# Уволить секретаршу!

Галина Михайловна Куликова

К выбору спутницы жизни Олег Шумаков всегда относился очень серьезно. Он мечтал встретить на своем пути добрую и обаятельную девушку, которая к тому же обладала бы твердым характером. Воплощением мечты показалась ему Даша Азарова, новый маркетолог его фирмы. Даше шеф тоже виделся завидным женихом, и дело уже шло к свадьбе, как вдруг на горизонте появилась секретарша Серафима. Порывистая, как ветер, и веселая, как солнечный зайчик, она была полной противоположностью серьезной и основательной Даше. Ее кипучая и зачастую непредсказуемая деятельность внесла сумятицу в жизнь жениха и невесты и грозила полностью разрушить их планы. Однако Даша вовсе не собиралась сдаваться без боя и просто так отказываться от своего счастья.

© Куликова Г.М., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


* * *

## Глава 1

– Что-то Верочки долго нет, – сказал Глеб Васильевич солнечным голосом. – Пойду погляжу, может, ей помочь надо. А ты сиди, Симочка, сиди. Лакомься.

Глеб Васильевич был пожилым человеком с вытертым временем лицом, на котором уже проступили ржавые крапины. Он поднялся из-за стола и, мелко перебирая ногами, потрусил вон из комнаты.

Оставшись одна, Серафима сосредоточилась на конфетах, которые лежали в глубоких гнездах, круглые, обсыпанные хрустящей крошкой, словно яйца сказочной шоколадной птицы. Тетя Вера сказала, что конфеты привезли аж из самой Австрии. У каждой была своя начинка, и всякий раз, раскусывая сладкий, тающий на губах шар, Серафима ожидала чего-нибудь необычного. Как будто ей было не двадцать четыре года, а всего четыре.

Прикончив пятую по счету конфету, она заглянула в фарфоровый чайник, но увидела на дне лишь густую, похожую на ил, заварку. По ее мнению, туда следовало долить кипяточку. Девушка взяла чайник и двинулась на кухню. Дверь оказалась закрыта, хотя и неплотно. За ней говорили страшным шепотом, который Серафиму как-то сразу насторожил. Именно таким страшным шепотом люди выдают правду, которую хотят скрыть от посторонних ушей. Гостья остановилась и прислушалась.

– Она единственная из всех наших знакомых с удовольствием рассматривает альбомы с фотографиями – шипела тетя Вера. – Рассматривает часами. Это невыносимо!

Серафима сразу поняла, что говорят о ней. Она представила тетку, полную и свежую, с выпуклыми глазами, которые жадно следят за всем, что происходит вокруг.

– Ну, это и понятно, Веруся, – отвечал Глеб Васильевич примирительным тоном. – После смерти Зои мы остались ее единственными родственниками.

– Как же, родственники! Седьмая вода на киселе. Если бы она не явилась с запиской от умирающей, мы бы ее и на порог не пустили. Как нас эта записка напугала… Надо было сразу дать этой дурехе понять, что ей тут не рады.

Кровь бросилась Серафиме в лицо. Она прикусила губу, заставив себя остаться на месте и слушать дальше.

– Верочка, не такая уж она и обуза.

– Да что ты говоришь?! Она является каждые выходные, словно мне больше делать нечего, как угощения на стол метать. А потом сидеть с ней и слушать ее щебет. Не выношу, когда со мной щебечут, будто я клест какой-нибудь!

– Какой же ты клест, Верочка?

– Перестань разговаривать со мной, как с дурой! Вот иди и сам развлекай эту девчонку, раз она тебе так нравится!

– Но она мне совсем не нравится, – все тем же мягким голосом признался Глеб Васильевич. – Я ее едва выношу.

– Да? – нервически переспросила тетя Вера.

– Да, – печально ответил ее муж. – Она все время улыбается, и это меня бесит. Такая отвратительная, ни на чем не основанная жизнерадостность.

За дверью Серафима раздувала ноздри от гнева и даже начала пыхтеть. Да как же они могут?! Она ведь им не чужая!

– Надо ее выгнать. Раз и навсегда положить этому конец. Подумаешь, у нее больше нет родственников! А у нас – есть. У нас есть много замечательных родственников, которые по выходным сидят дома и не ездят сюда для того, чтобы проедать мне мозги рассказами о своей убогой жизни.

Серафима уже шагнула было вперед, намереваясь распахнуть дверь и заявить, что она все слышала, но в последнюю минуту передумала. Господи, зачем? Эти люди оказались такими жалкими, что с ними не стоило даже выяснять отношения. Они не хотят ее видеть?! Ну и пусть. Она тоже не хочет их видеть!

Переполненная гневом, Серафима развернулась и бросилась к выходу. Слова, выскакивавшие из кухни, догоняли и цапали ее, словно уродливые ракообразные. Вероятно, тетя Вера слишком долго сдерживала свою неприязнь. Запертая внутри, облучаемая раздражением, эта неприязнь мутировала, превратившись в животную ненависть.

– Меня тошнит от этой ее улыбки во весь рот. Кроме зубов, бог ничего не дал, вот потому она только и делает, что улыбается и ест…

Серафима с такой силой вцепилась в чайник, что он мертво хрустнул, оставив в ее руке толстый позолоченный нос. Ну и ладно! Она поставила изуродованный чайник прямо на пол. Нужно побыстрей убираться отсюда. Если она увидит тетю Веру, то уже не сможет сдержаться и наговорит ей гадостей.

Три замка лязгнули один за другим, неохотно выпуская добычу. Выскочив, Серафима навалилась на дверь, толкая ее всем телом, словно изнутри рвались чудовища, и от того, насколько быстро она улизнет, зависела ее жизнь. Дверь захлопнулась с грохотом, прокатившимся по голому подъезду, словно взрыв.

На улице стояла июльская жара, но воздух с асфальтовым привкусом с напором вошел в легкие, развернув их, словно парус. Слезы брызнули из глаз внезапно и бурно, и грудь ритмично задвигалась, догоняя дыхание. Серафима бросилась бежать, не разбирая дороги. «Какие подлые, лживые люди! – словно заведенная, повторяла она про себя. – Да пошли они!» Ноги мелькали, словно ножницы в руках обезумевшего портного…

Однако обида была слишком яркой и горячей, чтобы донести ее до дома. Прямо на ходу девушка достала из сумки записную книжку. На секунду притормозив, нашла страницу с телефонами тети Веры и дяди Глеба и вырвала ее с мясом. Засунула книжку обратно и, оскалившись, разорвала страницу на мелкие клочки, а клочки пустила по ветру. Ветер охотно принял добычу. Серафима бежала, а за ней летел шлейф бумажных обрывков, уносивших в прошлое еще одну ее иллюзию.

Прохожие смотрели на бегущую заплаканную девушку – тощенькую, растрепанную, с размазанной по подбородку губной помадой – и оборачивались ей вслед. Мимолетно сочувствовали и шли дальше, решать собственные важные проблемы.

Когда Серафиме бывало плохо, она первым делом вспоминала о маме. Тот, у кого есть любящая мать, даже не понимает, какая сладкая у него доля. Ворвавшись в свою квартиру, она рухнула на кровать лицом вниз и принялась терзать попавшуюся под руку подушку, словно хотела разорвать так же, как страничку из записной книжки. «Мамочка, как же так?! Почему, почему ты меня бросила одну? – взывала она. – Ты одна меня любила! А больше меня никто не любит!» Причитая и поскуливая, Серафима долго билась на диване, пытаясь вырвать из сердца отравленную стрелу, пущенную тетей Верой и дядей Глебом. Однако наконечник стрелы уходил все глубже и глубже.

Наконец слезы закончились, и девушка рывком села, сдувая с лица влажные волосы. Взгляд ее горел решимостью. Она больше не будет страдать из-за тех людей, которые ее не любили и никогда не полюбят. Одна только мама любила ее! Но мама умерла, когда Серафима была совсем маленькой. Они жили вдвоем в южном городке, в крохотном домике с садом. А потом мама заболела, и жизнь перед глазами девочки завертелась, словно чертово колесо. Ее куда-то везли, почти без вещей, с матерчатой сумкой, похожей на узелок странника, передавали с рук на руки, и в конце концов оставили в Москве у тетки Зои.

Тетка была не родная, а троюродная – то есть почти никто, если у вас есть нормальная семья. А если семьи нет – то все-таки родственница. Уже на тот момент Зоя была вдовой – властной, холодной и требовательной ко всем, в том числе и к осиротевшим детям. Маленькая Серафима боялась ее так сильно, что целый год ни с кем не разговаривала и почти ничего не ела. В честь этого ее водили по врачам и фаршировали лекарствами.

Серафима поднялась и подошла к комоду, на котором в широкой деревянной рамке стояла фотография тетки – портрет, сделанный в фотостудии. Фотографу удалось передать и теткину стать, и норов, который проявился на снимке так же четко, как само изображение. Несколько секунд Серафима глядела на портрет исподлобья.

Тетка Зоя ее не любила! Никогда не любила, ни чуточки. После того, что сегодня случилось, Серафиме уже не страшно было сказать себе самой ужасную правду. Кажется, она знала это всегда, но если бы ее резали на кусочки, ни за что бы в этом не призналась. Но теперь… Теперь все изменилось. Можно обманывать себя хоть до второго пришествия. Но кому он нужен, этот обман? Кому она хочет запудрить мозги?!

Серафима уже не выворачивала нижнюю губу наизнанку и не всхлипывала, но все еще продолжала плакать. Слезы горошинами падали из ее глаз. Громко сопя, она взяла фотографию тети Зои и вытащила ее из рамки. Рамку сунула в самый нижний ящик комода, а фотографию вернула на первую страницу пузатого альбома, который стоял в шкафу. Закрыла альбом и поставила его на место. Все, точка. Да, тетя Зоя вырастила ее. Но не более того. Она растила Серафиму так же целеустремленно и безразлично, как скотница растит поросенка, рассчитывая в будущем получить от него пользу. Впрочем, поросят не запирают в наказание в темной ванной и не привязывают к стулу, чтобы они не горбились…

Серафима выдвинула другой ящик комода, с нижним бельем, где хранились, собственно, все ее драгоценности – невесомый золотой крестик на цепочке, пересыпающейся, словно песок, с ладони на ладонь, и клочок розового шифона, который когда-то был маминым выходным платьем. Платье прожгли утюгом и разрезали на лоскуты. Один из них каким-то чудом сохранился. Серафима считала, что он до сих пор пахнет мамой.

Сейчас она достала лоскуток из плоской коробки с надписью: «Зефир в шоколаде» и оттуда же извлекла маленькую бурую фотографию, на которой почти ничего нельзя было разглядеть – так, размытые фигуры, похожие на призраков из какого-нибудь мистического фильма. Но Серафима точно знала, что на снимке – мама, а на руках у мамы – она сама. Еще совсем крошечная, в снежном коконе пеленок.

Для этой фотографии тоже имелась рамка, но до сих пор она просто лежала без дела. Серафиме казалось странным выставлять на комод снимок, на котором почти ничего не видно. Но теперь она словно прозрела. Теперь она точно знала, что снимки ставят не для того, чтобы на них смотрели другие. А для себя.

Поверх фотографии, в уголок, она пристроила лоскут ткани и прижала его стеклом. Теперь на комоде будут они с мамой – любящие друг друга, счастливые. Вот так вот.

Как только работа была закончена, условным сигналом позвонили в дверь. Пока Серафима вытирала лицо подвернувшимся под руку платком, звонок прозвенел снова.

– Да иду я, иду! – громко крикнула хозяйка, торопясь в коридор и топая.

Еще раз вытерла лицо и открыла дверь. На пороге стояла Мила Громова – единственная Серафимина подруга.

– О, Мороз – красный нос! – воскликнула она. – Опять свое дурацкое кино смотрела? Если я когда-нибудь заплачу из-за кино, съешьте меня с маслом.

– Ничего я не смотрела, – буркнула Серафима, пропуская Милу в квартиру.

– А я думала, тебя дома нет, – продолжала та, сбрасывая туфли и с трудом засовывая свои крепкие ступни в дистрофичные Серафимины тапочки. – Просто мимо шла, дай, думаю, на всякий случай загляну… Ну, ты чего? Нет, правда, чего случилось-то?

– Я сегодня была у дяди Глеба и тети Веры, – угрюмо поведала Серафима. – И подслушала, как они про меня на кухне шепотом говорили.

– Гадости небось? – догадалась Мила.

– Они меня уж и видеть не могли, – кивнула Серафима. – Оказывается, я им давно поперек горла. Они сказали, что я никчемная и только и делаю, что бессмысленно улыбаюсь. И зачем тогда вкусностями кормили? Зачем сюсюкали, будто я им в радость?!

– А ведь я тебе говорила: и чего ты к ним ходишь каждую неделю?

– Они меня звали, – угрюмо откликнулась Серафима.

– Так надо же понимать, когда от чистого сердца зовут, а когда нет, – пристыдила ее Мила. – Какая ты, Сима, все-таки наивная. Мне даже тебя иногда жалко. Хорошо, что я не такая добрая, как ты. В наши дни быть доброй – все равно, что быть глупой. Доброе сердце прожигает дыру в твоем панцире, и через эту дыру тебя можно не только ранить, но и убить.

– Дыра в панцире? – изумилась Серафима. – Ты про людей, как про черепах говоришь. В общем, к дяде Глебу с тетей Верой я больше никогда не пойду.

– Это ты точно решила? – спросила Мила с недоверием.

С недоверием и жалостью. Потому что про Серафимину жизнь она знала все. Ну или почти все. И сейчас ей как дважды два было ясно, что решение принято важное.

– Точно.

– Ты же мне все уши прожужжала, что плохие родственники лучше, чем их отсутствие. Что это твой страховочный трос и все такое…

Сказав это, Мила против воли представила себе тощую Серафиму, висящую над пропастью на веревке и с надеждой глядящую вверх. И подумала, что та преувеличивает, утверждая, будто родственники – это все. Они тоже разные бывают, родственники. Мало ли, в чьих руках окажется другой конец веревки… Может, лучше уж колышками на отвесной скале закрепляться, собственноручно вбитыми крюками? Лично она так и делала, несмотря на наличие родителей и двух старших братьев. Родители, отданные в жертву науке, давно уже были похожи на двух выпотрошенных рыб со стылыми глазами. В братьях тоже не чувствовалось живой крови, их взрослость как-то быстро переросла в солидную унылость – стыдную в наши дни, когда можно есть жизнь большими ломтями. Если ты, конечно, молод и здоров.

– Мила, я приняла решение, – прервала размышления подруги Серафима, заводя ее на кухню. – Я хочу исполнить свою мечту!

– Господи, спаси и помилуй, – словно старуха, пробормотала та. – Что ты там удумала?

На старуху Мила была совсем не похожа – статная, румяная, с темной косой и выразительными глазами, она выглядела свежей и яркой, словно жила не в мегаполисе, а в каком-нибудь благословенном месте, где имеются и лес, и река, и косогор, по которому можно носиться, время от времени падая в синюю от васильков траву.

– Я решила срочно найти какого-нибудь мужчину, влюбиться в него, выйти замуж и нарожать детей! – заявила Серафима. – Это будет моя семья, моя собственная. И я ее буду любить, как сумасшедшая.

– Отличный план, – немедленно разозлилась Мила, задетая словом «срочно». – Очень простой в осуществлении. Чего там – выйти на улицу, выбрать подходящего мужа… Пара пустяков!

Разозлилась она потому, что у нее самой с мужчинами ничего не получалось. Вот не получалось – и все. Хоть ты тресни. Лет с двадцати она была одержима мыслью закрутить роман, но ухажеры отваливались с пугающей быстротой. Вероятно, чувствовали страшную серьезность ее намерений.

– Не стоит иронизировать, – отрезала Серафима, гордо выпрямив спину. – Я тебе о самом сокровенном говорю, а ты…

– Сима, ну как ты с лету найдешь мужчину и влюбишь в себя?! Что ты, в самом деле, как маленькая? Ты же знаешь, как сейчас с этим сложно. Я вот на все свидания хожу как заведенная, и что? Ничего!

– Это потому, что ты ждешь, чтобы в тебя влюбились, – стояла на своем Серафима. – А я сама готова любить без памяти. Две большие разницы.

Рассуждая, она заварила чай, бросив в чайник высушенную мандариновую корку и несколько ягод черной смородины. Выставила на стол чашки, вишневое варенье и сушки с маком.

– Да ведь надо, чтобы оба любили, а не кто-то один, – резонно возразила Мила. – А то получится, как с твоими дядей Глебом и тетей Верой. Ты к ним со всей душой, а они…

– Это не считается, – отвергла возражения подруги Серафима, разрезав воздух рукой. – Да, я верила в родство, в узы крови…

– В зов ДНК, – подхватила Мила, разломив сушку крепкой рукой.

– Но сейчас я говорю о любви между мужчиной и женщиной.

– Ты прямо как граф Калиостро из фильма «Формула любви». Считаешь, что любовь можно рассчитать математически. Что ты вот прямо так, с ходу, составишь уравнение и решишь его.

– Да ладно тебе, Милка! Что ты мне крылья подрезаешь?! Я замуж хочу, у меня такая потребность в любви, что просто ужас! Я как спать ложусь и о любви начинаю думать, меня просто на части разрывает.

– Это называется половое созревание, – философски заметила Мила, облизав ложку. – То есть ты уже окончательно созрела, и тебе пора рухнуть с дуба.

– Ничего подобного! Если бы мне нужен был голый секс, я бы как-нибудь устроилась, – горячо заверила Серафима.

– М-да? Интересно, как?

– …А мне нужна страсть, единение и невероятная близость, – не обращая внимания на реплики подруги, продолжала она.

– Во-первых, у тебя нет объекта для приложения сил. И поэтому все твои стратегии выеденного яйца не стоят. Тоже мне, профессорша любви.

– Знаешь, я уже все обдумала. Я решила выйти замуж за Сергея Александровича.

– За какого Сергея Алекса… Погорелова? За своего начальника?!

Милка подавилась сушкой и тяжело закашлялась, высунув язык и веером выплевывая маковые зернышки. Дождавшись, пока она отдышится, Серафима азартно продолжила:

– Я в журнале «Женские капризы» нашла одну потрясающую статью. Там все пошагово расписано: что и как делать. Так вот. Статья как раз с этого и начинается. «Если вы не можете найти новую любовь, – процитировала она по памяти, – нужно оглядеться вокруг и выбрать объект из тех мужчин, которые вас окружают». То есть из числа знакомых. Я тебе сейчас журнал покажу.

Серафима бросилась вон из кухни и через минуту вернулась, держа в руках глянец с улыбающейся Джессикой Альбой на обложке. Лицо Джессики было изуродовано многочисленными кругами от чашек. Вероятно, статья прорабатывалась Серафимой долго и подробно. При этом никакого пиетета к голливудской диве подруга явно не испытывала.

– Вот, смотри, – она разложила журнал на столе и ткнула пальцем в найденный разворот. – Видишь, тут все по науке. Статистические данные, результаты опросов, комментарии психологов…

– Сима, но почему ты выбрала именно Погорелова? Он что, тебе давно нравится?

– Не могу сказать, что он мне нравится, – повела Серафима плечом. – Но не могу сказать, что и не нравится. В статье написано, что это неважно.

Мила посмотрела на нее с тревогой:

– Если бы я знала, что ты просто маешься дурью, я бы с удовольствием включилась в процесс. Но у тебя какая-то истерическая целеустремленность.

– Погорелов – лучший кандидат в мужья. Во-первых, ему всего тридцать три, – начала загибать пальцы Серафима. – Во-вторых, у него жена сумасшедшая.

– Откуда ты знаешь?

– Я же слышу, как он с ней по телефону разговаривает. Ну, может, не совсем сумасшедшая, но истеричка. Она ревнует его и постоянно проверяет, чем он занят. От такой жены муж рано или поздно обязательно сбежит. Мужчины любят, когда их ревнуют абстрактно, а вот когда их начинают реально выслеживать…

– Смотрю, ты знаток.

– Мил, но я же с людьми работаю, забыла? В приемной начальника многие переживают пиковые состояния. Либо до, либо после визита. А еще я часто бываю жилеткой, в которую они плачутся.

– Знаешь, я тоже работаю с людьми и при этом не считаю себя таким уж психологом.

Мила шила в ателье костюмы и блузки на заказ и мечтала о собственном деле.

– Мне Погорелова просто очень жалко, – призналась Серафима, понизив голос. – Он такой несчастный… И не понимает этого. Его никто не любит, я вижу. Он неотогретый. Если его полюбить, он станет совершенно другим. Бутоны, если ты когда-нибудь обращала внимание, бывают ужасно уродливыми. Но когда выходит солнце, из них, знаешь ли, получаются недурные цветочки.

– И ты уже придумала, как все обтяпать? – спросила Мила, чувствуя себя приземленной и прагматичной.

– Давай все-таки доверимся профессионалам, – заключила Серафима и хлопнула ладонью по журналу. – Здесь есть несколько моделей поведения.

– Например? – Мила против воли заинтересовалась диаграммами и красивыми иллюстрациями, сопровождавшими текст.

– Например, модель номер один: внезапная смена имиджа. Ты ошарашиваешь объект тем, что неожиданно предстаешь перед ним совсем иным человеком, нежели тот, к которому он привык. Погорелов привык ко мне какой?

– Какой? – машинально повторила Мила, обмакивая очередную сушку в варенье.

– К аккуратной, но невзрачной девушке в сереньком деловом наряде, которая все время улыбается и спешит ему угодить.

– Да, улыбаешься ты просто безостановочно, – согласилась Мила даже с некоторым неодобрением. – Конечно, грех не улыбаться с такими зубами…

– Мил, ну я же не бульдог, какие «такие» зубы? Обыкновенные зубы.

– Не знаю, не знаю. Кажется, будто у тебя их в два раза больше, чем у всех остальных. Ну, ладно, что там дальше? Ты решила сменить имидж?

– Представь себе, если я появлюсь перед Сергеем Александровичем в обтягивающем платье с вырезом… У меня ведь красивая грудь?

– Сима, если ты наденешь обтягивающее платье, максимум, что сделает Погорелов – это пригласит тебя в ресторан, чтобы накормить. Просто из жалости. Все твои мослы и ребра сразу вылезут наружу. Грудь затеряется среди них, как нечего делать.

Серафима дулась всего минуту, после чего пожала плечами:

– Ну, можно надеть просто красивое платье.

– Обязательно длинное, чтобы скрыть коленки, – подсказала Мила.

– Разве ты не моя подруга?! – воскликнула Серафима раздраженно. – Такое впечатление, что ты не только видишь во мне одни недостатки, но и стремишься все их выпятить, чтобы побольнее меня уколоть!

– Да я хочу тебя предостеречь, дурочка, – рассердилась Мила. – Если я не скажу, тебе кто-нибудь другой скажет. На всю жизнь моральную травму получишь. Слушай, а какие там еще есть стратегии? Вот же – номер два и три…

Серафима мгновенно переключилась на позитив:

– Мне еще понравилась стратегия номер три. Нужно поймать момент, создать доверительную атмосферу и откровенно сказать объекту о своей любви. Подчеркнув, что это любовь бескорыстная, что ты не ждешь в ответ никаких действий, но будешь любить объект долго и преданно до самой своей смерти.

– Но это же неправда, – оторопела Мила. – Я бы никогда не смогла врать кому-то, что буду любить его до самой смерти.

– Почему – врать? Если мужчина становится по-настоящему твоим, любимым…

– По-настоящему твоим и любимым может стать крем от Диора, если ты заплатишь за него бешеные тыщи в магазине косметики. А мужчина никому не принадлежит – и в этом состоит самая главная подлость мироздания.

– Тебе бы философией заниматься, – буркнула Серафима. – Ну что, как думаешь, какая стратегия мне больше подходит?

– Та, которая не предполагает обтягивающего платья, – честно ответила Мила. – Кроме того, простота и честность – это твой конек. Ты, Сима, такая простодушная, что при одной мысли о том, как ты будешь изображать роковую женщину, у меня начинается чесотка.

– Ладно, в последний раз я тебя послушаю, – сказала Серафима, допивая чай. – Все равно надо будет завтра подвести глаза и волосы в «хвост» не собирать.

– Завтра?! Ты собираешься проделать все это завтра?

Мила скользила глазами по черным лакированным строчкам статьи, которая подбивала одиноких женщин не сидеть сложа руки, а действовать. По ее мнению, там было много чепухи, далекой от реальной жизни. Однако убеждать в этом подругу она все-таки не рискнула.

– Почему бы и нет?

– Ты уверена, что Погорелов – именно тот человек, который может сделать тебя счастливой? Как-то не представляю вас вместе.

Мила видела Погорелова несколько раз, когда заезжала к подруге на работу. По ее мнению, этот тип с Серафимой никак не монтировался. Он был непробиваемым, как бронежилет, и улыбался замороженной кривой улыбкой, от которой его хотелось немедленно избавить. Наверное, поэтому Серафима постоянно таскала ему чай – в надежде, что улыбка отогреется и растает.

– Я не знаю, кто может сделать меня счастливой, – признала Серафима. – Зато я знаю – ЧТО может сделать меня счастливой. Замужество!

– Ладно, – дала добро Мила. – Пусть будет Погорелов. У него хотя бы прописка есть и жилплощадь. Не забывай, что ты сейчас представляешь собой лакомый кусочек для всяких аферистов. Брак с приезжим я не одобрю никогда. Бурный роман, в котором замешана жилплощадь, всегда заканчивается у нотариуса.

* * *

Тетя Зоя была неоригинально убеждена, что любовь выдумали литераторы, то есть люди с неустойчивой психикой. Отношения, предшествующие браку, она называла «половое влечение». Обсуждая это самое влечение, тетка никогда не понижала голос, и в ее прямолинейности чувствовалась брезгливость. Словно сама она была барышней, шествующей в бальных туфлях по доскам, проложенным через грязь. Судя по всему, в жизни ее ни разу не «зацепило».

Серафима не застала теткиного мужа в живых, но видела его на фотографиях – рядом с женой он выглядел лакеем, человеком, готовым прислуживать. Вряд ли к нему можно было испытывать влечение. Зато Серафима была уверена, что его можно было полюбить. Обязательно нашлась бы такая женщина, которая полюбила бы и его безвольный подбородок, и вялые губы… Всякого человека однажды кто-то должен полюбить, иначе зачем вообще все это?

Размышляя о любви, Серафима шла на работу, лавируя между прохожими, которые так и норовили отпихнуть ее с дороги, пользуясь преимуществом роста и веса. Чтобы настроить шефа на правильный лад, она приостановилась возле очереди на маршрутку, достала мобильный и послала ему невинное смс-сообщение: «С добрым утром, Сергей Александрович!» Главное, чтобы Погорелов озадачился – ведь они никогда раньше не переписывались. Теперь он все утро будет думать о ней, Серафиме. И гадать, что бы это значило.

На самом деле эсэмэска произвела эффект разорвавшейся бомбы. Как только она дошла до адресата, мобильный телефон Погорелова громко чирикнул. Телефон лежал на тумбочке возле супружеского ложа, а сам Погорелов в этот момент стоял возле трюмо в классическом утреннем одеянии мужчины – носках, трусах и часах. Услышав сигнал, он нервно дернулся, хотя причин для этого не было. После того как жена изловила его в подмосковной гостинице с коллегой по работе, Погорелов на время затаился. Буря уже почти миновала, и он присматривался к новой бухгалтерше, которая носила декольтированные кофты и маленькие косыночки на шее. Между косыночкой и окантовкой трикотажного изделия всегда оставался зазор, достаточный для того, чтобы пробудить фантазию истинного художника.

Итак, телефон чирикнул, и жена Погорелова Светлана, возлежавшая на подушках в позе кинодивы, немедленно напряглась.

– Кто это тебе с утра пораньше записки шлет? – спросила она ехидно и закинула руку за голову.

Шелковый пеньюар цвета шампанского смотрелся на ней великолепно. Погорелов мог оценить это с точки зрения человека, оплатившего покупку в магазине французского белья. А вот тело, на которое пеньюар был надет, волновало его примерно так же, как потерпевшего кораблекрушение волнует красота океанской волны.

– Наверное, это оператор сотовой связи, – ответил Погорелов, продолжая причесываться.

– Сейчас проверим, – проворковала Светлана грудным голосом и протянула цепкую руку к телефону.

Иногда ночами Погорелов думал о том, что жена может его бросить. Узнает об очередном романчике и выгонит из дому. Он боялся этого. Развод сказался бы на всем – на его карьере, материальном положении. Да и вообще… Изменения были бы обременительны. Он привык к комфортной жизни, привык быть «присмотренным». Он был котом, приваженным к миске. Ему нравилось быть домашним. Причина, по которой Светлана все еще терпела его, оставалась для Погорелова тайной. А такой мотив, как любовь, просто не приходил ему в голову.

– Так, Сергей, – сказала жена ледяным тоном и села на постели. – Что это опять такое?!

Погорелов по инерции похолодел. Зеркало отразило его глаза – панические, как у старого дворецкого, проспавшего гостей.

– Что? – спросил он, делая несколько робких птичьих шагов к кровати.

– Вот это, – Светлана сунула телефон в его мигом вспотевшие руки.

Погорелов прочитал сообщение и вздернул брови так высоко, что они улетели под челку.

– Это от моей секретарши, – сказал он озадаченно.

– Да? А у вас с ней принято по утрам приветствовать друг друга по телефону? Еще до начала рабочего дня?

– Да нет, раньше она мне никогда эсэмэски не писала.

Как обычно, истина выглядела… неправдоподобно.

– Ага, – пробормотала Светлана и, подтянув коленки к животу, выхватила у мужа из рук сотовый. – Сейчас посмотрим, что у вас за отношения.

«Доброе утро, лапочка!» – набрала она в ответ быстрыми пальцами. Захлопнула крышку телефона и взвесила его на ладони.

В центре города бегущая по улице Серафима, прочитав ответ, порозовела от удовольствия. «Боже мой, как все замечательно! – подумала она. – Сергей Александрович, оказывается, совсем не такой замороженный сноб, каким его представляют некоторые». Серафима ужасно волновалась, но цель того стоила. Она оправдывала все средства, какие только можно было изобрести.

«Встретимся на работе. Я приготовлю вкусный чай», – снова написала она, волнуясь. Господи, Погорелов такой… привлекательный. У него красивое лицо, и он умный. И очень деятельный, надо отдать ему должное.

«Целую тебя, девочка моя», – пришел ей ответ.

Он целует ее! Это фантастика. И почему она раньше не догадалась проявить инициативу? До вчерашнего дня она собиралась, как дура, ждать своего принца. Может быть, всю жизнь. Дура и есть. Надо ловить синицу, которая дается в руки, и учиться быть счастливой прямо сейчас. И делать счастливыми других. Это самое главное.

«И я вас целую», – стыдливо краснея, написала Серафима и нажала на кнопку «Отправить».

Получив это сообщение, жена Погорелова стартовала с супружеского ложа со скоростью света. Умылась, оделась и приготовилась к выходу из дома. Последним хорошо рассчитанным движением она застегнула сумочку. Замок хищно щелкнул.

– Ты куда это? – напряженно спросил муж, в сущности, уже догадавшись, что ему ответят.

– Поеду с тобой. Хочу узнать, на какой стадии ваши отношения.

– На нулевой стадии! Свет, не выдумывай, пожалуйста. Ты видела мою секретаршу?

– Видела, но не обратила на нее внимания.

– Потому что на нее невозможно обратить внимание. Она абсолютно никакая. Хотя работает хорошо. И я понятия не имею, почему она сегодня вдруг решила поприветствовать меня письменно.

– Вот я все и узнаю.

– Ну, как хочешь. Выставляй себя дурой, мне не жалко!

Толкаясь и поджимая губы, супруги вышли из квартиры и молча спустились в лифте на первый этаж. Так же молча загрузились в автомобиль и всю дорогу обменивались лишь короткими фразами.

– Узнай у охранника, пришла ли твоя секретарша, – потребовала Светлана, когда они вошли в офис, и толкнула мужа локтем в бок.

– Моя секретарша уже пришла? – послушно повторил Погорелов, глядя на охранника в упор.

– Еще нет. Но она никогда не опаздывает, Сергей Александрович, не волнуйтесь.

– Иди вперед, – снова потребовала Светлана, которой не понравилось, что муж замешкался в холле.

Он двинулся к лифту, усмехаясь. Все это удивительно походило на боевик. И он почему-то трусил точно так же, как если бы у жены в кармане лежал нацеленный в его спину пистолет. Они поднялись на второй этаж, прошли по коридору и скрылись в приемной. Затем Погорелов открыл сопротивляющимся ключом свой кабинет и пропустил жену вперед. Она вошла, деловито огляделась и заявила:

– Я спрячусь за занавеской.

Муж пожал плечами, и именно в этот момент в приемной хлопнула дверь и зацокали каблучки.

– Только попробуй подать ей какой-нибудь знак. Тогда я выскочу, и тебе станет очень стыдно, – шепотом пообещала Светлана, скользнула к окну и скрылась за длинными шторами, которые мягко закачались.

Тем временем Серафима, еще с вечера заряженная идеей молниеносного замужества, старалась взять себя в руки. Она придумывала выражение лица, которое должно было сразу же настроить Погорелова на правильный лад. «Доверительность, – повторяла про себя Серафима. – Полная откровенность. Атакующая искренность».

– Сергей Александрович, доброе утро! – проблеяла она, решившись, наконец, переступить порог кабинета.

Ее предполагаемый муж, будущий отец большого семейства, сидел в своем монументальном кресле и смотрел на нее стеклянными глазами прорицателя, у которого не припасено ничего хорошего для страждущего народа.

И тут что-то зашуршало возле окна, и Погорелов сразу ожил, словно телевизор, который кто-то включил, используя пульт дистанционного управления.

– Здравствуйте, Серафима, – произнес он и с укоризной добавил: – Впрочем, вы сегодня со мной уже поздоровались… Раньше времени.

– Сергей Александрович, миленький! – воззвала к нему Серафима вмиг пересохшими губами.

Она не думала, что это будет так трудно. Упала на стул, стоявший неподалеку от начальника, и принялась сжимать и разжимать пальцы, как нерадивая студентка, вытащившая плохой билет.

– Подождите… Почему это я – миленький? – воскликнул ее босс, делая попытку отодвинуться вместе с креслом подальше.

Кресло зацепилось ножками за ковер и не уступило ни сантиметра.

– Я знаю, знаю, что вы не готовы к такому повороту дела, но я должна высказать, что у меня на сердце, – быстро заговорила Серафима, боясь, что он остановит ее раньше, чем проникнется сочувствием и испытает хоть что-нибудь доброе и позитивное.

– Мы никогда с вами не обсуждали личные дела, – заявил босс, дернувшись.

– Но между нами вполне могут возникнуть отношения, – заявила Серафима. – Хорошие, добрые отношения… Скажите, я вам не противна?

– Серафима, мне противны только капли, которые я принимаю на ночь от бессонницы, – заявил Погорелов. – Вы мне не противны, но я вообще-то женат. Так, к сведению.

– Я в курсе, Сергей Александрович. Но ведь ваша жена вас не любит!

– Неужели? – спросил тот уже более заинтересованно и закинул ногу на ногу со странной лихостью. – С чего это вы взяли?

Из-за занавесок донесся звук, похожий на журавлиный клекот.

– Если бы она вас любила, она обращалась бы с вами иначе. Я иногда против воли слышу кусочки ваших разговоров. И это не любовь, это – жадность. Она считает, что вы ей принадлежите и обязаны подчинить ей всю свою жизнь просто потому, что однажды поставили подпись под брачным свидетельством. Но ведь эту подпись нужно подпитывать!

– Как это – подпитывать? – ошалело спросил Погорелов, который никогда в жизни не вел подобных разговоров. Ни с кем.

Он вообще плохо понимал, к чему ведет Серафима. Он был такой же, как тетка Зоя, и вся его красивая и успешная жизнь состояла из одних влечений, которые, кстати, ничему не предшествовали и ничего не завершали. Однако Серафима со своей фанатичной жаждой любви этого не замечала.

– Сергей Александрович, вы мне нравитесь. Я подумала и решила, что готова полюбить вас всей душой. Скажите, как вы относитесь к детям?

– Серафима, вы сумасшедшая, – прозрел Погорелов, неожиданно обрадовавшись, что за шторами прячется жена, которая в случае чего придет ему на помощь. – Вы почти год работаете на меня, следите за бумагами, регулируете поток посетителей, отвечаете на телефонные звонки… А потом в один прекрасный день являетесь с утра пораньше и заявляете, что хотите завести детей. И я должен, как я понимаю, принять в процессе обзаведения детьми самое непосредственное участие. С какой стати, позвольте вас спросить?!

Серафима испугалась. И расстроилась. Она поняла, что, как всегда, поторопилась и все сделала неправильно. Только искренность могла спасти положение. И тогда она, отбросив скованность, которая делала ее жалкой просительницей, принялась взахлеб рассказывать Погорелову о любви, которую непременно должен испытать на себе каждый человек. Вот именно – испытать на себе!

Она рассказала ему о тетке Зое, которая жестоко пресекала потребность маленькой Серафимы обмениваться чувствами – без стеснения, сдержанности и оговорок. И как у тетки Зои ничего не получилось, и как она признала свое поражение, написав перед смертью ту записку для тети Веры и дяди Глеба, словно передавала им Серафиму с рук на руки. И как тетка Зоя переживала, что из Серафимы не получилось ничего путного… Что называется: растила цветок, а вырастила смешной и нелепый побег гороха.

У Погорелова был вид человека, которому хулиганы надели на голову железное ведро и настучали по нему палками. Глаза в разные стороны, и мысли тоже в разные стороны.

Решив, что в вечной мерзлоте обнаружилась, наконец, маленькая проталинка, Серафима вывалила на босса свои планы относительно будущего. Рассказала о том, как сильно она станет любить его и что из всего этого в итоге получится. Непременно получится!

Серафима так распалилась, что в конце концов почувствовала себя оголенным проводом, к которому боязно прикоснуться – так все в ней опасно искрило. Предложив Погорелову немедленно сойтись и образовать пару, она оставила его размышлять над сказанным, а сама выбежала вон из кабинета. За спиной послышались сдавленные всхлипы. Неужели Сергей Александрович расчувствовался до такой степени, что заплакал? Это хороший знак.

Дрожа от возбуждения, Серафима отправилась в туалет и подставила голову под струю ледяной воды. Успокоиться по-другому у нее вряд ли получилось бы. Волосы, которые она утром пыталась уложить феном, превратились в тощие сосульки. Отжав их с помощью бумажных полотенец, жестоко выдернутых из держателя, Серафима отправилась обратно в приемную. По дороге сделала несколько дыхательных упражнений и попрыгала на месте.

За время ее отсутствия в судьбе Погорелова произошли кардинальные изменения.

Жена, прятавшаяся за шторами, не сразу смогла выпростаться из них и целую минуту билась в искусственном бархате. Погорелов встал, чтобы помочь ей, и она, наконец, вывалилась на него – зареванная, с сияющими глазами, похожая на собственную обновленную версию.

– Сережа! – с надрывом сказала она, ухватившись за его галстук, словно за спасательный трос. – Эта девушка открыла мне глаза.

– Но ты же поняла, что у нас с ней ничего не было, – вскинулся Погорелов.

– Неважно, что у вас ничего не было. Главное, я поняла, что у нас с тобой тоже ничего не было. Кроме бытового обустройства, ни-че-го. Господи, чем я занимаюсь?! Целый день я думаю только о том, как уменьшить размер своей задницы и пресечь твои походы налево! Зачем мне это, Сережа?! Я вдруг так захотела жить… Ездить в лес за земляникой, когда она поспевает, летать в Грецию и есть там козий сыр, намазывая его на маленькие кусочки белого хлеба, и толстеть, потому что утром не хочется бегать по парку, как заводной обезьяне… И обнимать кого-нибудь ночью сильно-сильно!

– Я не понял: ты собираешься в отпуск? – с подозрением спросил Погорелов, в большом и умном мозгу которого не помещались земляника и козий сыр. Вернее, они по-прежнему не имели к нему никакого отношения.

– Я собираюсь развестись с тобой. Немедленно! – заявила Светлана, и Погорелов как-то сразу понял, что она не шутит.

– Но у меня ничего не было с секретаршей, – снова заявил он, повысив голос. – Она мне даже не нравится.

– И поэтому мне тебя жаль, – ответила его жена и, похлопав Погорелова по руке, вы скользнула за дверь.

С секретаршей мужа, которой удалось вывести ее из состояния душевной комы, она больше так никогда и не встретилась.