-гры, машина битком забита всяким очень ценным по нынешним временам имуществом. Идущие впереди тяжеловозы и БТРы явно уступят по проходимости и скорости, да и места она тут знает…

С другой стороны, она не американка какая-то, и вот так стрелять живого мужика совсем глупо. Но можно и не стрелять. Можно высадить и быстро угнать машину. Управление-то у грузовичка явно было легким – водитель играючи вертел руль одной рукой, нимало не напрягаясь. Ирка пригубила вино, улыбнулась и спросила: «А где это вам такой шрам вручили?»

– На память – охотно откликнулся здоровяк – о том, как я домой ехал.

– Расскажете? – заинтересовалась Ирина.

– Если хотите – с удовольствием, дорога-то длинная, – обрадовался водитель.

Человек со шрамом начал бодро рассказывать о том, что он москвич, работал в весьма престижной фирме по поставкам алкоголия и черт его занес в командировку в Питер…

Ирина кивала головой, округляла глаза, прихлебывала ароматное винцо и думала. Да, определенно, машину она может угнать. Но весь вопрос в том, а хочет ли она это делать?

Совсем недавно, пожалуй, сработала бы, не задумываясь, и сейчас здоровяк уже стоял бы растерянно на дороге, а иностранный грузовичок с зубастыми колесами вездехода уже пер бы к ближайшему съезду с трассы. Но теперь…

Теперь Ирке почему-то не хотелось с триумфом возвращаться на трофее. Прошедшие дни блуждания по лесу и болотам как-то странным образом позволили глянуть со стороны на ее жизнь в последние месяцы. И неприятная мысль пришла Ирине в голову: «Все, что мы с таким трудом создали вместе с Витькой, привело к тому, что стал Витька председателем колхоза. Бедного, никчемушного и, что самое поганое, – бесперспективного».

Ирина поежилась. Здоровяк рассказывал как раз о том, что на этих семинарах и деловых встречах и минуты свободной нет, и вот он в Питере уже в четвертый раз был, а толком даже и посмотреть ни на что не успел – только ели да пили, да еще дела вели. Без разницы – что Париж, что Питер, все равно постоянно в гостиницах. Он принял это за проявление сочувствия и кивнул головой.

– Нет, какой там колхоз, – отчетливо подумала Ирина, – колхоз куда лучше. Тут у нас получилось убогое средневековье. В колхозе-то худо-бедно люди понимали, что делать надо, а тут, кроме Мелании и пары старух, никто с землицей и свинками дела толком не имел – горожанки же… Опять же, фельдшерско-акушерский пункт в колхозе был. Техника была. Семенной фонд и прочие приусадебные огороды… Автолавка регулярно и кинобудка. А эти горожанки… Шить не умеют, одна умеет вязать, да и то плохо. Ирина стала перебирать достоинства жительниц ее баронства и, вспомнив про таланты Верки, мысленно сплюнула и ощетинилась.

– Тут мне начальство звонит в самый неподходящий момент и требует, чтобы я все бросил и хоть на такси, хоть вертолетом, но успел подписать документы на поставки продукции по Свирским круизам! Дескать, заболел наш представитель, а я в этом регионе единственный, кто успеть может – нельзя терять контракт, а то выбьют из бизнеса, потом не вернешься. Я уж совсем было на колоннаду Исаакиевского собора взобрался – меня на лестнице звонок застал. Все-таки посмотрел сверху на Питер – правда, в спешке, без удовольствия, и тут же отправился нашего представителя заменять… – продолжал свою сагу здоровяк.

Ирина продолжила размышлять.

– Когда мы с Витькой вдвоем жили, еще куда ни шло. (Ирина покивала поощрительно головой, и здоровяк обрадовался вниманию, как ребенок). Но мы же полагали, что одни из всего человечества уцелели. В этом было что-то… Как Адам и Ева… И Верка, сука! – тут Ирина аж перекосилась от злости, испугалась, что не в тему, прислушалась.

Оказалось, что очень удачно попала в масть: здоровяк как раз описывал свою встречу с сотрудником, который успел обратиться и активно напал на пришедшего в номер. На громадное счастье здоровяка, весовые категории были настолько разные, что отделался здоровяк порванным в хлам пиджаком, а больного спеленал в одеяло, и когда понял, что это нежить – ужаснулся до ледяного пота.

– Знаете, я как пощупал ему пульс – а он холодный сам, и глаза такие, знаете, так я вспотел в момент, только таким холодным потом пробило, что ледяшками буквально вспотел, – доверительно рассказывал водитель.

Ира сочувственно улыбнулась и, пожалуй, впервые отчетливо подумала о том, что все это время гнала от себя. Что нет у Витьки будущего. Жизни человеческой у него тоже не будет. Будет тягостное, жалкое выживание, тяжеленная работа впроголодь и впустую. И если она к нему вернется, то и у нее все будет плохо. Как ни корячились на зачистках, а жратвы на зиму не собрали – разве что вонючий «Вискас» поможет протянуть ближайшую зиму. Свинки – хорошее подспорье, только и их кормить нечем, не коровы они – травой сыты не будут.

Боеприпасов больше не стало, а продвигаться дальше по дорогам – будут поселки еще больше, зомби еще гуще. Там патронов не хватит точно. Значит, еще одна-две деревушки – и все, придется дубинами работать. Или топорами. Витька толковал как-то, что по зиме зомбаки будут вялые, можно патроны экономить.

Положим, зимой можно будет дубинами-топорами махать – ладно, хотя в избах с низкими потолками топором не размахнешься толком. А дальше что? А дальше – медленное угасание. И держится все на Витьке и на ней, Ирке. Вот сейчас она уехала – Витек дерьма ковшом хлебнет, Вера ему не помощь. И ведь не переубедишь балбеса, он все время любил повторять фразу какого-то напыщенного итальянца: «Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме!» То-то этот итальянец не остался председателем колхоза в деревне, а дернул в императоры. Ирину не раз тянуло ляпнуть это в ответ на древнюю цитату, но сдерживалась – знала, что партнер обидится не на шутку…

– А я еще такой дурень был, что сначала уладил все по контрактам на круизы, все подписал. И пошел – представляете, какой идиот – все-таки коллегу проверить. Я же подумал, что он просто не в себе, напился сильно – бывало такое у наших. Думал, проспится – и все будет в полном порядке. Пульс-то я не мастак щупать! Ну, а холодный – так и такое бывает. Я же не знал тогда! Представить себе не мог!

А он из одеяла сумел выпутаться – или, может, его горничная выпустила – и опять на меня попер. Вот тут я и испугался: вчера-то не разглядел в сумерках, что да как, а тут на свету – вот и глянул, а потом еще и пульс… А внизу тоже шум с визгом. И ни одного таксиста! Я звоню домой – жена криком кричит: дескать, в Москве что-то ужасное творится, страшно ей за детей. Ну, представляете мое положение?

Ирка заела сладкое вино бутербродиком и кивнула, думая о том времени, когда ее папка еще был нормальным крепким, веселым мужиком и часто по осени притаскивал «с рыбалки» гусей и уток. Те перед отлетом жрали в три горла, готовясь к тяжелому пути, и накапливали в печени жир – как верблюд в горбе. И не знала она, что ест эту самую фуа-гру… тут, правда, вкус немного другой, навалено специй как из мешка, но основа-то та же…

– Я очень расстроился! Представляете – машину угнал! Увидел стоящую таратайку с водителем, подошел, спрашиваю его, а он возится и скулит. И глаза эти, как у коллеги! На меня как нашло – я дверь открыл, выпустил его. Он – за мной. А я вокруг машины оббежал – и перед его носом дверь захлопнул. Они же медленные, пока не поедят. Ключи в замке были, двигатель работал, я и рванул с песнями.

– И проскочили? – спросила Ирина, чтоб все-таки поддерживать беседу не только многозначительными взглядами, улыбками и кивками.

– Километров пятнадцать! А потом бензин кончился. Видимо, датчик в машине был неисправный. Я пока разобрался – чуть с ума не сошел. Стоит на половине бака индикатор, и все тут. Однако я немного одумался. Не дело так опрометью кидаться – я же в гостинице все свое добро оставил. При себе только айпод да бумажник. Пока шел обратно, думал, что дальше делать.

– Во второй раз я уже приготовился как должно, все нужное собрал. Да, машину с водителем нанял, до Питера ехать. И недорого. Сравнительно, конечно, недорого. Вроде как из-за того, что еще двое попутчиков со мной поехали. Слушаете? – неожиданно спросил здоровяк-водитель.

Ирка утвердительно кивнула, продолжая прикидывать: каково Витеньке придется зимой, а особенно через год-другой. Получалось весьма кисло, и чувства она испытывала двойственные: некое злорадство и жалость. Угонять машину она уже не хотела. Меньше всего из-за приторного винца и этой дурацкой фуа-гры. Меньше всего.

Просто некуда ее было угонять. Да и незачем. Биться за благосклонность невенчанного мужа, может, и стоило бы, будь они действительно единственными выжившими, ан выживших-то куда как больше. Кто-то и завалы на трассе расчистил, и самолетами разведывал, и вот – прет весьма мощная по нынешним временам колонна серьезной техники с серьезными дядьками…

– Я, к сожалению, поздновато сообразил, с кем еду – они меня по голове ударили и стали душить. Удавка, знаете? Я из машины выскочить смог, но уже был не боец: после ударов ослаб, в глазах темнело. Запомнил только, что у одного из них – совсем мальчишки, школьника – была свернутая газетка. Вот он этой газеткой меня по голове и приложил. А в газетке, вероятно, была монтировка или кусок трубы. Мне здорово повезло: очнулся оттого, что мне кто-то уши трет. Я глаза открыл, никак не разгляжу, кто это. Потом с трудом сфокусировал взгляд и понял, что не зря меня по голове били – я спятил. Уши мне тер заправский японский ниндзя.

– Ниндзя? – переспросила Ирина, как раз посчитавшая, что свинки без самца потомства не дадут, а значит все имеющимися в свинарнике и закончится. Разве что догадаются в лес на выпас пустить, надеясь приманить кабана. Интересно, вот собаки с волками иногда вяжутся, хотя куда чаще волки собаку просто едят. А вот как у свинок?

– Да-да! Настоящий ниндзя! В черном, одни глаза видны, за поясом самурайский меч, еще какой-то нож… И трет мне уши. Кое-как кровищу уняли. Текло сильно, даже на запах пришла пара мертвяков – видать, меня не первого в это местечко привезли, глухое там местечко было. Они тоже голые, как я. Думал, что точно не уйду, а этот ниндзя своим мечом им сначала руки, а потом и головы снес. Потом доволок меня до своего экипажа, еще более диковинного: представьте, два велосипеда собраны этаким катамараном четырехколесным и с багажником. Я кое-как усидел, но вез меня он.

– Ниндзя? – решила не слишком разнообразить свои вопросы Ира.

– Да он и не ниндзя оказался. Обычный школьный учитель решил глянуть, чем это его выпускнички занимаются. Меня ведь десятиклассники отволтузили, как выяснилось. А сам он не японец, просто вот нравилось ему всякое японское, и когда Ужас пришел, он таким образом от него и защитился.

Как бы если на тебе героический костюм, то и тебе придется соответствовать, и другие задумаются. К тому же его немножко сумасшедшим считали. А у нас в провинции сумасшедших и побаиваются слегка, и почитают немного.

Я так думаю, что, играя ниндзю, ему становилось жить проще. Приехали мы с ним в школу. Несколько дней я отлеживался. А он меня кормил-поил и мораль читал. Да я уже и сам понял, что вел себя как идиот: кинулся, не подумав, не собравшись, безоружным. На это ниндзя-учитель особенно напирал.

– А дальше? – с интересом спросила Ирина. Повествование немного отвлекло от раздумий на тему, как Витеньке жить без нее.

– О, дальше было и смешно, и грустно: оказалось, что под мои габариты у ниндзи нет одежды. Единственное, что подошло – форма советского солдата, что у них в школьном музее хранилась. Выдавали ее за военную, но там на штампе было, что пятидесятых годов выпуска. И сапоги, кирзовые. Представляете? Я такие в армии еще носил, так что привычно было. С оружием было сложнее – сначала с топором ходил, и даже пару раз пришлось применять. Но этим никого сейчас не удивишь.

Глава 4. Сюрвайверша Ирка. Кавказские дела, уже забытые

– Но вы же все-таки едете домой?

– Еду! Сам себе не верю. А вы?

– Мне нужен роддом! – брякнула Ирина.

– Вот оно что! – понимающе кивнул здоровяк.

– Ага.

– Но знаете, я как-то не заметил – извините, конечно, – что уже роддом необходим, – заметил деликатный водитель.

– Срок еще небольшой, но, когда воды отойдут, уже поздно бегать будет, – рассудительно сказала Ирка и, наконец, отставила к дверце неприятно тыкавшийся ей в ногу рожком автомат. И удивилась тому, что здоровяк с замерзшей на лице улыбкой тут же газанул и скользнул левой рукой в нишу на дверке, откуда рука появилась уже с пистолетом.

– Альба – Замку! Чего прижался? – раздался искаженный рацией голос, очевидно, с внезапно приблизившегося бронетранспортера, чья башенка с пулеметами как раз смотрела в сторону грузовика, в котором и сидела Иринка.

– Ой, я просто автомат переставила подальше, а то он рожком по ноге бил, – сообразила сказать Ирина.

– Замок, у Альбы все в порядке, просто сократил дистанцию, – ответил водитель и несколько успокоился.

– Не прижимайся. Не на танцах! – буркнул в ответ голос.

– Принято! – отозвался Альба и немного увеличил промежуток.

Потом помолчал минутку и чуть-чуть виновато признался, что после того, как ему по голове настучали, он стал гораздо более осторожным и мнительным. Больно уж неприятно было тошнить целую неделю.

Ира понимающе кивнула, улыбнулась, а после аккуратно переложила свое барахлишко за сидение, чтоб было удобнее ехать. Впопыхах-то при посадке кинула как попало, а теперь можно было устроиться поудобнее. Попутно порадовалась тому, что не попыталась сдуру угонять грузовик – не так прост водила оказался, да и порядочек в конвое явно соблюдался.

Возникшую было заминку водила загладил термосом с отличным ароматным кофе и парой коробочек со свежим и разным печеньем. Тоже обалденно пахнущим. При этом Ирка отметила, что ее собеседник левша. Не то что ей это было важно, просто так – на всякий случай обратила внимание.

И тут же спросила, есть ли у здоровяка дети.

Дети оказались, в количестве одного сына. Непринужденность снова вернулась. Прихлебывая кофе, водитель рассказал, что вот в Кронштадте роддом работает как раньше, до Беды, а что в Твери – толком не знает. В Кронштадт он поставлял как раз чай и кофе для роддома, потому в курсе. Впрочем, ничего более внятного, как уловила Ирка, про роддом ей узнать не вышло бы, спрашивать про порядки того анклава, куда шла колонна, тоже не было смысла: Альба явно был не в курсе, а до Кронштадта еще надо было бы добираться, потому стоило завязать более дружеские отношения со своим попутчиком. То, что здоровяк не испытывает к ней никаких плотских чувств, Ирина очень быстро поняла: он ехал к жене, и сейчас другие женщины для него не существовали, а вот внимательный слушатель был ему как раз необходим.

Потому Ирина посчитала, что лучше послушает его байки и таким образом станет своей – вполне возможно, это еще и пригодится, хотя ничего важного, видимо, он не расскажет. Ну да ладно, в конце концов, попивая кофе в мягком и уютном кресле, можно и послушать всякие россказни. Это куда лучше, чем если бы он стал въедливо расспрашивать ее. Ирина сообразила, что некоторые их с Витей приключения могут со стороны показаться банально бандитскими, и неясно, как к этому отнесутся спрашивающие. Да, надо было срочно сообразить, что и как рассказывать-то.

А пока – пусть говорит вволю водитель, раз ему это в кайф.

И тут же спросила: как же он добрался до Питера?

– О, после двух неудачных попыток уехать домой я поумнел! Да и жена, когда я смог в последний раз оттуда до нее дозвониться, уже почувствовала, что у меня серьезные проблемы, и умоляла меня не делать глупостей. Дескать, они уже в безопасности, с ними уже все в порядке, и я им нужен лучше попозже, но обязательно живой. Отругала она меня тогда крепко, я немного в себя пришел и перестал ломиться, как лосось на нерест.

Ирина про себя хмыкнула, вспомнив, что лосось по-карельски как раз называется лох… А здоровяк тем временем пространно и в деталях рассказывал о том, как на третий раз он уже подходил к вопросу разумно и собирался в путь не абы как.

– В итоге я достаточно серьезно прибарахлился и даже оружием смог обзавестись: этот учитель-ниндзя ухитрился мне состряпать настоящий автомат Шпагина. Правда, стволик у него под макаровские патроны был переделан и без нарезов – оп, извините, я слишком влез в технические детали!

– Не, настолько-то я в оружии понимаю. Нужда заставила разбираться. Вот полгода тому назад я бы только глазами лупала, а тут все прекрасно поняла, – отозвалась, слегка слукавив, Ирина.

– В общем, чувство юмора у ниндзи было, хотя и специфическое. Ходил я как памятник советскому воину-освободителю, весьма фундаментально. А потом приехала шалая девчонка на грузовике – к родителям вроде, и так ловко приехала, что обменяла свой грузовик на срочно состряпанный бронемобиль – там как раз артель одна стала такие бронеходы делать. Вот я к ней и напросился «лечусоном». Родителей-то она не нашла и решила в Питер вернуться, ну а мне по дороге, опять же и ей спокойнее с дополнительным стрелком-то…

– А лечусон – это кто?

– Что? А, в Аргентине так называют тех, кто с водителями-дальнобойщиками ездят – это означает «филин». Их роль – самим не спать и водителю не дать задремать, вот и сидят, таращатся. Перед отъездом еще с ней (она как местная кое-какие места знала добычливые) провернули несколько операций, и она убедилась, что я вполне в роли охранника-оборонника гож. Так и дернули. Ну, а в Питере я уже занялся тем, что умел – поставками продуктов, в первую очередь чая, кофе. С женой удалось связь навести – в Кронштадте есть несколько радиоконтор, которые помогают связываться с другими регионами, справки наводят, кто жив остался, родственников с их помощью люди ищут. Вот и я нашел своих.

– Боевая у вас жена, однако, – с чуточкой зависти грустно сказала Ирка.

– Ну, так хлебнуть ей тоже довелось – она же в гущу гражданской войны попала, такое видела…

Минутку Ирина пыталась сообразить, сколько же лет жене Альбы, если она еще Ленина видела или кто там в гражданскую-то воевал. Потом вопросительно глянула на Альбу. Тот немного удивился:

– В Грузии гражданская война была. У жены мама грузинка, а жена с братом как раз в Абхазии отдыхали, когда там началась заваруха. Они тогда еще школьниками были, никто и не думал, что такое начнется.

– А, Абхазия! – кивнула понимающе Ирина, хотя, в общем, что там за резня была, она не очень помнила. Да там, на Кавказе, как только стало можно, везде закатили резню, это-то она из высказываний Вити запомнила, но конкретно кто кого резал – ей было безразлично.

– Ну, я был уверен, что вы слышали, – обрадовался здоровяк. – Этот идиот Звиад ухитрился со своим нацизмом такое устроить, что и сейчас не угомонятся.

– Звиад? – переспросила для поддержания разговора Ирка, которая из всех грузин знала только Кикабидзе – мамане нравились его песни.

– Да, Звиад Гамсахурдия, интеллигент и идиот, грузинский нацист. При нем как раз все и началось – и в Абхазии, и в Осетии, и в Грузии. Мне тесть много чего рассказал о той поездке, когда за детьми поехал. Но, может быть, вам не интересно? – спохватился водитель.

– Мне очень интересно, и вы прекрасно рассказываете, а если бы у вас еще немного сыра нашлось, то и совсем стало бы замечательно. Я любила кофе с сыром… раньше… – тонко намекнула Ирка.

– Да сколько угодно – посмотрите сами в корзинке.

Сыра в корзинке оказалось четыре сорта, и Ирина оттяпала себе ломоть крупнодырчатого сладковатого Маасдама. Теперь можно было слушать хоть до Твери, хоть еще дальше. Плеснула горячего кофе в кружку Альбе, добавила себе, аккуратно закрыла термос, вдохнула по очереди уже забытые запахи кофе и сыра, бормотнула как бы про себя: «Это просто праздник какой-то!» и кивнула головой рассказчику.

Альба с места в карьер начал эпопею о приключениях своего тестя и жены, которые тогда еще не были ни тестем, ни женой, а просто обычными людьми, которым по идиотской прихоти нескольких кретинов пришлось выкручиваться из тяжелейшей ситуации. Тесть был мужественным, пробивным человеком, умевшим находить выход практически из любой ситуации. Кроме того, имел кучу знакомых и в Абхазии, и в Грузии и, что хорошо при этнической резне, сам был русским, то есть не принадлежал к племенам, затеявшим свару.

Уже в Тбилиси тесть наглядно убедился, что времена настали весьма корявые – не зря его приятель убеждал не ходить поздно вечером, очень не зря. Троица грузинских молодых гопников смеха ради влепила несколько пуль в стенку над его головой, когда он проходил мимо. Откуда у гопников взялись автоматы Калашникова, так и осталось для тестя Альбы тайной.

Что особенно его огорчило – никто из приятелей-грузин даже словом не осудил дурную молодежь, а парочка особо рьяных даже приписала ему русский шовинизм и желание очернить свободолюбивых юношей, которые просто ангелы, потому что грузины и хулиганить не способны. Это было первым неприятным открытием, дальше такие открытия посыпались как из мешка.

Прибежав домой и стряхнув с начавшей лысеть головы цементные крошки, тесть понял: добром тут не кончится, потому рванул сразу на вокзал. Билетов, разумеется, не было, с трудом купил стоячее место в мягком вагоне скорого поезда.

– А почему так дорого? – спросил он важного проводника.

– Вагон мягкий, да? – ответил проводник.

– Так я же стою! – отметил очевидный факт тесть.

– Но вагон же мягкий, да?

Пришлось стоять – тем более, что ехать-то вроде было недолго. Оказалось, однако, что дорога уже раздолбана, и поезд полз как черепаха. Что творилось в Абхазии – никто понятия не имел. Тесть уже имел дело с подобным – пару-тройку лет назад в Дманиси и Марнеули похожее было.

Там большинство сельского населения – азербайджанцы, а горожане – грузины. Вот азербайджанцы и решили приобщить эти районы к своей великой стране – благо граница рядом, а грузин ограбить и выпереть к чертям. По ферганскому сценарию рано утром в городишки прибыли на грузовиках и телегах толпы погромщиков, но дело не заладилось: зимы были снежными, в горах сошло много лавин, и часть сванов из пострадавшей Сванетии была переселена именно в эти районы, пока в горах чинили дороги.

Вот на сванов азербайджанцы и напоролись. Были потасовки и стрельба, в итоге азербайджанцы угомонились – тем более что их в то время армяне сильно били в Карабахе, и не было возможности помочь своим селянам. Из всей советской прЭссы об этом написало только издание «Советский цирк». Цирком сильно пахло, особенно когда в Тбилиси тесть увидел столько вооруженных людей, стоял в троллейбусе сразу за мужиком, у которого была кобура с пистолетом под мышкой, на футболке… Такого сроду не водилось, и пахло это дурно.

В Зугдиди состав откровенно ограбили – прошли вооруженные мегрелы, поотнимали у пассажиров понравившийся багаж, деньги, ценности, а чтобы не возиться, побили стекла в окнах – так было проще выгрузить награбленное, кидая баулы и чемоданы в окна.

У тестя Альбы багажа не было, и ему этот грабеж только на руку оказался – у сидевших в купе двух армян бандитского вида отняли все тюки, набитые радиоплатами, которые везли разделывать на драгметаллы. Ну, а с ножом против автомата прыгать глупо. С горя армяне пригласили тестя присесть на освободившееся место, чтоб было кому пожаловаться.

В Абхазии поезд еще раз ограбили, только у абхазов метода была другая: баграми через выбитые окна потянули остатки багажа. Милиция, как и в Зугдиди, была, но ни черта не делала, разве что советами помогала.

И дочка, и сын, слава Богу, оказались живы-здоровы, но ясно было, что война будет всерьез и, как положено в любом конфликте кавказцев друг с другом, гражданским достанется от души. Чудом (а точнее, с помощью друга-нейрохирурга) удалось достать билеты на курортную «Комету-44», элегантное судно на подводных крыльях.

Вместо полагавшейся по чину такому судну отдыхающей публики забито оно было как ковчег Ноя – каждой твари по паре: и грузины, и абхазы, и золотозубые узбеки с кутулями, которые они перли из Турции (челноченье как раз начиналось), битком все забито, грязища, вонища… Устроились, задремали.

Дети ворчали, что их вот так сдернули с места. А они даже и отдохнуть не успели. Но тесть Альбы это игнорировал – его больше беспокоило, что делать, если абхазский катер остановит и начнет проверку, а дети-то у него с грузинской кровью, и черт знает, что горячие кавказцы удумают. Когда тесть, наконец, успокоился и задремал под ровный ход «Кометы», и когда уже до российского берега было совсем близко, странный шум разбудил его. Глянул в иллюминатор – и обомлел.

Здоровенный боевой вертолет без опознавательных знаков, но в камуфляжной злой расцветке прошел совсем рядом с судном, и – затрещало. Тесть уже слышал пальбу, потому понял сразу: вертолет из пулеметов лупит. Стал будить детей, требовать, чтоб они на пол легли, а те спросонья не понимают, думают – папа шутит, на полу же грязно. Судно тем временем сбавило ход и шлепнулось пузом на воду.

Пулеметные очереди под нос были убедительны. Моторы затихли, и гул винтотряса с характерным шепелявящим присвистом лопастей стал совсем отчетливым. Пассажиры завертели головами, стали смотреть в иллюминаторы, загомонили. Кое-как детей удалось уложить на пол, тесть глянул в иллюминатор, увидел зависший в паре метров над водой вертолет и отчетливо понял: вот сейчас летчик начнет стрельбу. Кинулся в соседний салон, чтобы с открытой площадки за салоном показать летчику, что тут мирные люди – и тут крупнокалиберные пулеметы врезали очередями по набитому людьми салону. Визг, вой, рев раненых, осколки стекол, куски обшивки свистят, а вертолет взмыл и начал бить НУРСами.

Тесть признал, что идея убеждать урода в вертолете была глупой, особенно когда мужику рядом вырвало бок, а сам тесть отлетел в сторону уже с девятью осколками в спине и хрястнулся о стенку. Пришел в себя от холода – вода заливала пол. Шустро так прибывала, и в воде спиралями закручивались струи крови. Экипаж «Кометы», который эта пальба ополовинила, понял, что делать нечего – дыра в днище была здоровой, и единственным выходом было поднять судно на крылья и оторвать побитое место от воды, что и сделали. Рванули со всей возможной скоростью, а в салонах хрипели, плакали и стонали пассажиры – больше трети из них были ранены, остальные перепуганы до полусмерти. Потом уже тесть узнал, что экипаж связался с находившимся неподалеку пограничным катером и попросил помощи, но катер отказал, сославшись на то, что у него другое задание.

– Вот ведь сволочи! не удержалась Ирка, которую этот рассказ увлек.

– Нет, их тоже можно понять: им не раз угрожали, и если узнают, что кто-то из офицеров замечен в действиях против Великой Грузии, то зарежут и их, и семьи. А новая россиянская власть никак не собиралась своих военнослужащих защищать. И все это прекрасно видели. Но вертолет все же отвязался, хотя с адлерского пляжа люди видели, как он крутится вокруг «Кометы».

– А узнали потом, кто был летчиком?

– Это как раз просто: на Кавказе все всё про всех знают. Звали этого хама Джимми Майсурадзе, сбили его потом то ли абхазы, то ли наши. Упал вертолет в море, и не выплыл Джимми, туда ему и дорога и глубину побольше. Вот. А жена потом сочинение написала на тему «Как я провела лето».

Было в этом сочинении и про то, что они очень обрадовались, когда увидели, что их папа живой, а потом испугались, потому что он шатался и был в крови, а на голове у него было что-то страшное, темно-красное; но потом снова обрадовались, что это не его, это чужого человека кусок печени присох, а папа тоже обрадовался и показал, что спинки их кресел были разнесены вдрызг пулеметной очередью. Учителя не поверили – думали, что выпускница нафантазировала… Когда беда далеко – она как-то не воспринимается.

– А потом что? – спросила Ирка.

– Потом на берегу пришлось ждать, пока приедет «Скорая помощь», а толстым курортным милиционерам и врачам все было пофиг, бинтов не хватило на всех и даже йода. Даже на девчонку, которой практически скальп сняло. У тестя еще пара осколков в спине осталась, глубоко влетели и сидят неприятно – у позвоночника… Так что жена у меня – боевая. Обстрелянная.

– Я и не знала, что так было, – тихо сказала Ирина.

– А многие не знают. Сейчас не то что про Корейскую войну или войну во Вьетнаме уже никто не помнит, но и про Карабах, например, тоже. Да и про ту же Осетию, а там тоже резня была…

Ирка помолчала, потом снова взялась за термос. Альба подставил опустевшую кружку.

Глава 5. Сюрвайвер Виктор

Виктору и в голову не могло прийти, что его жена как раз в этот момент попивает крепко сваренный кофе и заедает аж фуа-грой или как там еще утиную печень называют.

И четыре сорта сыра в корзине.

Оттуда, из глубины болот и лесов, где он как раз колобродился в забытой богом деревушке с кучкой никудышников, такое представить было трудно. Как всегда бывает у всех людей, легко привыкающих к хорошему и начинающих это хорошее ценить, только потеряв его, Виктор начал осознавать всю величину потери – и чем дальше, тем больше.

На самом краешке сознания, правда, проскочила пуганой мышью мысль о том, что теперь он опять – герой и повелитель, и раздражавшая его самостоятельность слишком своевольничавшей последнее время Ирки уже бесить не будет, но это было мельком. Дураком Виктор никогда не был и отчетливо видел, что дальше будет жить сложно.

А еще и чертов Валентин, который в ответ на нотацию взял и нагло заявил, что теперь ему, Вите, надо будет к пропойце относиться иначе – со всем уважением, потому как они тут двое остались, которые что-то могут, остальные – требуха городская или старухи немощные, и толку от них – капля.

И тут же затребовал себе похмелиться. Вместо похмела он получил в ухо от вскипевшего Витьки. Заперев хама наедине с ведром воды, Витя пошел к Мелании за советом. Сам Витя пил умеренно. Да, бывало, что и не совсем умеренно, даже что такое похмелье знал по себе, но вот знакомых алкоголиков он не держал – брезговал и не интересовался особенностями их психологии-физиологии. Кто ж знал, что ремонт трактора будет очень важной задачей, а, как оказалось, без чертового Валентина не починить машинку. Все-таки когда-то давно этот забулдыга вонючий был мастером, и даже огрызки мастерства того забытого были в разы больше, чем таланты Витьки в этом плане. Самого-то себя обманывать было незачем.

До Мелании дойти не успел – навстречу с визгом бежали бабы с огорода. Перехватив поудобнее свое ружье, Виктор рванул туда, откуда неслись перепуганные бабенки. Понял, что опоздал: в диком бурьяне (сил косить все не хватало, и потому там, где не грядки, топорщилась трава по пояс) колотилось что-то, и визжал третий из населения деревушки вроде как мужчинка.

Виктор даже его имени не удосужился запомнить – мужчинка был страшно труслив, слабосилен и не слишком умен. Пользы от него было мало, но Ирка надеялась, что сможет все же и его со временем приспособить к делу. Во всяком случае, в свинарнике он хоть чем-то занимался, потому как, кроме свиней, никто его высокопарные речи слушать не хотел, а свинки ничего – слушали. Ирка не мешала, понимала, что из литературного критика трудно переквалифицироваться в свинари. А на большее мужчинка был не способен, кроме как высокомерно ругать сделанное другими.

– Минус один, – отчетливо подумал Виктор, заходя сбоку – так, чтоб увидеть происходящее сквозь потоптанную и потому редкую на краю траву. И понял, что не ошибся: невесть откуда взявшийся бодрый зомбак рвал зубами закрывавшегося слабыми ручками мужчинку. Кровища аж прыскала в разные стороны. Не раздумывая долго, стрелок долбанул увесистой картечью в повернутый к нему крестец упыря, обтянутый грязными голубыми джинсами.

Зомби, обмякнув наполовину, шмякнулся на землю, но от жертвы не оторвался. Пришлось истратить второй патрон, и на этот раз нападавший угомонился навсегда. Выползти из-под навалившегося трупа мужчинка сам не смог и, жалко скуля, рассматривал свои изгрызенные руки с сильно уменьшившимся количеством пальцев, не замечая, что Витя внимательно его рассматривает. И успел только завопить: «Не-е-е-ет», когда Витя принял решение и шагнул к нему, поднимая ружье.

– Минус один едок, минус три нормальных патрона, – мрачно посчитал Виктор, двигаясь к синему дому. Зомби считать смысла не было никакого – не игра ведь, ни тебе опыта, ни репутации, только расход патронов. И откуда они лезут, сволочи? Места ведь безлюдные совсем, тихие. Дачники, что ли, понаехали или по старой памяти прут?

Мелания сидела какая-то странная. Вите эти психологические извивы были пофиг, потому он внимания, как всегда, не обратил, а наверное, и зря – старуха уже почти совсем решила рассказать про самолетик и Иркину разведку, но Витя сразу же перешел к вопросам похмеления всяких нестойких личностей, чем настрой этот сбил. Старуха встряхнулась, тем более что почему-то не ощущала Ирку мертвой. Спроси, почему – не объяснила бы, но вот уверена была. Однако тут она могла и ошибиться: давно похороненный муж тоже словно в сарай на минутку вышел, хотя как-то по-другому, что ли.

От предложения похмелить Валентина бабка пришла в ужас. Витя-то готов был на что угодно: исправный трактор был просто жизненно необходим, а он не был уверен, что без мастера справится. На трактор у Виктора были серьезные планы, даже и сделать из него нечто вроде бронетехники, типа Киллдозера Химайера. Ну, разумеется, исходя из местных условий.

Конечно, не то что Киллдозер – одесский танк «На Испуг» и то не сделать, ну да артиллерии тут нет, даже жесть сгодится. Очень не хотелось застрять на сдохшем агрегате посреди толпы мертвяков, потому если бы в конце концов опохмел дал толк, Витя на такой шаг пошел бы. Но бабка в момент этот вариант отвергла. Запой – единственное, что получится из опохмела у Валентина. А уж какие у него бывали запои, старуха знала. Недели на три. А потом с месяц работать не может, болеет.

Витя не понял этого – как он слыхал, похмелиться, вышибая клин клином, было старым испытанным средством. Мелания посмотрела на него сожалеюще и в двух словах объяснила, что похмелье само по себе – отравление, а алкоголь – это яд. Лечить отравление ядом – неумно. Витя с этим согласился только отчасти, потому как сам алкоголий ядом не считал и помнил со старых времен что-то такое, будто похмелье вызывается недоокисленным алкоголем, что ли. Ну, не самим алкоголем, а всякими огрызками от него. Вот вроде все эти ацетоны и вызывали общую жуть организма и конфликт его с головою.

– А хоть и так. Пускай ацетоны не скисшие, – отозвалась бабка. – Они ж тоже из водки получились. Добавишь водки – станет ацетонов или чего ты там сказал еще больше, а печенка-то у Валентина ношеная уже. Короче говоря, тушишь пожар керосином. Рассола Вальке дай – есть у меня немного, да аспирину, да воды побольше, и к завтрашнему оклемается… Но теперь за Валькой глаз да глаз нужен.

И Витя еще раз вспомнил, что с Иркой было куда легче.

Глава 6. Петропавловская крепость, команда лекаря. Героини в реале и кино

– Стой, кто плывет, не притворяйтесь рыбой.

Здесь даже рыбе плыть запрещено.

Здесь вода запретная, для вас она закрыта.

И движенье всякое в ней прекращено! – приветствует нас стоящий на пристани Павел Александрович, пожилой сотрудник Артиллерийского музея.

– Пароль: Рыба-меч! Отзыв? – подхватывает стоящий тут же широко улыбающийся омоновец со странным прозвищем Мак-Лауд. Его здоровенный двуручный меч, аккуратно завернутый в какое-то покрывало, тут же – я вижу рукоять и часть гарды. Понятно, теперь этим фанатикам холодного оружия проще встречаться – навигация идет полным ходом. Всяких лодок, катеришек и не пойми чего, плавающего под парусами или с мотором, теперь на открытой воде много – прямо сбылась мечта Петра Первого. Омоновцы так и сидят в своем «Бастионе», оттуда сюда на моторке приплыть – минута делов.

– Отзыв: Рыба-доктор! – дурашливо отвечает Енот.

Павел Александрович ловит веревку. Помогает нам пришвартоваться. Жмем руки, здороваемся. Оказывается, парочка и впрямь отрабатывала различные приемы со смертоубийственным железом. Они пытаются тут же поделиться своими восторгами; тем более, опробуя мечи на практике, они сделали несколько научных открытий, как они считают. Но мне, кроме скальпеля и хозяйственного ножа, как-то больше ничего по руке не пришлось. Нет, я честно постарался в свое время попробовать, чуть не отрубил алебардой Павлу Александровичу ноги и вывихнул себе руку, когда лезвие как-то ухитрилось воткнуться в землю. Ну, не мое это. Потому стараюсь свернуть разговор к чему-либо более понятному мне. Но кроме того, что здесь развернули летний кинотеатр на 100 мест, причем с попкорном, больше особых новостей нет. Все идет в штатном режиме.

– И что за кино кажут? – спрашиваю у Дункана Мак-Лауда.

– В основном, всякие американские ленты, мы их тут добыли чертову прорву.

– Ограбили кинотеатр?

– Ну, в общем, да. На мультики детей собираем, а так, в основном, всякие приключения и боевики, для воспитания бесстрашности и отмороженности. Девочкам особенно нравится. Тут много про всяких красоток-суперсолдат, так что вполне. Пожалуй, кроме александроневских, все остальные сюда ездят кино смотреть.

– А ты как?

– Что как? Я как все, кино смотришь – об окружающем забываешь. Вот сегодня крутили «Запрещенный прием», весьма себе кино. Опять же про бравых американских девчонок, как они всяких монстров направо-налево кромсают из всех видов оружия. И даже мечом вполне себе грамотно работала героиня, так что отдохнул.

– Грустно, – говорит, понурившись, Павел Александрович.

– Что именно?

– Наши дети смотрят американские фильмы про героических американок, а на деле таких у американцев в реальности и не было. Одни мифы. У нас героических девчонок и женщин были тысячи, а фильмы про них не снимали.

– Бросьте, снимали. Например, «А зори здесь тихие…», или вот еще помню «Дом на семи ветрах». Про кавалерист-девицу Дурову – «Гусарская баллада».

– Ну, а за последние лет тридцать что? – плющит меня вопросом музейный работник.

– А вы бы, будучи сценаристом, что написали бы? Чтоб кино снимали?

– Да уж всяко не «Обитель зла – 1, 2, 3, 4» и так далее! – медленно начинает закипать тишайший обычно музейщик.

– Фантазии не хватило бы? – с сочувствием подначивает Енот.

– Тут моей фантазии вовсе не надо! У нас такое бывало, что и никакой писака не придумает! Да я даже не могу так сразу сказать, за кого браться! Я же говорю – тысячи героинь были.

– А давайте хотя бы троих. И чтоб зрелищные эпизоды.

– Раз плюнуть. Загибайте пальцы!

– Загибаем!

– Нина Павловна Петрова. Полный кавалер ордена Славы. Ленинградка, спортсменка…

– Комсомолка, красавица, – подхватывает омоновец.

– Да вы что! Ей было 48 лет, когда она пришла в Куйбышевский военкомат. Естественно, ее завернули, тем более что она хотела быть снайпером. Сказала военкоматовским:

– Я спортсменка, стреляю лучше любого солдата.

– Вам 48 лет, мы не имеем права призывать женщину в таком возрасте, – отшили ее военкоматовские.

– Право защищать Родину имеет каждый! – написала Нина Павловна главному военному комиссару и добилась своего. Но на фронт ее не пустили, как стрелок-тренер воспитывала снайперов, учила их всяким премудростям. Всего за время войны 512 снайперов подготовила, да сотни три бойцов натаскала до «ворошиловских стрелков». До фронта добилась только в 1943-м и очень быстро отличилась: в уличном бою под Тарту увидела пару немцев с канистрами, которые осторожно куда-то перли, аккуратно последовала за ними и так же аккуратно пристрелила, когда стало ясно, что за дом они хотят поджигать.

Оказалось, брошенный в панике штабниками штаб егерского полка со всеми картами, документами и пишущими машинками. Это вам не катаной махать – переиграть в уличном бою двух егерей; не дети, между прочим, не простая пехота.

В Польше получила второй солдатский орден Славы. Надо было сбить немцев с высотки, а на высотке три пулемета, грамотные расчеты при них: подпустили поближе и положили на землю, так что гранатой не достать еще, а артиллерия своя не помощница – и по своим влепят тоже.

Из всей артиллерии у залегших наших оказалась пожилая женщина с винтовкой. Нина Павловна хладнокровно с нескольких сот метров выбивала мозги каждому, кто вставал за машиненгевер. Таких бравых, что хватались за забрызганные кровью камарадов пулеметы, набралась дюжина, и каждый получил от Петровой пулю – в глаз, лоб, рот. Когда она расстреляла расчеты пулеметов, наши гансов сбросили с позиций. Как такая дуэль? Одной женщины – с дюжиной пулеметчиков при трех станкачах? Внушает? Да и в Германии довела личный счет до 122 врагов. И это не мифические цифры, каждый случай документально подтвержден – не то, что у германских и финских героев, которые работали без учета, а цифры бешеные ничем не подтверждаются.

– Вполне зачетно, даже для компьютерной игры, а не то что кино. Погибла она?

– Погибла, – Павел Александрович грустнеет. – 2 мая 1945 года ее подвозили минометчики, и дурак-водитель – спьяну, скорее всего – улетел в овраг. Людей кузовом и накрыло.

– Я ненавижу пьяных водителей, – довольно злобно высказывается громила-омоновец.

– Продолжаем! Мария Карповна Байда, санинструктор. Герой Советского Союза. Вот она – комсомолка и красавица, медсестричка. Оборона Севастополя. Помимо того, что вытянула с поля боя около сотни раненых (причем с оружием, на что внимание обращаю особо; и не просто вытянула, но еще и перевязала и подбодрила, что в условиях, когда смерти сотнями рядом летают и взрываются, а неподалеку орут на чужом языке, даже для мужика – задачка непростая), так она еще в ходе выполнения этой своей тяжеленной работы набила никак не меньше двадцати гитлеровцев. Девчонка, двадцатилетняя. Четверых фрицев – врукопашную. И без соплей, заламывания рук и размышлений о сущности всего сущего. Потому как после того, что видела в ходе обстрелов и бомбежек города, за людей нацистов уже не держала. Эту нелюдь надо было остановить. Вот она и старалась.

– Что-то как-то уж очень густо, – сомневается омоновец.

– Да ничего особо густого – у нее автомат был немецкий, поэтому немцы не раз ошибались, ориентируясь по звуку и считая, что стреляет рядом свой. А это была Маша, никак им не своя. Еще и ухитрялась трофейное оружие приволакивать и боеприпасы с немцев снимать не забывала – тоже задокументировано, между прочим. И нескольких наших пленных освободила, когда их немцы в плен гнали. Она конвоиров примогилила, а они и понять не успели, откуда по ним прилетело.

Потом попала в плен, когда город пал – тяжело раненая, со сломанной ногой. Выжила в концлагерях, и когда угодила на работы к бауэру, чуть его вилами не приколола за хамство. Строптивая была рабыня. Чудом уцелела – может, и потому, что с Сопротивлением была связана тогда. Правда, из-за этого же и в гестапо угодила, а начальник земляком оказался, родился на Украине и потому знакомство начал с того, что выбил молодой женщине половину зубов. Держали ее в подвале, где пол был залит ледяной водой, а допрашивали, ставя у камина, так чтоб обжигало – ну надо же подсушить после подвала-то…

– Погибла?

– Нет, выжила. И замуж вышла, и детей родила, и депутатом стала, и почетным гражданином города-героя Севастополя. Годится? Особенно в плане постановки сцен перестрелок и тактических уловок?

– Да, годится. А третья?

– Совсем не проблема. Александра Авраамовна Деревская.

– ГСС или кавалер Славы?

– Ни то ни другое. Но любой Миле Йовович или там Анджелине Джоли остается только по стойке смирно стоять. Когда в Ставрополь привезли эшелон эвакуированных из Ленинграда детей-сирот, малыши стоять уже не могли – дистрофики. Горожане разобрали детей по домам, и осталось семнадцать самых слабых, их брать не хотели – чего там брать, все равно не выходишь, только хоронить… Всех их взяла себе Александра Авраамовна Деревская. И потом продолжила. Забрала братьев и сестер тех, кто были у нее. Ее дети вспоминали потом: «Однажды утром мы увидели, что за калиткой стоят четыре мальчика, меньшему – не больше двух… “Вы Деревские… мы, тетенька, слышали, что вы детей собираете… у нас никого нет… папка погиб, мамка умерла…” Ну, и принимали новых в семью. А семья наша все росла – таким уж человеком была наша мама: если узнавала, что где-то есть одинокий больной ребенок, то не успокаивалась, пока не принесет домой. В конце 1944-го узнала она, что в больнице лежит истощенный мальчик шестимесячный, вряд ли выживет. Отец погиб на фронте, мать умерла от разрыва сердца, получив похоронку. Мама принесла малыша – синего, худого, сморщенного… Дома его сразу положили в теплую печку, чтоб отогреть… Со временем Витя превратился в толстого карапуза, который не отпускал мамину юбку ни на минуту. Мы прозвали его Хвостиком…»

К концу войны у Александры Авраамовны было 26 сыновей и 16 дочерей. После войны семью переселили в украинский город Ромны, где для них был выделен большой дом и несколько гектаров сада и огорода. На могильной плите матери-героини Александры Авраамовны Деревской – простая надпись: «Ты наша совесть, мама»… И сорок две подписи… Впечатляет?

– Да, сильно, – помолчав, соглашаемся мы.

– А я бы мог и продолжить, между прочим. Например, про тех, кто против наполеоновских мародеров партизанил. Хоть Василису Кожину взять. Отряд-то у нее был тоже из баб и подростков, мужиков в деревне не осталось. И про девчонок из батальонов смерти, и про медсестричек первой мировой. И про дев-воительниц гражданской войны – с обеих сторон, причем. И про Финскую. Ну, а про Великую Отечественную – одних снайперш вспоминать – года не хватит. В каждой армии была «девичья рота». Можно бы рассказать об Алие Молдагуловой, Татьяне Костыриной, Наташе Ковшовой, Маше Поливановой, Татьяне Барамзиной, Людмиле Павличенко или Розе Шаниной. А еще девчонки-летчицы. Те же «ночные ведьмы» за время войны со своих «кукурузников» по сто тонн бомб сбросить ухитрились.

А полк Гризодубовой! А танкистки? Маша Логунова, с которой то же, что с Маресьевым, произошло. Или Октябрьская, сдавшая деньги на свой танк «Боевая подруга» и воевавшая на собственном танке? А связистки? Саперы? Подпольщицы? Не говорю о тех, кто работал – это отдельная песня. Но и потом, к слову, даже в Афгане наши девчонки себя проявили. Например, когда наши заклятые друзья смогли устроить биологическую диверсию, и была холера в Джелалабаде, поразившая ДШБ. В Таджикистане тоже нашим девчонкам пришлось хлебнуть.

– Тоже биологическая диверсия была? – удивляюсь я.

– Там много чего было разного. И грузовичок с арбузами от добрых таджиков для наиболее боеспособной части тоже был. По результатам расследования – шприцом в каждый арбуз было введено немного постороннего продукта. Ваши братья медики и разбирались.

Тут мне приходится покинуть теплую компанию – прибежал мальчишка-посыльный: узнали, что врач приехал, надо в медпункт поспешить. Пока иду, по ассоциации вспоминаю, как незадолго до Беды пришел в музей обороны Ленинграда – отснять выставку погон и пару новых стендов. Немного увлекся. Одна из сотрудниц, видимо, от скуки (или, может, закрываться было пора, а я там торчал) стала как бы помогать: то свет включит где надо, то посоветует что полезное. Разговорились. И тут она начинает говорить уже много раз мною слышанное: типа, на войне все были одинаковы и так далее… Я, признаться, удивился, спрашиваю: «Как же так – мы вот стоим у стенда, где немецкие воины привычно вешают нашу женщину или девушку. И я таких фото в течение пятнадцати минут в инете наберу два десятка, что говорит о широкой распространенности такого действа со стороны немцев. А вот фото, на котором наши бойцы вешали бы немку, я за свою длинную жизнь ни разу не видал».

Музейница мне в ответ: ну как же – у нас в Ленинграде на Калининской площади немцев вешали! Я ей мысленно поаплодировал: даже не каждый мужик это знает, однако виду не подал и осведомился: не видит ли она разницы между тем, что наши вешали МУЖЧИН, уничтоживших ввосьмером минимум 1600 мирных жителей, то есть стариков, женщин и детей в первую очередь, а немцы вешали ЖЕНЩИН, за которыми таких подвигов всяко не было. Вон, Космодемьянскую и ее напарницу повесили за куда более жалкие потуги.

Бабонька тут же съехала с темы. Ну, а я подумал, что не женское это дело – спорить. Вон, был оппонент – изящно увернулся от такого вопроса, сообщив, что просто у совков не было фотоаппаратов, а у цивилизованных немцев фотоаппараты были у каждого. И токо это помешало нашим (ну, и техническая бездарность, и руки из жопы) заснять многотысячные повешения немецких мэдхен унд фрауэн.

Однако фамилии повешенных немок и места казни при этом сообщить отказался. В инете на эту тему – тоже нуль. Вот про то, например, как свободолюбивые чехи, свергнув немецкое иго, повесили за ноги на площади в Праге полтора десятка немецких подростков, в том числе и девчонок, облили их бензином и заживо сожгли – почему-то информация есть. А вот насчет тысяч советских виселиц с немками – нет, и все…

Из чего я и делаю простой вывод: ни хрена на войне все не одинаковы. В том числе и потому, что просвещенные европейцы вешали сотнями наших женщин и девушек. И оставили кучу свидетельств и фото. И снимались с радостью на фоне виселиц. А вот наши не вешали немок. И именно по этой примитивной причине нет ни фото, ни документов, ни свидетелей.

Работы оказывается неожиданно много. Не отрываюсь, пока намекающе не появляется Енот. Нам пора. Поток удалось разгрести, и убываю как бы в штаб, а на самом деле той же лодочкой отваливаем и чухаем вверх по Неве аж за Смольный монастырь.

Присоединяемся к паре катеров – один из них аквабус из тех забавных кургузых водных маршрутных такси, которые до Беды гоняли от Исаакиевской площади до Свердловской набережной. Мне еще раз объясняют мои обязанности, проверяют снаряжение, лейтенантик вручает пару пультов для битья током наших морфов, и я, вооруженный таким образом, пересаживаюсь в крытый катерок поменьше. В нос шибает запахом разложения, ацетона и каких-то густых тяжелых духов… Теперь наши корытца доберутся до того места, где стоят заправленные ничьи машины. И вперед, исполнять акцию…

Глава 7. Команда лекаря. Засада с морфами

Одуряюще пахнет трава. Почему-то отчетливым запахом меда. Жарища. Ноги преют – для того, чтобы следов не оставалось, нам обмотали ботинки тряпками. Теперь я сижу совсем рядом с Мутабором, и хорошо, что теплый ветерок дует от меня. Дорога тут делает поворот, где-то не очень далеко саперы вкопали – или, скорее, вмонтировали – Вовкину детальку. По прикидкам, «Хаммер» должен встать почти рядом с нами, хотя Вовка считает, что он прокатит чуть дальше, ну да это не важно – значит, Блондинка атакует не сбоку, а сзади. Где она лежит, я не вижу, тут кустики и высокая трава, но зато ее видят снайпера и держат на мушке. Реально держат, не как мифические ельцынские.

Но пульты я держу в руках. Если что, буду давить на кнопки, вызывая неприятные ощущения у своих подопечных. И еще я постоянно на передаче. И очень не хочется мне озвучить кодовое словечко «Упс!». Скажу – и не будет у нас морфов. Нервничаю сильно – я не слишком терпелив, а тут надо тупо ждать. Джип уже выехал, скоро должен быть здесь, но я извелся за прошедшие полчаса на удивление сильно. Душно, парко, явно дождь будет, но пока солнце жарит как сковородка. Странно, компаньоны совершенно спокойны: что Блондинка, что замерший в сидячей позе Мутабор, что Ремер, который присоседился чуток сзади и сбоку. Один я как поперченный. Еще и между лопатками зазудело, словно комары закусали… Тошный день. И я устал еще до прибытия сюда, потому очередной инструктаж от Ремера уже воспринял достаточно раздраженно. И, по-моему, в глазах у капитана что-то этакое скользнуло – не то что презрение к глупому штатскому, но что-то похожее. Тем не менее, еще раз все проверили, в том числе и мое снаряжение. Но мое оружие – эти два пультика самопального вида. Китайско-самопального, если быть точнее. Кнопки бы не перепутать, левая – парализует морфа на пару минут, правая – просто доставляет ему неприятность. Пульты одинаковые, только на Мутаборовом – он у меня в правой руке – скол пластмассы. Могли бы, черти, покрасить Блондинкин в розовый хотя бы – легче разобраться было бы. Вместо этого мне предложили надеть стальной наруч на левую руку – дескать, если Мутабор будет меня кусать, то подставить его. Дураки – не видали, что такое атакующий морф, наверное. Поможет мне этот наруч, как же… Если что, могу не успеть и кнопку нажать – лейтенантик отметил, что оба морфа, отогревшись на солнышке, стали куда шустрее.

Жужжит какая-то насекомая мелочь, комары вьются и даже кусают, хотя обмазались мы какой-то патентованной химией. А еще, странно сочетаясь с запахом меда, воняют щедро вылитые на нас перед началом работы духи. Вроде как хорошие, французские, но лил лейтенантик, и лил щедро. Не по капле. Тоже, по его словам, воспитывали в Блондинке условный рефлекс, чтобы от всех пахло, как от нее, а именно этот запах по результатам экспериментов и оказался лучшим. При жизни, что ли, она этими духами пользовалась? Не, я слыхал, что применение одеколона на свиноферме резко уменьшило число драк между свиньями, но тут-то не свиноферма. Хотя черт ее знает, прикладную биологию.

Время тащится, как удав по цементу. Не знаю, откуда ко мне прицепилось это сравнение, слыхал его не раз и считал идиотским. А вот сейчас – оценил. Очень хочется помечтать о душе – о холодном водяном, а не о той, что делает человека человеком. Не до нее сейчас, да и отвлекаться нельзя. То, что морфы неподвижны – ничего не значит. Не отвлекаться!

Перед носом по стебельку травы ползет божья коровка. Встряхиваюсь внутренне, смотрю на дорогу, на Мутабора. Задумываюсь: а как он подаст своей пассии сигнал к атаке? Забыл спросить у лейтенантика. Ладно, не мое собачье дело.

Время ползет. Я истекаю потом и тихо бешусь. А вокруг великолепная летняя погода и не шибко загаженная человеком природа. Кустики, молодые деревца. Похоже на подзапущенные сельхозугодья. Настолько типичный пейзажик, что каждый видел не одну сотню таких же.

Появившийся вдалеке ярко взблескивающий солнечными бликами чистенький чернолакированный джип вызывает вздох облечения. Окликаю тихо: «Мутабор, джип!»

Он чуть-чуть шевелится. В этом он расчетлив, в движениях. Ждем. Пульты потеют в моих мокрых ладонях. Вздрагиваю от странного свиста-шипения рядом. Это мой знакомый морф птичку из себя изображает с какой-то стати? Или оповещает свою подружку?

«Хаммер» бодро прет по середине проселка, за ним пыльный шлейф. Уже совсем близко подъехал. Бах! Под брюхом машины пыхает облачко пыли, джип скособочивается, виляет на дороге и, проехав неожиданно далеко, наконец, останавливается.

Совсем рядом от нас – как раз там, где говорил Вовка. Двое мужчин шустро выскакивают из машины, прикрываясь громадой джипа, настороженно водят автоматами. Птички поют, солнце светит. Тишина и благолепие. Покой. Наконец, все еще настороженно, не опуская стволов, прикрывая друг друга и джип, парочка проходит к тому месту, где у них лопнула шина. Пинают что-то в пыли, что мне не видно, и уже спокойно – то есть их позы потеряли напряженность – матерятся в два голоса достаточно громко. Понятно, убедились в том, что не засада, а просто обычная для наших дорог неприятность. Из салона вылезает плотный мужик, что-то выговаривает водителю, тот изображает вину всем телом и лицом, после чего начинает возиться с заменой колеса и делает все четко, уверенно. Вопреки словам Енота, босс не учит тому, как ставить колесо, просто расхаживает рядом. А вот шеф его охраны чуток погодя, убедившись, что все спокойнее, чем на кладбище – да, отходит чуть в сторону и начинает мочиться в канаву.

Атака Блондинки настолько стремительна, что я и мигнуть не успеваю. А вот шеф охраны успевает схватиться за автомат и даже пытается уклониться, то есть опытный зараза, толковый, только погрузнел, потерял форму, и это его и губит. От удара прыгнувшей туши его отбрасывает на асфальт, автомат нелепо кувыркается, ударившись стволом о дорогу, а морфиня тут же кидается на водителя, который тоже малый не промах: не оцепенел, действует моментально – я бы так не сумел, но его это не спасает. Зато он дал своему боссу почти секунду, и босс сориентировался тоже быстро, кинувшись за машину. Меня удивляет странный хруст, словно кто-то ломает крепкие палки. Оказывается, я не заметил, что Мутабор уже успел выбраться на дорогу и сейчас ломает охранника, причем, судя по хрусту, в прямом смысле слова круша кости. Видно, что мужик был здоровенным – он ухитряется и в полуоглушенном состоянии оказывать сопротивление.

– Смотри за блондой! – раздается у меня над ухом, и мимо проскальзывает Ремер, который тоже выскакивает на дорогу, успев при этом пнуть по голове пытающегося подняться на подламывающихся руках шофера.

Какого черта? Что ему на дороге нужно?

Только когда капитан бьет с размаху прикладом в стекло, я понимаю, почему раскачивался «Хаммер» и куда делись босс и блонда – ясно, он заперся в салоне, а морфиня не умеет вышибать стекла. Вот капитан ей и помог. Неожиданно и для меня, и для капитана из машины раздается панический визг, неприличный для такого серьезного человека, как этот босс.

Так же неожиданно Блондинка оказывается на крыше джипа, я уже почти нажимаю кнопку на пульте, потому как ее харя в полуметре от лица Ремера, но морфиня ловко, как странноватая ящерица, скользит в салон сквозь выбитое окно. Босс выскакивает с другой стороны и кидается прочь. А это он зря. Бегун из него с таким пузом никакой, и блонда догоняет его в два прыжка. Опять странно: должна бы его грызть и жрать, ан ждет чего-то, оглядывается назад.

Тьфу. Опять про Мутабора забыл, дурень! Резко оборачиваюсь – и охранник, и шофер уже в странных позах: они оба словно сложены пополам, ноги за плечи и практически не шевелятся. До меня доходит, что морф сломал им позвоночники.

Ремер машет рукой, знак понятен – бегу на место, где у босса собрались оба морфа и чуток поодаль напряженно стоит капитан Ремер.

– Скажи ему, чтоб пока тех двух жрал. Этот еще нужен – на полчаса или час, – шепчет он мне на ухо.

– Мутабор! Толстый нужда разговор! Просьба!

Мутабор кивает так, словно я сообщил ему давно известное. Щелкает карабином солидной цепи, крепя ее к ошейнику Блондинки, и она сама шустро дергает впереди своего хозяина туда, где лежат поломанные слуги. Ну совсем, как Фрейя на прогулке.

– Лучше бы им с дороги этих оттянуть в кювет. Машина для досмотра нужна. Так что их подалее уведи и смотри по-прежнему. Оно конечно, когда они жрут, внимание сильно падает, но эти – умные, черт их знает, – опять говорит мне уже несколько раз сказанное ранее капитан.

– Угу! – отзываюсь я.

Блондинка уже начинает драть шефа охраны, когда мне удается убедить Мутабора оттащить обслугу подальше.

– Может, им помочь? – спрашивает Ремер. Видно, ему хочется в глаза начальству глянуть, пока начальство еще живое.

– Справятся. Это уже их еда, могут окрыситься – подумать, что еду пытаешься забрать.

– Ясно, – с неохотой соглашается капитан.

У машины тут же начинается суета, я на это уже не смотрю, но слышу, что и босса допрашивают, и он отвечает дрожащим голосом, и уже потрошат какие-то бумаги, рядом долбают о дорогу какой-то ноутбук, а я посматриваю на пиршество морфов. На нас с Ремером они не обращают никакого внимания, что вызывает у капитана сомнительный по истинности рассказ, будто в столовой общества глухонемых он сам якобы видел плакат: «Когда я ем – я как всегда!». Зрелище пиршества не очень симпатичное, морфы жрут какие-то особо лакомые им куски, а шеф охраны еще что-то мычит. Странно, по времени они должны были бы зомбануться, а нет такого. Смотреть неохота, но приходится – нельзя морфов оставлять без внимания. Оно, конечно, у них впереди роскошная приманка из кучи людоедов, но все-таки. Вдруг они предпочтут доктора на зубах этим людоедам на далеком берегу? И все-таки – почему поедаемые не помирают?

Воздух застыл, мне кажется, что он тихонечко звенит и колышется. Каждый звук слышен отчетливо, ни ветерка – рядом стоит осинка, и ни один листок на ней не шевелится.

– Гроза будет, это хорошо, – негромко замечает Ремер.

– Что?

– Гроза будет. Ты напрягу-то сбрось, а то спечешься. Нам еще обратно отходить, да к тому же следов не оставляя. Встряхнись. Еще два часа по минимуму работать.

Странно, сам он сейчас уже спокоен и меланхоличен даже. Чуть ли не дремотен. За нашими спинами тихие разговоры, какая-то возня. Ну да, надо немного сбросить напряжение. Очень удивляет, что жрущие человечину морфы вызывают странное, отстраненное чувство – словно смотришь передачу «Дискавери», и прайд львов деловито жрет очередную антилопу гну. Ну, жрут и жрут, ну, перемазались кровищей, ну, дергается туша… Во всяком случае, обнаруживаю, что положенная при таком в общем паскудном зрелище бурная рвота не просится наружу, даже не подташнивает. Впрочем, может, немного и подташнивает, но скорее от жары и душного дурмана тяжелых духов. Струйки пота щекочут кожу. Потеем на солнцепеке. А морфы действительно стали подвижнее – эта жара, что у меня вызывает ощущение, словно моя голова не в каске, а жарится как тот американский кот в микроволновке, для них, наоборот, в радость.

У джипа по-прежнему суетятся лейтенантик и сапер. Один явно заметает следы нашего присутствия, другой что-то уточняет у сидящего на дороге босса. Штирлиц, ага. Остальных не вижу по-прежнему. Жарища и духотища словно сгущаются. Точно, скоро польется.

– Собачек против нас не применят? По следам-то нас найти будет не проблема, – негромко спрашиваю я Ремера.

– У нас два человека отлично в этом вопросе разбираются. Так что следы останутся только от двух морфов. Да и есть основания считать, что не слишком розыск усердствовать будет. Там усердных с пяток наберется. Но они, как на грех, плохие стрелки.

Ремер многозначительно усмехается. Ну, ясно, босса подставили так же, как и самого Ремера с группой. Однако, мадридский двор какой-то у них в анклаве.

На дорогу выбирается Серега. Ну, это мне понятно: наш следопыт сейчас разберется в том, грамотно ли следы замели. Что-то обсуждают с сапером, начинают возиться вдвоем. Бумажки какие-то раскидали. Потом Серега по обочине аккуратно подходит к нам.

– Ну как, твои питомцы нажрались?

– Не уверен. Пора отходить?

– Да, время.

– А с боссом что?

– А с ним уже все. Мальчик синеглазый сейчас его успокоит, приободрит, а твоя задача – объяснить Мутабору, что надо бы куснуть босса. И что времени нету уже.

– Ну, ты того, посматривай, – говорю я Сереге, прежде чем до меня доходит, что именно для этого пулеметчик и подошел. И то, что я по-прежнему не вижу ни снайперов, ни хромого, ни майора означает, что они сейчас тоже подстраховывают.

Иду ближе к канаве. Становится немного муторно – оказывается морфы свои жертвы выпотрошили; слыхал я, что они любят жрать печень и сердце, вот оно и впрямь так. Помню, что стоять мне можно только так, чтоб ни Ремеру, ни Сереге, ни остальным не перекрывать тушкой сектор обстрела.

Заранее настраиваюсь на то, что морфа придется долго уговаривать – я ведь помню, какой он душный собеседник и упертый зануда, но тут то ли они уже червячка заморили, то ли еще что, но по первому же моему: «Мутабор, пора, время, конец», он отрывается от своей неаппетитной трапезы и лезет из канавы. Блондинка упирается. Но он дергает ее за цепочку, и та, шипя как бутыль с кока-колой, неохотно семенит за хозяином.

Ремер выслушивает что-то, потом так же негромко и спокойно заявляет, что надо Мутабора попросить изодрать правое плечо бывшему ремеровскому шефу.

– В смысле? – туповато уточняю я.

– Блонда не успевала, Андрей вынужден был объекту прострелить дельтовидную мышцу, да ты должен был видеть: автомат он тут же потерял, самое подходящее для сушки. Вот не нужно, чтоб следы огнестрела остались. Андрей уверен, что кость не задел, так что прожевать достаточно будет. Давай, толмачь.

Он перехватывает автомат поудобнее, потом чуток перемещается вбок и рекомендует мне в спину не сходить с обочины. Как бы не замкнуло чертовы пульты – они и так уже почти плавают в ладонях, словно резиновые утята в ванне.

– Мутабор! Просьба!

– Ы? – поворачивается ко мне жуткая харя, что-то неторопливо дожевывающая.

– Мускулюс дельтоидеус декстра – рана пуля. Ликвидация следа. След пуля ликвидация, след укуса необходимость.

– Хых… – бурчит морф.

Нехорошо на себе показывать, но мне кажется, что у морфа проблема если не с латынью, то с определением право-лево – точно. Тыкаю пальцем себя в правое плечо. Морф возвращается к трапезе. Пятясь, отхожу обратно.

– Договорились?

– Не знаю. Потом лучше все равно проверить.

– Это само собой.

Минуты продолжают тянуться, словно они и не минуты, а часы. Наконец, Ремер окликает – пора двигать. Зову Мутабора из канавы. К моему удивлению, парочка выбирается без повторных напоминаний, двигаются несколько грузнее, чем раньше. Не ожидал я, что их удастся так легко оторвать от жратвы. Даже странно, а я-то думал, что они будут себя вести нормально, как английские туристы, дорвавшиеся до пойла в режиме «олл инклюзифф», то есть черта лысого их оторвешь.

– Третий объект можно кусать. Добивать не стоит – пусть нормально зомбанется. Напомни Мутабору.

Напоминаю. Никакой реакции на мои слова у него нет. То ли не услышал, то ли не понял, то ли после обеда не хочет заморачиваться. Тем не менее, вальяжно, вразвалку бредет по пыльной дороге. Мы с Ремером и Серегой перемещаемся тоже, стараясь не перекрывать сектора обстрелов.

– Ы? – доходчиво спрашивает Мутабор, глядя на сидящего в пыли босса.

– Хьясссо, – отвечаю ему я.

– Ы? – удивляется морф.

– Время конец, – отвечаю я, стараясь отодвинуться от как-то нехорошо заинтересовавшейся мной морфини. Уповать на запах, конечно, можно, но у меня такое впечатление, что эта зверюга как-то оживилась, словно после бокала ледяного шампанского в прошлой своей жизни.

– Сыой! – строго говорит Мутабор и дергает за поводок.

Та недовольно осаживается, потом снова оживляется – на этот раз в сторону Сереги.

Серега недвусмысленно направляет на нее ствол пулемета.

А мне кажется, что Блондинка лыбится. Ну, назвать улыбкой такой оскал никак не выходит, но определенно гримаса выразительная. Она что, по старой памяти кокетничать взялась? Вот уж совсем другие ответные чувства вызывает такая ее ухмылка. Страшно, если честно. Хотя почему бы и не осталось что-то от прошлого – вроде как не старой погибла. Ясно видно, что грязнючие белые волосюшки – без столь характерных для основной массы блондинок темных корней. И ловкая она, гибко движется. Грациозно. Гимнасткой, что ли, была?

Идем по обочине, парочка морфов – по дороге.

Лейтенантик – тот еще фрукт, но держится спокойно.

– Вы ведь обещали? Мы ведь договорились? – несколько нервно спрашивает у него вывалянный в пыли глава анклава.

– Разумеется, – очень искренне и убедительно заявляет синеглазый.

– Тогда зачем эти? – показывает пальцем на стоящих от него в паре метров морфов.

– Чтобы у вас не было глупой попытки бежать. Сейчас пойдем по кустам – нас, как видите, совсем мало, хотелось бы доставить вас целым и невредимым, а не с простреленными конечностями. Так что будьте паинькой. А мутантка выдрессирована отлично, можете даже погладить ее по голове – она ничего не сделает, не бойтесь.

Не успеваю я удивиться, как этот идиот и впрямь тянет руку к Блондинке. Ну да, если он политик, то должен автоматически моментально переходить от панического страха к наглой самоуверенности, иначе не удержался бы в кресле.

– Хас! – выдыхает Мутабор.

Длины поводка как раз хватает: Блондинка достает жертву даже не прыжком, просто мягко шагнула и теперь, повалив босса на дорогу, дерет его вовсю. Тот орет и пытается отбиваться, но движения зубастой башки на гибкой шее так молниеносны, что страшно становится. Мельком вижу, что и Серега побледнел, приготовился стрелять.

Но мне кажется, это он зря. Морф свою подружку держит крепко, и она что-то сильно мне напоминает. Точно! Так кошки с мышами играют. Даже укусы не такие, как могла бы – не как у акулы, а скорее, как у собаки не слишком крупной. Если бы не адская слюна зомбаческая – босс вполне сошел бы за человека, нарвавшегося на питбуля… Его и вылечить можно было бы. Она ему даже и лицо повредила не сильно.

Искусанный орет, визжит и пытается даже апеллировать к вероломному лейтенантику – не понял, что все организовано было? Толку-то теперь помощи просить…

Мне показалось или нет, но в его панический визг вроде как вплелся тот самый шип-свист, который я слыхал уже, когда морф посылал Блонду в атаку.

– Ффу! – вроде как говорит Мутабор, оттаскивая напарницу от корчащегося на земле толстяка. Та напоследок рвет лежащему шею. Под ним стремительно расползается странно-карминового цвета лужа, руками плачущий и мычащий хозяин жизни пытается заткнуть дыру в шее. Но засос зубастой блонды вырвал ему кусок трахеи и явно порвал сонную артерию. Во всяком случае, струйка крови цвиркает пару раз на несколько метров. Толстяк хрипит, булькает, слабеет на глазах, пытается свернуться в калачик и медленно вытягивается на спине во весь рост.

– Отходим! – командует равнодушно наблюдавший все это ясноглазый лейтенантик. Ну точно – старший лаборант кафедры патологической физиологии…

Все, уходим. Мне проще всех – я иду по следам Мутабора, а вот остальные чего-то мудрят и химичат, выбирая себе дорогу не абы как. Мне разрешено топтать траву как попало, моя задача – морфы, так что на них я и смотрю, а вот остальные отходят как-то мудрено, выбирая свой маршрут тщательным образом. Вижу далеко не всех – только тех, кто был с нами на дороге, сапер что-то доделывает за нами, потом исчезает из моего поля зрения. Все действо заняло, оказывается, 18 минут, а мне-то показалось, что мы тут полдня торчали. За моей спиной остается стоящий посреди дороги сверкающий джип, битое стекло в пыли, новехонькая запаска, блестящие на солнце инструменты и домкрат из набора, кровища и готовый вот-вот встать очередной зомби. Идею я понял: босс как раз успеет отожраться до шустера на своих подчиненных, и потому те холуи, что прибудут – а они обязаны прибыть в ходе поисков пропавшего шефа – будут иметь возможность тоже повеселиться.

Тем временем начинает накрапывать, и чем дальше, тем гуще сыплется вода с неба. Наконец, асфальт. Не вижу, где партнеры – впереди меня морфы, рядом Серега, сзади и сбоку – Ремер.

Глава 8. Команда лекаря. Уйти по-английски

Очень приятно обнаружить, наконец, свои джипы – они грязные и запыленные, словно давно тут стояли, только вблизи понятно, что нет – недавно катались. Грузимся, я с морфами – первым, в шикарный ранее джип, у которого сзади не багажник, а забранное сеткой здоровенное отделение. То ли на пяток овец, то ли на пару крупных псов. Сейчас там приварено кресло такого вида, что может быть даже и самолетным. Морфы располагаются там. Я предлагал Мутабору сесть в салон, но к моей хорошо скрытой радости он отказался. Все, хлопают двери – и тут же сильно темнеет, и падает стеной нормальный такой ливень – здорово получилось. Теперь черта лысого кто что сумеет доказать. Пульты в руках уже высохли, напряжение спало, тут же приходится себя обругать, чтоб не расслаблялся – такие размякшие потом дурно кончают. Операция еще в ходу.

Енот тихо ругается на то, что пришлось сегодня побегать, Ремер помалкивает, аккуратно вертит руль, мы куда-то быстро едем всей колонной. Потряхивает, словно прем не по дороге, а то и дело проезжая поребрики.

– Здорово все прошло, гладко, – говорю я, просто чтоб что-то сказать.

– В общем, да. Не считая, что если б Андрей не прострелил нашему начальничку плечо, неизвестно, чем дело закончилось бы. Ишь, обрюзг, растолстел, а как пользоваться автоматом – не забыл, все же навыки. Старая школа.

– А я и не слышал выстрела…

– Дык ПБС – он и в Африке, соответственно.

– А…

Дождь льется струями, ни черта не видно, и как у нас в Питере бывает, кажется, что так оно будет литься вечность, пока не затопит город по пятые этажи. Посвежело. Даже похолодало. И тут же внезапно все и кончилось. Опять солнце вылезло. Но в салоне уже прохладно.

Спохватываюсь: у меня как стояла рация на передаче, так и стоит. А Ремер, закрутив рулем, загнал джип в какой-то двор. Остальные присоединились, стоим в сильно заросшем травой внутреннем дворике, ждем чего-то. Из машин не вылезаем.

– Что случилось-то?

– Да там люди какие-то возятся на перекрестке, нам светиться не стоит. Тем более, с пассажирами. Посидим, отдохнем.

Ремер протягивает мне пластиковую бутылку – странно, она даже запотела. Ну да, роскошная машина у нас – встроенный холодильник, наверное. О, и прохлада-то, наверное, от кондиционера.

С наслаждением потягиваю кисловатую от добавленного сухого вина водичку. Енот похрустывает галетой. Хорошо отдохнуть, еще бы поснимать с себя всю эту амуницию с тяжеленными башмаками, самое бы то в шортах и легкой рубашке… И в сандалиях… Но это уже неслыханное барство. Морфы по-прежнему рядом. А я не уверен в их добропорядочности и в том, что сетка между нами всерьез их остановит.

Никакой радости ни у Енота, ни у Ремера по поводу свершившейся мести не вижу. Говорить как-то неохота. Видимо, из-за этого капитан начинает мурлыкать тихонько широко известную песенку:

Wenn die Soldaten
Durch die Stadt marschieren,
Öffnen die Mädchen
Die Fenster und die Türen.

Ei warum? Ei darum!
Ei warum? Ei darum!
Ei bloß wegen dem
Schingderassa,
Bumderassasa!
Ei bloß wegen dem
Schingderassa,
Bumderassa – sa!

Zweifarben Tücher,
Schnauzbart und Sterne
Herzen und küssen
Die Mädchen so gerne.

Ei warum? …

Eine Flasche Rotwein
Und ein Stückchen Braten
Schenken die Mädchen

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.