Станислав Ленский
МОИ НЕЖНЫЕ КУЗИНЫ. Незабываемое лето

Глава 1. Милые хозяйки

Эта удивительная история произошла со мной в юности, в ту последнюю, уютно-сонную эпоху перед бурями, когда Российская империя жила размеренным ритмом поместий и гимназий. Лето 189… года. Я, семнадцатилетний гимназист Алексей Горецкий, был отправлен в Отрадное имение своего дяди, полковника Афанасия Петровича Горецкого, – поправлять здоровье, набираться сил перед выпускным классом и глотнуть «настоящего русского воздуха», как говорил отец, городской чиновник. Путешествие из столицы было целым миром: грохот буфера, запах угля и махорки, бескрайние поля, мелькавшие за окном вагона третьего класса, сонные станции с криками разносчиков: «Кипяток! Сёмга! Пирожки!».

Дяди в имении не было, он находился с полком на летних сборах, но поместье жило своей жизнью – размеренной, патриархальной, пропитанной запахом скошенного сена, цветущей липы и старого паркета. Встретил меня на станции в тарантасе, запряжённом парой сытых битюгов, кучер Никодим, в синей поддёвке и с окладистой бородой. Дорога от станции до усадьбы тряская, пыльная, мимо бескрайних ржаных полей, крестьянских изб с резными наличниками и стай босоногой ребятни.

Дяди, правда, тогда в имении не было, он находился с полком на учениях в полевых лагерях, зато в поместье обитало замечательное семейство полковника – его жена Амалия Николаевна и две её очаровательные дочки старшая Зинаида и младшая Машенька. Зина была старше меня на год, Машенька ровесница. Встречи с этими девицами я опасался более всего. Был я, тогда как свойственно моему юному возрасту застенчив, неловок и смущался по любому поводу. Особенно в присутствии юных особ женского пола, также волновали меня и дамы постарше. В общем женщины меня и влекли, и страшили. Всему виной возраст, когда над верхней губой пробивается пушок младых усиков, а в груди теснятся первые еще не ясные, смутные желания и чувства, от которых учащается сердцебиение и жар приливает к лицу, вызывая на щеках стыдливый румянец.

Лицо моё было бледным от городской жизни и упорных занятий, с чёткими, но мягкими чертами: прямой нос, высокий лоб, на который всегда норовили упасть тёмно-каштановые, непослушные кудри. Над верхней губой лишь намечался золотистый пушок – предмет и гордости, и стыда. Глаза, карие и большие, по мнению матери, были «задумчивыми», а по моему собственному ощущению – лишь растерянно вбирали в себя этот новый незнакомый мир. Одет я был в дорожный костюм – тёмный, слегка поношенный пиджак и брюки, которые уже казались мне узковаты, белая сорочка с накрахмаленным, тесным воротничком.

Подъехали к белому двухэтажному дому с колоннами и зелёной крышей, утопавшему в сирени и жасмине. На широкой террасе, в кружевной тени от вьющихся роз, меня уже ждали. Сердце моё ёкнуло.

Их было трое. И первой, конечно, взгляд приковала Амалия Николаевна. Ей было тридцать шесть, но в ней была та редкая, царственная красота, которую годы не умаляют, а лишь оттачивают. Высокая, с лебединой шеей и безупречной осанкой, она казалась изваянием из тёплого мрамора. Лицо – овальное, с правильными, словно выточенными чертами: высокие скулы, прямой нос с едва заметной горбинкой благородства, тонкие, но выразительные губы цвета спелой вишни. Но главное – глаза. Большие, светло-карие, с золотистыми искорками и таким длинными, тёмными ресницами, что взгляд её казался одновременно глубоким, проницательным и томно-ленивым. Русые волосы, отливающие тёплым мёдом, были убраны в сложную, но изящную причёску у затылка, открывая изящные уши и шею. На ней было лёгкое летнее платье цвета лаванды, с кружевным воротничком и тонким поясом, подчёркивавшим тонкую талию. В её улыбке, в манере чуть склонить голову, в спокойном, влажном взгляде была бездна уверенности и спокойной, почти божественной снисходительности.

Рядом, словно два прекрасных, но ещё не распустившихся бутона, стояли её дочери.

Зинаида, старшая, была высока и стройна, как тополь. Её красота была классической и чуть холодной: идеально ровные черты, гладко зачёсанные тёмно-русые волосы, собранные в тяжёлую косу, и серые, внимательные глаза, в которых светился острый ум и лёгкая насмешка. В её сдержанности чувствовалась материнская выучка.

Машенька, моя ровесница, была её полной противоположностью. Пышные, медного отлива кудри выбивались из-под простой ленты, лицо с живым румянцем на круглых щеках всё играло выражениями. Карие глаза искрились озорством, а когда она улыбалась – а улыбалась она часто – на щеках появлялись прелестные, неглубокие ямочки. В её движениях была милая, птичья резвость.

Желая показать себя галантным, я, поднявшись на террасу, приблизился к Амалии Николаевне. Она протянула руку – узкую, с длинными пальцами, с одним лишь золотым обручальным кольцом. Охваченный внезапным порывом робкого восторга, я не просто склонился к её руке, но и опустился на одно колено, чувствуя, как жар заливает мои щёки.

– Так вот ты какой, Алёша, – прозвучал над головой её голос, низкий, бархатный, с лёгким, едва уловимым акцентом, выдавшим её остзейское происхождение. – Давненько мы тебя не видели. Как ты вырос! Правда, девочки? Какой высокий и стройный. Ну, проходи в дом, приведи себя в порядок.

Мне отвели комнату в мансарде – светлую, с покатым потолком и огромным полукруглым окном, из которого открывался вид на старый, запущенный сад и пруд. Было спартански просто: железная кровать с пуховой периной, дубовый шкаф, комод с мраморной столешницей, умывальник с кувшином и фаянсовым тазом. Но чистота и запах свежего сена, доносившийся из открытого окна, делали её уютной.

За ужином в столовой с тёмным дубовым гарнитуром и портретами предков в золочёных рамах на стенах я, краснея и путаясь в словах, отвечал на расспросы об учебе, увлечениях, о жизни в столице, о родственниках и общих знакомых. Окруженный таким пристальным женским вниманием я смущался и временами отвечал невпопад, чем веселил девочек и вызывал улыбку на лице Амалии Николаевны.

Ах, какая чарующая была эта улыбка! Тридцатишестилетняя дама была чрезвычайно хороша собой. Потом я узнал, что все офицеры полка её мужа, в том числе и женатые были тайно в неё влюблены. И только авторитет полкового командира не позволял им открыто волочится за прекрасной полковничихой. В присутствии такой красавицы потерял бы голову любой бравый вояка, не то, что безусый школяр. Вот я и краснел, и бледнел, отвечая на самые простые вопросы моей обворожительной тётушки.

…А ночью мне приснился сон. Я стоял не в светлой столовой, а в огромном, сумрачном зале, больше похожем на тронный. Сквозь высокие стрельчатые окна лился неясный, мистический свет. И на возвышении, в резном кресле, похожем на трон, восседала она – Амалия Николаевна. Но не в лавандовом платье, а в тяжёлых, парчовых одеждах, отливавших багрянцем и золотом. На её гладко зачёсанных волосах лежала легкая диадема. В руке – не веер, а небольшой, изящный скипетр. Лицо её было прекрасно и совершенно неподвижно, как у иконы. И я… я стоял на коленях на холодном каменном полу, одетый в простую грубую рубаху. Я не был племянником или гостем. Я был холопом. Рабом. И это ощущение не было унизительным – оно было исполненным странного, экстатического покоя и предназначения. Я склонился, коснулся лбом плиты у подножия её трона, чувствуя на затылке тяжесть её властного, одобряющего взгляда. И в этой абсолютной, добровольной покорности была какая-то высшая правда и сладость.

Я проснулся с бьющимся сердцем, в поту. Первые лучи летнего солнца уже золотили пол. Видение было так ярко, так властно, что я не мог от него отмахнуться. Лёжа и глядя в потолок, я стал разбирать его. И чем больше размышлял, тем более находил, что эта грёза не лишена смысла. Разве она не царица в этом имении? Разве её красота, её стать, её самообладание не делают её существом высшего порядка? Разве не должно благоговеть перед таким совершенством? А как ещё выразить это благоговение, как не полным, абсолютным преклонением? Как не поклоном до земли? Как не готовностью быть у её ног? Конечно, только так! Во сне моя душа, освобождённая от условностей, поняла истину, которую дневной разум боялся признать.

И тут же меня охватила жгучая, почти физическая досада. Какой же я был слепой, неуклюжий дурак! Я преклонил лишь одно колено! Жест галантного кавалера из плохого романа. Нет! Перед ней следовало встать на оба. Не просто коснуться губами кончиков пальцев, а склониться ниже, смиренно, благоговейно, коснуться лбом её туфельки, как во сне. Выказать не учтивость, а поклонение. Пусть бы даже Зина и Маша засмеялись, сочли бы сумасшедшим. Их мнение, их девичья весёлость померкли перед ослепительным величием их матери. Только так я и должен был перед ней стоять. Только в положении раба, признающего её неоспоримое превосходство, я находил своё истинное место. И я корил себя за эту упущенную возможность, за малодушие, заставившее меня играть в светские приличия там, где требовалась глубокая, почти религиозная самоотдача.

«Наивный! – мысленно воскликнул бы я тогда, если бы мог заглянуть в будущее. – Ты и не подозреваешь, что твоя юношеская экзальтация и преклонение перед женской красотой уже замечены, уже взвешены. Ты не знаешь, какую роль уготовили тебе в своих играх эти прелестные, безжалостные девицы, чьи планы относительно тебя, простого гимназиста, только-только начали вызревать в их прекрасных, хищных головках».

Глава 2. Таланты и поклонники

Утро в имении начиналось с густого, молочного тумана, стлавшегося над лугами и оврагами, словно дыхание спящей земли. Сама местность была типичной для средней полосы России – неброской, но пленительной в своей умиротворённой широте. Холмистые поля, перелески темнеющего вдали бора, извилистая, неширокая речка, на которой стояла старая мельница. Центром этого мира был усадебный дом, а его душой – старый липовый парк с запутанными аллеями и заросшим прудом, куда я и отправился на рассвете, следуя предписанию эскулапов о «водных процедурах» и собственному юношескому желанию движения.

Пруд был живописен и немного таинствен. Вода, тёмная у камышей и отливающая изумрудом на открытых местах, пахла тиной и кувшинками. Купался я с наслаждением, чувствуя, как смывается дорожная пыль и городская вялость. Забравшись в густые заросли рогоза и камыша у противоположного берега, я замер, наблюдая за выводком утят. И тут – словно эхо из моего вчерашнего сна – послышался серебристый, сдавленный смех. Сердце заколотилось. Оказалось, в двадцати шагах от меня была маленькая, скрытая от главного пляжа заводь, которую хозяйки использовали как свою купальню.

И вот они появились – две наяды, выбежавшие на песчаную отмель, ослепительные в своей наготой. Солнце, только что пробившееся сквозь туман, золотило их тела. Зинаида была подобна античной статуе – длинноногая, с высоко поднятой головой, узкими бёдрами и маленькой, упругой грудью. Её движения были точны и грациозны, даже в этой простой беготне к воде. Машенька же была воплощением мягкой, славянской прелести: более округлые формы, соблазнительный изгиб талии, переходящий в полные, совершенные бёдра, и грудь, уже обещавшую пышность. Её бег был легче, веселее, ямочки на щеках, казалось, не сходили с лица. Они плескались, смеялись, и я, затаив дыхание, испытывал мучительный восторг и стыд подглядывающего. Кто из них прекрасней? Вопрос был неразрешим. Строгое совершенство одной и сладостная нега другой сводили с ума.

Когда они, наконец, вышли, обсохли на солнце и, не спеша, стали одеваться в лёгкие утренние капоты, я боялся пошевельнуться. Ушли они, унося с собой запах мокрых волос и свежести. Я выбрался из укрытия дрожащий. И на песке, у самой воды, увидел отпечаток – чёткий, изящный след босой ноги. Безотчётный порыв, более сильный, чем разум, пригнул меня к земле. Я опустился на колени и, зажмурившись, прикоснулся губами к углублению, оставленному пяткой. Песок был прохладным. Чей след? Зинин, с её аристократической стопой? Или Машин, более короткой и пухлой? Не важно. Обе казались мне божествами, достойными такого немого поклонения.

За завтраком в солнечной стеклянной веранде, где на столах стояли глиняные крынки с парным молоком и вазочки с земляничным вареньем, царила невинная атмосфера. Кузины улыбались, Амалия Николаевна расспрашивала о моём сне. А потом разговор, будто невзначай, свернул к искусству. Зинаида, отломив кусочек свежего калача, объявила:

– Мы с Машей задумали небольшой домашний спектакль. Хотим поставить отрывок. Не из Островского или Грибоедова, это скучно. А из чего-то… пикантного. От одного автора из Австро-Венгрии.

– О, неужто опять твой любимый фон Захер-Мазох? – лениво уронила Амалия Николаевна, поправляя кружевную накидку на плечах.

– Да, мама, он! – глаза Зинаиды загорелись холодным, заинтересованным огоньком. – Леопольд фон Захер-Мазох. Его называют «галицийским Тургеневым», но это не совсем точно. Тургенев пишет о сложных чувствах, а Захер-Мазох… он пишет о истинной природе чувств. О том, что в основе страсти лежит не обладание, а добровольное подчинение. Что высшее наслаждение для возвышенной натуры – не повелевать, а склониться перед тем, кого считаешь совершеннее себя. Чаще – перед женщиной. Его идеи – это свежий ветер, это смело!

Я слушал, поражённый. Имя писателя мне было незнакомо, но слова Зинаиды падали на благодатную почву, взрыхлённую вчерашним сном и утренним поцелуем следа.

– Алексей, вы нам необходимы, – продолжила Зина, обращаясь ко мне. – Нам нужен мужчина на главную роль. Мы собираемся блеснуть перед молодёжью из соседних имений – Муромскими, Берестовыми, Лутовиновыми.

– Я… я никогда не играл, – пробормотал я.

– Пустяки! Главное – понять суть. Вы будете графом Солтыком, чья душа разрывается между двумя женщинами: чистой, как горный ручей, Анной (тут она кивнула на Машеньку, та скромно потупилась) и роковой, властной Эммой. Вам предстоит объяснение с Эммой.

– А кто будет Эммой? – спросил я, уже догадываясь.

– Ну, конечно, я, – с лёгким высокомерием ответила Зинаида. – После завтрака начнём репетировать в садовой беседке. Вы согласны?

Возражать перед её взглядом было невозможно. Я кивнул.

Беседка, увитая диким виноградом, стала моей первой сценой. Машенька, якобы занятая, отсутствовала. Воздух был густ от запаха нагретой хвои и цветущей липы.

– Итак, ситуация, – начала Зинаида, деловито расхаживая по деревянному настилу. – Эмма отвергает графа. Она говорит, что служит высшим, мистическим силам и не может принадлежать простому смертному, пусть и знатному. Ваша задача – убедить её, что ваше поклонение, ваше рабство станет мостом между её миром и вашим. Вы падаете на колени. Вот здесь.

Я опустился. Паркет беседки был тёплым.

– Прекрасно. А теперь кульминация. Граф, охваченный страстью и отчаянием, целует ей ногу. Это жест одновременно мольбы, обожания и полной самоотдачи. – Она сделала паузу, изучая моё лицо. – Алексей, скажите честно, вы когда-нибудь целовали девушке ногу?

– Нет… – выдавил я, чувствуя, как горит всё лицо.

– Жаль. Но научиться можно всему. Искусству поцелуя, как и любому другому, нужно учиться. Чтобы не было фальши, чтобы зритель поверил. Публика должна видеть не актёра, а человека, для которого этот жест – единственно возможное выражение души. Поэтому – репетируем. Целуйте. Мне. То есть Эмме.

Она шагнула вперёд и поставила передо мной на дерево ногу в лёгкой кожаной сандалии. Мой мир сузился до этой точки. Не было ни сада, ни имения, только я на коленях и её нога, от которой исходил тонкий запах кожи и тепла.

– Прямо… сейчас? – глупо переспросил я.

– Конечно, сейчас. Мы же репетируем, – её голос звучал непреклонно. Я наклонился и робко прикоснулся губами к подъёму стопы.

– Нет, нет, – раздалось сверху. – Слишком робко и формально. Это не светский поцелуй руки. Здесь должна быть страсть. Целуйте не подъём, а пальцы. И не закрывайте их головой – зритель должен видеть контакт. Попробуйте снова. Вложите в это чувство.

Я склонился вновь, стараясь побороть дрожь. Губы коснулись верхних фаланг её пальцев через тонкую кожу сандалии. Это было странно, унизительно и невыразимо волнующе.

– Уже лучше, но всё ещё как у гимназиста, заучивающего урок. Граф Солтык жаждет этого. Для него это причастие. Давайте ещё. И постарайтесь захотеть этого.

В третий раз я припал к её ноге дольше, стараясь представить, что это единственная нить, связывающая меня с этим холодным божеством. Губы ощутили тепло кожи, форму пальцев.

– Вот… совсем другое дело, – в голосе Зинаиды послышалось удовлетворение. – Прогресс налицо. Я нарочно начала со сложного, чтобы вы сразу вошли в суть роли. Понимаете, граф хочет быть рабом. Чтобы сыграть это убедительно, вам нужно… почувствовать это желание. На время наших репетиций и подготовки, – она помолчала, давая словам улечься в моём сознании, – я предлагаю вам не просто играть, а вжиться. Стать не актёром, а настоящим поклонником. Моим слугой. Это будет ваш актёрский метод. Подавать мне что-то, когда я попрошу, предугадывать мои мелкие желания. И, чтобы жест не забывался… например, раз в день, находить момент и почтительно поцеловать мне ногу. Без свидетелей, конечно. Как упражнение для мышечной памяти и души. Это поможет стереть грань между игрой и правдой. Вы согласны попробовать?

Её предложение повисло в воздухе. Оно было безумным, неслыханным. Но разве оно не перекликалось с моими собственными ночными думами? Разве я не мечтал о санкции на своё поклонение?

– Я… если вы считаете, что это поможет искусству… я попробую, – тихо сказал я.

– Отлично, – она мягко убрала ногу. – На сегодня достаточно. Идите, осмыслите свою новую роль. Переспите с ней, как говорят в театральной среде. А теперь пойдёмте, нужно переодеться к обеду. Мама не любит, когда нарушаются установленные порядки.

Я поднялся с колен, ощущая лёгкое головокружение. Следом за стройной фигурой Зинаиды, шедшей к дому с видом полководца после удачного манёвра, я брел, чувствуя, как старый, понятный мир рос сийского имения треснул, и я проваливаюсь в новый, странный и душный, где правила диктовали не здравый смысл и приличия, а тёмные, увлекательные идеи далёкого австрийского писателя и воля прекрасной, холодной девы.

Глава 3. Тайны старой мельницы

Послеобеденный покой в Отрадном был густым и сладким, как мед. Солнце стояло в зените, заливая партерный сад ослепительным светом, в котором дрожали мошки. Я вышел на террасу, намереваясь укрыться с книгой в гамаке, но едва переступил порог, как из-за кадки с олеандром выпорхнула Машенька.

– Алексей! Вот и прекрасно, что вы на свободе, – её глаза блестели озорством, а на щеках играл тот самый прелестный румянец. – Не хотите ли совершить маленькую авантюру? Я давно мечтаю сходить к старой водяной мельнице. Говорят, место жутковатое, но живописное. Черти, конечно, водятся, – она таинственно понизила голос, – но с надежным телохранителем мне не страшно. Вы же меня не бросите?

Просьба её была столь непосредственна, а взгляд таким умоляюще-доверчивым, что отказаться было немыслимо. Да и мысль остаться наедине с этой прелестной, живой девицей, без строгого надзора Зинаиды, заставила сердце забиться чаще.

– От чертей, пожалуй, не спасу, но попробовать стоит, – с трудом сохраняя равнодушный тон, согласился я.

– Отлично! Только тише… – она приложила палец к губам, и это движение показалось мне невероятно соблазнительным. – Чтобы Зина не увязалась. Она только и будет читать лекции про архитектурный стиль или готические ужасы. А мне просто хочется приключений!

Прежде чем я успел опомниться, её теплая, узкая ладонь скользнула в мою, и она, смеясь, потащила меня вглубь сада, прочь от дома. Её пальцы, казалось, обжигали мою кожу. Мы прошли через полуразрушенную калитку в дальнем конце парка, за которой начиналась узкая, малохоженая тропинка, убегающая под сенью разлапистых елей к реке. Воздух здесь был прохладнее, пах грибами и влажной землей.

На одном из поворотов Машенька внезапно остановилась.

– Ой, как же в туфлях неудобно! Пыль набивается, – с деланным вздохом заявила она и, придерживаясь за мое плечо, одной, затем другой ногой сбросила легкие летние туфельки. – Вот, теперь свободна! Люблю чувствовать землю босыми ногами. Алёша, будьте ангелом, поднимите их.

Я, покорно нагнувшись, поднял ещё теплые от её ног туфельки. Они были удивительно маленькие и легкие. Я нес их почти благоговейно, а она шла впереди, легко ступая по пыльной тропке, изредка взвизгивая, наступая на острый камешек. Её босые ноги, с высоким подъемом и розоватыми, аккуратными пятками, мелькали из-под подола платья – белые, быстрые, неземные. Я не мог отвести от них взгляд, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а в голове стучит одна мысль: я несу её туфли. Я, гимназист Алексей Горецкий, несу обувь прекрасной барышни, как паж или верный оруженосец. И это не казалось унизительным – это было сладко и пикантно до головокружения.

Наконец в просвете деревьев показалась мельница – огромная, двухэтажная, из почерневших от времени бревен, поросшая мхом и хмелем. Она стояла на самом берегу, и под ней с глухим рокотом клокотала вода, падая в темный омут. Место и вправду было гнетуще-таинственным.

– Пойдем внутрь! – не скрывая любопытства, воскликнула Маша и, подобрав полы платья, юркнула в зияющий дверной проем.

Внутри царил полумрак, пронизанный золотыми пыльными лучами, пробивавшимися через щели в стенах. Воздух был насыщен запахом старого дерева, сырости и чего-то затхлого. Сводчатый потолок усиливал звуки.

– У-у-гу-гу! – крикнула Маша, и эхо многократно отразилось от стен, смешавшись с её смехом.

Мы осторожно обошли огромное пустое помещение. Посреди него зиял прямоугольный провал в полу, куда когда-то опускалось мельничное колесо. Над ним все еще висел старый деревянный лоток, и по нему, с монотонным журчанием, струилась из желобов холодная, прозрачная речная вода, падая в черную бездну внизу.

Пол вокруг провала был выложен гладким, отполированным временем камнем. Машенька, постояв на нем секунду, вздрогнула и приподняла одну ногу.

– Ой, какой холодный! Ноги просто леденеют. Алёша, дайте туфли, пожалуйста.

Я подал ей туфельки. Она взяла одну, но, взглянув на свою ногу, замялась. Стопа была покрыта тонким слоем дорожной пыли и прилипшими травинками.

– Фу, какая грязнуля, – с отвращением сказала она, – негоже такую в чистую туфельку совать. Весь шелк изнутри испачкается. Знаете что? Придержите меня, я сполосну ноги под струей.

Я неловко обхватил её за талию, стараясь не думать о тонкости стана под слоем батиста и кружев. Она, смеясь и балансируя, наклонилась к струе, но вода была ледяной, струя – неуловимой, а платье мешало. Через мгновение она уже была вся забрызгана, подол отяжелел от воды, но нога оставалась грязной.

– Ничего не получается! – с досадой воскликнула она, и в её голосе послышались нотки каприза. – Я вся мокрая, а эта пыль не отстает. Алёша, милый, вы не могли бы… помочь? Вам же виднее.

– К-конечно, – пробормотал я, чувствуя, как глохнет от собственного смущения. – Что нужно сделать?

– Видите, самой не справиться. Зайдите на ту сторону провала. Я вот так подберу подол повыше, вытяну ножку, а вы её хорошенько отмоете. Только, ради Бога, быстрее, а то вода просто ледяная!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.