# Смерть знает твое имя

Анаит Суреновна Григорян

Долгожданное погружение в атмосферу Японии и встреча с героями романа «Осьминог»!

После того, как Александру не продлили рабочий контракт в Банке Нагоя, он уехал из Японии и работает в Москве. Однажды неизвестный присылает ему конверт со статьями из японских газет о четырех погибших девушках. Их тела одно за одним находят в водах реки Сякудзии в Токио. Хотя Александр и был уверен, что больше не вернется в Японию, он чувствует, что должен отыскать убийцу. Особенно после того, как его взгляд уцепился за упоминание загадочного бармена, который меняет места работы с такой же легкостью, как свои имена. Возможно, этот человек – его старый знакомый.

> Один бог забыл – другой поможет.

> 捨てる神あれば拾う神あり

> Японская пословица

> Я заварю для вас кофе, и вам сразу же станет лучше.

> Кисё Камата


В оформлении переплета и форзацев

использованы иллюстрации Александры Глущенко.


Концепция обложки и японский текст: А. Григорян, проф. Такада Эйскэ / 高田 映介 (Университет Кобе, Япония).


© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

## Александр

Маленький белый самолет на встроенном в спинку впереди стоящего кресла экране приближался к воображаемому горизонту, медленно продвигаясь вдоль зеленой линии, повторяющей кривизну земной поверхности, к пункту своего назначения. Александр легонько ткнул пальцем в экран, и надпись TOKYO сменилась на иероглифы —「東京」. Его всегда восхищала графическая соразмерность этого слова: назвать город «восточной столицей» стоило лишь ради того, чтобы соединить в одно целое два похожих друг на друга символа.

В салоне было тихо, если не считать ровного успокаивающего гула двигателей и системы кондиционирования. Большинство пассажиров уже пару часов как мирно спали. В кресле рядом с Александром дремал, запрокинув голову и чуть приоткрыв рот, пожилой японец в сером костюме в английскую клеточку – его респектабельный вид и гладко выбритое лицо не соответствовали обстановке и расслабленной позе. Александр бросил взгляд через проход: ближайшее к нему место в соседнем ряду пустовало, а у иллюминатора сидела молодая японка в свободном светлом пуловере – на вид студентка или недавняя выпускница университета. Ему вспомнилось японское выражение «поступать в реальную жизнь»[1] – как если бы жизнь была еще одной ступенью обучения или должностью в крупной компании, и он невольно улыбнулся. Девушка тоже не спала: она сидела выпрямившись, будто на экзамене. Александру была видна темная прядь ее волос, едва заметно колыхавшаяся в потоке прохладного воздуха, шедшего из кондиционера. Ощутив на себе его взгляд, она слегка повернула голову – настороженно, точно небольшое животное, почуявшее опасность.

Александр поспешно опустил глаза, прежде чем возникла неловкая ситуация, и уставился на потрепанную туристическую карту Токио, лежавшую перед ним на раскладном столике. Эту карту он взял на стойке в аэропорту Нарита несколько лет назад, еще в свою первую студенческую поездку: карта оказалась на удивление удачной, и он сохранил ее с тех пор и возил с собой в качестве своеобразного талисмана. Правда, она не помогла ему в прошлый раз устроиться на постоянную работу в Банке Нагоя, – возможно, стоило попытать счастья в столице.

Он начал аккуратно сдвигать карту в сторону. Спавший рядом мужчина пошевелился и издал сдавленный тихий всхлип, как будто во сне ему привиделось что-то неприятное. Рука Александра замерла. Из-под карты выглядывало напечатанное на газетной странице миловидное улыбающееся девичье личико. «Кэйко Хасимото, 17 лет, учащаяся старшей школы». Он огляделся, но никто из его соседей не просыпался, а девушка в соседнем ряду снова отвернулась и смотрела не отрываясь в иллюминатор, не до конца прикрытый шторкой. Из-под шторки пробивались лучи солнца, выхватывавшие из полумрака изящные, почти кукольные ладони, покоившиеся на раскладном столике, отчего казалось, что от них исходит слабое свечение. Ее лица теперь совсем не было видно, и прямые черные волосы почти полностью сливались с темнотой. У Александра пересохло во рту, и он потянулся за пластиковым стаканчиком, в котором оставалась пара глотков минеральной воды. Его рука еще немного сдвинула карту.

Строгое точеное лицо, волосы, собранные в тугую прическу, высокий лоб, между бровями сосредоточенная морщинка, – видимо, привычка хмуриться в моменты задумчивости появилась у нее еще в раннем детстве, так что даже неважная газетная печать сохранила тонкую вертикальную полоску. «Аюми Ито, 25 лет, служащая банка Мидзухо». Милая девушка, – вероятно, за ее строгой внешностью скрывалась чувствительная натура.

Александру вспомнилась его бывшая коллега из Банка Нагоя, Ёрико Каваками, – у нее тоже всегда был такой вид, будто к ней не подступишься. По правде сказать, первое время Александр думал, что она презирает его за то, что он иностранец, но впоследствии выяснилось, что Ёрико не было свойственно ни капли пресловутого высокомерия, которое нередко проявляют служащие японских компаний к сотрудникам «не-японцам». Кто бы мог подумать, что у нее случится роман с самым легкомысленным из сотрудников банка, который не пропускал ни одной симпатичной девушки.

Должно быть, эта Аюми Ито была похожа на Ёрико: безупречно выполняла свою работу и редко заговаривала о своих истинных чувствах, а на окружающих производила впечатление холодной и замкнутой красавицы. Дома у нее наверняка остался небольшой аквариум. По вечерам, возвратившись с работы, она смотрела на маленьких пугливых рыбок, снующих среди медитативно покачивающихся в воде нитей водорослей. Про аквариум, разумеется, Александру ничего известно не было, но ему отчетливо представились несколько юрких рыбок, прячущихся в подсвеченных лампами водных растениях.

Прямо под фотографией Аюми на карте была отмечена крупная станция Итабаси линии JR[2], над которой вилась едва различимая лента Сякудзии-гавы – притока главной реки Токио, Сумиды. От минеральной воды во рту остался противный кисловатый привкус. Александр плотно прижал карту ладонью – послышался тихий шелест приминаемой бумаги. На мгновение ему показалось, что светло-голубая краска из реки струится между его пальцами слабым голубоватым свечением, – очевидно, это был эффект тусклого освещения в салоне.

В щель под шторкой иллюминатора едва просачивался солнечный свет. Но Александр и так знал, что рядом с фотографией Аюми Ито напечатаны еще два фото. «Мэйко Маэда, 21 год, студентка факультета инженерно-технических наук Токийского университета». Грубоватое неженственное лицо, или так просто казалось из-за непослушных растрепанных волос, взгляда исподлобья, плотно сжатых пухлых губ и упрямо выдвинутой вперед нижней челюсти – сразу было ясно, почему эта девушка выбрала для себя такую мужскую профессию. «Мисаки Савадзири, 29 лет, администратор гостиницы». В школе ее, наверное, дразнили из-за присутствия в фамилии иероглифа «сири» – «ягодицы»[3], а родители еще и додумались назвать ее «прекрасным цветением». Приветливая улыбка сотрудницы сферы услуг, но усталое, не по возрасту изможденное лицо – свидетельство того, что ей редко удавалось хорошенько выспаться. Александру невольно подумалось, что ее жизнь, должно быть, была очень одинокой.

От станции Итабаси на северо-восток тянулась железнодорожная линия Сайкёсэн, пересекавшая реку Сякудзии. Она упоминалась в статье как основной топографический ориентир. Расстояние от нее до места обнаружения тел навскидку было чуть больше полукилометра. Александр представил себе реку Сякудзии: узкий мутный канал, заключенный в отвесные бетонные стены с отверстиями ливневой канализации, поверху увитые плющом. На берегах по обе стороны – либо густая растительность, либо высокие ограждения из сетки-рабицы. В стародавние времена через реку был перекинут деревянный мост, давший название всему району: «Итабаси» означает всего лишь «мост из деревянных досок». Теперь он заменен железобетонной конструкцией, а реку Сякудзии можно перейти практически где угодно: мосты располагаются примерно через каждую сотню – пару сотен метров. Их, кажется, даже слишком много… впрочем, с чего они решили, что тот человек пришел именно со стороны железной дороги?

Александр нахмурился и потер переносицу. На туристической карте река Сякудзии даже не была подписана, а пешеходные мосты через нее обозначались тонкими линиями – едва ли там были указаны все, иначе река больше походила бы на уложенную на землю лестницу. Так или иначе, даже в этом случае тот человек должен был обладать немалой физической силой. Справа от железнодорожного переезда находился мост Яцухаси с перилами, украшенными фигурными металлическими птичками, – это Александр узнал из газетной статьи, потому что на одной из птичек была обнаружена кровь. Это означало, что он переходил реку и случайно задел ограждение, оставив на нем кровь, – по крайней мере, в тот раз он, скорее всего, действительно пришел со стороны станции Итабаси. Он перешел мост, чтобы спуститься к воде по технической лестнице из металлических скоб, которой пользовались работники коммунальных служб. Спуститься, сбросить в реку свою ношу и подняться наверх никем не замеченным – как ему это удалось? Конечно, место там не самое людное, но все-таки вокруг пусть малоэтажная, но плотная городская застройка… Неужели никому не случилось проходить мимо? Или же люди проходили, но просто не обратили внимания?..

Александру вспомнилось, как однажды, возвращаясь затемно из бара после посиделок с коллегами, он наклонился погладить уличную кошку: испугавшись, кошка шмыгнула под одну из стоявших на парковке машин, и он подумал, что она может пострадать, когда машина тронется с места. Встав на колени прямо на асфальт, Александр принялся светить в пространство под машиной фонариком айфона, как вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Выпрямившись, он встретился глазами с прохожим: тот стоял чуть поодаль, склонив голову набок, и смотрел на Александра одновременно участливо и подозрительно: «Прошу прощения, вы что-то потеряли?»

У Александра мгновенно возникло ощущение, что этот человек готов был сию же минуту позвонить в полицию. «Н-нэко га… – пробормотал он, в растерянности позабыв все японские слова. – Там кошка…» Удовлетворившись его ответом, прохожий, чуть помедлив, ушел.

Нет, они не могли просто не обратить внимания.

Проходившая по салону стюардесса остановилась рядом и шепотом попросила девушку в светлом пуловере опустить шторку иллюминатора до упора. В ответ послышалось произнесенное шепотом «сумимасэн»[4], затем тихий шорох. Фотографии в газете превратились в два темных прямоугольника с едва различимыми овалами лиц. Кэйко Хасимото и Аюми Ито, школьница и банковская служащая – этих двух женщин ничто не связывало, кроме того, что месяц назад, вечером второго февраля, их изуродованные тела были обнаружены под мостом Яцухаси.

Их нашли школьники, на спор спускавшиеся к реке по технической лестнице. Один из них заметил колыхавшиеся в мутной воде странные водоросли – схватив их пальцами, он вытащил из реки голову Кэйко Хасимото. Автор статьи в «Майнити симбун» восхищался мужеством мальчика, который не швырнул голову обратно в реку, а нашел в себе силы подняться наверх и показать жуткую находку своим товарищам. Перепуганные подростки бросились к ближайшему отделению полиции, и менее чем через час из похожей на остывший латте воды были извлечены тела.

Голова Аюми Ито также была отрезана. Помимо этого, у обеих девушек конечности были отделены от тел и разрезаны в области локтевых и лучезапястных суставов. Аналогичным образом отрезанные ноги были разделены по коленным и голеностопным суставам. Оба тела были распилены пополам – так, что разрез проходил по нижней границе ребер. Затем все части были аккуратно сложены и скреплены веревками. Узел на шее Кэйко оказался недостаточно тугим и, видимо, развязался в воде, потому-то школьник так легко и достал ее голову. Ее не успело унести течением. Одежда девушек – школьная форма Кэйко и костюм Аюми с форменным платком в красно-белую полоску – была аккуратно сложена и помещена в непрозрачные зип-пакеты, в которые в аптеках и комбини[5] упаковывают средства женской гигиены и нижнее белье. Следов сексуального насилия ни в том, ни в другом случае обнаружено не было. Могло ли хотя бы это утешить их близких?..

Автор статьи особенно отмечал, что глаза у обеих убитых девушек были открыты, «отчего создавалось впечатление, будто бы они смотрели на вещи, не принадлежащие этому миру». По всей видимости, журналист лично присутствовал при извлечении тел из воды в качестве корреспондента криминальной хроники, а не только переписывал слово в слово полицейский отчет.

Спустя двое суток, поздним вечером четвертого февраля, под мостом Адзумабаси в двухстах метрах от Яцухаси – по другую сторону железной дороги – были найдены тела Мэйко Маэды и Мисаки Савадзири. Как и в первом случае, женщины не были знакомы друг с другом. Мэйко жила на станции Готанда на юго-западе Токио и каждый день ездила в Тодай[6] на метро до станции Хонго-Сантёмэ. Путь, должно быть, занимал у нее минут сорок-пятьдесят, если учитывать, как любят молоденькие девушки заглядывать в магазинчики всякой всячины в подземных переходах и на станциях. От университета было недалеко до района Итабаси – но все же не настолько, чтобы она могла оказаться там случайно. Мисаки Савадзири последние несколько лет жила в районе Синагава, снимала там крохотную студию неподалеку от отеля Shinagawa Prince Hotel, где и работала администратором в крыле «Таканава». Полиции удалось выяснить, что после работы она всегда заходила в один и тот же комбини возле станции, чтобы купить фрукты, готовую еду и каппу-рамэн[7]. Правда, название магазина в статье не указывалось. Коллеги говорили о Савадзири-сан как о скромной отзывчивой женщине, при возникновении спорных ситуаций всегда старавшейся сделать для клиентов больше, чем того требовали ее прямые обязанности. Она усердно изучала английский, чтобы еще лучше соответствовать своей должности, но иностранный язык давался ей с трудом – поэтому, возможно, ее карьера не продвигалась.

В полумраке текст газетной статьи и линии на туристической карте стали едва различимы. Гул двигателей вместо того, чтобы убаюкивать, почему-то раздражал. Александр потер глаза кончиками пальцев, пытаясь сосредоточиться.

Тела Мэйко и Мисаки обнаружила поздним пятничным вечером влюбленная парочка: парень по фамилии Аодзаки (в сноске было указано, что все фамилии изменены) провожал свою подругу домой после свидания в ночном баре в районе Икэбукуро. Оба были порядком навеселе и, переходя реку Сякудзии, заблудились на извилистом мосту Адзумабаси: перейдя мост, они обнаружили, что вернулись туда же, откуда пришли. Это очень развеселило девушку, и она, дернув своего спутника за рукав, со смехом бросилась от него наутек. Он стал ее преследовать, но, добежав до противоположного берега, девушка ловко увернулась от его рук и побежала в обратную сторону. Так они развлекались, пока она не устала и, запыхавшись, не остановилась, ухватившись за перила моста. Тогда-то она и заметила в реке кое-что странное.

– Глянь! – Она указала пальцем куда-то вниз. – Это похоже на…

Он внимательно вгляделся, куда она показывала, и cначала ничего не увидел: стояли густые сумерки, а от выпитого алкоголя и быстрого бега перед глазами у него все качалось и плыло. Но спустя несколько секунд из клубившейся над водой темноты проступила маленькая белая рука – она как будто пыталась ухватиться за бетонное ограждение декоративной клумбы с водяной осокой, выступавшее над поверхностью воды. Аодзаки-кун остолбенел.

– М-может быть, это м-манекен? – пролепетал он. – Не может же быть, чтобы…

Его девушка отрицательно помотала головой.

– Это точно не кукла – видишь, какая гибкая? – Она подняла свою руку, и ее кисть безвольно повисла – точно так же, как у той, в реке. – Да и откуда бы там взяться манекену? Послушай, а что, если это – та самая женщина?

– Та самая женщина? – переспросил дрожавшего от нервного озноба Аодзаки-куна усталый полицейский средних лет, записывавший его показания. – Что это значит?

– По правде говоря, я и сам не знаю, – пробормотал тот. – В том баре в Икэбукуро… бармен рассказал одну историю – обычная городская легенда, тоси дэнсэцу, так я сперва подумал. Собственно, из-за нее мы и решили прогуляться по мосту Адзумабаси, – вообще-то, проще было бы поймать такси, а не тащиться пешком от Итабаси.

– Вот оно что. Бармен, значит?

– Его звали Óни, Óни-кун.

– Óни-кун? Что, прямо вот так и звали?

– Так было написано на его бейдже, а имени я не запомнил, – пробормотал Аодзаки, сжимаясь под недоверчивым взглядом полицейского. – Ну да, и правда, фамилия редкая. Я и сам обратил на это внимание, но он сказал, что он родом из Тохоку, из города Йокотэ.

– Из Йокотэ, значит? – Полицейский сделал пометку в своем протоколе. Вообще-то, свидетель должен был сам записывать собственный рассказ, но Аодзаки-кун был в тот момент на это совершенно не способен.

– Да, с северо-востока…

– Расскажите, пожалуйста, подробнее.


В газетных статьях этот разговор приводился по-разному: где-то о нем было лишь вскользь упомянуто, где-то было написано более развернуто, а автор статьи в «Асахи симбун» расписал все так, будто бы лично присутствовал в полицейском управлении. Читая, Александр живо представлял себе сцену опроса свидетелей, дополняя ее фразами, которые казались ему уместными, и в какой-то момент поймал себя на мысли, что для чего-то пытается в точности восстановить ход совершенно неизвестных событий.

Итак, в одном из многочисленных ночных баров в районе Икэбукуро Аодзаки-кун и его подруга заказали два коктейля: он – гимлет с джином, она – сайдкар с сакэ, и, когда бармен, вежливо улыбаясь, поставил перед ними их заказ, Аодзаки обратил внимание на иероглиф на его серебристом бейдже.

– Óни-сан? – удивленно спросил он и тотчас осекся, испугавшись своей бестактности.

«Óни» буквально означало «черт», «демон», а в подобном заведении могло быть воспринято и как оскорбление.

– Я родился в городе Йокотэ в префектуре Акита, – мягко улыбнулся бармен (по-видимому, этот вопрос задавали ему по нескольку раз на дню). – В школе надо мной частенько смеялись из-за фамилии. Зато на празднике Сэцубун[8] в канун весны, когда устраивалось школьное представление с разбрасыванием соевых бобов и изгнанием демонов óни, пока все мои одноклассники бросали бобы и кричали, надрывая горло: «Óни ва сото! Фуку ва ути!» – «Демоны вон! Счастье в дом!», я вместе со старшими ребятами бегал за ними в красной оскаленной маске и размахивал колотушкой.

– Вот оно как… – протянул Аодзаки. От пары глотков гимлета у него уже немного шумело в голове, – видимо, сказывался напряженный рабочий день в конце недели.

– Надо же, как интересно. Так, значит, все óни в Японии происходят из региона Тохоку, – заметила девушка Аодзаки-куна и рассмеялась.

– Вообще-то, – все так же вежливо улыбаясь, отозвался бармен, – это недалеко от истины, ведь считается, что демонические врата кимон[9], через которые в мир приходят демоны и злые духи, находятся именно на северо-востоке.


– По правде говоря, было в нем что-то такое… – добавил Аодзаки-кун и замолчал, подыскивая нужное слово.

Полицейский насторожился:

– Подозрительное?

– Н-нет, не то чтобы. Скорее, какое-то неуловимое обаяние. Знаете, есть такой тип людей: стоит им только заговорить с вами, как вам тут же начинает казаться, будто вы знаете их чуть ли не всю жизнь.

– А-а… вот вы о чем…

Полицейский рассеянно постучал шариковой ручкой по бланку, отчего в показаниях Аодзаки-куна появилось несколько лишних точек и галочек.

Собравшись с мыслями, Аодзаки-кун продолжил свой рассказ.

Похоже, на его девушку «неуловимое обаяние» бармена подействовало практически мгновенно.

– А я родилась в Токио, в Итабаси. Всю жизнь живу в четвертом квартале возле парка, – весело отозвалась она на его слова.

Аодзаки легонько толкнул ее под локоть – еще немного, и она продиктовала бы симпатичному парню свой адрес.

– Там в начале весны так красиво цветут сакуры над каналом, – продолжила она болтать как ни в чем не бывало. – Да отстань ты, Аодзаки-кун! Чего ты пихаешься? А под конец сезона цветения вся поверхность воды усыпана лепестками! На некоторых из них поблескивают капли воды – как настоящие драгоценные камни!

– Действительно, красота, и как поэтично вы это описали – сразу представляешь себе серебристые капли, подрагивающие на бело-розовых лепестках, – согласился бармен. – Если не ошибаюсь, вы имеете в виду небольшой парк сразу за мостом Адзумабаси, верно?

Аодзаки растерянно моргнул: редко встретишь кого-нибудь, кто так хорошо разбирался бы в географии Токио: здесь ведь можно всю жизнь прожить и плутать по дороге к ближайшей станции. Не зря же его называют «городом-лабиринтом».

– Я слышал одну историю про мост Адзумабаси… – добавил их собеседник. – Вам повторить коктейли?

– Да, пожалуйста.

Бармен слегка поклонился.

– По правде сказать, я даже думал потихоньку расплатиться и уйти оттуда, пока он смешивал в шейкере сахарный сироп с лаймовым соком, мне от него и его болтовни как-то не по себе стало, но моя девушка очень хотела послушать историю, о которой он упомянул.

– Что это была за история, можете рассказать подробнее? Если это, конечно, имеет, по-вашему, отношение к делу, – устало поинтересовался полицейский.


Читая газетные статьи, Александр проникся к полицейскому сочувствием: наверняка его смена уже давно закончилась, а ему приходилось терпеливо выслушивать сбивчивый рассказ нетрезвого и насмерть перепуганного свидетеля, да еще и самому писать подробный протокол. Бармен. Александр мог бы поклясться, что это был высокий для японца худощавый парень с приятными чертами лица. Как раз из тех людей, которые, стоит им заговорить с вами, сразу кажутся давно знакомыми. Он уже встречал его два года назад – только звали его тогда иначе, и работал он официантом в ресторанчике «Тако» – «Осьминог» – на маленьком рыбацком острове Химакадзима в префектуре Айти. Впрочем, похоже, он часто менял работу – так же часто, как свои имена.

Александр обернулся, чтобы снова взглянуть на свою соседку в светлом пуловере: ему стало интересно, сидит ли она все так же в напряженной позе с выпрямленной спиной, как будто ожидая вопроса на собеседовании. Но девушка уже спала, свернувшись калачиком в кресле, подтянув под себя ноги и прикрыв лицо рукавом. Теперь она еще больше походила на крохотное – не больше кошки – животное, медленно плывущее в голубоватом свечении ночных ламп.


– До: зо[10]. – Бармен поставил перед парой еще два коктейля. – Я добавил в сайдкар сладкое сакэ «Минаката», которое варят в городе Вакаяма. Надеюсь, вы оцените по достоинству его неповторимый вкус.

– Действительно, очень вкусно! Сладко! Как будто с белым вином! Аодзаки-кун, попробуй! Правда же, на вкус как белое вино?

– Эм… – начал было Аодзаки, но она, не слушая его, уже обращалась к бармену:

– А что это за история про мост Адзумабаси? Расскажете?

– Что ж… – Бармен улыбнулся уголками рта, и его лицо приобрело немного лукавое выражение. – Говорят, в конце восьмидесятых неподалеку от того моста жил один человек по фамилии Накагава, разбогатевший на торговле акциями. Но, как вы помните, в то время индекс Токийской фондовой биржи, достигнув своего исторического максимума, в конце 1989 года внезапно обрушился, и многие люди разорились или потеряли работу. Для страны это стало началом тяжелого экономического кризиса. Накагава-сан, оказавшийся в числе тех, кто потерял значительную часть своих сбережений, не смирился с поражением, которое нанесла ему судьба. Он был азартным человеком, так что неудивительно, что он увлекся игрой в патинко[11]. Каждый день ранним утром он переходил мост Адзумабаси, чтобы успеть к открытию зала патинко неподалеку от станции Итабаси. Накагава-сан мечтал стать профессиональным игроком и вернуть себе таким образом деньги, потерянные на бирже.

– Известная история, – фыркнул Аодзаки.

– Как говорится, это началось не сегодня и закончится не завтра, – кивнул бармен. – Однако жена Накагавы-сана была очень недовольна тем, что он играл в патинко. Днем ей приходилось тяжело работать, а вечером, когда Накагава-сан возвращался домой, она то ругала его, бросая ему горькие упреки, то умоляла найти себе хоть какую-нибудь уважаемую работу и прекратить гоняться за призраком богатства. Но Накагава-сан не слушал и только отмахивался от ее слов. С каждым днем он становился все сильнее одержим игрой и все больше терял связь с реальностью. Даже когда ему улыбалась удача и он выигрывал, он тотчас тратил все на новые металлические шарики, чтобы засыпать их в автомат и играть, пока зал не начнет закрываться и его настойчиво не попросят на выход. Однажды он даже подрался с охранником, хотя и имел довольно тщедушное телосложение. Дошло до того, что Накагава-сан начал потихоньку воровать деньги у собственной жены, хотя ее заработок оставался единственным, благодаря чему им еще не пришлось жить на улице. В конце концов…

– Неужели он разорился и утопился в реке?! – испуганно вскрикнула девушка Аодзаки-куна, прикрывая рот ладонью.

«Ну конечно, “Накагава-сан”, – подумал Александр. – Пишется как「中川」, “середина реки”. Вся эта история – выдумка от начала и до конца».

Бармен в ответ на это лишь загадочно улыбнулся:

– В конце концов терпение его жены лопнуло, и однажды утром, когда Накагава-сан направлялся, по своему обыкновению, к станции Итабаси, она догнала его на мосту Адзумабаси, схватила за рукав и стала умолять вернуться домой и отказаться от своего пагубного пристрастия. Накагава-сан грубо вырвал руку и оттолкнул жену, но она была настойчива, снова схватила его за куртку и резко дернула. Из кармана Накагавы-сана посыпались металлические шарики. Они падали на тротуарную плитку, звонко отскакивали от нее, катились в разные стороны и с плеском падали в воду. Накагава-сан бросился собирать их, но куда там: шарики проскальзывали у него между пальцами, как живые, норовили подкатиться под ноги, отражали лучи восходящего солнца и слепили ему глаза. Они все сыпались и сыпались из его кармана, как будто там находился автомат патинко. Увидев, что ее муж, как одержимый, ползает на четвереньках по мосту, шаря по земле руками и что-то бормоча себе под нос, его жена не на шутку встревожилась и попыталась остановить его. Накагава-сан пришел в ярость. Вскочив на ноги, он схватил ее за шею, изо всей силы сжал пальцами горло женщины и задушил ее.

– Какой ужас…

– Столь ранним утром вокруг было безлюдно. Накагава-сан сбросил тело своей жены с моста Адзумабаси и скрылся с места преступления. Говорят, с тех пор там начал появляться призрак. В отличие от большинства призраков, которые предпочитают темное время суток, он появляется ранним утром. Люди, переходившие мост Адзумабаси, направляясь в сторону станции, встречали призрак женщины средних лет с изможденным лицом и заплаканными глазами. Она пыталась схватить их за одежду и умоляла вернуться домой. Когда прохожий вырывался и уходил прочь, она бросала ему в спину металлические шарики от патинко.

– Ничего себе, – пробормотал Аодзаки-кун, – не хотел бы я с ней повстречаться.

– Верно. Одному моему знакомому такой шарик попал по затылку, и у него вскочила большая шишка, – невозмутимо сообщил бармен.

– Вот поэтому мы и пошли пешком через мост Адзумабаси, – вздохнул Аодзаки-кун, с тоской глядя на полицейского. – Из-за этой дурацкой истории.

– Понятно, – кивнул полицейский.


Александру представился заваленный бумагами простой белый стол с потертыми углами и органайзером из «Сэвэн-Илэвэн»[12], набитым неработающими ручками. Бежевые стены, на одной из них – круглый циферблат часов и большая школьная доска, вся пестрая от разноцветных листков для заметок, испещренных именами, адресами и номерами телефонов – на стене вокруг доски тоже налеплено множество таких листков. На стеллажах пухлые офисные папки; на архивном шкафу, под самым потолком, большая кукла Дарума[13]: левый глаз закрашен, правый так и остался слепым, и непонятно, действительно ли Дарума не исполнил загаданного желания, или же его просто забыли после празднования Нового года и оставили пылиться на шкафу. Однажды, стоя вечером на одной из токийских остановок под моросящим дождем – Александр не мог вспомнить, где именно, – он видел через окно обстановку местного полицейского участка. Немолодой дежурный офицер вышел на улицу и задумчиво курил, время от времени стряхивая пепел на землю.

Табачный дым медленно клубился во влажном вечернем воздухе, и казалось, что перед полицейским, почтительно склонив в благодарственном поклоне голову, колыхалась призрачная женская фигура.

## Александр

Плотный пакет с красным логотипом Почты Японии доставили Александру на работу. В графе «Отправитель» значилось: «Токио 114–0023, Кита-ку, 5 квартал, ***. Ямада Итиро». Проверив в интернете адрес, Александр обнаружил, что там находился старинный буддийский храм секты Дзёдо-сю[14], расположенный менее чем в километре к северо-востоку от станции Итабаси и совсем близко от моста Яцухаси – минутах в пяти-шести ходьбы прогулочным шагом. Подборка изображений включала фотографии самого храма и прихрамовой территории, на которых не было ничего необычного: павильон тэмидзуя с чашей для ритуального омовения рук, площадка перед храмом, вымощенная прямоугольными каменными плитами, аккуратные пешеходные дорожки, подстриженные кусты камелий и массивные каменные фонари торо, на вид очень старые и покрытые трещинами от пережитых землетрясений. Имя «Ямада Итиро» было, скорее всего, не настоящим, а взятым наугад из учебника японского для иностранцев.

В пакете обнаружились газеты – от англоязычной «Джапан таймс» с совсем краткой заметкой о происшествии до «Асахи симбун» со статьей на целый разворот – целая подборка, посвященная серии «смертей, потрясших всю страну». Несмотря на осторожное обыкновение японской полиции рассматривать каждый найденный на улице труп как «ненадлежащим образом погребенное» или попросту выброшенное тело до выяснения обстоятельств случившегося, во всех четырех случаях насильственный характер смерти, кажется, не вызывал ни малейших сомнений, и, хотя в Японии в последние годы ужесточилось законодательство в области «защиты личной информации», в статьях были размещены фотографии и имена жертв. Для каждой подобной публикации нужно было получать разрешение родственников или законных представителей – объяснить подобную скрупулезность можно было только из ряда вон выходящей серьезностью дела. Возможно, подобной откровенностью полицейские хотели сообщить убийце, что им известно достаточно, чтобы вскоре найти его и осудить по всей строгости закона, однако у Александра сложилось иное впечатление – как будто пребывающие в растерянности стражи порядка надеялись, что благодаря широкому освещению событий в прессе среди читателей газет отыщутся новые свидетели: у убийцы должны были иметься знакомые, на худой конец – соседи, которые не могли не заподозрить неладное, и, в конце концов, не мог же он проехать пол-Токио со своей страшной ношей и остаться совершенно незамеченным.

Во всех статьях был процитирован комментарий начальника Национального полицейского управления Японии: «Мы крайне серьезно относимся к этим ужасным злодеяниям. Как глава полиции, я заявляю, что мы делаем все возможное, чтобы преступник был пойман, и чувствую свою личную ответственность перед семьями жертв». Хотя в самих заметках авторы по традиции старательно избегали слова «убийство», они со свойственной им журналистской непосредственностью все же окрестили таинственного преступника «убийцей-демоном из Итабаси» – «Итабаси но сáцудзинки»[15].

Все девушки были убиты в разное время, но благодаря воде реки Сякудзии их тела сохранились относительно хорошо: начало февраля в этом году выдалось необыкновенно холодным, и столбик термометра едва ли поднимался выше двух-трех градусов Цельсия. Первой, как установила судебно-медицинская экспертиза, погибла Мисаки Савадзири – она была зарезана, по всему ее телу были обнаружены множественные глубокие колото-резаные раны. Судя по всему, женщина не оказала какого-либо выраженного сопротивления (из этого замечания Александр сделал вывод, что судмедэксперты, по всей видимости, не нашли под ее ногтями частиц кожи или волос убийцы). На ее останках обнаружились следы побоев, но пока было не ясно, были ли они нанесены до или после ее исчезновения – главным образом потому, что никто не знал, в какой именно день она исчезла. Возможно, она страдала от домашнего насилия.

Поскольку две жертвы из четырех были совершенно одинокими, а родители студентки Токийского университета Мэйко Маэды жили в провинции и не каждый день созванивались с дочерью, их хватились не сразу – к тому же все они исчезли в выходные, что еще больше затрудняло установление времени, когда именно они пропали и сколько дней и часов провели в руках убийцы. После Мисаки Савадзири погибла Мэйко Маэда, затем банковская служащая Аюми Ито и последней – самая юная из жертв, Кэйко Хасимото.

Мэйко Маэда и Кэйко Хасимото были убиты точными ударами в сердце, нанесенными необычным трехгранным клинком, похожим на старинный короткий кинжал самураев – танто[16]. Автор статьи осторожно предположил, что это мог быть ёрои-доси[17], редкая разновидность танто с более коротким, около 15–20 сантиметров, лезвием – такие использовались в старину, чтобы пронзать доспехи и наносить колотые раны в ближнем бою. Ёрои-доси был схож с европейской мизерикордией, или «кинжалом милосердия», также имевшим короткий трехгранный клинок. В средневековой Европе начиная с XII века «кинжалом милосердия» добивали поверженного противника, избавляя его таким образом от предсмертных мук. Александру показалось, что автор статьи, подробно описывая сходство японского и европейского оружия, пытался ухватиться за эту спасительную «иностранную нить».

В раневых каналах обнаружились следы железа, но действительно ли это была тамахаганэ – «алмазная сталь», из которой изготавливались традиционные клинки, по результатам исследований сказать было невозможно.

На теле Аюми Ито было обнаружено множество проникающих ранений, нанесенных тем же клинком, – по всей видимости, смертельным оказалось глубокое ранение в живот. Вероятно, женщине в последний момент удалось распознать намерение убийцы и увернуться от удара в сердце, и, даже будучи смертельно раненой, она пыталась спастись бегством, но преследователь нанес ей еще несколько ударов, так что в конце концов она скончалась от потери крови и болевого шока.

Также было отдельно сказано, что в крови старшеклассницы Кэйко Хасимото обнаружилось высокое содержание триазолама – транквилизатора бензодиазепинового ряда, входившего в состав некогда популярного в Японии снотворного препарата под названием «Хальцион»[18]. Раньше он использовался для лечения тяжелой бессонницы и тревожных расстройств, а также для подавления агрессии, суицидального поведения, в лечении шизофрении и психозов. «Долгие годы “Хальционˮ оставался большим хитом среди работников компаний и домохозяек, – замечал автор статьи. – Его называли “таблеткой, которая вырубает на раз-дваˮ. В последние годы выяснилось, что некоторые данные о его безопасности были сфальсифицированы – к тому же он запятнал себя как опасный психотропный препарат, в преступном мире использовавшийся в сочетании с алкоголем для совершения ограблений и изнасилований. Было доказано, что “Хальционˮ может вызывать зависимость. Тем не менее благодаря высокой эффективности его все еще прописывают, и он не полностью исчез с аптечных полок, а число людей, использующих “Хальционˮ, довольно велико». Далее журналист выдвигал сомнительное предположение, что в случае Кэйко Хасимото убийца-демон проявил своеобразное милосердие, позволив ей умереть наименее мучительной смертью.


Забыв об инвестиционном портфеле, который он планировал подготовить для одного из VIP-клиентов, Александр погрузился в чтение статей, недоумевая, кто мог их ему прислать. Кто-то из бывших коллег из Банка Нагоя? Может быть, для них бы и не составило труда выяснить адрес его нынешней работы, но зачем бы им вообще понадобилось это делать? И какое он, обыкновенный банковский служащий из России, мог иметь отношение к токийской криминальной хронике?..

Среди крупных газет и таблоидов ему неожиданно попалась университетская газета Тодая. Сначала Александр хотел отложить ее в сторону, но с обложки на него смотрело уже знакомое непривлекательное лицо.

«Мэйко Маэда, студентка кафедры механоинформатики факультета инженерно-технических наук нашего университета, удостоена стипендии Google PhD. Поздравляем!»

Даже на фото, сделанном по такому радостному поводу, Маэда не улыбалась, а ее брови были нахмурены, как если бы она продолжала обдумывать свои исследования. Александр рассеянно перевернул страницу. «Студентка последнего года обучения бакалавриата, основываясь на когда-то произведших фурор в научном мире работах профессора механоинформатики Хирокуми Миуры[19], собрала действующую модель сумеречной цикады хигураси. Хитиновые пластины и крылья изготовлены из тончайших кремниевых листков. Крошечное насекомое может ползать по земле и забираться по стволам деревьев, перебирая лапками, а также летать благодаря энергии, вырабатываемой химическим двигателем, где происходит экзотермическая реакция, – «искусственной мышцей», расположенной в основании крылышек. Также цикада, изготовленная Маэдой-сан, способна издавать мелодичное стрекотание и пение, неотличимое от пения настоящего самца цикады, что было показано в изящном эксперименте, в котором самки цикад предпочли искусственного самца настоящим. Мы от всего сердца поздравляем Маэду-сан с этим достижением и получением престижной стипендии и желаем ей дальнейших успехов…»

«Такая талантливая молодая девушка…» Александр вздохнул. Его рабочий день подходил к концу. Кроме газет, в пакете ничего не было – никакой поясняющей записки, ни единой карандашной пометки на полях: он специально просмотрел каждую страницу в поисках хоть какой-нибудь дополнительной подсказки, но газеты выглядели так, словно их даже ни разу не разворачивали, просто купили в комбини или в киоске перед станцией и сложили в почтовый пакет. Он мог поспорить, что на них не нашлось бы ни единого отпечатка пальцев отправителя.

Бармен. Тот человек, которого Александр встретил в своей последней (тогда он не сомневался, что больше туда не вернется) рабочей поездке в Японию, любил рассказывать тоси дэнсэцу, в которых на поверку оказывалось больше правды, чем думалось сначала.

«Он знал, что в реке под мостом Адзумабаси были спрятаны два трупа. Откуда-то он это знал и отправил туда этого дурачка Аодзаки, или как там его на самом деле звали».

От этой мысли у Александра похолодели ладони.

– Кисё Камата[20], – едва слышно проговорил он.

Вокруг станции Икэбукуро, согласно Google-картам и различным сайтам для туристов, нашлось несколько десятков различных идзакая[21] и баров, из которых Александр отметил двенадцать наиболее, по его мнению, подходящих для ночного свидания – не слишком дешевых и на первый взгляд с достаточно уютной обстановкой, работавших всю ночь до самого утра. Учитывая, что район Икэбукуро считался вторым после Кабуки-тё[22] кварталом красных фонарей в Токио, он опасался, что их окажется больше, хотя и не был вполне уверен, что ночной бар, где работал бармен с необычной фамилией Óни (ну да, конечно, регион Тохоку…), попал в его список. Взглянув на усеянную красными значками карту, он подумал, что при желании их можно было бы обойти за несколько вечеров – если учитывать, впрочем, что бармены работают посменно, на это могло бы потребоваться больше времени. Пожав плечами, он щелкнул значок «Завершение работы». В конце концов, это было делом японской полиции.

## Александр

В лесу было темно. Под ногами похрустывали опавшие веточки. Стояла тишина, которую можно услышать только в роще криптомерий: бамбук постукивает даже при слабом ветре, а кроны сосен всегда издают приглушенный шум – лишь криптомерии величественно молчат. Александр вдохнул полной грудью прохладный, пахнущий хвоей воздух и запрокинул голову. В недосягаемой вышине на фоне темного неба покачивались верхушки исполинских деревьев. Он зашагал вперед, не вполне уверенный, правильной ли идет дорогой, чтобы выйти из леса. Земля под ногами то поднималась вверх, то полого спускалась. Где-то запела цикада: сначала тихо зажужжала, затем издала несколько робких пощелкиваний, спустя несколько мгновений ей ответила вторая, и первая, осмелев, застрекотала громче. К ним присоединились другие, невидимые в темноте, скрытые в безмолвных зарослях – их хор то затихал, становясь похожим на напряженное гудение электричества в больших городах, то внезапно нарастал, как шум морского прибоя, перемежался все усиливающимися пощелкиваниями и короткими музыкальными трелями, вздымался, подобно громадной волне, и, достигнув пика, обрушивался, стихал, как та же волна, шурша, отползает обратно в море, перекатывая мелкие камешки на берегу.

Александр ускорил шаг и снова посмотрел вверх: ветви деревьев проплывали в безоблачном зимнем небе – тускло светящемся, словно источавшем холод. Хор насекомых, проснувшихся в конце зимы, окутывал лес защитным коконом, упрямо отталкивая опускавшееся на землю ледяное дыхание. В вышине промелькнул силуэт ночной птицы. Она появилась и исчезла столь стремительно, что трудно было сказать, действительно ли это была птица, или ему так только показалось, – может быть, это была всего лишь тень бесшумно упавшей ветки. Цикады смолкли. Александр остановился, прислушиваясь, пытаясь уловить тихий стрекот хотя бы одного насекомого. Его охватило чувство безотчетного одиночества и потерянности.

В глубине леса послышался плач. Александр повертел головой, пытаясь определить направление, откуда исходил звук. Повсюду высились одинаковые ровные стволы. Плач повторился. Это была женщина – она произносила какие-то слова, но он не мог разобрать, что именно она говорила. Испугавшись, что она замолчит и он никогда не сможет отыскать ее, он бросился бежать – на этот раз точно зная, что выход из рощи и городские улицы остались за его спиной, а он со всех ног мчится в самую чащу. Опавшие ветви криптомерий шуршали и хрустели – пару раз он на них едва не поскользнулся, но удержал равновесие и продолжил свой путь. В это мгновение – когда он задержался, взмахнув руками, и даже схватился за шершавый древесный ствол – ему показалось, что вдалеке между деревьями стоит человек. Силуэт был женским, но лицо незнакомки скрывалось в темноте.

– Эй! – попытался крикнуть Александр, но у него перехватило дыхание, и он закашлялся. – Эй, постойте! Маттэ-курэ ё!

– Таскэтэ-курэ! – ответил ему слабый голос из глубины чащи. – Спасите меня, пожалуйста, спасите!

Он побежал дальше, думая только о том, чтобы не влететь с размаху в какое-нибудь дерево. Стволы мелькали перед ним, едва различимые во мраке, и несколько раз он почувствовал, как на лицо ему налипла прошлогодняя паутина громадных пауков-кругопрядов, дзёрогумо, но не стал задерживаться даже для того, чтобы снять ее.

Наконец деревья поредели, и он оказался на открытом пространстве. Перед ним предстала отдельно стоящая криптомерия: ее чудовищный ствол у самого основания разделялся на несколько стволов поменьше, каждый из которых был в обхвате примерно как какое-нибудь обыкновенное старое дерево. Это была фукудзёдай-суги – «криптомерия, стелющаяся по земле», или дай-суги – «великая криптомерия». Однажды он видел такую в Киото, и проходивший мимо пожилой японец, заметив застывшего в удивлении иностранца, любезно сообщил ему, что этой криптомерии не менее четырехсот лет. «Дети часто играют здесь без присмотра взрослых, под защитой ками[23]-сама, живущих в стволе дерева. Днем им ничто не угрожает, но, когда тень великого дерева удлиняется, это означает, что пора отправляться домой. Говорят, что с наступлением ночи его тень поглощает весь город, так что не задерживайтесь здесь слишком надолго, господин американец».

Александр медленно перевел дыхание. Это дерево было ёрисиро – местом обитания божеств ками-сама, и его ствол окружала толстая веревка симэнава из рисовой соломы[24] с подвешенными к ней бумажными лентами сидэ, которые имитировали молнии, – они слегка колыхались, издавая сухой бумажный шорох, хотя ветра не было, и оттого казалось, что ленты шевелятся сами по себе. Где-то неподалеку должен был находиться храм. Почему-то Александру казалось, будто бы он знает, что это за храм, но, сколько ни напрягал он свою память, ему не удавалось вспомнить, какому божеству он был посвящен.

– Таскэтэ-курэ! Кто-нибудь, пожалуйста…

Он не сразу заметил женщину, ничком лежавшую на переплетенных корнях криптомерий. Одежда на ней по цвету почти сливалась с землей, ее темные волосы, казавшиеся мокрыми, как будто она только что вышла из душа, растрепались, и хорошо были видны только узкие белые ладони выброшенных вперед рук. Ее пальцы ожесточенно скребли землю, и было слышно, как под ними ломаются хрупкие сухие веточки криптомерий.

Александр осторожно приблизился, стараясь двигаться как можно тише, и присел на корточки рядом с распростертым на земле телом. Сощурился, силясь разглядеть, что с ней случилось. Теперь он видел, что женщина была одета в темно-синюю рубашку, черную шерстяную жилетку и юбку-карандаш ниже колен. Обычная униформа банковской служащей. Она с трудом повернула голову – движения у нее были дерганые, как у механической куклы, – и приоткрыла рот, силясь что-то произнести, но вместо слов издала только хриплый свистящий звук. Она дышала часто, глотая воздух, как выброшенная на берег рыба; глаз, обращенный к Александру и окруженный размазанной тушью, закатился, так что не было видно зрачка, к щеке прилипло несколько хвоинок. Он положил ладонь ей на спину и тотчас почувствовал под пальцами липкую влагу и слабое, словно бы электрическое покалывание. Тусклое голубоватое свечение, подобно сигаретному дыму, струилось между его пальцами, мягко обтекая их тонкими взвихряющимися нитями.

– Я… – пробормотал Александр. – Пожалуйста, потерпите немного, я приведу помощь. Все будет хорошо.

– А-а-а… – глухо прохрипела в ответ женщина, попытавшись повернуть к нему лицо. – Таскэтэ-курэ… онэгай…[25]

Ее тело судорожно дернулось, она из последних сил приподнялась, и если бы он не поддержал ее – снова упала бы на корни. Теперь он сидел на земле, обнимая женщину обеими руками, ее голова безжизненно свесилась ему на плечо. Голубоватое свечение усилилось и колыхалось перед его глазами мягкими переливающимися волнами, но темнота вокруг вместо того, чтобы рассеяться, сгустилась еще сильнее. Продолжая придерживать женщину левой рукой, правой он осторожно провел по ее груди, прикрытой форменной жилеткой. На мгновение замерев, его рука продвинулась ниже и, коснувшись неровного края разреза в шерстяной ткани, погрузилась в тепловатую липкую влагу. У Александра перехватило дыхание. Он не мог заставить себя посмотреть вниз – на то место, где примерно должна была находиться вторая пуговица ее жилетки. Он зачем-то попытался нащупать эту пуговицу, но онемевшие от холода пальцы соскальзывали, и когда он наконец нашел маленькую круглую пуговицу, то не знал, действительно ли это была именно вторая. Рядом с ней ткань тоже была порвана, и ему не хотелось снова попасть пальцами в рану и причинить женщине боль.

– Ито-сан, – позвал Александр, – Аюми, вы меня слышите?

Вернувшись с работы, она каждый вечер смотрела на серебристых рыбок минами-мэдака, плавающих в круглом аквариуме. Заметив ее, рыбки подплывали к поверхности воды, ожидая, когда она насыплет им корм. Говорят, эти рыбки очень умны и способны узнавать в лицо того, кто их каждый день кормит.

– Ито-сан… вам очень больно?

Какой глупый вопрос. Разумеется, она испытывала сильную боль.

– Тебе нельзя здесь находиться, – произнес спокойный, немного грубоватый женский голос откуда-то сверху. Казалось, он доносился из кроны дерева ёрисиро.

Александр нерешительно поднял взгляд. На одной из горизонтальных ветвей, уставившись на него круглыми немигающими глазами, сидела большая птица. Он сделал глубокий вдох и медленный выдох. Его дыхание превратилось в пар. Ему показалось. В нагрудном кармане рубашки у него лежал айфон, но, даже если бы ему удалось дозвониться до «скорой», он не сумел бы толком объяснить, где находится. В роще криптомерий на северо-западе Токио, где-то неподалеку от станции Итабаси. По своим размерам эта роща, впрочем, больше походила на настоящий лес. В храме в такой час наверняка уже никого нет. Нужно было как-то донести девушку до дороги – там он обязательно найдет помощь даже в такое позднее время. Ему казалось, что он слышит отдаленный шум машин, едущих по городской автомагистрали. Он сможет остановить кого-нибудь и довезти ее до больницы.

– Держитесь, Ито-сан. Я обязательно помогу вам…

Она не ответила.

– Она стала жертвой убийцы. Этого нельзя было изменить. Такова ее судьба.

Вздрогнув, он вновь поднял голову, пытаясь разглядеть в темноте говорившую с ним незнакомку. В расщелине громадного ствола криптомерии было установлено маленькое святилище сэцумацуся[26] – когда-то выкрашенное в красный цвет, а теперь выцветшее от дождей и ветра, оно казалось почти черным. Подвешенная на нем веревка истрепалась, открепилась с одного края и теперь просто свисала, слегка раскачиваясь в воздухе. Вокруг него колыхалось голубоватое свечение. На мгновение Александру показалось, что голос доносится из-за закрытых дверец святилища.

– Тебе не страшно, гайдзин?[27]

Это была птица. С ним говорила птица, сидевшая в ветвях.

Осторожно подсунув руки под безжизненное тело женщины, Александр приподнял ее над землей и медленно выпрямился. Ноги у него дрожали. Вся его одежда насквозь пропиталась кровью и липла к телу, а в холодном воздухе отчетливо ощущался запах – он никогда раньше с ним не встречался, но точно знал, что так, должно быть, пахнет на бойне. Удушливый запах внутренностей и большого количества еще теплой крови, от которого во рту возник неприятный металлический привкус.

– Это дело тебя не касается. Оставь ее здесь и уходи.

«Дурацкая птица. Лучше бы ты сама улетела и оставила меня в покое».

– Отказываюсь. О-котовари дэсу. – Произнеся эту фразу подчеркнуто официальным тоном, Александр помотал головой и отступил назад, боясь запнуться о корни и упасть вместе со своей ношей.

– Вот как…

Деревянная дверца святилища, скрипнув, чуть приоткрылась. Внутри клубилась пронизанная светящимися голубоватыми нитями чернота.

Развернувшись, Александр бросился бежать. От еще не согретого весной воздуха перехватывало дыхание, и каждый вдох отдавался в груди резкой болью. Тело Аюми Ито казалось ему невесомым – оно словно бы постепенно растворялось в окружающем пространстве. Она не произносила ни слова, только тихонько стонала, когда он случайно запинался или слишком резко менял направление, огибая вдруг выступившее перед ним из темноты дерево.

– Потерпите еще немного, Ито-сан… – услышал он собственный сбивчивый шепот.

Он чувствовал, что кто-то его преследует, но не слышал звуков погони. В какое-то мгновение он обернулся, но за его спиной возвышались только молчаливые криптомерии, застывшие на фоне источавшего холод неба. Под ногами едва слышно похрустывали сухие веточки.

Всего лишь птица.

Деревья перед ним внезапно расступились, образовав широкую, полого поднимающуюся вверх аллею, и вдалеке на фоне усыпанного мерцающими звездами неба возникли очертания исполинского мона с массивными резными карнизами – ворот, ведущих на территорию храма. По-видимому, он выбрал неверное направление – уверенный, что бежит к дороге, в действительности он лишь углублялся в заросли.

– Ничего, Ито-сан. Все будет…

В это мгновение в правое плечо ему впились острые как иглы когти. От резкой боли у Александра потемнело в глазах. Он отчаянно дернулся, пытаясь вырваться, одновременно чувствуя, что когти сжимаются еще сильнее, и, запутавшись в одеяле, свалился с кровати на пол.

Еще какие-то доли секунды перед его глазами недвижимо стояли громадные древесные стволы, чудовищные ворота с врезавшимися в окружающее пространство выступающими карнизами и далекое небо, помаргивавшее звездами. Он ощущал хвойный запах лесной подстилки и тяжелый запах убийства, а его собственная погруженная в сумрак комната казалась ему призрачной и нереальной, но постепенно сон окончательно развеялся.

Поморщившись, он ощупал правое плечо – в мышцах пульсировала боль. Видимо, во сне он как-то неудачно повернулся, и ему защемило нерв.

– Вот как, значит… – произнес он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Александр высвободился из одеяла и поднялся на ноги.

На полу были разбросаны упавшие с края кровати газеты, которые он читал до поздней ночи.

Закончив срочные дела на работе, Александр сделал все необходимые приготовления, купил билеты до Токио, как можно скорее оформил визу и взял двухнедельный отпуск за свой счет.

## Акико

Над входом в коридор, ведущий в зал выдачи багажа аэропорта Нарита, висел большой постер с надписью на японском «Окаэринасай!»[28] – «Добро пожаловать домой!», и ниже на английском для иностранцев: «Welcome to Japan!» – «Добро пожаловать в Японию!». Пожилой мужчина в сером костюме, сидевший рядом с ним в самолете, куда-то подевался, – возможно, они разошлись еще на паспортном контроле, или же он прошел вперед и затерялся среди множества других деловых костюмов. Александр поискал глазами девушку в пуловере: та шла в нескольких шагах позади него, немного неуверенно переставляя ноги (видимо, еще не пришла в себя после долгого перелета), опустив голову и держа обеими руками сумочку, сшитую из ярких лоскутков ткани. На сумочке позвякивали брелоки. Теперь было видно, что на девушке короткая юбка, немного выше колена, и белые кроссовки на высокой подошве – не самый удобный наряд для путешествия, но Александр уже не удивлялся, даже когда видел японок, путешествующих в традиционной одежде. Заметив, что Александр на нее смотрит, она приветливо улыбнулась. Он задержался, дожидаясь, когда она с ним поравняется.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? Вы заблудились?

Английский у нее был так себе, но понять было можно.

– Ну, я как-то… не то чтобы…

– О, так вы говорите по-японски?

– Немного.

– У вас отлично получается. Вы впервые в Японии? – Она заметно оживилась.

– Да, – соврал Александр.

– А что же приехали в такой холодный сезон? Сакура зацветает только через месяц, – сказала она и на всякий случай пояснила на английском: – Черри блоссом. Черри блоссом ва мада дэсу.

– Так уж получилось. А вы…

– Я тоже первый раз была в России. Москва очень красивая. Но я ужасно боюсь летать. Почти всю дорогу нервничала. – Она снова улыбнулась, на этот раз немного виновато.

– Понимаю…

– Наверное, это заметно было.

Александр удивился ее предположению («В общем-то, справедливому…»), будто он за ней украдкой подсматривал, но на всякий случай ответил:

– Нет-нет, заметно совсем не было. Вы хорошо держались.

На большом плазменном экране под потолком зала выдачи багажа сначала шел ролик нового экспресса «Скайлайнер» от аэропорта до станции Уэно, где прекрасный принц в синей форме проводника подхватывал на руки девушку, спешившую на поезд и потерявшую туфельку, затем он сменился рекламой пива «Асахи», после чего начался трейлер к очередному перезапуску игры Final Fantasy VII, на экране появился Сефирот[29], и Александр рассеянно прочитал по губам произнесенную им фразу: «Давно не виделись, Клауд…» Выражение узкого мертвенно-бледного лица Сефирота показалось Александру укоризненным. Он отвел взгляд от экрана.

– А вы учитесь или уже работаете? – поинтересовалась девушка.

– Работаю в одном большом российском банке, директором по работе с VIP-клиентами. Занимаюсь в основном долгосрочными инвестиционными стратегиями.

– О-о-о, надо же… – Глаза девушки округлились. – Это очень ответственная работа! Должно быть, вы хорошо зарабатываете?

В России этот вопрос мог показаться невежливым, но из уст японки прозвучал совершенно буднично, хотя Александру всегда было трудно привыкнуть к тому, что разговоры о финансах ничем не отличались от обсуждения прогноза погоды. Он немного помедлил с ответом:

– Да, наверное, можно и так сказать.

У стены рядом с ними стоял вендинговый автомат с напитками. Александр достал из сумки кошелек и закинул в автомат несколько стоиенных монет, оставшихся еще с прошлой поездки.

– Что вам взять?

– Ой, что вы… мне неловко…

– Мне будет приятно угостить вас, правда.

– Тогда горячий напиток с медом и лимоном.

Он взял ей горячий напиток «Сантори» в веселенькой желтой бутылке, а себе – горячий черный кофе. Хотелось латте, но бутылка с латте была ярко-оранжевой. Как сказал однажды его бывший коллега из Банка Нагоя: «Сладкие вкусы и яркие цвета не мужественны, так что, если хочешь произвести впечатление на девушку, выбирай черное и горькое». Сделав глоток кофе, Александр поморщился.

– Одна моя японская знакомая рассказывала, что ее бабушка боялась летать на самолетах, потому что верила, будто бы инженеры договорились с демонами-óни, которые за умеренную плату таскают самолет по воздуху, ведь любому ясно, что такая железная штуковина сама по себе летать не может. Если óни недоплачивают, то они, по мнению бабушки моей знакомой, в отместку роняют самолеты на землю или портят оборудование, разбивая его вдребезги своими колотушками. Так что, в отличие от машин и кораблей, у которых есть надежная опора, самолеты и правда весьма ненадежны.

– Но ведь считается, что самолеты намного безопаснее кораблей и машин! – энергично возразила его случайная попутчица. – И к тому же в Нарита самое лучшее техническое обслуживание – я даже передачу про это смотрела!

– Неужели? – Александр недоверчиво приподнял бровь, стараясь не засмеяться.

– Да! Кажется, это было по Nippon Television[30], точно не помню… – она нахмурилась, отчего ее лицо приобрело забавно-сосредоточенное выражение, – это ведь очевидно: кто бы решился летать на самолетах, если бы их носили на своих плечах óни!

– И вы ни разу не видели чертей с колотушками, когда смотрели в иллюминатор?

– И правда, ни разу не видела! – Она рассмеялась.

– И даже не знали, что в действительности у самолета нет никакого двигателя, а его тянет за собой призрачная повозка Оборогурума?

– Конечно же, не знала! Ой… вы так забавно шутите! Простите…

– Александр. Можно просто Алекс. Вот вы и перестали бояться самолетов, верно?

– Верно! Арэксу-сан, – еще не окончив смеяться, повторила девушка и на западный манер протянула ему руку, – Акико Коянаги, приятно познакомиться[31].

Он пожал ее изящную белую ладонь, сжав пальцы чуть сильнее и задержав ее в своей руке чуть дольше, чем того требовал этикет. На ее лице отразилось мимолетное замешательство.

– Коянаги-сан… «Светлое дитя» и «маленькая ива», если не ошибаюсь? По-моему, вам очень подходит это имя.

– Вы и в кандзи разбираетесь, а говорите, знаете японский совсем немного. Меня назвали в честь маминой старшей сестры. – Девушка сделала глоток медового напитка. – Очень вкусно, спасибо вам большое. Тетя была актрисой, снималась в фильмах «Стрекоза, ты тоже счастлива?» и «Таю[32], путешествующая во времени». Может быть, вы их смотрели?

Александр отрицательно покачал головой:

– К сожалению, нет.

– Они были весьма известны… по крайней мере в Японии. Мне говорили, в России тоже смотрят японские фильмы.

– Да, кажется… я не то чтобы…

Лента выдачи багажа вздрогнула и задвигалась, люди потянулись к ней, и Акико тоже сделала несколько шагов вперед.

– В сорок два года тетя покончила с собой, – добавила она рассеянно, как будто ее мысли унеслись вдруг куда-то далеко.

– Ох, мне очень жаль. Примите мои соболезнования.

– Затяжная депрессия. – Акико слегка повернула к нему голову, и Александр вдруг поймал себя на мысли, что она необыкновенно красива. – Все были потрясены.

Она отвернулась. Александр, проследив за ее движением, понял, что черный с розовым чемодан, замотанный в стретч-пленку, принадлежит ей, обогнал ее и, подхватив чемодан с ленты, поставил его перед девушкой.


– Тетя наглоталась снотворного. Типичная актерская смерть. Полицейский эксперт говорил, очень странно, что у нее не было рвоты, – наверное, потому, что последние несколько лет она сидела на антидепрессантах. По-видимому, организм привык, и она сразу впала в кому, – медленно рассказывала Акико, ковыряя десертной ложкой многослойный воздушный тирамису в стеклянном стаканчике, который Александр взял ей в «Старбаксе», обнаруженном ими на третьем этаже терминала аэропорта. По всей видимости, эта история давно мучила ее, так что в конце концов она решила поделиться ею со случайным попутчиком-иностранцем. – Тетя мирно лежала на диване, на ее губах замерла легкая улыбка. Нашедшая ее домработница сказала, что сначала подумала, будто хозяйка спит и видит приятный сон. Она пожалела ее будить, прибралась в доме и только потом забеспокоилась.

– Как грустно…

– Да, очень грустно. – Девушка кивнула. – Она была еще такая молодая. К тому же на вид ей никто не дал бы и тридцати. Только вот знаете что, Арэксу-сан… – Она отправила в рот кусочек тирамису и ненадолго так и замерла с ложкой во рту, затем, сделав глоток зеленого чая, серьезно посмотрела на Александра. – Незадолго перед смертью у тети появился некий таинственный поклонник. Вообще-то, раньше у нее было множество поклонников, они даже преследовали ее. У нас это называют фанаты-монстры, но в последние годы ее популярность стала падать. Многие думали, что именно из-за этого она и впала в депрессию.

– Должно быть, это было очень тяжело для актрисы…

– Верно… однако, – Акико помолчала, – этот новый поклонник постоянно присылал тете цветы, роскошные букеты. Не похоже было, чтобы он ей особенно докучал, – по крайней мере, она никогда не жаловалась. Тетя умерла в начале октября, и на столе возле дивана, на котором она лежала, стоял букет из белых паучьих лилий.

– Цветов поминовения?

– Верно. – Она медленно кивнула. – Прекрасный дорогой букет, перевязанный траурной серебристой лентой[33] с именной надписью. Но там не было написано, от кого этот букет. Только кому он предназначался.

– Может быть… – Александр сделал глубокий вдох, чувствуя, что его сердце бьется все чаще. За компанию он взял себе фруктовое желе, но оно так и стояло перед ним на столе нетронутым. – Может быть, поклоннику вашей тети было известно что-то относительно того, что она собиралась… сделать?

# Примечания

1

実社会に入る (дзиссякай ни хаиру) – «вступать в реальную жизнь», по аналогии с поступлением на работу в компанию.

2

Группа компаний Japan Railways (сокр. JR) – «Японские железные дороги». JR-GROUP – основа сети железных дорог Японии.

3

沢尻 美咲 (Савадзири Мисаки) – фамилия «Савадзири» состоит из иероглифов «болото» и «ягодицы/зад». В действительности эта фамилия имеет древнее и весьма благородное происхождение.

4

すみません (сумимасэн) – извините, прошу прощения.

5

コンビニ (комбини, сокр. от コンビニエンスストア (комбиниэнсу сутоа, от англ. convenience store) – магазин у дома, магазин шаговой доступности, где продаются товары первой необходимости, в основном разнообразные готовые продукты, канцелярия, некоторые безрецептурные лекарства и т. д.

6

東大 (то: дай) – принятое в неофициальной речи сокращенное название Токийского университета (東京大学 То: кё: дайгаку).

7

カップラーメン (каппу ра: мэн) – лапша быстрого приготовления с различными добавками, имитирующая традиционный суп «рамэн».

8

節分 (Сэцубун) – «смена сезонов», последний день перед началом каждого сезона, но обычно праздник Сэцубун относят к наступлению весны (японский Новый год по лунному календарю). В зависимости от года отмечается второго, третьего либо четвертого февраля. Праздник связан с ритуалом изгнания демонов, который называется мамэ-маки (豆撒き) – «разбрасывание соевых бобов».

9

鬼门 (кимон) – «демонические врата» в традиционной оккультной практике оммёдо/северо-восточное направление, через которое приходят злые духи.

10

どうぞ (до: зо) – пожалуйста (в самых разных значениях, аналогичных употреблению слова в русском языке).

11

パチンコ (патинко) – популярный в Японии игровой автомат, представляющий собой промежуточную форму между денежным игровым автоматом и вертикальным пинболом.

12

7-Eleven – крупнейшая сеть комбини, работающих, как следует из названия, по большей части с 7 утра до 11 вечера, хотя есть и круглосуточные магазины.

13

達磨, или だるま (Дарума), – японская традиционная кукла, обычно изготовленная из папье-маше, олицетворяющая Бодхидхарму. Дарума, если это не сувенир и не интерьерное украшение, не имеет прорисованных глаз: его владелец может загадать желание, нарисовав кукле один (левый) глаз, а после того, как желание исполнилось, в благодарность нарисовать второй (правый) глаз. Не исполнивших желание Дарум принято в конце года относить в храм и сжигать.

14

浄土宗 (дзё: до-сю:) – школа японского буддизма, созданная на основе китайской школы Цзинту (Буддизма Чистой Земли, называемого также Амидаизмом). Эта школа в первую очередь обращает внимание на «веру» и соответствующий ритуал и популярна среди множества людей. Главная форма религиозной практики школы Цзинту – постоянное повторение мантры «Намо Амида-буцу» (南無阿弥陀仏 «Слава будде Амида»), что называлось «памятованием о Будде» (念仏 нэмбуцу) и считалось при наличии полной веры главным способом обретения рождения в Чистой Земле – в раю будды Амитабхи.

15

板橋の殺人鬼 (Итабаси но сáцудзинки) – обычно слово «сáцудзинки» переводят как «зверский, жестокий убийца», но в этом слове действительно присутствует иероглиф «鬼», óни – «черт, демон», и его вполне можно прочесть буквально как «убийца-демон».

16

短刀 (танто:, букв. «короткий меч») – кинжал самураев с односторонним, иногда обоюдоострым клинком длиной до одного сяку (30,3 см) и общей длиной с рукоятью примерно 35–45 см. Изготавливается из губчатого железа тамахаганэ (玉鋼), или «алмазной стали».

17

鎧通し (ёрои до: си/ёрои то: си) – один из традиционных мечей, которые носили самураи в феодальной Японии. Представляет собой длинный нож с большей толщиной лезвия в зоне верхнего гребня, нежели танто. По размеру клинки варьировались от 20 до 22 см, но некоторые экземпляры могли быть короче 15 см. Толщина лезвия в зоне выемки в начале режущей кромки могла составлять до 1,27 см. Первые ёрои-доси появились в период Сэнгоку, «Эпоху воюющих провинций» (со второй половины XV до начала XVII в.). Они использовались для нанесения колотых ран при борьбе в тесном контакте.

18

ハルシオン (Halcion, «Хальцион») – сильный транквилизатор, запатентован в США в 1970 г. В последние годы этот препарат признан в Японии наркотическим средством, однако в силу его высокой эффективности для лечения тяжелой бессонницы, вызванной тревожным расстройством, он не был изъят из продажи и доступен по рецепту наряду с другими популярными снотворными средствами.

19

В конце 1990-х гг. профессор Хирокуми Миура из Токийского университета создал искусственного комара, чьи крылья, изготовленные из кремнийорганического полимера, были покрыты намагниченным никелем и управлялись переменным электромагнитным полем.

20

Имя, которым представился Александру загадочный бармен в их первую встречу на острове Химакадзима (см. роман «Осьминог», М.: Inspiria, 2021).

21

居酒屋 (идзакая) – кабак, пивная. Тип японского неформального питейного заведения, в котором посетители выпивают после рабочего дня.

22

歌舞伎町 (Кабуки-тё:) – известный квартал развлечений, где сосредоточены кафе, игровые залы патинко, кинотеатры и прочие увеселительные заведения, в связи с чем эта часть Токио лидирует по количеству различных происшествий.

23

神 (кáми) – в синтоизме духовная сущность, божество. Согласно определению ученого и мыслителя, исследователя религии синто Мотоори Норинага (本居 宣長 21 июня 1730 – 5 ноября 1801), данному им в его комментариях к «Кодзики», кáми именуются божества неба и земли, описанные в древних писаниях, и их «тáма», обитающие в посвященных им святилищах. Также «кáми» могут именоваться люди, птицы, звери, поля и любая другая природа, обладающая исключительными качествами, внушающими трепет. При этом исключительность может подразумевать как положительные, так и отрицательные свойства.

24

注連縄/標縄/七五三縄 (симэнава, букв. «отмечающая, ограждающая веревка») – веревка, сплетенная из рисовой соломы нового урожая, которой в традиционной японской религии синто ограждают священное пространство. К симэнаве могут прикрепляться зигзагообразные бумажные ленты сидэ (紙垂), имитирующие молнии и отгоняющие злых духов.

25

助けてくれ……お願い…… (тасўкэтэ курэ… онэгай…) – «Спасите меня… умоляю…».

26

摂社 (сэсся, также сэцумацуся 摂末社, или масся 末社) – миниатюрное святилище или алтарь на территории более крупного храма, предназначенные для поклонения ками и более тесного общения с ними, нежели в большом храме.

27

外人 (гайдзин) – грубое, почти оскорбительное «иностранец» (что-то вроде «инострашка»).

28

おかえりなさい (окаэринасай) – «С возвращением!/Добро пожаловать домой!»/приветственная надпись в международном терминале аэропорта Нарита.

29

セフィロス (яп. Сэфиросу, Сефирот) – персонаж и главный антагонист компьютерной ролевой игры Final Fantasy VII, разработанной компанией Square Enix в 1997 г. и с тех пор неоднократно перезапускавшейся. За счет яркой внешности, сложности характера и неоднозначной мотивации Сефирот стал наиболее популярным персонажем всей франшизы и считается одним из символов гик- и анимэ-культуры Японии. Фраза «Давно не виделись, Клауд» обращена к его противнику – протагонисту игры Клауду Страйфу.

30

Nippon Television (日本テレビ放送網株式会社 Ниппон тэрэби хо: со:мо: кабусики-гайся) – крупная популярная телевизионная сеть, в концепцию вещания которой входят информационная программа, кино, спорт, развлекательные передачи, анимэ-сериалы.

31

Здесь и далее персонажи представляются так, как принято в русском языке, то есть сначала имя, затем фамилия, а не наоборот (как в японском, где на первом месте указывается фамилия и затем – имя).

32

太夫、大夫 (таю:) – высший ранг дорогих японских куртизанок. Таю появились в начале эпохи Эдо, в XVII в.

33

Ленты серого и серебристого цвета часто используют в оформлении ко: дэнфукуро (香典袋) – конвертов с деньгами, преподносимых на похоронах в качестве помощи и для выражения соболезнования членам семьи умершего.