# Карп, который мечтал стать драконом

А. Эмбер

Не успев начаться, путешествие Катаси оборачивается полной катастрофой. Кажется, в доме госпожи Сойку ему готовы помочь. Только как такая красавица оказалась в глуши совершенно одна? Какие тайны хранит её прошлое? Почему племянница её, Юкия, живёт под замком и так сильно боится свою тётушку? И главное, как со всем этим связана встреча с огромным карпом, отметившим Катаси ещё в детстве?

Иллюстрация на обложке Norberto Rosewhite

Оформление форзацев и внутренние иллюстрации UltraHarmonica


© А. Эмбер, текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

## Часть 1

### Кайдан[1]


С самого детства Катаси считал, что его ждёт совершенно необычная судьба. Уверенность эта началась с бурного потока реки.

– Катаси, немедленно вернись! Что скажет твой отец?

Голос сестры звучал за спиной, сливаясь с шорохом травы и июльской трелью кузнечиков. Босоногий мальчик бежал всё быстрее, совершенно не намереваясь возвращаться. Разве можно было думать о кистях, чернилах и ровных штрихах на ученической бумаге в такой день? Лето кружило ему голову, впитывалось в кожу ароматом разнотравья и целовало солнцем его тёмную макушку. Катаси было восемь лет.

– Вернись, кому я сказала! Несносный мальчишка!

Сестра кричала ему вслед что-то ещё, но мальчик уже не разбирал слов. Только собственный звонкий смех заполнял всё вокруг да радость от скорости, на которую были способны ноги.

Солнечный луг сменился рощей. Меж зелёных деревьев ярко искрилась река. Только когда он коснулся коры старого дуба, такого высокого, что до самых низких его ветвей не мог бы дотянуться даже отец, Катаси остановился.

Сердце стучало от быстрого бега и лихого озорства. Налетевший ветерок пах морем: солью, йодом и сыростью.

Катаси знал, что отец не станет его наказывать слишком уж сильно, а мать лишь посмотрит с укором. Она вернётся вечером, принеся с собой остатки дневного улова и, может быть, рис. Только сестрица могла бы отвесить ему оплеуху сгоряча, если бы успела догнать.

Он с улыбкой смотрел на искрящуюся реку, на качающийся на ветру тростник, на старую лодку, оставленную здесь кем-то из деревенских много лет назад. Непогода и отсутствие людской заботы давно проделали дыры в её днище.

Переведя дух, мальчик отправился по берегу реки к старым мосткам, одному из мест, куда ходить ему строго-настрого запрещалось. Оттого удержаться от нарушения родительского наказа было невозможно. Катаси вновь бежал, ловко минуя корни деревьев. Причин торопиться теперь у него не было, но ему было куда проще бежать, чем спокойно идти. Будто бы его ноги всё время пытались получить награду за долгие часы, проведённые за каллиграфией.

Мостки едва были заметны меж отросших зарослей камыша. Когда мальчик подошёл ближе, ветер заставил его светлые венчики затрепетать. Шуршание прибрежных трав было столь громким, что по коже бежали мурашки.

Говорили, что в этой реке живут аякаси, духи, которые обычно не вмешивались в дела людей. Однако их всё равно стоило опасаться. Ведь не все из них были добросердечными, да и сердце было не у каждого. Впрочем, Катаси не боялся, даже наоборот.

Старые доски были влажными, тёмными и скрипучими. Деревянная пристань кончалась далеко от берега. Кто построил эти мостки? Когда? Может быть, то был неизвестный владелец той брошенной лодки? Может быть, то был маявшийся от скуки дух, о которых так часто любили рассказывать старшие? Так или иначе, шаги мальчика были осторожными. Ведь он понимал, что дерево под его ногами старое и гнилое. Тем не менее это знание совершенно не было способно отвратить его от задуманного.

Катаси лёг на самый край старого причала, как делал это множество раз прежде. Течение здесь было невероятно быстрым, а потому вода завораживала его. Под её гладью, зеленоватой, но тем не менее прозрачной, были видны лишь верхушки бурых и зелёных пресноводных водорослей. Река торопилась скорее воссоединиться с океаном, где воды её станут солёными и кристально прозрачными. Здесь же всё было иначе. Катаси не знал, насколько здесь глубоко, но предполагал, что длинные стебли водорослей начинаются где-то очень далеко внизу.

Солнце поднималось всё выше над верхушками деревьев, на кончик старой деревяшки села, сверкнув крылом, тёмно-синяя стрекоза. Мальчик лежал теперь неподвижно. В голове медленно сменяли друг друга образы морд свиней, копошащихся в загоне на заднем дворе, лица его старших сестёр, две из которых уже осваивали ремесло матери. Они были ама[2], жемчужные девы – так звали ныряльщиц в их местах. Он вспомнил и отца, потрепавшего его по взъерошенным волосам перед уходом. Тот шёл в город, что обосновался неподалёку на этой же реке. Там он продаст расписанные бумажные веера, украшенные изображениями трёх благородных растений: сосны, бамбука и цветущей сливы. Их отец любил рисовать больше всего, говорил, что они пример стойкости, потому что не боятся даже зимних морозов. Катаси был уверен, что у него самого никогда не получится так изящно рисовать сливовые цветы.

Он почти задремал, застыв у кромки воды, точно сам был вовсе не мальчиком, быстрым и ловким, а камбалой, что лежит неподвижно на морском дне. Вдруг что-то привлекло его внимание в воде, какое-то движение, выбившееся из общего ритма. Он встрепенулся, стал всматриваться в кончики водорослей. Когда Катаси почти уверился в том, что ему показалось, что-то сверкнуло среди них, точно золотой слиток. Мальчик потянулся ближе, чтобы разглядеть получше таинственную искру… Дерево под ним хрустнуло как-то тихо и лениво. Старые доски надломились, лишив Катаси опоры. Он полетел в воду.

Катаси с детства хорошо плавал, как и все в его семье. Однако вода сомкнулась над его головой совершенно неожиданно, сменив летний воздух холодным покровом. В ушах зашумело, и на пару мгновений Катаси потерялся, перестал понимать, где верх и низ. Этого оказалось достаточно для того, чтобы ноги его запутались в водорослях. Он с трудом освободился, на секунду ему даже удалось выплыть на поверхность, жадно глотая воздух. Однако из плена реки он вырваться не смог. Течение понесло его в сторону океана.

Вода кидала его из стороны в сторону, мальчик совершенно не мог ничего поделать. В голове яркой вспышкой сверкнула мысль, что надо плыть к берегу. Да куда там! Река несла его по своей воле всё дальше. Пару раз он будто бы терял равновесие. Тогда голова его скрывалась под поверхностью, а гортань обжигала ледяная вода. Он тонул, а ноги будто бы тянули ко дну чьи-то невидимые руки.

Он не понял, когда силы покинули его. Вода будто проглотила мальчика, и его тело, тяжёлое и сонное, потянулось ко дну. Водоросли над его головой становились всё гуще, пока солнечный свет и вовсе не померк. Пузырьки воздуха летели вверх, рассыпаясь, точно горошины.

Вдруг стало светло. Свет ослепил его. Мальчик подумал, что, может, именно так выглядит смерть, но это была не она. В мгновение ока что-то выдернуло его из воды к спасительному воздуху. Перед глазами мелькнули плавники, переливающиеся зелёным, красным и золотым, что-то больно кольнуло над правой бровью. Вода вокруг забурлила… Катаси оказался на мелководье.

Женский визг убедил его в том, что он ещё жив. Катаси кашлял. Вода покидала его лёгкие и желудок, грудная клетка казалась исцарапанной изнутри когтями голодного зверя. Его потащили к берегу. Это были жительницы их деревни, местные вдовы, служившие прачками при семьях ныряльщиц за жемчугом – те приносили в семью доход, но не могли уследить за чистотой собственных домов.

Одна из них, говорили, была ещё и ведьмой, обладавшей силой видеть незримое. Именно она заставила Катаси, всё ещё слабого, сесть. Пальцы её больно вцепились в подбородок, а ладонь другой руки убрала со лба отросшую чёлку. Её пытливый взгляд был прикован к тому месту над бровью, где всё ещё пульсировала боль.

– Надо кровь остановить, – пролепетала одна из женщин. – Шрам точно останется…

Ведьма цокнула языком. Катаси навсегда запомнил этот звук как пренеприятный.

– Да и не только шрам, – сказала та. – Он теперь меченый.

Позже женщины уверяли, что видели, как из воды мальчика к берегу вынес огромный карп, плывший против течения.

### Глава 1. Где-то в горах

Катаси

Иваки Катаси жил на свете двадцать один год и совсем не собирался умирать. Эта мысль посетила его в тот момент, когда земля под его ногами не просто содрогнулась, но разошлась в стороны, поднимая клубы пыли. Юноша полетел вниз и невольно вспомнил случай из далёкого детства, когда совершенно так же потерял под собой опору и неожиданно рухнул. Однако теперь под ним была не река, а глубокая трещина в земле. Рядом не было никого, кто мог бы ему помочь, а на явление волшебного карпа надеяться не приходилось.

Пыль лишила его зрения ещё до того, как падение завершилось. Руки судорожно цеплялись за короб с кистями и чернилами, будто бы от этого зависела его жизнь, шляпа, прежде защищавшая от солнца, слетела с его головы… Затем он ударился затылком, в ушах зазвенело, а сознание его покинуло.

Когда Катаси очнулся, он с удивлением обнаружил, что всё ещё жив. В этом не было никаких сомнений, так как голова его гудела, а глаза сквозь прикрытые веки всё ещё были способны различать свет. Несомненно, даже если бы он стал призраком, едва ли он бы мог ощущать головную боль. Его плоть буквально вопила о жизни, сохранившейся в ней каким-то чудом, не иначе.

Он попытался сесть, но движение вышло слишком резким, и к горлу подступила тошнота. Что-то коснулось его губ. В рот полилась терпкая жидкость. Женский голос, удивительно ласковый, но при этом какой-то неестественно холодный, произнёс:

– Не время, милый мой, тебе просыпаться, пей, пей, набирайся сил. Они мне понадобятся.

Смысл фразы ускользнул от него, и позже он с трудом смог вспомнить неясный шепот.

Следующее пробуждение оказалось приятнее.

Катаси сел, осторожно на этот раз. Однако опасения его были излишними. В теле не осталось тошноты или боли. Разве что небольшая слабость да лёгкое головокружение. Такое бывало после слишком долгого сна в неудобной позе. Правая рука немного онемела. Он понял вдруг, что она перевязана от локтя до самого запястья. Юноша порадовался, что ведущая рука у него левая, в отличие от многих сверстников. Значит, и кисть он сможет держать, а это главное.

Комната была незнакомой. Свет падал через открытое окно, на полу танцевала кружевная тень деревьев. Те росли к дому так близко, что ветви их так и норовили забраться внутрь. Воздух был чист, но, казалось, какой-то необъяснимый и тревожный запах затхлости портил его вкус. Катаси стало неуютно.

Впрочем, мысль эта быстро покинула его, потому что одна из перегородок со знакомым шуршанием отъехала в сторону. В комнату влетели две девушки в простых, но опрятных одеждах. Они без особого изящества поклонились ему и, прежде чем он успел хоть что-то сказать или сделать, вновь скрылись за створкой.

Он ничего толком не понял. По крайней мере он, похоже, попал к людям, которые были готовы о нём позаботиться. Очень быстро створка открылась вновь. На этот раз безмолвная служанка несла изящный лаковый поднос. В животе заурчало.

– Здравствуй, – попытался начать разговор Катаси.

Однако девушка не издала ни звука, отчего юноша растерялся. Она оставила угощение, поклонилась и вновь покинула его. Пустой желудок напомнил о себе, стоило Катаси лишь взглянуть на принесённое угощение. Тофу, тушёные овощи, зелёные бобы, горка полупрозрачных крохотных рыбок, каких он только мельком видел, да никогда не пробовал. Лакомство было ему не по карману. Плошка риса… Белого риса, чистого и ароматного! Такой он мог позволить себе только на праздник Нового года[3].

Раз уж он вновь избежал неминуемой гибели да к тому же попал в дом к людям, которые были готовы кормить его как самого императора, кто он такой, чтобы противиться воле богов?

Именно в тот момент, когда он закончил есть, точно по волшебству створка вновь отъехала в сторону. В этот раз в комнату вошла женщина. Движения её были до неприличия стремительны, но всё равно не лишены грации и плавности.

Руки и кожа её были белы, точно звёздный свет, длинные волосы были цвета угля, а губы подведены алым. Дорогие одежды и шпильки в волосах, длинные ногти, подведённые брови и невероятная стать выдавали в ней госпожу. Пусть лицо её и было обеспокоенным, незнакомка к тому же показалась Катаси невероятно прекрасной. Он никогда не видел таких удивительных женщин.

Юноша попытался поклониться ей, но женщина, к его удивлению, остановила его, удержав на месте изящным и властным жестом. Когда голая её ладонь коснулась его плеча, по телу побежали мурашки. Взгляд юноши невольно остановился на алых приоткрытых губах. Он повиновался, лишь на секунду уловив собственную мысль: разве благородные женщины позволяют себе так просто касаться незнакомцев?

– Не вставай, милый мой гость, иначе труды мои пропадут зря. Ты всё ещё слаб.

Голос её напоминал струйку ледяной воды и тягучую патоку одновременно. Катаси был растерян. Воздух сорвался с губ женщины, опаляя лицо ароматом пионов и багульника, перебив едва ощутимые нотки затхлости, утопив зачатки тревоги, что ещё не успели укрепиться в сердце юноши.

– Прошу простить меня, госпожа, – постарался учтиво ответить он, – я доставил вам много хлопот.

К его удивлению, красавица рассмеялась. Она села на край пёстрого одеяла, которым он был укрыт до пояса. В позе её появилось нечто небрежное.

– Не нужно церемоний, мой дорогой, – сказала она, нарушая все правила приличия, какие были только на свете. – Меж нами осталось мало преград в тот момент, когда я вправляла твою кость и поила тебя целебным эликсиром. Что последнее ты помнишь?

– Землетрясение да ещё ваш голос, госпожа.

– Славно, – ответила она. – Значит, лечение даёт свои плоды. Я Сойку, хозяйка этого места. Единственная, кто владеет этим домом, предваряя твой вопрос. Тебя нашли мои служанки и принесли ко мне. Ты спал несколько дней. Рука твоя ещё поболит немного, но заживёт быстро, а вот удар головой мог принести куда больше неприятностей. К счастью, нам повезло: раз ты помнишь землетрясение, есть надежда, что и эта хворь отступит.

Створка двери вновь отъехала в сторону. Молчаливые девушки вошли в комнату. Одна несла лаковый столик, другая – большое блюдо с пирожными. Воздух наполнился ароматом чая и сладостей. Катаси окончательно позабыл о своих опасениях.

Тут он вспомнил о том, за что так цеплялись его руки во время падения. Беспокойство за, возможно, навсегда утерянное главное его сокровище заставило сердце пропустить удар. Видно, это отразилось и на его лице, потому что Сойку спросила:

– Тебя всё-таки что-то беспокоит, мой дорогой?

– Да… Я… При мне были кое-какие вещи.

Девушка улыбнулась так очаровательно, что показалась нарисованной, а вовсе не живой.

– А я-то гадаю, что же так тревожит моего гостя. Должно быть, ты о рисунках, стихах да коробе с кистями больше прочего волнуешься, Катаси?

Парень почувствовал, как смущение заставляет гореть уши.

– Вы знаете, как меня зовут?

– Да, из писем, которые были при тебе. Уж прости мне моё любопытство: да только вещи твои я изучила ещё в первый день, как ты появился. На месте и стихи твои, и листы бумаги… Бунтующая земля куда больше навредила тебе, чем им.

– Вы читали мои записи?

– Да, – ответила женщина.

Она потянулась, точно кошка в пятне солнечного света. Катаси смутился ещё больше от этого томного жеста, какой не должна позволять себе женщина при мужчине. Кем была эта странная красавица?

Она придвинулась ближе. Так близко, что юноше захотелось отшатнуться, но он не позволил себе этого сделать. Не стоило обижать ту, кто выручил тебя из беды.

Воздух вновь наполнился ароматом пионов и багульника, его сладость была удушливой. Он осмелился поднять взгляд. Её лицо, нежное и юное, казалось, несло печать многолетнего опыта. Полуприкрытые глаза обрамляли густые ресницы. Она вновь улыбнулась и распахнула их, чёрные и глубокие. Их взгляды встретились. Он будто бы смотрел на змею, не в силах отвернуться. Женщина не должна так смотреть на чужого мужчину.

– Я была заинтригована, – будто бы издалека раздался её голос.

Юкия

Тасиро Юкия прожила на свете восемнадцать вёсен. В местах, где она родилась, женщины уже были при муже к этому возрасту, а то и становились матерями. Однако, видно, ей было не суждено познать то, как полнится сердце радостью в миг, когда руки твои держат собственное дитя.

Юкия была дочерью сливы. Вернее, подкидышем, которого нашли в саду те, кого считала она родителями. Ей говорили, что появилась она в ночь, когда меж горных вершин висел яркий и полный диск белоснежной луны, до того огромной, что казалось, будто она вот-вот упадёт на землю. Местный предсказатель уверил её приёмных родителей, что девочка двух недель от роду вырастет красавицей, каких эти края не видели несколько столетий, и принесёт удачу её опекунам, а боги отметят её особой, несравненной судьбой. Так и случилось. Ведь всего через пять лет в их деревню молва привела местного господина.

Тот не был скуп, труслив или слаб. Однако была у него одна тяга, которая делала его опасным для хорошеньких служанок и дочерей местных ремесленников. Оттого, стоило лишь дойти до его ушей слухам о словах предсказателя, он появился на пороге дома, который малышка уже считала родным. Её приёмные родители охотно отдали ему свою пятилетнюю воспитанницу, взамен получив золота столько, что хватило бы на безбедную жизнь и им, и их единственному сыну, и его сыновьям. Обещанная удача посетила их, после чего, преисполненные благодарности богам, они предпочли позабыть о существовании Юкии.

Она не была на них в обиде.

Господин растил девочку взаперти. Маленький дом в предгорье, слуги, сад за высокой стеной, где цвели магнолия и вишни… Красивые вещи отныне окружали Юкию. Да и сама она была одной из них. Она не видела больше своего хозяина, хотя знала, что однажды, когда тело её станет похоже на женское, они встретятся вновь. Господин растил себе наложницу, красивую настолько, что никто не смог бы с ней сравниться.

Однако его чаянию не суждено было сбыться. Наверное, думала Юкия, её сочли погибшей в пожаре. Ведь она исчезла из дома среди дыма и копоти. Возможно, покровитель её даже погоревал о ней. Немного, так, будто бы разбилась его самая ценная фарфоровая чашка. Скорее всего, было бы лучше и впрямь сгинуть в огне в ту самую ночь, когда за ней пришла та, что звала себя госпожой Сойку.

Боги впрямь отметили Юкию не только восхитительной красотой. У неё был дар, который пугал служанок и приводил в восторг наставника, учившего её петь. Кто-то и вовсе предпочитал объяснять странное поведение девочки слишком хорошим воображением, застав ту за разговором с вишнёвым деревом или невидимым для большинства приятелем, свившим себе гнездо под крыльцом дома.

Юкия видела не только то, что Сойку хотела ей показать. За обликом красавицы скрывалось чудище. Взгляд её тёмных глаз был алчущим и голодным. Она тащила её через лес, а девочка обдирала руки о ветви деревьев, за которые пыталась уцепиться.

– Ты принесла её, сестрица, принесла?!

– Лакомый кусочек, сладкая наша девочка.

Двенадцатилетняя Юкия жмурилась, не желая видеть лики своих похитителей, но их голоса, шипящие и рокочущие, были полны нетерпения.

В пещере, сокрытой от людей пологом водопада, было темно, однако, когда она осмелилась всё-таки открыть глаза, девочка сумела разглядеть, как одно из чудовищ достаёт гадальные кости. Те с глухим стуком ударились о камень пола.

– Шесть лет, – изрекло чудовище.

– Так долго?

– Мы подождём…

Так Юкия оказалась в другом плену. Она прекрасно знала, что должно было произойти по истечении этого срока, как и то, что отмеренные ей дни окончатся уже через пару месяцев, когда первый снег укроет лес.

Едва ли что-то могло изменить её судьбу. Потому она почти ничего не чувствовала, когда смотрела на ещё живого человеческого юношу, которого слуги вносили во двор Сойку на носилках. Разве что лёгкую печаль: ему она тоже ничем не могла помочь, пусть это и был первый человек, которого она видела за много лет.


### Глава 2. Белая ширма


Юкия

Она знала, что сон – тоже своего рода умение. Проваливаться в забытьё и спать столько, сколько могли только кошки или другие бессловесные звери, давно стало её привычкой. Юкия научилась этому взаперти, в этой самой комнате. Сон был её спасением от страха, одиночества и безделья. Порой сквозь дрёму ей удавалось вспомнить книги и свитки, что читал ей учитель, звук сямисена, плачущий и нервный, или вкус рисовых лепёшек. Правда, лица людей, голоса их и имена постепенно стирались из памяти. Если сон не шёл, она проводила своё время, сидя у частой решётки единственного окна. Сквозь него она видела сад Сойку, странное место, где лесные деревья становились кривыми и тёмными. Правда, видела она и полупрозрачную иллюзию того, что показывала сама госпожа. Возможно, именно так эта земля выглядела до того, как чудовище поселилось здесь. Тогда она и впрямь была красива.

Раз в день дверь в её комнату отпирали. Тогда безмолвная служанка приносила Юкии еду. То были какие-то растения, плоды с местных деревьев, мелкие и пожухлые, лепёшки с привкусом плесени. Если Юкия не ела сама, её заставляли. Пища предназначалась не для услады её вкуса, а для того, чтобы поддерживать в девушке жизнь до того момента, который указали волшебные кости.

Однако порой что-то менялось.

Прошло три дня с тех пор, как Юкия увидела юношу во дворе Сойку. Она хотела не думать о нём, но не получалось. Последний раз Сойку заманила в своё логово человека год назад, тот не прожил и часа. Однако незнакомец всё ещё был жив, девушка отчётливо это чувствовала. Невольно она вспоминала то, как сама попала в этот дом. Неужели и неизвестный юноша обладает особенными силами, которые заставили сестёр смирить свой голод на время?

Когда дверь в её комнату отворилась и вместо бессловесной служанки вошла сама Сойку, держа в руке деревянную плошку, по спине Юкии пробежал холодок. Госпожа нечасто навещала её, и у девушки не было ни малейшего желания видеться с ней, даже несмотря на одиночество.

Сойку улыбнулась ей. Та иллюзия, которую она создала для себя сейчас, смутно напоминала саму Юкию, разве что немного старше.

– Не рада видеть меня, девочка?

Юкия предпочла промолчать.

– Даже не смотришь на меня, неужто тебе не по вкусу моё платье?

Женщина рассмеялась собственной шутке. Она прекрасно знала, что пёстрые шелка не скрывают от Юкии истинный её облик, а тот всякий человек посчитал бы отвратительным.

Она поставила на стол плошку. К изумлению девушки, в ней был бульон. Она с удивлением узнала знакомый аромат соевой пасты и лука.

– Паста была в сумке у нашего гостя, угощайся, он сам точно не будет в обиде. В конце концов, он уверен, что здесь его кормят куда лучше.

Женщина вновь рассмеялась. Юкия не была глупа. Юноша не обладал истинным зрением: госпожа держала его во власти иллюзии.

– Зачем он вам?

Девушка сама не заметила, как вопрос сорвался с её губ. Болезненное любопытство сделало её смелее. Она совсем не ожидала, что ещё способна испытывать нечто подобное. Не ожидала, видимо, этого и Сойку. Её брови взлетели над изящно подведёнными глазами, созданными колдовством, а настоящие – все как один – забегали в разные стороны. Юкия не могла привыкнуть к этому зрелищу.

– Малышка Юкия стала любопытной? Не волнуйся, ты его переживёшь… Он сильный духом, да падок на красивых женщин. Потому легко и чарам поддаётся, рад обмануться тем, что я хочу заставить его увидеть и почувствовать. Он хорош собой, молод, да поэт к тому же. Есть повод растянуть удовольствие. Если хочешь, могу дать и тебе с ним поиграть. Скажем, в качестве прощального подарка.

Теперь Юкия корила себя: глупо было думать, что это существо так просто расскажет ей о мотивах своего поступка. Правда, возможно, Сойку и не лукавила, когда говорила, что просто хочет поиграть с добычей. Если бы интуиция не подсказывала девушке, что это только часть правды. Причём меньшая часть.

– Вновь молчишь? Такая покорная, так совсем неинтересно, малышка Юкия.

В мгновение ока женщина оказалась так близко, что смрадное дыхание опалило лицо девушки. Когти впились в подбородок, заставляя поднять голову. Запах тления смешивался с тошнотворным ароматом пожухлых цветов. Юкия инстинктивно попыталась вырваться, но оттого когти лишь сильнее впились в её кожу, оставляя на ней глубокие отметины.

Юкия много раз зарекалась выказывать слабость перед своей похитительницей, но ни разу не смогла исполнить это намерение.

– То-то же, – сказала Сойку. – Не забывай, что я твой самый большой страх. Ешь. Раны не забудь обработать.

Юкия не шелохнулась вплоть до того момента, пока дверь её комнаты вновь не закрылась. Тогда она отёрла подбородок краем рукава сероватого кимоно. Когда-то оно было нежно-розовым, но ткань износилась. Теперь на ней ещё и алели пятнышки крови из царапин, оставленных когтями чудовища. Она достала мазь. Сойку была практична, потому у её пленницы были дорогие лекарства, рецепты которых составляют только самые просвещённые целители. Где уж она их добывала, Юкия предпочитала не знать.

Комната полнилась тишиной и ароматом знакомой с детства еды, где-то под половицами билось человеческое сердце. Она почувствовала, что незнакомец очнулся.

Катаси

Ещё два дня Катаси провёл в постели, хотя он был готов взвыть от безделья в первый же вечер. Ко всему прочему в голове его роились мысли, которые едва ли можно было назвать приятными. Он вспоминал непонимание на лицах товарищей из мастерской, когда рассказал им о намерении покинуть Эдо. Он невольно представлял лицо отца, когда тот узнает, что Катаси покинул место, которое могло обеспечить ему скромную, но безбедную жизнь. Его одолевали сомнения, ведь после двух полных дорожной пыли месяцев путешествия он так и не сумел найти то, что искал… Верно ли он поступил? Не было ли его стремление покинуть Эдо просто юношеским заблуждением?

Госпожа Сойку присылала ему записки с пожеланием выздоровления всякий раз, когда его комнату посещали служанки. Девушки были всё такими же безмолвными. Если бы юноша вздумал нарисовать одну из них, то основой стала бы сильно разбавленная тушь, похожая на невнятный туман: серый и полупрозрачный.

Письма хозяйки были написаны изящным почерком, стремительными движениями кисти, каким могли бы позавидовать некоторые мастера. Бумага была молочно-белой и пахла сухими цветами. Катаси ждал следующей встречи с Сойку и робел при мысли о ней. Он хотел спросить, почему она так добра к незнакомцу. Что за история привела эту красавицу в лесную глушь? Что она имела в виду, когда сказала, что его записи заинтриговали её? Как всякий молодой художник или поэт (Катаси был и тем и другим), он не мог выкинуть подобное из головы. Особенно зная, что женщина могла прочесть то, что он не осмеливался показать никому прежде.

В конце концов на исходе второго дня он решил, что лечения с него достаточно. Юноша решительно откинул расшитое цветной нитью одеяло и встал. Голова противно закружилась, но он справился.

Хозяйка дома сидела в саду, на столике подле неё стояла фарфоровая чашка. Сойку курила, привычно держа в пальцах длинную и тонкую трубку, на кончике которой мерцал тлеющий огонёк. Она выпустила изо рта колечко дыма. Губы её были такими же ярко-алыми, как запомнилось Катаси. Взгляд её смело коснулся его лица, а затем медленно и выразительно скользнул ниже. Тут парень вспомнил, что до самого пояса на нём нет ничего, кроме повязки на правой руке. Это осознание, а точнее, насмешливое выражение на лице прекрасной госпожи заставило его растерять былую решимость.

Сойку вздохнула. Изящным и ленивым движением она подозвала служанку.

– Принесите нашему гостю хаори[4] получше, а то мне холодно на него смотреть. Я надеюсь, дорогой гость, отдых пошёл тебе на пользу.

Катаси, надев стоявшие у крыльца мужские сандалии, подошёл к Сойку. Здесь, среди начавшего золотиться красками осени сада, под небом, ещё по-летнему чистым, она вовсе не производила на него того пугающего впечатления. Глядя на Сойку, Катаси гадал, как вообще её взгляд мог напомнить ему змеиный. Насмешливо вскинутая бровь да лёгкая, не по-женски хитрая улыбка – вот и всё, что видел он сейчас.

Служанка появилась быстро и бесшумно. На плечи Катаси опустился хаори. Ткань была одновременно тяжёлой и нежной, тёмной, но расцвеченной яркими нитями цвета медовых хризантем.

– Не нужны мне такие почести, – с досадой сказал Катаси. – Я странствующий художник без гроша, мне нечем вам отплатить.

– Оставь это. Коли одинокая женщина решила о ком-то заботиться в меру её скромных возможностей – лучше не мешать ей.

Она вновь заставила его ощутить себя незрелым мальчишкой.

– Лучше расскажи мне, как ты оказался один на отдалённой горной дороге, да ещё и в разгар землетрясения. Потешь моё любопытство.

Колечко дыма вновь сорвалось с её алых губ, он невольно задержал на них взгляд.

– Я был подмастерьем у мастера гравюр в Эдо[5], но мне хотелось увидеть места, которые хвалили поэты и философы. Да к тому же в Эдо я лишь копировал чужие работы, а мне…

Катаси осёкся. Он вдруг подумал, как глупо, должно быть, такая правда будет выглядеть в глазах этой женщины, но она и тут его удивила:

– А тебе хотелось стать известным художником, чтобы уже твои работы копировали мастера гравюр, не так ли? Славное стремление для молодого мужчины.

– Вы говорите так, как сказала бы моя бабушка, но вы ведь так молоды.

Зачем он это сказал? Ну что за дурак! Однако Сойку рассмеялась.

– Сочту это за похвалу, дорогой Катаси. Приятно знать, что ты видишь во мне мудрость твоей бабушки. Считаешь меня слишком красивой для подобного?

Взгляд её подведённых тёмной краской глаз опалил его. На мгновение он забыл, как дышать.

– Не смущайся, я и впрямь старше тебя, но ещё далека от поры увядания. Да к тому же здесь меня некому порадовать комплиментом. Коли ты задумал стать поэтом, привыкай к тому, что женщины будут ждать от тебя изящных слов. Я видела твои рисунки. Они интересные. Ты изображаешь не только знаменитые события, красоты природы, но и простых людей. Мне казалось, такие темы не в почёте у художников. Не лучше ли изображать красивых женщин среди цветов, а не крестьянина в поле?

Катаси не знал, что на это ответить. Его самого посещали такие сомнения, да только как объяснить то, что он чувствовал? Что ему, выросшему в деревенском доме, казалось верным научиться изображать весь мир так, как видел его он сам.

– Да не слушай глупышку Сойку, будто бы я хоть что-то в этом понимаю! Главное, что у тебя лёгкая рука!

Катаси не стал спорить, однако невольно вспомнил изящные письма хозяйки и штрихи, точности которых можно было бы позавидовать.

Смех женщины утих, огонёк на конце трубки погас, и она отложила её в сторону. В сад вышла служанка. Катаси совсем не удивился, что в руках у неё был очередной лаковый поднос. Тот был полон рисовых пирожных и спелых гранатов. Неприлично было постоянно есть, да разве только что сама хозяйка не сказала, что нужно позволять женщине заботиться о себе?

– Угощайся, сладости приготовила я сама. Для тебя, мой дорогой гость.

Если бы Катаси был внимательнее, он различил бы тонкие холодные нотки в обманчиво беззаботном голосе. Если бы он был внимательнее, он увидел бы злорадную усмешку, промелькнувшую на лице госпожи всего на миг, когда он взялся за пирожное.

Подмастерье в мастерской гравюр – служба хорошая, да жить на широкую ногу она не позволяла. Потому он искренне наслаждался угощениями, которые казались ему изысканными. Однако он не мог есть чужой хлеб с лёгким сердцем, если не предложил ничего взамен.

– Я хотел бы отблагодарить вас за доброту, госпожа. Может, я могу выполнить какую-то работу в доме?

– Убеждать тебя в том, что в этом нет необходимости, бессмысленно, полагаю? Что ж, есть у меня одна идея.

Она встала, как и подобает госпоже: величественно, опираясь на руку подоспевшей служанки.

– Пойдём со мной.

Катаси поторопился последовать за Сойку. Та двигалась плавно и стремительно, заходя в дом. Юноше вдруг померещилось, что коридор, по которому они идут, бесконечный, а скрип половиц под носками таби какой-то совершенно неправильный. Он не мог догнать стремительно двигавшуюся женщину, точно та парила над землёй. Все его усилия обернулись звоном в ушах. Пожалуй, он всё-таки далёк от полного выздоровления… Как ещё можно было это объяснить?

Наконец Сойку остановилась. Бумажная створка двери отъехала в сторону. То была красивая комната с лаковыми панелями. В самой её середине стояла ширма, мастерски выполненная, но белая, точно первый снег.

– Распиши её для меня.

В тоне её было что-то властное и снисходительное.

– Как именно?

– Как пожелаешь.


### Глава 3. Бамбук, сосна и цветущая слива


Катаси

В мастерской гравюр Катаси переводил тонкие линии чужих рисунков на деревянные дощечки. В просторном помещении было тепло, светло и пахло вишнёвым деревом терпко и тонко. Он настолько привык к этому запаху за последние годы, что, казалось, тот впитался в его кожу и волосы накрепко. Катаси не представлял, чего стоило отцу устроить его подмастерьем. Догадывался только, что это было трудно. Ведь это была не только работа, которая могла дать крышу над головой. Это было ремесло, способное обеспечить будущее.

Ему было двенадцать, когда он впервые появился на пороге мастерской. Мастер, помнится, посмотрел тогда на его рисунки пристально, пробормотал что-то с размеренным довольством и усадил Катаси в углу комнаты, поближе к окну. Когда мальчик с огромным усердием принялся повторять нехитрые действия наставника, тот смотрел на него с одобрением.

Он клеил тонкую рисовую бумагу с рисунком к вишнёвой доске, разглаживал её так, что та будто бы становилась частью дерева, а затем начинал вырезать всё, что оставалось белым, избегая тёмных штрихов туши. Бумажный рисунок ловкого художника переставал существовать, а на его место приходили сотни копий, снятых с резной заготовки.

Наверное, Катаси мог бы проработать на этом месте в светлой комнате, пахнущей вишнёвым деревом, всю свою жизнь. Он продолжал копировать чужие работы месяц за месяцем. Ремесло давалось ему легко, да только была одна загвоздка: Катаси было этого мало.

Чем старше он становился, тем острее чувствовал, что теряет время. Он хотел так много узнать, так много увидеть и почувствовать, а чужие рисунки, на основе которых делались гравюры, начали вызывать смесь зависти и осуждения. Он знал, что может ничуть не хуже. Недаром же он все свои свободные деньги тратил на кисти и тушь, на редкие минеральные краски и бумагу, молочно-белую и гладкую. Он писал стихи, и слова его выглядели на бумаге точно рябь на воде: тонкие и живые. Он рисовал прекрасных женщин, и черты их выходили ещё более изысканными, чем на гравюрах известных мастеров, которые он копировал, вырезая на поверхности дерева.

Ему не было достаточно крыши над головой и возможности продавать расписанные веера на улице, как делал его отец, которого он давно превзошёл. В то же время Катаси понимал: не показав чего-то по-настоящему нового и удивительного, он не сумеет убедить кого-либо увидеть в нём благословлённого небом художника, а не только талантливого ученика гравёра.

Как его ни отговаривали, Катаси покинул Эдо. Он верил, что путешествие по местам, изображения которых он видел в редких свитках и рассказы о которых слышал от странствующих монахов и торговцев, поможет ему. Юноша с упрямством молодого мечтателя стремился найти способ стать тем, кем так желал быть.

Землетрясение застало его всего лишь на третий день пути. Он оказался на безлюдной горной дороге, надеясь увидеть особенно живописные места.

Ему повезло избежать смерти. Однако его ждало ещё одно испытание: белая ширма, которую нужно было расписать так изящно, чтобы всякий, кто увидел её, пожелал узнать имя мастера. Так решил для себя Катаси. Правда, похоже, этой мыслью он загнал себя в тупик. Потому что все идеи, что приходили ему в голову, больше подходили для дешёвых бумажных вееров, которые он привык украшать прежде.

Целый день он провёл в комнате с ширмой, а молчаливые служанки приносили всё новые листы ученической бумаги и уже растёртую тушь. Сойку сама готовила её, будто он, Катаси, был вовсе не проходимцем без гроша за душой, а благородным господином. Это смущало его чуть ли не больше, чем необходимость создать что-то воистину великолепное.

Вечером в комнате появилась и сама хозяйка, принеся с собой неизменный аромат приторно-сладкого цветения. Она изящно присела возле окна, наблюдая за юношей и попивая чай из звенящей чашки. Отчего работать над эскизами стало вовсе невозможно. Он отложил кисть в сторону.

– Ты уже выбрал сюжет, дорогой мой? – спросила она. Голос показался юноше таким же приторным, как запах багульника.

Он показал два рисунка, которые были не слишком плохи. На первом была бегущая река, быстрая и стремительная. По берегам её цвели ирисы. В прибрежных зарослях прятались две утки-мандаринки. Второй же выглядел строже и торжественнее. Здесь было горное озеро и танцующие над его зыбкой поверхностью журавли.

Женщина покрутила рисунки в руках, придирчиво разглядывая. Уже по одному этому жесту Катаси отчётливо понял: ей не нравится. Она натянуто улыбнулась и произнесла:

– Не люблю воду… А птиц тем более.

Ужин был ещё более роскошным, чем накануне, да только Катаси был мрачнее тучи. Кажется, Сойку это даже забавляло. Он бы всю ночь просидел без сна, но сам не заметил, как уснул после чашки саке прямо в саду, хотя такого прежде с ним не бывало. Должно быть, он и впрямь был всё ещё нездоров… Завтрак он ел, почти не задумываясь о вкусе еды, хотя та была так же прекрасна, как и прежде. Наскоро запив всё чаем, он поспешил в комнату с ширмой. Юноша даже не обратил внимания, как Сойку с раздражением захлопнула веер, глядя на его удаляющуюся спину. Все его мысли были заняты ширмой, красками и бумагой.

В конце концов он принялся рисовать то, к чему руки его были привычны. Три зимних друга, сюжет, который так сильно любил его отец. Бамбук, сосна и цветущая слива… Тут-то он и услышал тонкие нотки чужого пения, до того тихого, что засомневался: не почудилось ли ему?

Мелодия была простой и незамысловатой, но голос был на диво приятным и отчего-то совершенно не вписывался своим звучанием в роскошную обстановку дома госпожи Сойку. Кто же это поёт? Может, сама хозяйка? Едва ли. По крайней мере, Катаси совершенно не мог представить, чтобы именно она была обладательницей чудесного голоса, светлого, точно искрящийся на солнце ручей… Тихая песня смутно напоминала ему о доме, о стрекотании луговых сверчков, о высоких деревьях, в тени которых он, будучи ещё мальчишкой, был так счастлив. Да только слов было не разобрать.

Художник осторожно и тихо вышел в длинный коридор, прочь из комнаты с белой ширмой, прочь от испорченной ученической бумаги и бесполезных набросков, которые не понравились и госпоже, и их создателю. На улице стоял полдень. Удивительно яркое солнце не по-осеннему разливалось в саду, прогоняя густые тени, которые окутывали его прошлым вечером. Катаси шёл на голос неизвестной девушки, пока, к удивлению своему, он не понял, что песня льётся из маленького зарешёченного окошка на втором этаже. Оно было едва различимо меж скатов крыши и, похоже, вело в крохотную комнату чердака…

Колебался Катаси недолго, даже перевязанная рука не остановила его. Он ловко ухватился за нижнюю ветку растущего рядом с домом дерева, оттолкнулся от земли и перелез на черепичный скат крыши без особого труда.

Юкия

Юкия была уверена: будь у неё возможность увидеться с неудачливым гостем госпожи, она тотчас же предостерегла бы его. Не теряя ни секунды, закричала бы: «Беги! Беги что есть сил, спасайся!»

Однако в её жизни редко что-то шло так, как она задумывала.

В полдень ясного дня, когда солнечный свет был особенно силён, Сойку и её слуги, рождённые среди теней и сырости, предпочитали держаться подальше от сада. Когда-то, узнав об этой их особенности, девушка предприняла опрометчивую попытку побега. Однако она не смогла отбежать от ворот и на двадцать шагов. Стоило лишь густым теням лесных деревьев сомкнуться над макушкой пленницы, она угодила в одну из ловушек, что оставили госпожа и её сёстры. Даже если бы она смогла миновать её, слуги Сойку нагнали бы беглянку: ведь всего через несколько мгновений они появились будто из-под земли и вернули девушку назад.

Пусть даже ей и не удалось убежать в тот день, Юкия считала полдень самым приятным временем дня. Ведь в лучах ясного солнца за её окном были только листья деревьев, а появления чудовища можно было не опасаться. Девушка просто закрывала глаза, подставив лицо солнечному свету, и вспоминала песни, которым учили её в прежней, начавшей забываться жизни. Она пела о влюблённой в морского духа девушке, о белых чайках и о волнах на солёной воде, которых сама Юкия никогда не видела. Она не открывала глаза, пока песня не закончилась…

Только затихли последние ноты мелодии, веки её распахнулись, а взгляд встретил другой. Она так давно не видела лица настоящего человека, что даже не сразу поняла, кто смотрит на неё сквозь решётку распахнутого окна. Прежде чем Юкия сумела совладать с собой, она испуганно вскрикнула и отшатнулась, пытаясь забиться в самый тёмный угол комнаты.

Сердце стучало как бешеное скорее от неожиданности, чем от испуга. Лишь пару мгновений спустя она осознала собственную ошибку и ощутила настоящий стыд, который не бередил её душу уже очень давно.


### Глава 4. Заложница страха


Катаси

Катаси не успел разглядеть девушку, голос которой привёл его к маленькому окошку, закрытому ажурной решёткой на китайский манер. Он только и успел, что увидеть её удивительно глубокие юные глаза, смотревшие на него с испугом. Она вскрикнула, а он потерял равновесие от неожиданности. Его ноги, обутые в сандалии, заскользили по черепице, грозя падением в наказание за любопытство. Катаси повалился на четвереньки, с трудом сумев удержаться на скате крыши.

– Дорогой гость, скорее слезайте, вам нельзя быть там: госпожа разгневается! – раздался голос со стороны залитого полуденным светом сада.

Горе-исследователь посмотрел вниз и увидел одну из служанок, похожих на бесцветную тушь. Та смотрела на него с нескрываемой тревогой и, пожалуй, произнесла слов больше, чем он слышал от неё за всё время пребывания здесь.

Девушка выглядела откровенно напуганной. Она продолжала сбивчиво просить его спуститься на землю, кланяясь через каждые два слова суетливо и неестественно.

Когда ноги Катаси вновь твёрдо стояли на земле, ему пришла в голову мысль, что, возможно, он навлёк неприятности на эту маленькую бесцветную девушку.

Могла ли Сойку наказать её за то, что не уследила за гостем, который, оставшись в одиночестве, увидел то, что для его глаз было не предназначено? За годы жизни в Эдо юноша не один раз слышал страшные рассказы о жестокости, на которую были способны хозяйки богатых домов по отношению к своим работницам. Порой они срывали на девушках свою злость, а результатом становились поломанные судьбы тех, чья вина не была соизмерима с пережитым наказанием.

# Примечания

1

Кайдан – разновидность традиционного японского рассказа о призраках и другой нечисти, «страшилка».

2

Ама – название женщин-ныряльщиц. Считалось, что женщины могут задерживать дыхание дольше и выносить перепады температур лучше. Поэтому в Японии и некоторых других азиатских странах добычей жемчуга и других даров моря занимались девушки. Общины были закрытыми, а уклад походил на матриархат.

3

Долгое время белый очищенный рис был очень дорогим угощением. В Новый год его старались подавать к столу, так как белые блюда приносили удачу.

4

Хаори – накидка, напоминающая тонкую куртку или рубашку. Надевается поверх кимоно или другой одежды.

5

Эдо – старое название Токио. Эпоха Эдо считается золотым веком традиционной культуры Японии.