# Между двух имён. Антология обмана. Книга 1

Влада Жнецова

Наигравшись с одним миром, Боги поставили его на полку, набили новый стеклянный шар ватой и конфетти, потрясли, ознаменовав начало новой истории. Всевышний инфантилизм – секира, которая обрушилась на сотни шей, но вина опять легла на плечи смертных. А если ты заведомо виновен, то можешь не полагаться на мнение деланных судей. Джейн пришла к этому выводу, когда её дом развеялся по ветру, а семья ушла в землю. В её руки легло ружье, и это ружье было справедливостью. На корабль ненависти она взошла с ним за спиной, и пиратское судно, управляемое причудливыми зверолюдьми – аксолотлями, возвратило её в место траура, в город Плюгопламень, где все и случилось. Справедливость, аксолотли и возмездие – три славных слова, которые она выгравировала на монументе своего жизненного пути. Но что случится, если справедливость больна, аксолотли – тщеславные пираты, а возмездие предполагает геноцид?

## Предисловие

Поначалу я долго думала, что же написать во вступлении. В начале или в конце книги принято оставлять несколько слов о себе как об авторе, о пройденном пути и стремлениях, однако мне кажется, что здесь слова обо мне будут излишни, ибо многое из своих поисков, мытарств и впечатлений я изложила на страницах этой книги, завуалировав и переиначив так, чтобы оно органично вписывалось в фэнтезийную огранку.

В этом сюжете, сказочном и местами гиперболизированном, куда больше от реального, чем может показаться на первый взгляд.

Это приветственное слово. Моя же благодарность адресована моим близким, что верили в меня и растапливали очаг моего вдохновения своим любопытством, и художницам, которые помогли мне с оформлением этой книги. А также всем тем, кто погрузится в придуманный мною мир.

Приятного чтения! И помните: эта книга не предназначена для того, чтобы вызвать сочувствие к безоглядной Справедливости, но она может помочь разобраться в её причинах.

«Я колокол! Я пламя! Я таран!

Безбрежен я и грозен, точно море!

Я твёрдый дуб! Я медный истукан!

Я барабан в литературном хоре!»

«Скиталец», Куприн А. И.

### Глава 1


Рождение мира, как и всякое начало, было ознаменовано рассветом: багряная линия, простёршаяся над горизонтом, вспыхнула, в небесной синеве разлилась золотом и серебром померкших звёзд устремилась вниз, прочерчивая по лазурной глади огненный след. Всколыхнулись спокойные воды, тревожно заклокотали волны, белёсой пеной разбиваясь о скалы, запели тоскливо ветры, расправив незримые крылья, и разнесли свою песнь по необъятным просторам зелёных, пышущих жизнью земель. Трава колосьями изумруда пригибалась под напором прохладного дуновения, принёсшего с моря соль и влагу, вторила танцу осоки, которая кольцом высоких и сочных стеблей сомкнулась вокруг болот, углубилась в зыбкую, питательную почву, протягивая свои трухлявые руки всё дальше и дальше. От стоячих вод тянуло перегноем и затхлостью, тяжёлый смрад с ветром разносился по полям и лугам, робко касался диких колосьев, коих не касались ни руки, ни лапы. Лесные злаки, обласканные светилом, наполнялись его теплом и заботой, набирались здоровой желтизной, приятной вездесущему оку, и пылали золотистыми искрами. Разлились озёра и реки, зажурчали ручьи, звенящие чистой водой, их высокие голоса слились в единый хор мирской благодати.

Неразличимые слова полнились добротой и праведностью, пресные воды покорно несли божий гас, и только шум прибоя, доносящийся из уст бурного моря, несколько заглушал напевную молитву. С протяжным стоном взметнулся ветер, вздыбился и ощерил зубы, раздулся, заполоняя бескрайние земли своим тучным, но неосязаемым телом. Благодатное отдохновение сменилось шумом свежей листвы, грянуло пламя, расколовшее небо надвое. Рана быстро затянулась, сшитая сизыми нитями, и небеса зарыдали от боли. Их пронзительный крик ударил тяжёлым грохотом, бирюзовая гладь потемнела, угадываясь цветом индиго, и снова треснула. Изломанная расселина взорвалась желчью, затем поблекла, червонным окрасившись в глубине, и небосвод, вновь исцелённый, лишённый изъянов, разразился гортанным рёвом, ниспосылав на серые, угрюмые земли потоки жгучих слёз. Вскоре гнев утих, задавленный тоскливой досадой. Туман молочной дымкой сгустился над лугами, заполз в лесные прогалины да в них и укрылся, после чего сокрыл белоснежной вуалью мрачную просеку, избавляя страждущую природу от мглы и злобного морока. Земляная утроба насытилась пролитой влагой, взрастила на своём лоне девственные ростки; набрякло среди свинцовых туч Солнце, созерцая плод веры и правды божеств, что находились везде и одновременно нигде, любуясь своим творением в бесплотных обличьях.

– Великолепие кроется в первозданности, – шептал Хар’ог, исполинским своим небытием склонившись над сотворённым мирозданием, помещавшимся в дланях левиафана прекрасным средоточием изначальных энергий. – Оставим наше дитя нетронутым.

Посеребрённые волосы заструились по светлому небу длинными прядями, примешались к густеющим облакам, изящным росчерком оставленные на голубоватом холсте. Два огромных, сияющих в вышине глаза воззрились на леса, состоящие не только из зелёных деревьев, но и из хрустальных великанов, пустивших волшебные корни в простую, на первый взгляд, землю; на охристые поля, то и дело вспыхивающие златом; на заросли, пестрящие малахитом, да на прозрачные и гнилостные заводи, противопоставленные друг другу в угоду равновесию и незыблемому покою.

– Однако величие сокрыто в ином, – ответил Авелин, и его неосязаемых губ коснулась слабая, блаженная улыбка.

Будучи отроками самой Вечности – извечной Вселенной, властвующей над всем когда-либо существовавшим, – Авелин и Хар’ог, происходя из чрева Вездесущей, были связаны узами братства и кровной преданности, хотя в венах их, тонких, как струны уязвимой души, струилась отнюдь не кровь, а жидкая бесконечность. Костями им служила звёздная пыль, кожей – вечерний сумрак и рассветный багрянец. Их зеницы взирали отовсюду: бельма заиндевевших зрачков виднелись на дне озёр, в лазоревой толще пресных и солёных вод, среди дикой ржи и камышей, окаймивших болота изумрудной порослью.

Изначальные божества были порождены единой материей, из которой после было порождено всё прочее. И ко всему, во что вдыхала жизнь Вселенная, её сыновья прикладывали хладные длани. Мёртвую промозглую пустоту превращали они в целые миры, затем, обняв новорождённую планету величавой пятернёй, подталкивали её к мглистому своду неведения, давая отсчёт первому дню.

Ни общее дело, ни общая Матерь не умаляли различий, которыми Всемогущие были наделены. Хар’ог чтил порядок, с его уст часто срывались оды, в которых он воспевал стремление к безукоризненному идеалу. Нетронутая природа была для него совершенством: долго Хар’ог мог любоваться шумящими ручьями, высокими горами, вершины которых всегда были припорошены снегом, оранжево-красными пустынями и безмолвными, умиротворёнными лесами. Прикосновением пальцев он взращивал душистые цветы, и не было нужды их опылять, ибо чудесные соцветия росли сами по себе, простирая нежнейшие лепестки к светлому небу. Дыхание божества по-отечески трепало кроны деревьев, его счастливые слёзы вымывали моря, во мгновение ока заполняя карьеры не только солоноватой влагой, но ещё и причудливыми, длинными водорослями и прочей растительностью, коей было уготовано произрастать на дне.

Хар’ог с превеликим удовольствием оставил бы шарик, сотканный из первородных энергий, пустым – любой народ, каким бы благодушным ни казался поначалу, обязательно учинял злодеяния, распри и войны. Смертные даже не нуждались во вражьей крови, с завидным и прискорбным успехом карая своих же в угоду жестокости и недальновидности. Хар’ог любил смертных существ, однако, на примере иных миров познав, чем могли обернуться духовная слепота, жажда власти и другие пороки, присущие крошечным созданиям, не желал скорбеть по истерзанной, бессильной планете.

– Неужели ты жаждешь обратить наше творение в бессмыслицу, в картину, которой будешь просто любоваться? – сокрушаясь, вопрошал Авелин. Жизнь его пленила, манила своей приземлённостью, завлекала.

Незримое естество трепетало всякий раз, когда Вечный вспоминал, что своим желанием способен наделить разумом любое создание, какое только задумает. Истинная сила всегда заключалась в возможности воплощать, и Авелин обратил её во благо. Он не пререкался со своим братом, уважая его и считая дражайшим другом, но переубеждал, снова и снова напоминая, какую важную роль играют смертные в вечности претворённого.

– Любой взор тускнеет, любыми красотами пресыщаешься, – Авелин обратился к Хар’огу и мириадами крошечных звёзд рассыпался вокруг его туманного тела, заключая в объятия. Серебристое сияние зыбко растеклось по бесплотной фигуре и обволокло её зябким холодком. – Хочешь ли ты, чтоб наши старания обратились в ничто? – Авелин усмехнулся, и беззлобный смешок тёплым бризом разнёсся от морских берегов к маленькой гавани, выкрашенной в розово-белый жемчужной крошкой. – Нет в живописных пейзажах толка, если ими некому любоваться.

Боги надолго замолчали. Не один день минул в сотворённом ими мирке. Тишина, повисшая между братьями, прервалась хриплым вздохом Хар’ога, ставшим шорохом сухой листвы и шёпотом ветра, доносившегося из зелёных терний впотьмах.

– Я готов до скончания времён лицезреть чистоту этих земель, – божество, отпрянув от изукрашенной диковинами планеты, возвысилось над ней, заключило в ладони и встряхнуло. Над лазурной гладью поднялся высоченный пенистый гребень, но тут же схлынул, убаюканный колыбелью.

Авелин запел, и Хар’ог оставил обиду, вслушавшись в беззвучный, но громкий голос, затянувший песню на языке самой Вечности. Умиротворённая мелодия щебетом птиц разнеслась по бурым равнинам, и первый косяк горластых пташек скрылся за горизонтом.

– Ты знаешь, – Авелин смахнул со своей руки крошечный осколок звезды, и тот, опустившись на землю белоснежным пером, обернулся крылатым светочем, тут же поднявшимся ввысь: огромная птица с вытянутым, чуть загнутым к кончику клювом визгливо гаркнула, и из глотки её хлынул водный поток.

Сверкая хрустальными перьями, она полетела сеять жизнь в засушливые края.

– Ты знаешь, что твоего внимания недостаточно. Моего – тоже, – Бог Первородного Света вразумлял своего брата, и его красноречие лилось с горного склона бурлящим водопадом. – Прошу, отринь упрямство и посели здесь воплощения своей воли.

Хар’ог обвёл плоды совместных трудов придирчивым взором. Невинные, прелестные земли, которые утратят свою божественную суть, как только на них ступит первый жилец, отличный от зверья, смущённо дрогнули под прицелом его незримых глаз. Однако ж было в этом некое очарование, беспощадное, но справедливое и благородное: из спокойствия происходит хаос, из хаоса вытекает спокойствие. Разрушения и беспорядки были цикличны во всех предшествующих мирах, будут цикличны и в этом: за войной непременно последует перемирие, за смирением и молчаливой покорностью – всеобъемлющая анархия.

– Ладно. Будет по-твоему, – Хар’ог зачерпнул пригоршню воды. Пустые глубины пред ним разверзлись и охотно хлынули в исполинские ладони, которые были сжаты так плотно, что и капле было не просочиться сквозь бесплотные пальцы. – Пусть этот народ станет моей отрадой. Воплощением не только моей воли и божественного проведения, но и рассудительности да понимания.

Удостоившись одобрительного кивка Авелина, чьи переливающиеся космы радужным коромыслом перекинулись от одного берега реки к другому, Хар’ог прошептал уже сказанные слова, губами припав к водному зеркалу, в котором отражался не он, а ясное небо, светило и мягкие облака. Синяя гладь подёрнулась рябью, набрякла и вздыбилась, поднимаясь из толщи; вскоре в пульсирующей субстанции проявились очертания человеческой фигуры. Но силуэт и в росте, и в изяществе превосходил топорных людей, которых Вселенским Сынам уже доводилось сотворять ранее.

– Дитя воды, – восторженно заключил Авелин и простёр руки к зарождающемуся силуэту.

Лозы кустарников удлинились и нежно коснулись сгустившейся бирюзы. То были не просто лианы, а пальцы, пожелавшие ласково ощупать будущего скитальца.

Разразившись переливчатым звоном, звездопад вихрем закружился вокруг утончённой фигуры, окутал слабое тельце с головы до ног и, опутав магическим шёлком, сдавил, сквозь бурлящий кокон процедив водные капли.

Озерцо, осушенное практически до дна, вновь исполнилось влаги, и алые кувшинки показались на его поверхности. Красные бутоны взволнованно качнулись на мерных волнах и, раскрывшись, окропились кровью, которой замироточила стеклянная сфера, преломившая золотистое свечение.

Зародыш, воссозданный из чистейшей воды, скрючился в хрупком чреве, свернувшись беспомощной тенью, и его глаза, с трудом угадывающиеся в мутном кристалле, вспыхнули серебром, подобно божьим очам. Дитя шевельнулось, и раздался оглушительный хруст. Жемчужная скорлупа дала трещину, та взвилась змеёй по тонким стенкам чистилища. Мгновение спустя зазвенели ледяные осколки, охрипший ветер заглушил их пронзительный визг своими увещеваниями, поэтому вскоре над водоёмом воцарилась покойная тишина. Тело, покрытое инеем, упало, призраком своенравия мелькнув перед глазами, и камнем пошло ко дну.

Авелин ахнул, простонал скрипом величественных древ, губы его дрогнули, а руки потянулись к водной кромке, по которой до сих пор расходились тревожные круги. Хар’ог, холодным дуновением подлетев к зелёным лозам, бережно отодвинул их, не позволив брату простереть ладони к созданию, исчезнувшему в лазурной утробе.

Если бы Боги нуждались в дыхании, то непременно бы его затаили, поражённо застыв в томительном ожидании. Авелин, притихший от ужаса, досады и разочарования, покорно отступил, потеряв контроль над ростками. Хар’ог же, казавшийся своему брату изощрённым душегубом и истязателем, улыбался солнечным диском, наполовину сокрытым за облаками. Он ждал.

– Как ты мог! Что за неслыханная дерзость! Ты…

Гневная отповедь Авелина прервалась, толком не начавшись. Из водных глубин показалась согбенная спина, вслед за ней из укромной синевы выдался круп, после него – жилистая шея, несущая звериную морду – вытянутую, но безмерно добрую.

– Это что? – удивлённо спросил Авелин, не подумав, сколь бестактно и оскорбительно прозвучал его вопрос. Но факт оставался фактом: божество видело, как в озере скрылось нечто, похожее на человека, однако на поверхность всплыла животина, уподобленная равнинной лошади.

Между тем загадочное создание раздуло ноздри, фыркнуло и встрепенулось. Медовые глаза, рыжеющие к уголкам, сгрудились, собрались в кучу. А потом, беспорядочно забегав по окружающим красотам, расщепились на маленькие зеницы, которые облепили большие очи. С обеих сторон морды на том месте, где должна была зиять глазница с блестящим в ней оком, расположилось по три глаза. Меньшие кругляши проворно озирались, двигая продолговатыми зрачками отдельно от основных зениц. Вместо гривы на голове ожившей диковинки, ближе ко лбу, высился рог, в отличие от щуплой туши исполненный в красно-синих тонах. Тело же, напоминающее лошадиное, на просвет казалось стеклянным. Прозрачная плоть пропускала золотые лучи, и крепкий скелет, очерченный янтарным изваянием, просматривался так отчётливо, что ввергал в удивление заворожённого Авелина.

Зверь со свистом рассёк воздух хвостом, не пушистым и мягким, а тонким, походящим на хлыст, вскинулся и, оттолкнувшись крошечными копытцами от водной глади, как от земной тверди, выпрыгнул на берег, одним рывком преодолев внушительное расстояние.

– Это, – Хар’ог прыснул смехом, и на травяном ковре засияла роса, – проводник моей воли и первый праведник новой расы, – пояснил он, но тут же цыкнул, пылью дунув в бесплотный лик своего брата.

Причудливая лошадь, вырвавшаяся прямиком из мира грёз и фантазий, встала на дыбы, вытянула шею и, визгливо заржав, обмякла. Её шкура, прекратившая сиять бирюзой, безвольно повисла; кости, охваченные рыжеватым свечением, преобразились и спрятались во плоти голубой, как небесная высь. Разогнувшись, божьим взорам показалась похожая на человечью фигура. Нагое дитя куталось в шкуру создания, в чьём облике явилось из глубинной синевы. Волосы первопроходца были столь же белы и длинны, как и у его извечного пращура. Желтоватые блики теплынью осели на гладкой лазоревой коже, согревая её.

Порождение водной стихии и чар Всесильного Предтеча повело длинными, вздёрнутыми кверху ушами. Их синеватые кончики дрогнули, роняя на землю крупные капли, и в тех местах, куда попала морось, омывшая волшебное тело, проросли фиолетовые цветы. Они приветливо качнули бутонами, будто склоняя головы пред ликом создателя, и существо, поглядев на красивые растения, развело руки в стороны, с распростёртыми объятиями встречая солнечный жар.

– Стало быть, мой черёд, – провозгласил Авелин, по-прежнему дивясь роскошной шкуре, накинутой на узкие плечи смертного. Бог улыбнулся, и его улыбка туманным пурпуром вечернего зарева разлилась вдоль багровеющего горизонта. Дланью, не скованной телесной немощью, ухватил он лучи уходящего солнца, натянул их бордовыми струнами и оборвал.

Золотая канитель закрутилась, не в силах сопротивляться божественному проведению. На последнем издыхании отходящее ко сну светило обдало сплетение изначальных энергий прощальным теплом, после чего скрылось в недрах алеющих небес. Хлынула тьма, чернильным пятном растеклась по красочной синеве, погружая земли в промозглую дремоту, и только клубок, свернувшийся из солнечных нитей, освещал небольшой клок чёрного неба.

– Дитя Солнца, как я погляжу, – Хар’ог с интересом приблизился к пламенной сфере и дунул на неё лёгким ветерком, искренне воздыхая.

Остуженное тихим дыханием, сплетение огненных потоков вспыхнуло приятной желтизной, которая быстро сделалась золотой и растеклась по небу небрежным мазком. Шар, уступающий в размерах множеству солнц, светил столь же ярко, как и любое из них, однако его свет не причинял вреда, не сжигал и не ослеплял, лишь грел, лучась святой благостью. Медная, отливающая стальным блеском сфера, как полукружия, сотворённые из воды да льда, раскололась, из неё брызнуло стеклянной россыпью сияние, которое на считаные мгновения заслонило собой всё вокруг. Золотистая скорлупка плавно, словно лепесток, опускалась вниз, кружась в потоках заботливого ветра. Оказавшись на земле, солнечная люлька сверкнула в последний раз и рассыпалась самоцветами, драгоценными каменьями, и те пёстрой мозаикой застыли на озёрном прибрежье, близ вод, из которых вышел синекожий пророк, облачённый в мантию своего второго обличья.

Ночной морок рассеялся, и в уцелевшем полушарии огненной сферы шевельнулся кто-то живой. Уцепившись за ровный искристый край, показалась бледная рука. Дитя небесного пламени подтянулось, шатко поднялось на ноги и разогнало властвующую черноту свечением своего тела. Обнажённая плоть испускала благостный свет и своим цветом напоминала спелый персик. Посланник, как и его предшественник, отличался от людей не только красотой и изяществом, но и длинными ушами, острыми, как перьевой стержень, и нежными, как поцелуй дождя.

Поток воздуха налетел на порождение первородного пламени и толкнул его в спину, помогая перешагнуть край золочёной скорлупки и ступить на мягкую, податливую траву, приятно щекочущую босые ноги.

Небожители, из возвышенного небытия извергнутые в мирскую приземлённость, встретились взглядами, их милые лица с утончёнными, запоминающимися чертами исказились в выражении несказанного удивления. Волхвы и предводители двух новых народов встретились, не ведая, что вскоре встанут во главе сотни подобных им, а после, используя дары природы, возведут города и обретут свою Родину.

– И будут они братьями, как мы, и будут их племена дружны между собой, как дружны между собою мы, – Авелин возвратил на светлеющее полотно солнце, взор которого обратился на пока что единственных смертных. – И пусть видят они в народах друг друга лишь родню и соратников да не возжелают их крови, как вражьей.

– Пусть станут они воплощениями нашей воли и нашей веры на этих землях, – Хар’ог зашумел, запел морскими, озёрными, речными глубинами, засмеялся звоном ручьёв, радостно закряхтел их звучным журчанием. – Да будет так.

– Да будет так, – отозвался Авелин, вновь рассыпавшись вокруг брата несметным скопищем звёзд.

Он обнял Хар’ога так, как умел, и Хар’ог обнял его в ответ.


ДЖЕЙН

### Глава 2

Посреди мрачного ельника стояла небольшая хижина, больше напоминавшая сторожку. Деревья, одетые в тёмно-зелёную хвою, расступились перед ней и склонили острые вершины в безмолвном почтении. В ветвях древней трухлявой ели, бдительно взирающей на меньших собратьев с высоты поднебесья, заухал филин, сверкнув оранжево-красными глазами впотьмах. Шумела трава, убаюкивая уставший, изнурённый летним зноем лес. Её шёпот не смолкал ночами, и ветер надсадными стонами вторил тихим сказаниям, будто бы вздыхая над каждым словом. Загустев, словно скисшее молоко, мрак окружил тёплую избу, взошёл на крыльцо и поднял чёрную руку, чтобы потревожить хозяйский покой, но желтоватый свет лучины, горящей за круглым оконцем, прогнал его прочь, обыденно уютным, домашним сиянием ошпарив когтистые пальцы.

Из-под двери, надёжно запертой на засов, тянуло ароматом жареного мяса и пряностей. Тонким шлейфом он стелился по тропе, ведущей к скромному обиталищу, внутри которого буйствовал он многообразием вкусных запахов, заставляя голод ворочаться в животе ноющей тяжестью. Но все домочадцы были сыты: тарелки опустели, сок натёртой специями туши шкварчал в печи, подогреваемый тлеющими углями. Звучно опустился в кадушку с водой деревянный черпак, плеснул студёной влагой в раскалённое нутро очага, и красноватые угольки зашипели громче прежнего, после чего умолкли, испустив последний дымок.

На круглобокой тумбе догорала свеча, которая осталась единственным источником света и жара, когда хриплое дыхание затушило горящую щепь. Воск тёк по медным стенкам подсвечника белыми каплями, собирался в поддоне, застывая молочным озером. Фитиль неспешно пожирало пламя, с удовольствием и игривым азартом вкушая лакомство.

– Что произошло дальше?

Голосок, исполненный искреннего любопытства и избавленный от притворства, свойственного запятнанным грехами взрослым, нарушил сонную тишь нежданным вопросом.

Голова приподнялась с подушки, набитой перьями, и медно-красные волосы, линией корня уходящие в спелый каштан, растрепались, жидкими прядками рассыпались по узким плечам, заползли за ворот ночной сорочки и щекоткой кольнули грудь. Розовощёкое лицо озарилось улыбкой, насланной полусном, в глазах же искрилась, переливаясь яркими красками, чудесная фантазия, рождённая воображением после услышанной легенды.

– Узнаешь завтра, – Сесилия подцепила остренький подбородок дочери пальцами и, приблизившись, заглянула в карие зеницы, во тьме которых читалась детская обида и скука. Тогда она отняла руку от девичьего лица и провела ладонью по взъерошенным волосам, приглаживая непослушные локоны.

Из пряди, закрывающей ухо, выпало гусиное перо, которое выбилось из подушки.

Сесилия взглянула на чистую наволочку, усыпанную вышитыми подсолнухами, и задумчиво повела бровью, увидев торчащие нити и всё те же пёрышки, выглядывающие из разодранного шва. Было похоже на проделки детских ручонок, учиняющих проказы по велению капризной хозяйки.

– Ты мне уже третий день обещаешь дорассказать, – насупившись, девочка встряхнула головой. Тёмно-русые волосы колыхнулись, обнажив заострённые кончики ушей.

Сесилии оставалось лишь дивиться тому, как в маленьком дитя от рождения помещалось так много упрямства, задорной спеси и самоуверенности.

Со скрипом открылись крохотные дверцы подвесных ходиков, и оголтелая птица вылетела наружу. Она повисла на старой пружинке, мелодично пропела, возвещая о наступлении полночи, а затем спряталась обратно, исчезнув в темноте часового механизма. Сказочный пряничный домик погрузился в тишину: только и было слышно, как поскрипывали, притираясь друг к дружке, шестерёнки внутри него. Свет в игрушечных оконцах погас, заводная пташка заснула до полудня.

– Чувствую, кое-кто будет клевать носом за завтраком, – Сесилия примяла одеяло, подвернула его край и подоткнула под бок, побоявшись, что дочь, впечатлённая красочными рассказами, извернётся в волшебстве грёз и свалится с кровати. Такое уже бывало. – Йенифер, я не пущу тебя на рыбалку, – она предприняла последнюю попытку утихомирить ребяческое любопытство, но, судя по влажному блеску, заплясавшему в глазах девочки, она была тщетной.

Обида кольнула сердце, Йенифер скрестила руки на часто вздымающейся груди и отвернулась, пренебрежительно хмыкнув, тонко так, с напыщенной звонкостью.

– Ну и не пускай, – она помрачнела. – Не очень-то мне и хотелось.

То было ложью. Отца она любила так же сильно, как и свою мать: обожала проводить с ним время, угадывая животного по следам, оставленным на влажной почве, расставляя сети на жирную рыбу, что водилась в ближайшей реке, и просто прогуливаясь по цветущим опушкам, по дышащим сочной зеленью лугам.

Многое почерпнула Йенифер из рассказов своего родителя, много тайн выведала, и все знания, усвоенные ею, объединяла польза: каждая история отца была поучительной. Он без прикрас и околичностей поведал своей дочери о том, какие существа, не только живые, но и потусторонние, водились в лесной чаще. Злые и проказливые духи паслись поганым стадом в тех местах, к которым не вели тропы. В предостережениях Вальтер не видел ничего плохого, этим и отличаясь от Сесилии – его белорукая, очень добрая и ласковая, но порой чрезмерно осторожная супруга не хотела, чтобы их дочери снились кошмары после страшных историй.

Эльфы и люди были полными противоположностями. Влюблённые, чей союз изначально не одобрила ни одна из сторон, даже с именем своего дитя определиться не смогли. Вальтер выказывал протест, слыша высокомерие в напевных именах народца Авелин, Сесилия же не хотела, чтобы свет её очей, её очаровательную девочку, звали по-человечески грубо и безыскусно. Не в силах пойти против своих убеждений, супруги пришли к неожиданному, но, скорее всего, единственно верному решению: каждый из них называл дочь по-своему. Вальтер кликал её Дженифер, Сесилия звала Йенифер на эльфийский манер. Однако чаще всего девочка была обыкновенной Джейн.

Это имя вобрало в себя, по мнению матери и отца, всё самое лучшее от обоих вариантов. Но полные формы не канули в лету, продолжив сыпаться с родительских уст. Джейн довольно быстро привыкла, поняв, что к чему, и ей в какой-то степени было приятно осознавать, что у неё было целых три имени. При знакомстве с другими детьми она каждый раз представлялась по-разному, а потом со смехом наблюдала, как её новые друзья мучатся догадками.

Жаль, что пора задорных игр и хороводов минула, затмив приятные воспоминания зябкой пустотой. Сесилия, Вальтер и Джейн были вынуждены покинуть городские стены и укрыться в изумрудной гуще лесов, в небольшой избушке, которую им благосклонно предоставили для проживания.

Им пришлось оставить шумный город, по-людски уродливый и грязный, дурно пахнущий канализационными стоками и кислым спиртовым ароматом дешёвого вина, которое и вином-то назвать было нельзя (так, бормотуха, выжатая из переспевшего винограда и выдержанная в гнилых бочках).

Но были в столице приземлённых людей и неповторимые красоты. Сесилия дивилась огромными статуями, возведёнными на главной площади. Величественными изваяниями эльфийку было не удивить, однако статные фигуры рыцарей, вырезанные из камня, восхищали её. Сесилия останавливалась, замирала на месте с запрокинутой кверху головой и смотрела на лица недвижимых исполинов, сокрытые за металлическими забралами. Солнце играло белым золотом на железных набойках, которым кузнецы искусно придали форму шлемов и лат. Поразительное сочетание металла и камня отпечаталось в возвышенной душе оттиском чего-то прекрасного.

Именно тогда Сесилия поняла, что красоте всюду есть место: и в эльфийских городах, и в людских селениях, и в лесах, и в болотах. Куда ни глянь – везде взор выхватывал из серой массы житейского обихода нечто чудесное.

Вот прошла девушка с волосами рыжими, как огонь. Кучерявые пряди упали на её лицо пламенно-красными всполохами, блеснув в дневном свете розовеющей охрой. Вон, чуть поодаль, на крыльцо небольшого, но аккуратного домика запрыгнула трёхцветная кошка и принялась умываться, забавно скрючив чёрно-белую лапку. Природа наградила её необычным узором: хвостатая проказница словно носила носочки из белого батиста. Тут же из дверей хибарки вышла худая, тонкорукая и бледнолицая девочка. В руке она держала красно-жёлтое яблоко с идеально круглыми боками, и сочный плод казался неестественно ярким на фоне бескровной детской ладошки. Бесцветные губы прижались к золотистому боку, девочка откусила кусок, заметила кошку и, переложив яблоко в другую ладонь, погладила её влажной от сока рукой.

И в рыжеволосой красавице, и в тощей кошке непонятного цвета, и в исхудавшей от голода девочке была деталь, очаровавшая Сесилию. Все они были по-настоящему живы: никаких обязательств и скрупулёзности, никаких напыщенных манер и чванливого благородства.

В искренности эльфы значительно уступали людям.

В дверь постучали. Громкие и чёткие три стука напугали забывшуюся в воспоминаниях Сесилию. Она встала, торопливо засеменила к двери, изящно схватилась нежными руками за массивный засов и отворила её. Румяное, отдающее спелостью персика лицо обдало лесной прохладой. В равнодушном молчании эльфийка вернулась к дочери и снова опустилась на край её кровати, дожидаясь, пока шорох тяжёлых мешков снаружи утихнет.

Со скрипом прогнулась деревянная половица. Вальтер шмыгнул замёрзшим носом, краска морозной ночи разлилась по его лицу, как румяна пьяной горячки. Тёмные, буроватые волосы с вкраплениями светлых прядей слиплись под жёстким капюшоном, который ниспал на глаза, сочившиеся алеющей мглой, как переспелые вишни. Подол плаща, сшитого из ткани неброского болотного цвета, был покрыт иглами сухой хвои, перепачкан грязью и стоячей водой луж, покрывших землю после недавнего ливня.

Сбросив грязное полотнище с такой лёгкостью, как если бы это была вторая шкура, которая к тому же ничего не весила, Вальтер развязал стянутые узлом концы башлыка, отделанного лисьим мехом, стащил тёплый убор с головы и выдохнул, подставив лицо под жёлтый свет догорающей свечи.

Тени просочились в морщины, кругами набрякли вокруг глаз, очертили рельеф вороньего носа с горбинкой, отчего родной отец показался Джейн загадочным гостем из леса, кое-как нахлобучившим на себя походный тулуп.

Грузно перевалившись через порог, Вальтер подволок хромую ногу, добротно перетянутую льняной портянкой. Белые, слегка истёртые книзу онучи, красиво обвязанные оборами крест-накрест, выделяли на фоне синих штанин напряжённые голени. Старое ранение, полученное на службе при королевском дворе, частенько давало о себе знать, поэтому Вальтер бродил по лесу, опираясь на посох, которым заодно прощупывал твердь под стопами, дабы убедиться, что поблизости нет болот. Трясины в этих краях были зыбкими и сжирали заблудившихся раззяв во мгновение ока.

– Ну наконец-то, – Сесилия обернулась. Взгляд её обжигал странной жалостью и безмолвной обидой.

Когда-то яркие, зелёные глаза поблекли и постарели. Только они выдавали истинный возраст эльфийки, связавшей себя узами брака с простым смертным мужчиной. Её нежное лицо вытянулось, скулы заострились, и она, задержав взор на лице Вальтера дольше обычного, понуро свесила голову. Страсть их давно угасла, обернувшись привычкой. Той самой привязанностью, с какой собака глядит на своего хозяина.

Внезапная любовь, которая дуновением летнего ветерка принесла вкусные запахи спелых яблок, душистых роз и ландышей, переросла в стойкое чувство нужды в объятиях и поцелуях друг друга. Но вскоре прикосновения сделались топорными: Вальтер целовал бледную руку как бы наотмашь, Сесилия оголяла перед ним свою шею как дар и мимолётное утешение. Ни колени, кокетливо показавшиеся из-под задранного платья, ни узкая талия и округлые бёдра, которые Вальтер самозабвенно ласкал когда-то, не восхищали, не пробуждали боле ноющий спазм внизу живота. Брак приелся, быт высосал из него последние соки. Сесилия понимала, что с мужем её связывают общие воспоминания, пронизанные жаром распалённых желанием тел; искренняя приязнь и дочка, которую они любят до беспамятства. Однако любви, горячей и нежной, воспетой поэтической лирой, между супругами больше не было. И это пугало бы, если бы не чёткое осознание, что к такому исходу приходили все брачные союзы, в порыве страсти прозванные нетленными. Рано или поздно.

Сессилия была красива собой и привлекательна, прожитые годы никак не сказались на её очаровании, Вальтер же постарел, в густую копну его чёрных волос закралась ранняя седина, а на затылке, среди мягких прядей, зияла проплешина. Возмужав, он перестал бриться. Его выдающийся подбородок затянулся коричневой порослью, над верхней губой темнели короткие усы, сращенные с небрежной бородкой, которая покалывала изнеженную эльфийскую кожу во время редких поцелуев и близостей. От него не пахло тем приторным парфюмом, которым давным-давно восхищалась Сесилия, нет, теперь его кожа источала въедливый запах хвои и древесной смолы, горький душок несвежего пива из грязной забегаловки и затхлость потливого, взопревшего тела.

Вальтер никогда не позволял себе касаться жены немытыми руками или приближаться к ней вот так, неотёсанным дикарём возвратившись с охоты. Он тщательно умывался, просил Сесилию нагреть в купальне воду огнём её рук и счищал зловоние со своего тела, изрядно смазав кожу лосьоном из мыла, воды и сока свежих хвоинок.

Сесилии осточертел этот запах. Но она снисходительно улыбалась, скрывая своё раздражение, и тогда Вальтер улыбался ей в ответ, пряча за улыбкой грусть и тоску. Он сознавал, что повинен в том положении, в котором оказалась его семья, но ничего предпринять не мог. И только взгляд жены, горящий пламенем мягкого укора, напоминал ему о былых ошибках.

Вот и сейчас, сидя у изножья кровати, она смотрела на него так же.

– Что? – спросил Вальтер, шутливо выпучив глаза. Моргнув, он растянул искусанные губы в усталой улыбке и, затворив дверь, стукнул каблуками тяжёлых ботинок по деревянному полу. – Кто кого обидел?

Джейн робко выглянула из-за плеча матери.

– Я не хочу спать, – живо пробормотала она, заметно повеселев. Карие глазки, куда более тёмные, нежели у её отца, быстро забегали по бревенчатым стенам. – Я хочу продолжение истории!

Вальтер приблизился, склонился над дочерью и ласково потрепал её по волосам своей мозолистой ладонью. Он нацепил пахнущий древесной смолой и дыханием хвойника башлык на детскую голову и громко хохотнул, надув крепкую грудь колесом. Меховая шапка с широкими завязками сползла на светлый лоб, закрыла глаза. Джейн фыркнула, поправила тёплый убор и рассмеялась. Башлык насквозь пропитался отцовской любовью и заботой, девочка вполне могла бы уснуть в нём, чтобы запечатлеть в памяти родное тепло, но недосказанность вкупе с любопытством вынуждала её бодрствовать.

Сесилия вслушалась в звенящий смех дочери. Тонкий, как пение колокольчика, приятный уху, он сочился искренней, приторно-сладкой радостью, как сочатся мёдом пчелиные соты. С белой завистью и сердечным трепетом Сесилия любовалась Джейн, с невыносимой болью предвещая, сколь сокрушительной и невосполнимой будет утрата детских надежд.

Мир, созданный Богами, был чист и непорочен до той роковой секунды, когда на его поверхности зародилась жизнь. Жизнь дала начало длинной веренице грехов, поломанными судьбами уходящей вдаль, за пределы действительности, которую мог постичь несовершенный разум смертного существа.

Сесилия с улыбкой скорбящей, убитой горем женщины смотрела на Джейн, протягивающую к Вальтеру руки в невинной просьбе обнять её. Когда-то и она, Сесилия, благородная эльфийка и умелая чародейка, чувствовала такое же счастье всеми фибрами своей чуткой души. До брачной рутины струны её естества дрожали переливчатой мелодией от мимолётного поцелуя возлюбленного, теперь же какая-то надорванная леска едва-едва дёргалась за рёбрами при виде светозарного лица её дочери.

Образ Вальтера серым грузным пятном маячил на периферии померкшего взора. Он просто был: поддерживал в трудную минуту, оберегал, холил и лелеял в своих крепких руках. Скучающе подперев голову рукой, Сесилия разглядывала смуглое, поросшее колючей бородкой лицо мужчины, некогда бывшего белоликим красавцем с чистым и гладким подбородком. Время осушило кубок юности до дна, сплюнуло в медную посудину зрелость. Тот Вальтер, которого полюбила Сесилия, не был суровым охотником, отдыхающим от опостылевшей бытности разве что за играми с дочерью.

Болезненное, сравнимое с неизлечимой хворью осознание пулей пронеслось в калёных мыслях Сесилии: что она, что её муж – оба возложили свои жизни на жертвенный алтарь. И ради чего? Ради скитаний с дитём на руках и приюта в деревянном домишке? Влюблённость была мимолётной, а вот её последствия переменили ход дальнейшей судьбы, направив её в иное русло. И казалось бы, неправильны такие доводы, в корне ошибочны. Сесилия обрела своё счастье: вот оно, лезет к мужу, одними глазами вымаливая продолжение истории.

Но почему-то она не была счастлива.

Нет, Сесилия души не чаяла в своей дочурке, избрав её своей отрадой; всю любовь отдавала ей, супруга же одаривала прохладной лаской и томной привязанностью, но во многих семьях и этого не доставало! Так почему же в груди так пусто и холодно, будто она что-то безвозвратно потеряла?

Потеряла ли она саму себя, или то просто ночной сквозняк наслал на неё холод? Сесилия не знала. Или, быть может, понимала всё слишком хорошо, чтобы признаться в этом хоть кому-то. Она не была честна и откровенна даже с самой собой.

За окном разбушевалась непогода. Налетел сильный ветер, сдувая покров ночного уюта со спящих елей и прогретого дома, ударился в ставни и ринулся прочь, призрачным волком рыская вдоль редких просек и хвойных ветвей. Его замогильный вой с шорохом увядшей листвы разнёсся над лесной опушкой, такой же густой, как ворот, опушённый лисьей шерстью. Вглядевшись в непроглядную темноту, поглотившую и зелёные дебри, и далёкий ручей, и хмурое небо, Сесилия стащила с головы Джейн башлык и молча протянула его мужу. Отмахнувшись от саднящего душу наваждения, она улыбнулась, и в этой улыбке угадывалась вся мирская боль, весь тяжкий груз напрасно прожитых лет.

Вальтер смял меховой убор в широкой ладони и отвернулся. Аромат горячего ужина щекотал его ноздри, запахом жира и специй заползал в лёгкие, голодом сворачивался в желудке, терзая ноющей болью. Переваливаясь с ноги на ногу, Вальтер, словно медведь, грузно идущий на задних лапах, подошёл к накрытому столу и уселся в его изголовье.

Часом ранее Сесилия умяла половник тёплого супа с ломтем свежего хлеба. Сытая и умасленная, она не захотела составить супругу компанию, а бережно привлекла дочь к себе, помогая улечься. Русая девичья головка устроилась на материнской груди, Джейн вслушалась в спокойное биение сердца и размеренное дыхание, которое убаюкивало лучше колыбельной. Но девочка упрямо держала глаза открытыми и вопрошающе поглядывала на свою мать, умоляя досказать легенду.

– И так… – Сесилия поправила белый воротничок детской сорочки, отделанный кремовым рюшем, и мечтательно обратила взгляд к потолку. – Чтобы дать своим народам напутствия, Авелин и Хар’ог, приняв обличья смертных, спустились с высот божественной обители на землю и закляли детей света и волн быть едиными, неразлучными, – она поцеловала Джейн в тёмную макушку и улеглась рядом, согревая не только любовью и объятиями, но и теплом своего тела. – И просили Боги ни при каких обстоятельствах не проливать родную кровь, ибо убийство брата или сестры не по крови, но по происхождению, Авелин провозглашал страшным грехом, а Хар’ог вторил его наущениям. В два голоса достучались они до умов созданий своих и с покоем вернулись в объятья Вселенной.

### Глава 3

Властвуя в вездесущем небытии, в той ипостаси мира, что не доступна для взоров простых смертных, Вселенские Сыны не задумывались, каково это: прикоснуться друг к другу, обняться не звёздной россыпью и шлейфом серебряной пыли, а руками. Обличённые во плоть, Авелин и Хар’ог были невинны и девственно чисты. Они созидали красоты созданного, как делали это их творения, изо дня в день облагораживающие мир. Но великолепие леса, ручьёв, вечернего лилового неба поблёкло и истончилось, потеряв свою значимость, когда Боги узрели обличия, в которых им надлежало предстать перед своими народами. Авелин воззрился на своего брата и протянул дрожащую руку к его лицу. Бледные пальцы, в лучах алеющего светила переливающиеся жемчужной розовостью, коснулись гладкой щеки. Их подушечки надавили на кожу небесно-голубого оттенка, огладили сверкающую лунным маревом скулу. Хар’ог улыбнулся, и Авелин негромко ахнул, отпрянув. Всё было так странно и чуждо, но ласковый полумесяц, приоткрывший синеватые губы, успокоил.

Светлое Божество дивилось и откровенно, нескрываемо любовалось красотой своего брата: стройный стан, крепкие плечи, заострённые уши и милый, приятный сердцу лик. Отрадно было видеть ответное благоговение в глазах напротив, ибо значило это, что Авелин выглядел не менее прекрасно.

Широкоскулое лицо Хар’ога обрамляли густые локоны, стекающие на грудь водной лазурью. Каждая прядь, посеребрённая чистой сединой, текла и струилась, подобно звенящему ручейку. Копна его длинных волос была водопадом, на спине и лопатках закручивалась она пенистыми вихрами волн, книзу становясь совсем белой, утратившей свежую бирюзу. Зеницы Хар’ога были обманчиво слепы. Казалось, что бельмо сокрыло зрачок и радужку, однако их изначально и не было. Из его глаз струился, окаймляя лазоревые веки белым сиянием, свет, первородный, тот самый, из которого воцарилась Вселенная, породившая Главных Богов и давшая им возможность творить. В очах Хар’ога раскинулась серебряная пустота, коей не было ни конца, ни края. Внутри него пылало небольшое, но яркое светило, и лучи оного отчаянно рвались наружу через глазницы.

Хар’ог олицетворял собой разум: сдержанный и прозорливый, с хитрым прищуром и слабой улыбкой на непроницаемом лице он обнаружил бы любого лжеца, вынудив того сказать истину. Авелин, смущённый и внезапным порывом нежности, и полнотой доныне непознанных ощущений, воплощал в себе красоту, какую только мог представить бренный мир. Это не означало, что Светлое Божество уступало своему брату в рассудительности, но то, что черты его лица обладали значительной миловидностью, отрицать было нельзя.

Все эльфы отличались хрупкой, почти картинной красотой, но от аккуратного лица Авелина, его внимательных, сокрытых молочной дымкой глаз, светлых волос, рассыпавшихся по плечам золотой канителью, захватывало дыхание; от тела, сокрытого под торжественным одеянием, и его изящества, просматривающегося даже через плотную ткань, тянуло под сердцем.

Сколь же хрупок был Авелин, сколь же уязвимы сделались они оба. Прекрасные, пышущие жизнью и величием, ей присущим, они были не обладателями, но заложниками своих тел. Вместе с лаской и нежностью, крепкими объятиями смертный облик был подвержен тлетворному влиянию боли. Но мирское детище Хар’ога и Авелина не пресытилось пороками и жестокостью, поэтому, ступив на земную твердыню, Боги почувствовали привычную вседозволенность и вожделенное спокойствие.

Хар’ог отвёл прядь медовых волос, поднырнул под неё длинными пальцами. Покорившийся очарованию Авелина, он коснулся мочки остроконечного уха, затем плавно перебрался на верхнюю кромку. Умильно было познавать друг друга через трепетные прикосновения, доступные всякому живому существу.

Смертным не было дано постичь таинство и сокровенную прелесть тёплых объятий и утешающих ласк: они привыкли пожимать руки, целовать щёки и лбы, класть ладони на плечи. Божества же, которым впервые довелось ощутить знойный жар плоти друг друга и теплоту спокойных дыханий, резвились, как малые дети. Отринув высший промысел и напускные формальности, они лелеяли друг друга в объятиях, переплетали пальцы обуянных волнением рук, тянули и мяли длинные уши, зарывались ладонями в густые пряди светлых волос, и всё ради того, чтобы почувствовать извечное единство и братскую любовь, пронесённую сквозь время, бессчётные мириады ушедших эпох.

Авелин и Хар’ог, обрётшие плоть и кровь, неразлучно следовали из леска в лесок, из чащи в чащу, желая воочию узреть красоты претворённых в жизнь мечтаний, что вылились в совершенно новый, безупречный мир. И он был таковым, пока Извечные Божества, отдыхая под раскидистыми кронами могучих древ, не решили, что пуста обитель без житейского и приземлённого. Порождения святой воли и милости были идеальны и неукоснительно следовали указаниям Создателей, но эта безукоризненность делала мир ненастоящим, игрушечным. Истина, как и в прошлый раз, первой открылась Авелину, явив тому видения грядущих тысячелетий. Жизнь зародилась везде: не только близ волшебного озера и святилища ярких светил, но и в болотах, в степях и засушливых краях, сплошь покрытых оранжево-красным песком. Вселенский Отрок поведал своему брату о чарующих грёзах, и тот, как было заведено, поделился своим недовольством, предположив, что Эльфы Авелин и Хар’огцы будут страдать от соседства с «примитивными, неидеальными расами». Однако Авелин, расписав во всех красках и подробностях, сколь полноценным станет мир, заверил Хар’ога, что прочие создания не будут угрожать благоденствию их любимцев: эльфы стали бы существами созидающими, а люди и им подобные властвовали бы за тысячу вёрст от них.

– Ничто и никто не останавливается в своём развитии, – вздохнув, сказал Хар’ог. – Пройдут века, и люди обретут разум достаточный, чтобы собраться в поход и пойти войной на наши народы, – усевшись в корнях гигантского дуба, тенью своей кроны заслонившего всю поляну, он призадумался. – Но обделять их интеллектом в угоду нашим творениям – кощунство и вопиющая несправедливость.

Авелин провёл ладонью по шершавой коре, поскрёб тёплыми, осязаемыми пальцами по настилу изумрудного мха. Нежная ладонь отпечаталась на тёмно-зелёном ковре, но оттиск мгновенно исчез с дуновением ветра.

– Стало быть, ты и вовсе не считаешь их создание нужным? – спросил Авелин, изумлённо склонив голову набок. Он прислонился к широченному стволу и вальяжно перекинул ноги через массивный корень, вырвавшийся из земляных недр. – В прошлых мирах люди показали как свои недостатки, так и достоинства. Мне кажется, и в этой обители им найдётся место.

Синеватая пятерня вплелась в золотые космы. Хар’ог потрепал брата по волосам, взъерошив мягкие локоны, и тихо вздохнул. Тонкие прядки упали Авелину на лицо, зазмеились солнечной канителью по его носу и щекам, свесились на глаза. Прелестное зрелище, любоваться которым Божество Неба и Вод было готово целую вечность. Многие вечности.

– Нет, – разморенный лесной прохладой, возразил он, привлекая Авелина к себе. Светлая голова послушно, словно кукольная, упала на подставленное плечо. – Вижу, твоё стремление внести некое… разнообразие в природу нашего мира сильно и его вполне можно оправдать, если прислушаться к голосу разума, – Хар’ог ласково подул на нежный лик, его просоленное дыхание выбило из прикрытых зениц слёзы.

Затем Бог поймал одну жемчужину пальцем и всмотрелся в блестящий водоворот, кружившийся внутри неё.

Подумать только: крошечная, ничтожная капля содержала в себе полноценное магическое средоточие, которое при должном обращении могло разверзнуться до масштабов небесной туманности.

– Когда-нибудь Хар’огцам и Эльфам Авелин наскучит общество друг друга, этого нельзя отрицать. Возможно, сосуществование с другими расами возымеет благополучный исход. Однако, – взмахом руки он призвал ветер, который подхватил слезу Авелина и унёс прочь, – я хочу, чтобы посланники слов наших были в безопасности.

Так появилось Море. Слеза Авелина разлилась, распростёрлась на сколько хватало взгляда, и солёные воды отделили ту часть суши, на которой обосновались высокородные эльфы. Конечно, вероятность того, что гипотетический враг вознамерился бы обойти море по суше, чтобы показаться у врат Хар’ог’зшана или Авелинеля, оставалась, однако ему потребовалось бы намного больше времени, нежели прежде, когда на месте морских глубин зеленели луга. Либо огромное количество крепких, непотопляемых линкоров.

Всё было лучше, чем прямой путь к городским стенам.

С тех пор эльфы держались особняком, поддерживали дружбу и всеобщий нейтралитет, другие же, низшие расы, развивались и ютились в значительном отдалении от них.

Люди, чьи глупость и упёртость опостылели, набили Богам зудящую оскомину в прошлых мирах, переставших нуждаться в проведении свыше, всё же топтали землю и нарушали спокойную негу частыми междоусобицами. Но была в розовощёких, коренастых, широкоплечих и в какой-то степени неотёсанных людях та самая добродетель, которой недоставало двум изначальным общностям: искренность. Беспредельная искренность отличала людей от всех остальных: и в горе, и в радости они не утаивали своих чувств, простодушно давая волю слезам и слабостям, утопая в низменных грехах и пороках. Они наслаждались плотскими утехами, не стыдясь похоти, балагурили и предавались бездуховным увеселениям, сопровождая все непотребства кружкой пива или кислой бормотухи. Не у всех, но у многих из них напрочь отсутствовали чувство такта и изящество, которое у эльфов было врождённым, неотъемлемым.

Сначала Боги стыдились своих нерадивых созданий, но вскоре начали снисходительнее относиться к их выходкам, ссылаясь на то, что и среди людей есть святые праведники, посланники, опьянённые небесной блажью; образованные мужчины и женщины, которым был чужд и противен разгульный образ жизни.

«Человек человеку рознь» – в унисон говорили Верховные Божества, умом понимая, что это негласное правило распространялось не только на людей, но и на остальных смертных. А это значило, что среди ненаглядных, обожаемых и опекаемых ими эльфов тоже водилась гниль.


**

Убаюканная вкрадчивым, монотонным голосом своей матери, Джейн не заметила, как обняла её, пригревшись на мягкой груди, и задремала. Её глаза затрепетали, как мотылёк, упавший в каплевидный кувшинчик масляной лампы, и веки дрогнули, подобно молочно-белым крыльям, сгорающим в пламени зажжённого ночника.

У Вальтера раньше был такой, пахнущий горелым маслом и жиром, но разбился, когда он невзначай напоролся на оленьего вожака. Только стёкла и звякнули – светоч погас, опалив руку, а Вальтер, никак себя не сознавая, увернулся, и рог благородного, но рассвирепевшего зверя прошёл по касательной, легонько полоснув заскорузлую ладонь. Повезло, что не пронзил руку насквозь, иначе пришлось бы попрощаться с охотой на долгие месяцы.

Джейн нравился этот ночник. С резной ручкой в форме цветочного лепестка, с запахом, из-за которого слегка кололо в носу. Раньше масляной аромат дополнял сказки и истории Сесилии, которые её дочь слушала так же внимательно, как и сейчас. Стоило рассказу прерваться, и девочка встрепенулась, открыла глаза и озадаченно выгнула брови.

– Я не сплю, – запротестовала она и, стиснув челюсти, зевнула, не размыкая губ. Её лицо вытянулось, глаза подёрнулись алой дымкой усталых, заспанных слёз. Блеснув тусклыми огоньками, они скатились по бледным щекам. – Где живут эльфы? Где – хар’огцы?

Джейн задала вопрос необычайно серьёзным тоном, вся подобралась и съёжилась, как мышь-полёвка, прячущаяся от голодного хищника. Она не собиралась отступать и намеревалась познать всю истину, разом вместив её в свой детский ум. Лишь благодаря витиеватой речи Сесилии, её умению любую быль перекраивать на свой лад, перекладывать на мифологический манер, маленький черепок донельзя любопытной Йенифер не трещал по швам. При этом истории, искусно поведанные Сесилией, не сравнить было со сказками, хоть они и изобиловали волшебными описаниями, из-за чего отчасти походили на красочную фантасмагорию.

Стук ложки о гладкие стенки глиняной чаши отвлёк эльфийку. Вальтер доскребал остатки нажористого рагу. Услышав, что Сесилия замолчала, он замер, в молчании склонился над тарелкой и стал доедать тише, неторопливо помешивая остатки бульона. Сесилия улыбнулась: знала ведь, что муж любит есть громко и со смаком, так, чтобы за ушами трещало, а ложка ритмично билась о края плошки. И ей льстило, что из уважения к ней, ради истории и спокойного сна их дочери Вальтер присмирел, даже не стал прихлёбывать гущу, как делал это обычно.

– Запомни: твоя мать – чистокровная эльфийка, рождённая и выросшая в самом Авелинеле, – высокопарно подытожила Сесилия, пригладив растрёпанные волосы дочери. Её изумрудные, цвета свежей листвы глаза на мгновение озарились серебристым сиянием, погасшим много лет назад. – Именно такое название носит столица нашего народа…

### Глава 4

**

Светом смертных земель, Зеницей мирского Ока, воплощённым средоточием тысячи солнц раскинулся жёлто-молочный град, взращённый удалью и терпением архитекторов, которые возводили свою обитель, преисполнившись силой и благословением своего покровителя. Утратив величественную бесплотность и приняв обличье уязвимого странника, Авелин снизошёл по лучистым струнам, протянувшимся в тот давний день поперёк ясного небосвода, и каждый его шаг сопровождался нежным пением арфы. Она была незрима и незаметна простому взору, но её истинные размеры были так велики, что ни одно смертное существо не смогло бы представить её величие, ибо сознание не было способно вместить нечто столь большое и обильное.

Солнечными лучами арфа пронзила меридианы новорождённого мира, изнутри взбудоражив толщу пород музыкальной истомой. Над головой Авелина воссиял красно-оранжевый ореол, затмивший дневное светило, и глас магической лиры стал умолкать. Когда же босые ноги Божества ступили на последнюю ступень, отделявшую его от плодородной земли, небо напоследок громыхнуло высокой кантиленой голосов, которые были слышны, однако никто не мог понять, кому они принадлежали. Попытки вычленить из прекрасного сонма хотя бы словечко также оказались тщетны. В остроконечные уши лилось складное пение, ласковое и убаюкивающее, возвещающее о чём-то родном на неведомом, недоступном для понимания языке.

С приходом Авелина его создания, бывшие озадаченными и неприкаянными, обрели кров. За считаные месяцы, которые вечному Богу и долголетним эльфам показались одним днём, на бескрайнем полотне мира разросся драгоценный, золочёный не только бесценным металлом, но и горячим солнцем Авелинель – столица Эльфов Авелин, в своём названии увековечившая необоримость Светлого Божества.

Небесный светоч обдал город своим пламенем, и златокаменные стены его закалились, сделались прочными. Отныне грубая сила была над ними невластна, и любой, кто наведывался с дурными намерениями и сердечной злобой к высоким вратам, увенчанным янтарными фризами, тут же начинал чахнуть и терять силы, валился с ног да пропадал, отдав непрожитые годы своей жизни магической ауре надёжно защищённого града.

К сожалению или к счастью, но помыслы самих Эльфов Авелин были неведомы исполинским стенам Авелинеля. Чары, насланные Божеством на обитель его праведников, разили всякого, кто намеревался причинить боль жителям волшебного города, однако о возможных стычках и неурядицах в самом пристанище Авелин не подумал. Он наивно полагал, что город будет для эльфов святыней, своеобразным напоминанием о безграничной мощи их Создателя и о том, как благосклонен он к ним был, есть и будет.

Эльфы Авелин и не смели забыть: вовек было не сосчитать, в скольких барельефах и скульптурах воссоздали они мгновение пришествия своего Божества. Город был пресыщен вычурными украшениями: со всех колонн слепыми, залитыми золотом глазами смотрели канефоры, протягивающие руки к проходящим мимо эльфам или иноземцам, что решили погостить в непревзойдённой столице; Авелинель ломился от фонтанов, даже самый маленький палисадник не обходился без каменного абажура, в центре которого извергал воду шумящей струёй конь, раскрывший рот в немом ржании, или змей, выплёвывавший воду из разинутой пасти. Пилястры, плотно прилегающие к домам, завершались узорчатыми канефорами, изукрашенными огненной россыпью янтаря или рубинов. Солнечные лучи играли красками самоцветов, и яркие блики причудливым орнаментом отражались на зеркальной поверхности речушки, протекающей подле главной площади. Лёгкий ветерок рябил её гладь своим дыханием, и река отвечала ему шёпотом небольших волн. Одомашненная, пущенная по иному руслу, она правильным полукругом огибала особенное здание Авелинеля – дворец, с незапамятных времён олицетворяющий удаль и мастерство эльфийских зодчиев. Замок сверкал десятком утончённых пинаклей – декоративных башенок, преимущественно составленных из остроугольных деталей, каждая из которых была отшлифована и начищена до блеска. Кремовый фронтон, исписанный радужными витражами, дугой изогнулся над гигантскими колоннами, несущими остов изумительного вестибюля. Пред входящими во дворец словно бы расступались, прильнув к стенам, цветущие кустарники и невысокие деревца, согнувшиеся под тяжестью сочных плодов алевника. То был фрукт кроваво-красного цвета, отдалённо похожий не то на яблоко, не то на упругую сливу. Замок, в котором жил, правил, устраивал аудиенции и роскошные балы король Авелинеля, поражал лоском золотых шпилей, витражных окон и ярких мозаик, но великолепнее всего прочего выглядела его колоннада: огромный купол, перевёрнутой чашей обращённый к небосводу, окружали изящные балюстрады, каждой балясине которых была придана форма древа, растения или животного, удерживающего на голове крошечное навершие. Искусное ограждение позволяло без опаски насладиться лучшими видами, открывающимися с самой высокой точки столицы Эльфов Авелин.

Чудесный город защищала не только благочестивая аура его стен, но и шлейф, сплетённый из солнечных лучей. Он развевался над Авелинелем, ниспадал на него шёлковой вуалью, за ослепительными всполохами света скрывая от взора посторонних глаз. Все знали о существовании эльфийской столицы, о её богатствах, процветании и безбедной бытности её жителей, однако далеко не каждому было суждено в ней побывать. Путешественники, целенаправленно ищущие Авелинель не ради отдохновения и любования его зелёными садами, но ради наживы, сбивались с пути и бесцельно блуждали вблизи волшебного града до тех пор, пока не уходили достаточно далеко, чтобы магическое воздействие ослабло.

Издавна Эльфы Авелин возгордились, с почтением и уважением относясь лишь к своим собратьям, хар’огцам. Люди, людозвери и прочие существа, населяющие необъятные просторы пышных земель, ими презирались. Однако Авелин не был повинен в устоях своего народа: он прослыл молчаливым наблюдателем, как и Хар’ог, и не смел вмешиваться в жизни своих посланников. Эльфы Авелин славились вниманием и придирчивостью к деталям, но истина всего сущего была им недоступна: гордыня и спесь затмила серебряные очи непроницаемым бельмом.

Однако их утверждения в корне переменились, когда Иммераль Торонат, единственный сын знатной четы Торонат, взошёл на трон, ибо мировоззрение его значительно отличалось от мировоззрения всех предшествовавших ему политиков.

Иммераль, звонкоголосый и обладающий сахарной внешностью, вопреки заверениям был строг, твёрд и справедлив. Он отрёкся от пагубной категоричности и с уважением, дружеской приязнью отнёсся к иным народом. Впервые врата Авелинеля открылись людям на целые сутки, а не на жалкую долю секунды. В тот день все Эльфы Авелин резвились, как малые дети, танцевали, пили и ели бок о бок с людьми. Разгульное торжество ознаменовало союз, который имел неисчерпаемую важность для всего мира.

Благодаря светлому уму и милосердию Иммераля был снят запрет на заключение межрасовых браков: отныне эльфы и эльфийки, отдавшие свои сердца человеческим мужчинам и женщинам, не были вынуждены скрываться и испытывать муки совести за невинное чувство любви. Конечно, инициативы новоиспечённого короля вызвали споры в знатных кругах, однако несогласным пришлось смириться с изменениями, постигшими «праведные» устои высокого общества. Иммераль никого не казнил и не порицал за мнение, отличное от его собственного, но был достаточно красноречив и убедителен, чтобы заверить всех в значимости произошедших перемен. Более того, он был гласом, что вёл слепцов к прозрению. К его словам прислушивались самые строптивые и непокорные старообрядцы, решения его считались правильными и неоспоримыми, ибо подданные всецело доверяли своему королю и любили его за снисхождение.

**

– Снисхождение Иммераля и доброта его сердца позволили мне быть с твоим отцом, не боясь… – Сесилия нервно закусила губу. Вспоминать о событиях, оставивших на душе неизгладимый отпечаток боли, ей не хотелось, однако воспоминания ядом просачивались в затворённую память, отравляя мысли и всё, что не успело затронуть горе. – Не боясь преследований и гонений.

Она посмотрела на Джейн. Длинноволосая ушастая девочка с карими глазами, с узковатым разрезом глаз и небольшой ссадиной на лбу. Её, очаровательную, ещё не испорченную пороками, однажды вознамерились отнять, ибо кровь её не была «чиста».

Рождённая от эльфийки и человека, Джейн была кровоточащим нарывом на теле высокородного эльфийского общества. Сесилия с содроганием вспоминала, как захлёбывалась слезами и молилась, утратив всякую надежду на благополучную, мирную жизнь. Её просьбой было, чтобы их семью оставили в покое, чтобы позволили жить хотя бы вдали ото всех; чтобы над жизнью дочери не висела чёрной тенью угроза. Авелин услышал её молитвы, направил короля Иммераля, не позволив сойти с правильного пути, и укрепил его веру в шаткий союз с людьми, который только предстояло налаживать. Недоброжелатели отступили. Казалось, что штормовой ветер утих, сменившись штилем, но Вальтера настоятельно, без околичностей попросили «убраться вместе со своей эльфийкой и её отродьем куда подальше», так как односельчане, через одного обделённые умом, питали к верховной расе острую неприязнь, обусловленную какой-то неведомой завистью. И можно было воспротивиться, встать в дверях дома и заявить, что покидать город они не станут, однако Вальтеру это показалось низостью. Он не собирался унижаться перед кучкой оборванцев и самодуров, умоляя их примириться с его любовью и его выбором, и не хотел жить рядом с теми, кто желал зла его семье.

Было решено оставить гиблое место, не так давно бывшее им родным домом, и укрыться в лесу, в скромной, но добротной избе. Сесилия понимала, что так будет лучше: о переезде в Авелинель она и зарекаться не смела, ибо знала, что, несмотря на волю короля, там они столкнутся с куда большими притеснениями, чем успели столкнуться за долгие годы жизни среди людей. И всё же эльфийка скучала по своей юности, проведённой в золотом граде. Никаких забот, никаких невзгод, мытарств и сердечной боли, терзающей душу.

На что же она променяла свою бесценную жизнь? Точнее, на кого?

– Мне нравится Иммераль, – Йенифер сонно почесала отлёжанную щёку. На её миловидное лицо лёгким багрянцем наползло смущение. – Хотела бы я с ним повидаться.

Переливчатый голосок дочери прозвучал говорливой соловушкой, и слова, отпущенные детскими устами подобно песенке, отрезвили, возвратив в реальность. Пусть в Джейн частенько и пробуждались такие присущие Эльфам Авелин черты, как высокомерие, напыщенная чванливость и спесь, Сесилия любила свою дочь, любила всем сердцем. Нет, не просто любила, Джейн и была её сердцем. Пылкую страсть и влечение, когда-то связавшие Сесилию с Вальтером, задавило неподъёмным грузом ответственности и серой, беспросветной рутины, но она, чародейка, которая пожертвовала и статусом, и способностями во имя семьи, была благодарна своему мужу. И благодарила она его не за безыскусные украшения и безделушки, по мнению Вальтера нравящиеся любой женщине, не за букеты полевых цветов, которые быстро вяли и которыми потом мели пыль с подоконника, не за грубые ласки и защиту, а за дочь. За такой чудесный дар эльфийка, коей было не занимать гордости, многое ему прощала.

– А хар’огцы?! – неожиданно взвизгнула Джейн и неуклюже потянула светлую прядь волос на себя. Она пропустила мягкий локон сквозь пальцы, помяла его, как игрушку, затем сунула в рот и принялась жевать.

Золотистый кончик слипся сосулькой, Сесилия ахнула и тряхнула головой, плавно отстранившись от дочери. Она погрозила пальцем перед неизменно любопытным носом и наморщила лоб. Назойливостью Джейн определённо пошла в отца. Ей, как и всякому ребёнку её лет, было пора тихо сопеть в подушку, но девочка, будто бы назло матери, таращила покрасневшие глаза и допытывалась, выуживая подробность за подробностью.

– Поздно, – Сесилия взглянула на часы: их стрелки неумолимо ползли по циферблату к двум ночи.

Усталость, не сумевшая сломить маленькую девочку, подкралась к моложавой женщине и накрыла её с головой. Эльфийка зевнула и потянулась, хрустнув затёкшей шеей. До её выразительных длинных ушей донёсся тихий храп: Вальтер, наевшись досыта, улёгся спать. Он заснул сном младенца под россказни своей супруги. В отличие от маленькой Йенифер, для которой и предназначались эти истории.

– Боюсь, твоему отцу с утра придётся самому корпеть над завтраком, – Сесилия блекло улыбнулась уголками губ. – Я докончу свой рассказ последней историей. Такое упорство не должно остаться без награды.

Джейн расцвела, сонный взор её прояснился, а уста приоткрылись в тихом смешке. Она улыбнулась в ответ не менее чувственно, но и подумать не могла, что за учтивой материнской улыбкой скрывалось смердящее, зреющее гнойником разочарование, смешанное с тоскливой неопределённостью.

Откуда ж крошке Йенифер было об этом знать.

– Хар’огцы… отличаются от нас. Не только тем, что кожа их подобна полотну чистого, безоблачного неба, – улёгшись, Сесилия снова подоткнула одеяло, чтобы Джейн не мёрзла в ночи и редкие сквозняки не прогоняли её сон. – Меня всегда восхищала их способность оборачиваться прекрасными созданиями, чью наружность невозможно описать словами всецело.

То было правдой. Количество глаз у причудливых существ разнилось: один хар’агнец глядел на мир тремя зеницами, другой – пятью. Чуткие и проницательные особи так вовсе могли отличиться дюжиной очей на вытянутой около-лошадиной морде. Мелкие отверстия, в которых горел янтарь, скопищем зияли на месте единых глаз. Зрачки юрко бегали, выискивая друга или врага. Было в этом взгляде что-то завораживающее и в то же время отталкивающее, внушающее страх и отвращение. Не было ясно, в какие именно глаза смотреть, так как их зачастую было много. Они рассыпались рябиновым огнём, и от их взора ничто не ускользало. Зеницы двигались хаотично и быстро, словно рой мошек, налетевший на синюю плоть. Особенность хар’огцев притягивала и влекла, но иногда было сложно сопоставлять отвратительно-прекрасную красоту их звериных обличий с тем очарованием, что скрывалось под шкурой животного.

Хрупкие, окутанные аурой святости образы были подобны грёзам, видениям из сна, поэтому любование ими неизбежно оборачивалось липким холодком, лижущим в спину – творения Хар’ога были так же величественны и изящны, как эльфы Авелина, но их лица будто всегда закрывала маска. Статичная, стянутая вечной красотой и правильностью черт.

– Но, заверяю, увидев этого зверя, ты вовек не забудешь его благолепия, – Сесилия устало вздохнула.

Ей предстояло рассказать последнюю на сегодня историю.

– Как было заведено, название столицы хар’огцев происходило от имени их Бога и Покровителя, Хар’ога…

**

### Глава 5

И был это город, со всех сторон окружённый озером с кристально чистой водой, которому не было видно ни конца, ни края, словно морю, бурлящей синью раскинувшемуся у просоленных берегов. Озеро же, широтой и глубиной превосходящее все другие водоёмы, будь то озерца, реки, заводи или покинутые болота, сверкало жемчужной белизной, а рубиновые водоросли, укоренившиеся на его дне, розоватым заревом разливались на зеркальной поверхности спокойных вод всякий раз, когда солнце проникало в лазурную толщу.

Волшебное озеро питало земли, простирающиеся вокруг него. Трава зеленела пышным настилом, всюду шептались между собой цветы, их яркие головы покачивались на лёгком ветерке, и хрустальный перезвон тонюсеньким голоском вечной оттепели разлетался по округе. Озеро прозвали Хрустальным не только за песнь причудливых растений, прозрачных и хрупких, будто стекло; не только за ясность студёных вод, но и за диковинную живность, облюбовавшую изумрудные поляны и сочные луга, которые разверзлись поблизости.

На водопой к чистейшему зеркалу, что ночами всматривалось в звёздное небо, а днями отражало лик милостивого Солнца, сбегались юркие и игривые стеклолени – зверьки невиданной красоты, полностью оправдывающие своё название. Они походили на копытных и рогатых животных, служащих охотничьей дичью в землях людей, но были крошечными, в вершок ростом. Их шерсть была гладкой, прилизанной и излучала слабое серебристое свечение. Оно и породило легенду, что Боги сотворили этих умильных существ из слёз, выплаканных Луной. Ветвящиеся рожки стеклоленей блестели мелкой росой, издали напоминающей бисер или хрустальные шарики. Шёрстка зверьков была изукрашена причудливыми узорами, которые переливались в рассветных и закатных лучах алью и охрой, завораживая утомлённых долгой дорогой путников.

Испив чистейшей водицы, стеклолени резвились и били копытцами оземь, рассыпая вокруг себя розовый кварц, к центру окрашенный в пурпур. Животные, будто бы вышедшие прямиком из сказаний, вознаграждали доброго гостя каменьями, которые иногда несли небольшую, но всё же ценность, и исчезали среди деревьев, чарами обманывая восхищённый взор, ибо никому так и не удалось выяснить, куда стеклолени уходят и откуда возвращаются. Путника, пришедшего к Хрустальному Озеру со злыми помыслами или скверной тяжестью на сердце, маленькие стражи сверкающей обители кололи завитками тонких рогов, кусали и уводили в лес, после чего растворялись в воздухе, вынуждая недруга часами блуждать в чащобе, сделавшейся бесконечной. Когда наваждение проходило, испорченный алчностью скиталец осознавал, что неустанно бродил вокруг трёх деревьев в редком перелеске, а дорога к источнику первородной магии крепко забылась.

Каким бы потаённым ни был водоём, он и дальше радовал глаз случайных пришлецов красой нетронутой природы, однако живительная влага, вкуснее которой не было на всём белом свете, и очаровательные зверьки были не единственными чудесами, сокрытыми в глубинах и окрестностях Хрустального Озера.

Над ровной гладью и в хорошую погоду стелился молочный туман. Когда же его завеса рассеивалась, над поверхностью стылой воды показывалось то, что надёжно оберегалось и детьми природы, и божественной силой. Посреди озера возвышалась высокая, вершиной уходящая в небо цитадель, поражающая утончённостью архитектуры и затейливыми витками ступеней. Башня, хрустальная, но укреплённая чарами, меркла за облаками и формой напоминала вытянутую кверху ракушку с острым концом. Она сверкала жемчужинами исполинских размеров, звездообразными кристаллами и несметными драгоценностями, среди которых угадывались алмазы, выложенные замысловатым орнаментом на белоснежных гранях, и серебряные самородки, которым умелыми руками были приданы очертания размашистых листьев древ Стеклянного Пролеска. На шпиль цитадели был водружён дремлющий, давным-давно потухший светоч, радушно преподнесённый обитателям Хрустального Озера Всесильным Хар’огом, чья щедрость не знала границ.

За послушание и уважение к божественной воле, коей дышала всякая травинка в здешних местах, он одаривал своих созданий милостью, недоступной многим; оберегал их от мора и напастей, окутав высокую башню туманом, а сам город, с помпезным благолепием которого могла сравниться лишь столица Эльфов Авелин, сокрыв под водой, в глубинах озера, когда-то породившего ловких зверьков, звенящих лирой изящества.

Родные своему Отцу не по крови, но по духу, существа облюбовали хрустальную обитель и построили роскошный город с помощью магии и высших сил, когда Хар’ог впервые принял обличье смертного и спустился с небес на землю, чтобы дать своим порождениям, неопытным и совершенно наивным, приют. С тех пор народ, мирно живущий на дне чистейшего, пахнущего весенним холодом водоёма, звались хар’огцами или Его Детьми, а город с белокаменными, цвета раковины стенами именовался Хар’ог’зшаном, тоже в честь милосердного и доброго Божества, вдохнувшего жизнь не только в водный народец, но и в половину цветущего мироздания.

Хрустальное королевство не могло существовать без правителя, поэтому со дня его создания в трудах летописцев сменились десятки имён, навеки выгравированных и на кварцевых постаментах, и в памяти. Вопреки предубеждениям, которые как легенды слагались о богатой, вычурно прекрасной столице, где дома, в том числе и самые скромные, украшали жемчужные балясины, кремово-алые колоннады, обжитые моллюсками и другими подводными гадами, а также статуи элегантных юношей и дев, замерших в соблазнительных и нередко откровенных позах, престол Хар’ог’зшана не всегда передавался по наследству. На место одного правящего рода всегда приходил другой. Бремя короны водружалось на голову того или той, кого сам Хар’ог, взирая на пристанище своих творений с широты вселенских просторов, избирал по достоинству и справедливости. Единожды за одно или несколько столетий появлялся он из-за горизонта, луноликий и сияющий серебром, срывал с расшитого платья Госпожи Ночи звезду и вкладывал её в грудь будущего правителя. То мог быть не ребёнок, а хор’агнец, уже раскрывший полноту своей личности. Однако веком ранее Хар’ог принёс добрую весть в обитель супругов, заимевших дитя. Помнится, он коснулся губами лба маленькой девочки, ртом прижатой к соску матери, и та проснулась, выпустила мягкую плоть из своих губ и улыбнулась. Её беззубая улыбка, казалось, говорила о весёлости, но Хар’ог разглядел в ней недюжинную удаль, после чего решение было принято окончательно. В маленькую девичью грудку погрузилась крошечная, но ослепительно яркая звезда, согревающая её изнутри.

С тех пор минуло двести лет. Хар’ог был доволен правлением королевы Айн’Эры и верил, что с ней Хар’ог’зшан достигнет своего расцвета и останется в веках государством справедливых и миролюбивых существ.

**

### Глава 6

Лучина, тлевшая на подоконнике, догорела; её огненный светоч, выхватывающий кусок ночного леса, грозно шумящего за окном, погас. Свеча, высившаяся на прикроватной тумбе, осела, выплакав озерцо восковых слёз, которое желтоватой коркой застыло в медном блюдце подсвечника. Её пламя плясало на обгорелом фитиле, продолжая заглатывать и пожирать его в незатейливом танце. Золотые отсветы упали на сонное лицо Сесилии. Прикрыв рот ладонью, она глубоко зевнула, полной грудью набрав воздух, и смахнула теневую кляксу со своей щеки. Изумрудные глаза от усталости и напирающей тьмы сделались цвета оливы, эльфийка пригнулась к тающей свече и дунула на неё, смахивая с фитильной нити последние искры. Они понеслись прочь, растягивая нестойкий аромат нагара и жидкого воска, ринулись на пол и исчезли, не достигнув его.

Тихое сопение слилось в унисон с хриплым мужским храпом, и это сочетание ласкало чуткий слух Сесилии лучше музыки, будь то торжественная игра на арфе или пошлое, безыскусное бряканье ритуальных барабанов в свете высокого кострища, языками бурного пламени облизывающего небосвод. Тяжёлая голова камнем рухнула на подушку, колосья волос разметались по чистой, немного похрустывающей наволочке. Сесилия не двинулась с места: от Вальтера не убудет, если одну ночь она поспит с дочерью. В материнских объятиях девочка всегда спала крепче обычного, и кошмары не тревожили её юную душу, обходя стороной.

С болью, разросшейся в сердце, представляла эльфийка, что не ровен час и Джейн снова вознамерятся отобрать. Она всё думала, думала, думала, как её невинный цветок будет расти, оставшись без своих родичей. Вороны скорбно вились над головой каждого из их семьи, выжидая, когда последний вздох вырвется из груди, а сырая земля забьёт горло.

Сесилия погладила дочку по волосам, смахнула прилипшую ко взмокшему лбу прядку и закрыла сморенные очи, заботливо прижав глубоко спящую Йенифер к себе в порыве материнской защиты. Не было в Сесилии чувств воистину искренних и настоящих, кроме любви к дитя, которое она породила.

Или это тоже происки беспрестанного убеждения и неистовой воли, навязанной обществом? Нравы и порядки, которые были так чужды, но приелись с течением лет и стали неотделимы от истины? Ложь, превращённая в правду?

Сесилия съёжилась, под сомкнутыми веками предательски зажглись слёзы. Она любила свою дочь, но совсем забыла, что значит любить себя. Её мерное дыхание прервалось жалобным всхлипом, который она поспешила подавить, заглушить внутри себя, не позволив прорваться сквозь стиснутые зубы.

Вскоре дрёма заполнила дом до краёв, полилась наружу через оконные створки и щели, скользнула под дверь, выстлав подступы к крыльцу. Только и было слышно, как храпел Вальтер, как звучали два лёгких дыхания, одно прерывистее другого, и ветвь кучерявой ели скребла резной наличник загнутым когтем.

Тёмную поляну заволокло парной дымкой, свинцовое небо сгрудилось в сплошную тучу, треснуло посредине и рассерженно громыхнуло, поливая студёным дождём хвойный малахит и землю, поросшую травянистым хризолитом.

**

### Глава 7

Солнце лениво выкатилось на небо, потеснив стадо курчавых туч. Небосвод, который не так давно был обагрён рассветной дымкой, пожелтел, отогретый утренним теплом, а после смягчился, приобретя оттенок обыденной синевы, знакомой очам любого когда-либо жившего существа. Небесная простота закрасила грозовое полотнище сиренево-бирюзовой выси, кисть озорных ветров замазала угрюмые тучи голубой акварелью. По небу разлилось море.

Оно не шумело, не колыхалось, не плясало пенными волнами, только аккуратно покачивало косяки ранних птиц, потопляя их звонкое пение в пучине сладкой дремоты. Смолк за окном стук хвойной ветви, царапавшей стекло; давно затихли сверчки, и в спокойном отсутствии звуков слышалась смерть. Смерть не пугающая, но умиротворяющая нерушимым молчанием. За версту улетели галдящие пташки, ветерок укрылся в вершинах зелено-жёлтых елей. Глухо ворковали дыхания спящих.

Так звучал покой.

В солнечном свете безмятежно парили пылинки. Неторопливо витали они в воздухе, плавно опускаясь на пол, слегка запачканный грязью с тяжёлых охотничьих сапог. Что-то уютно зашуршало под половицей – наверняка пробежала мышь, окольными путями стараясь пробраться наверх, в тёплый и сытый дом. В небольшой спаленке стоял густой, прочно залёгший в нос аромат растаявшего воска и сгоревшего фитиля. Лучина, тлевшая на подоконнике, совсем обуглилась, конец её почернел и осыпался пепельной крошкой. За стеной, разделяющей скромные хоромы на две опочивальни, загудел гортанный храп. Позже он загремел медвежьим рёвом, но быстро оборвался со скрипом кровати: Вальтер перевернулся со спины на бок, посильнее укутался в шерстяное одеяло и засопел, наконец-то дорвавшись до долгожданного отдыха. Последняя охота была удачной – пойманной дичи всей семье хватит на несколько дней, если не больше. Он восстанавливал силы, радуясь редкой возможности не вставать ни свет ни заря. Сесилия и Джейн тоже спали, убаюканные ночными историями, и ничто их не тревожило: ни солнечный луч, падающий на глаза, ни скрежет мышиных когтей, доносящийся откуда-то из-под пола.

Сонная нега, вязкая и прилипчивая, будто трясина, начала отпускать лишь к полудню, когда золотое светило сияло во всей своей красе, пронизывая небесную лазурь молочно-жёлтыми нитями, тянущимися от огромного клубка огненной пряжи. По стволу ели, изукрашенному солнечными отблесками, пробежала белка, пронырливо спустилась вниз, к корням, и, настороженно оглядевшись по сторонам, копнула землю. Очередной орех упал в выкопанную ямку, чтобы по весне быть либо найденным, либо забытым. Шёрстка юркого зверька уже посерела, утратив рыжую красноту поздней весны, знойного лета и ранней осени. Неуклонно близилась зима, и новоявленные холода кололи нос и щёки острее ножа, с непривычки морозили руки и ноги до боли и судорог. Но в доме, окружённом буро-зелёной таёжкой, вдоволь хозяйничал уют, не позволяя зябкой погоде задуть раскалённый очаг семейной обители.

Сегодняшний день был на удивление жарким и светлым. Солнце лилось с небес, опрокидываясь на мёрзлую твердь цветущим ковром, горланили птицы, бодро резвилась живность. Казалось, что люди украли последний поцелуй лета. Лёгкий и едва ощутимый, но приятный как душе, так и телу. Нежданная теплынь иссушила неглубокие лужи, обогрела полянки, по которым бежала гроза, и убрала последние следы ночного ненастья. О том, что до наступления дня завывал буран, грохотал гром и молнии разили сонную чащобу, говорили лишь ветви, обломанные свирепыми порывами ветра, да две почерневшие ели, в которые угодили грозовые стрелы, ловко слетевшие с натянутой тетивы.

Природа гневалась, изничтожая саму себя, словно змея, пожирающая свой хвост. В то же время и природа, и змея, поедающая саму себя, были символами бесконечности. На месте пепелища обязательно проклёвывалась трава, а деревья, загубленные молниями, рассыпались трухой и уходили в почву, удобряя её своими останками. Земля пила соки погибших стволов, как всегда пила кровь почивших людей, которых зарыли в неё за сотни тысяч лет существования мира. Твердыня спала под ногами, вскормленная бессчётным количеством тел. Как и змея пожирающая, она поглощала. Не только себя, но и своих детей.

Джейн проснулась, когда её родители уже оставили постели и поднялись, чтобы сообразить завтрак. Сощурив заспанные глаза, она перекатилась на край кровати и вжалась в одеяло, ещё хранившее тепло материнской любви. Спросонья она почесала заострённое ухо, сипло зевнула, и воздух обжёг её пересохшее горло, из-за чего во рту появился странный привкус чего-то затхлого.

Причмокнув губами, Джейн приподнялась, руками упёршись в мягкую перину, и мутным взглядом посмотрела в окно. Было светло, как летним утром, и всюду царила атмосфера покоя и ласковой лени. Худые ручки отяжелели, согнулись в локтях, и Джейн снова припала спиной к кровати. Лишённая всякого желания вставать, она чувствовала себя неподъёмной, и только вкусные яства, вроде сдобной булочки, рыбного пирога, наваристой похлёбки или творога с сахаром, могли заставить её оставить мягкое лежбище. Живот голодно заурчал, от мыслей о сытном завтраке его низ сковало зябким морозцем. Джейн поняла, что согласится и на грибной суп, который ей не особо-то нравился, лишь бы заполнить холодную пустоту.

– …Да ты что? Очень жаль лошадей, – фраза Сесилии утонула в треске разожжённого очага. Тлену углей аккомпанировал мерный стук ножа о разделочную доску.

– Мост был гнилым, – пояснил Вальтер и усмехнулся. – Этот остолоп и впрямь думал, что он не обвалится? Вот пусть теперь ищет свои ковры на дне речки, – он тяжело опустил большую деревянную кружку на стол. Она предназначалась для пива и эля, но Вальтер пил из неё всё, чего только желала его душа: и чай, и кофе, и, конечно же, брагу.

Сесилия громко вздохнула и продолжила шинковать луковицу. Её глаза не слезились, даже не покраснели – сказывалась хоть потускневшая и заметно угасшая, но всё же связь с божественным наследием Эльфов Авелин.

– Прям с повозкой, говоришь, всё ко дну пошло, – задумчиво протянула она и сказала что-то ещё, но шипение душистого варева заглушило её мелодичный голос.

Джейн свесила ноги, шаркнула босыми ступнями по прохладному полу и потянулась, сомкнув руки над головой. Она улыбнулась новому дню и почесала затылок, пальцами зарывшись в косматые волосы. Они слиплись, сплелись между собой, отчего походили на гнездо ласточки, которое девочка нашла по весне в преддверии летней поры. Заинтересованным детям свойственно творить глупости, вот и Джейн не стала одарённым исключением: через несколько недель из плетёной люльки раздались пищащие голоса милых желторотиков, которые голодно открывали рты, дожидаясь кормилицы. По-пластунски ползла Джейн по крепкой ветке, протягивая руку к гнезду, оставленному изящной птичкой с обратной стороны дома, под резным навесом. Она запустила руки в колыбель из веток и пуха, погладила жалких птенцов, со смесью умиления и отвращения глядя на них: желторотые и незрячие создания не были покрыты перьями, их голые брюшки отливали неприятным розовым цветом, поэтому Джейн, скривившись, вернула беспомощных детёнышей на место. Она умерила своё любопытство и больше не беспокоила птичье семейство.

Вспомнив о жёлтых ртах и тонюсеньком визге, Джейн наспех пригладила лохматые волосы и сонно побрела к родителям, принюхиваясь к аромату еды, который нередко въедался в одежду, из-за чего от неё целый день пахло либо супом, либо жирным гарниром с поджаркой.

– О-о-о, кто идёт, – нараспев протянула Сесилия, взглянув на свою дочь. Она улыбнулась так, как может улыбаться только мать, завидевшая своё дитя. На мгновение поварёшка, помешивающая наваристую похлёбку, замерла, застыла в гуще. Эльфийка, судя по всему, снова переборщила с мясом и корнеплодами. Это и делало её суп неповторимым, очень вкусным и, что самое главное, питательным.

Нарезав луковицу, Сесилия собрала её резко пахнущие кольца в ладони и бросила в бульон. По бурой поверхности супа пошли пузыри, в глубине закружился калейдоскоп тщательно подобранных ингредиентов. Желтоватой пенкой поднялся жир, картофель всплыл наверх и снова подался вниз, исчезнув под насыпью моркови и лука.

– Наше солнышко наконец-то встало, – прощебетала Сесилия, стоя к своей дочери спиной.

– Доброе утро, – проговорил Вальтер и бодро отсалютовал девочке, после дрёмы не особо понимавшей, что происходит. – Что за чудо-юдо такое? Ты б хоть причесалась, неряшка! – со скрежетом отодвинувшись от стола, он широко расставил руки, готовясь принять Джейн в крепкие, медвежьи объятия.

– Папа! – она, как и ожидалось, торопливо переступила с ноги на ногу и побежала, прыгнула на отца и ухватилась руками за его шею, обнимая в ответ. Джейн зажмурилась, подогнула ноги, повиснув на Вальтере, и звонко захихикала ему на ухо. – Ты неряха! Ты! – она шутливо ударила его по спине кулачком. – Не смешно!

Вальтер усмехнулся, взгромоздил мозолистую ладонь на голову дочери и аккуратно натянул волосы, которых ещё не коснулась расчёска.

– Смешно, смешно, – кривясь и балагуря, протянул он, – но ты иди к маме. Она у нас в этих вопросах главная.

Вальтер пожал плечами. В вопросах воспитания дочери и ухода за ней он был воистину беспомощным. Как птенец ласточки, привлекающий внимание матери пронзительным криком.

Если уж мужчины и были главами своих семей, то только на словах, ибо всё лежало на плечах женщин, которых нагло затмевала тень чужого авторитета. Мужского авторитета, пылью пущенного в глаза.

– А сам ты её расчесать не можешь? – спокойно спросила Сесилия, но на последнем слове в её голосе звякнула сталь. – Я, как видишь, занята. Или совсем со своей охотой забылся?

Она постучала половником по краю котелка, стряхивая капли бульона и кусочки овощей.

Вальтер молчал.

– Совсем со своей охотой забылся, я спрашиваю? – уже резче повторила Сесилия, взглянув на мужа. Она приподняла уголки губ, и её тёплая, немного кокетливая улыбка никак не сочеталась с холодом её речи.

– Нет, что ты начинаешь? – вздохнув, отчеканил Вальтер. Он ссадил Джейн со своих коленей и, поднявшись, окинул комнату взглядом в поисках гребня. – Ладно. Чем ты предлагаешь её расчёсывать?

Суп громко забурлил, Сесилия натянула на изящную кисть безразмерную прихватку, схватилась за ручку котелка и сняла его с огня, но языки пламени всё же хлестнули её предплечье.

– В тумбе возле нашей кровати, – натужно прошипела она. – Гребень всегда лежит там, – добавила уже тише.

Гребень всегда лежал там, но Вальтер не потрудился запомнить. Брал ли он слова своей супруги во внимание хотя бы раз?

Сесилия понуро склонила голову. Прославленная чародейка превратилась в кухарку и посудомойку, обречённую хранительницу очага, ставшего символом бремени и несвободы.

– Понял тебя, моя командирша! – басом взревел Вальтер, вытянулся по струнке и приставил ребро ладони к виску. Искренне улыбнувшись, он слепо внял женской тоске, ласково щёлкнул дочь по носу и направился к прикроватной тумбе.

Джейн чихнула. От руки отца привычно пахло порохом, и этот запах, тяжёлый, необъяснимо зыбкий и запоминающийся, ей не нравился. Прочищая дуло ружья шомполом, Вальтер нередко марал в чёрном нагаре руки, которые затем обмывал наспех и вытирал о штаны.

Выверенным движением Сесилия разлила суп по тарелкам и опустила деревянный черпак в котелок. Её изящные пальцы порхали над полными чашами, словно играя на невидимом музыкальном инструменте, и с них сыпалась соль, добавляющая простецкому супу жалкую долю изысканности, в которой так нуждалась эльфийка. Она скучала по своему дому, по начищенным до блеска улочкам, вдоль которых тянулись золочёные строения и прилавки, пылающие огнём ярких фруктов и овощей; по фигурным фонтанам, низвергающим струи воды и днём и ночью, в особенности по статуе двух влюблённых, чьи точёные фигуры окружал причудливый синий узор, бьющий из-под земли; по архитектурной вычурности и помпезности, не свойственной людским городам; по безграничной свободе и прыжкам через костёр, когда пламя облизывало щиколотки, грозя подпалить подол батистового сарафана.

Лёгкое дыхание Сесилии прервалось. Машинально помешивая похлёбку в первой тарелке, она набрала грудью воздух и печально выдохнула, изнемогая от внутренних противоречий.

Позади лепетала малышка Йенифер, за ней гонялся Вальтер, сжимая в широкой ладони небольшой гребень с частыми зубчиками. Деревянная ручка была инкрустирована янтарём. Сесилия обернулась, равнодушно посмотрела, как небрежно обращается муж с одной из немногих вещей, что напоминала ей о прежней жизни, жизни до брака. И отвернулась, ничего не сказав. Только опустила ложки в сытную гущу и снесла тарелки на стол.

– Ай! – взвизгнула Джейн и рванула головой, оставляя на зубцах расчёски клок каштановых волос. Она поморщилась, будто бы перед плачем, и шмыгнула носом.

Вальтер пригнулся к ней и спокойно прочесал первую прядь, наконец-то добившись послушания и понимания. Он обожал свою дочь, души не чаял в ней, однако мало что смыслил в нахождении с ней общего языка. Всё проецировал на Дженифер армейское воспитание, приучал её к охоте и опасностям бренного мира. Сесилию это радовало, ибо она, как никто другой, успела хлебнуть прижизненной горечи.

Её тревожило иное: служба изменила Вальтера. Он, весёлый и разговорчивый в своей бытности, делался необычайно строгим и жестоким в гневе. А уж рассердить его могло многое, от ненароком оброненного словца до книги, случайно упавшей на пол. Поводы были разные и непредсказуемые, из-за чего порой сложно было догадаться, ощерится Вальтер на некий проступок или сведёт его к шутке.

– Завтрак готов, – взмахнув руками, Сесилия бережно подняла глиняный кувшин в воздух.

Тот, упруго поднявшись вверх, накренился, по его узкому горлышку заструилось студёное молоко. Эльфийка улыбнулась, заворожённо наблюдая за тем, как белые жемчужины сливаются в единый поток и наполняют кружки. Она не предала магию забвению, не утратила былых умений, но всё чаще обходилась руками, будто бы из уважения к человеческой беспомощности, отчего нежные руки её покрылись трещинами, а на сердцевинах ладоней, ближе к линиям пальцев, проступили первые мозоли.

– К столу, а то всё остынет, – уже громче позвала Сесилия, возвращая полупустой кувшин на место. Высокий сосуд плавно, словно пёрышко, опустился в центр стола, не издав ни звука.

Неподвижная молочная гладь, отливающая нежнейшим оттенком кремового, заворожила Сесилию. Она склонилась, всмотрелась в глубь стакана и отпрянула, увидев своё уставшее, немного сонное лицо. Молодость её не увядала, напротив, цвела и пахла, подобно пышной розе, однако внутренняя старость, заточившая вольную душу в темницу обязательств, отчаянно рвалась наружу.

Под глазами Сесилии набрякли чёрные полукружия. Она оттянула нижнее веко, пощупала сизую кожу и вздохнула с горьким укором. А ведь это только начало её вечности. Вольготной вечности, проведённой в четырёх стенах. Однако Сесилия не отчаивалась: иногда дверца медной клетки, негодной для самоуверенной орлицы, приоткрывалась, и та, боязливо высунув голову, улетала прочь, обречённая вернуться в тесную и душную обитель ради своего птенца.

Утром сегодняшнего дня караваны тележек, гружёных заморскими диковинками, деликатесами, пёстрыми тканями и ширпотребом, хлынули в приветливо распахнутые врата ближайшего города. Люди готовились к осенней ярмарке, неотъемлемой частью которой были шумные гуляния, выпивка и развлечения. На площади плясали танцоры, разодетые в яркие наряды, что надувались на ветру огромными куполами и парусами; среди них бегали скоморохи, и их длинноносые ботинки забавно позвякивали колокольчиками; эпицентр весёлого капустника окружали торговые прилавки, расставленные в форме подковы; на дощатых столах сверкали склянки, вазы и фарфоровые сервизы, отовсюду тянуло приятными запахами свежей выпечки и мяса, жарящегося на вертеле.

Сесилия не была любительницей отовариваться на базарах, но порой всё же присматривала себе украшения из янтаря и застывшей смолы. Её поражала та лёгкость, с которой мастера и мастерицы, вышедшие из рядов приземлённых людей, превращали простенькие вещи в произведения искусства. Очень любила эльфийка кольцо из бирюзы, купленное на осенней ярмарке годом ранее. Оно хорошо сидело на пальце и светилось чистотой безоблачного неба, играя синими и голубыми оттенками в лучах солнца.

Но не одними ювелирными изделиями да любопытными вещицами был един праздник: там имели место и танцы, и прыжки через костёр, и суматошные конкурсы, в которых принимали участие захмелевшие мужчины и женщины, а их родня смотрела, хохотала и хлопала, крича в десяток ртов. Сесилия отпускала заботы и как будто возвращала себе душевную юность, кружась под звонкую музыку струн и дудочек. Она, одетая в сарафан и с цветочным венком на голове, позволяла пламени облизывать округлые икры, перескакивала через него вместе с молодыми девушками, от которых внешне нисколько не отличалась. Сесилия была прекрасна и многим могла дать фору и в прелести, и в изяществе, но дух её безнадежно старел, возрождаясь из пепла лишь в праздники, коих было не так уж много. Чародейка была бы не против, чтобы вся её жизнь была праздником. Бесконечной осенней ярмаркой.

– Стой! – воскликнул Вальтер, не совладав с дочерью.

Джейн извернулась и побежала вперёд, к столу. Гребень, застрявший в её волосах, выпутался из тёмных прядей и упал на пол. От него откололся зубчик.

– Матушка, – взмолилась девочка, поднимая гребешок и отломившуюся частичку. Она держала любимую вещь своей матери так бережно и аккуратно, как только могла, но её детские руки мелко дрожали. От досады нижняя губа немного выдалась вперёд, Джейн шмыгнула носом. – Гребешок упал.

Сесилия подняла голову, опомнившись. До этого она увлечённо рассматривала древесные узоры на поверхности стола, в мыслях уже находясь на ярмарке и резвясь в компании юношей и дев, словно в последний раз. Обернувшись, эльфийка уронила пустой взгляд в раскрытые ладони дочери. На губах её держалась снисходительная улыбка. Обычная, будто бы прилипшая к лицу.

– Ах, – вздохнула Сесилия и взяла в руки гребень. Её маска смиренной и послушной женщины не дала трещину, хотя за ней спряталась обида. – Ничего страшного. Думаю, его удастся починить, – она похлопала ладонью по стулу. – Не бери в голову, милая. В конце концов, это всего лишь гребешок.

Джейн улыбнулась лучисто и солнечно, но глаза её остались безутешны. Несмотря на столь юный возраст, она в чём-то понимала свою мать. Понимала и грустила, не зная, как ей помочь. В карих зеницах на мгновение показались слёзы, но их тут же затмил тихий смех. Джейн согласно кивнула, пригладила расчёсанные волосы и села за стол. Подложив руки под голову, она притихла, взмахнула ногой и пяткой ударила по ножке стула.

– Вальтер, – Сесилия приподняла брови и благосклонно кивнула, предлагая мужу сесть рядом с ней и наконец-то позавтракать. – Ты хорошо постарался.

– Да какой хорошо, – отозвался он и покачал головой. Его поступь была тяжёлой, отчего половицы скрипели в унисон каждому его шагу. – У нашей красавицы тот ещё нрав! Всё жду, когда она обленится и присмиреет, – Вальтер загрохотал смехом. Рокочущий хохот ударился о деревянные стены и низкий потолок, становясь громче.

Без интереса и желания глядя в тарелку, полную дымящегося супа, Джейн болтала ногами, и по молочной глади в её стакане шли круги.

– Не болтай ногами, а то наважней качаешь, – заговорщически протянул Вальтер, грузно опустившись на стул. Он тут же зачерпнул золотистый бульон ложкой и, не подув, отправил в рот.

Стук прекратился. Озадаченная словами своего отца Джейн пригубила прохладное молоко, облизала верхнюю губу и посмотрела на него задумчиво.

– Кого? – помешивая душистую гущу, она выдула из супа жирные капли и обожгла кончик языка.

Сесилия, по обыкновению уступившая место в изголовье стола своему супругу, прожевала и присоединилась к разговору.

– Рано ещё, – тихо сказала она, с заметным укором глядя на Вальтера. Розовые губы её вытянулись в тонкую линию, желваки напряглись и дёрнулись, между бровями залегла суровая морщинка.

Вальтер утёр подбородок ладонью, смахнул с бороды кусочки моркови и лука, цокнул и закатил глаза, вальяжно откинувшись на жёсткую спинку стула. Он развёл руки в стороны и пожал плечами.

– Когда же ты предлагаешь мне о них рассказать? – Вальтер глумливо ухмыльнулся, с его уст сорвался язвительный смешок. – Когда ей исполнится двадцать?

Сесилия приоткрыла рот, собравшись пояснить свою позицию, но её не начавшуюся речь оборвала Джейн, едва не выпрыгивающая из-за стола с надоедливыми, отвратительно радостными воплями:

– Расскажи! Расскажи! Расскажи!

Чашка супа подпрыгнула на столе от частых хлопков ладонями по его гладкой поверхности, горячая гуща выплеснулась за край плошки, и Сесилия облегчённо выдохнула, когда увидела, что обжигающий бульон не полился Джейн на колени. Да и сорочку её пришлось бы замывать в надежде, что желтоватые пятна сойдут.

Рассказывать истории Вальтер умел, поэтому Сесилия ничуть не удивилась, увидев блеск неподдельной заинтересованности в карих глазах дочери. Джейн так же смотрела и на свою мать, когда та заводила песнь или легенду о богах и изначальных народах.

Зачерпнув ложкой сытную гущу, Сесилия сдула пар и отправила её в рот. Она знала, что муж не откажется от своей затеи. Он всегда претворял в жизнь то, что втемяшивалось в его буйную голову. Был человеком принципа, однако далеко не всегда неукоснительное следование принципам приводило к добру. Вот и сейчас, вспомнив, сколь силён и жгуч был страх, настигавший юную Йенифер в кромешной темноте, Сесилия схватила супруга за руку, сжала его запястье. Тот лишь улыбнулся, покривив губы с нахальным озорством, и сделал большой глоток молока, остужая разгорячённое горло.

– И много имён у этих созданий, да одно обличье, чудовищное и безобразное…

Начал он, и Джейн вытянулась звенящей стрункой, положила локти на стол и, не глядя в тарелку, принялась уплетать суп.

Сесилия прожевала варёные овощи и прикрыла глаза.

– Однако и в самом отвратительном естестве найдётся нечто красивое и приязненное, что неизменно навлекает на заплутавшего путника марево лжи и обмана, – говорил Вальтер, обмакивая хрустящую краюшку хлеба в маслянистый бульон. – Баелк славятся своей хитростью, прозорливостью и остротой взора, рыщут они средь высоких зарослей камыша или рогоза, надламывая высокие стебли осоки цепкими пальцами, и прячутся в стоячей воде, да так глубоко, что только макушка над тёмной гладью показывается, будто кочка, и волосы рассыпаются в болотной толще чёрными нитями, колышутся водорослями и стелятся по илистому дну, опутывая ступни и длани тех несчастных, кто из глупых или азартных побуждений решился нарушить покой страждущих духов.

Сесилия выпрямилась, домашние одежды подчеркнули линии её изящного стана. Она была поражена красноречием своего супруга, что открылось потайным ларчиком, таинственной драгоценностью блеснуло в тёмных водах невежества. Брань и грязные словечки сопровождали Вальтера в течение всей его жизни: он бок о бок рос с теми, кто знал только язык боли, смешанный с наречием грубости. Вальтер, как и большинство людей, был приземлённым, далёким от высокого, духовного и культурного, но ругательствами он орудовал так виртуозно, что его речь, вобравшую в себя ничтожные крохи приличий да избыточную брань, можно было назвать искусством.

– В народе баелк прослыли морейницами и наважнями, ибо наводят мор на людей и скотину, если того пожелают их злые умы; наваждением возникают перед странниками, набредшими на болота и вонючие заводи, и завлекают в тинистые тернии, подобно русалкам, – Вальтер поднял указательный палец и призадумался. Шевельнув короткими усами, он цыкнул, поднёс широкую ладонь к лицу и огладил точёный подбородок, поскрёб его пальцами. – Но баелк ни живы, ни мертвы. Когда-то в них теплилась жизнь, однако она и не обрывалась. Существа эти – мирские защитники, навлёкшие на себя проклятие. Напоминанием о совершённых грехах и ошибках им служит возможность оборачиваться прежней плотью, когда невинная кровь проливается в осквернённые воды. Тогда уж морейницы устраивают шабаш, буйствуют, купаясь в цветущих озёрцах и болотах. Мякоть набирается на их кости, серо-зелёные кожи розовеют, и лица делаются круглыми, полнокровными, живыми. Возвратив себе человеческий облик, баелк разбредаются по сёлам и городам, чтобы вдоволь насытиться отнятыми благами, весельем и кутежом.

Страшные подробности Вальтер обходил стороной, двигался по кромке истины, балансировал на остром краю правды, минуя чудовищные россказни о разодранных, разорванных на куски телах, что находили в лесу возле болот. Не упомянул он и о глазах, которые словно вороньё выклевало, но было видно, что к этакой жестокости некто приложил руку, ибо от глазниц тянулась пятерня красных борозд, наверняка оставленных когтями.

Увлечённая интересной историей, Джейн потянулась за вторым ломтем хлеба и кивнула головой, сосредоточенно хмуря брови. Суровостью, комично застывшей на детском лице, она показывала, что ничего не боится и жаждет услышать конец.

– В былой своей сущности они безобидны, на людей и иных не бросаются. Однако стоит месяцу смениться, угасшее очарование сходит с худых тел и наважни снова уходят в чащу. Какими бы опасными баелк ни выглядели, они довольно трусливы и знают, что сразить их возможно, отчего чураются выходить на жатву часто и падко. Выждут, как нарастёт луна или несколько, и вновь подаются на охоту, – Вальтер выдал широкий пас руками, показывая полнолуние. – Морейниц легко распознать. Отчасти. Их нужно подвести к чану с водой и вынудить вглядеться в зеркальную гладь, и тогда истинное обличье покажется в отражении.

– Всё было бы просто, если бы вода не требовалась болотная, так ещё и святым заговорённая: иначе их не увидеть… – негромко добавила Сесилия, отстранённо помешивая стынущий суп. Она сидела, напрягши спину, вытянувшись по струнке, и казалась каменным изваянием, девой из мрамора, чей лик умелый скульптор одарил налётом лёгкой меланхоличности.

– Да, – живо согласился Вальтер. – Но есть и иной способ распознать наважней среди простого люда: они питают слабость к заводям, изволят омываться в зловонной воде; избегают зеркал, боясь увидеть в них себя настоящих, и железо не любят: оно, как и других нечистых отродий, их обжигает. Правда, бывали случаи, когда хитрющие морейницы, касаясь губительной твердыни, умело скрывали боль.

– Почему волшебные железа боятся? – Джейн хмыкнула, завела прядь каштановых волос за ухо и почесала его длинный кончик.

– В основном только фейри к нему страх питают, – Сесилия похорошела, успокоилась и опустила плечи, не увидев к глазах дочери и тени испуга. Прозрачное, звенящее стеклянной чистотой любопытство отражалось в её извечно прищуренных зеницах. – Не только к железу, но и ко многому, из чего оружие делают. Не нравится божкам и их прихвостням, что им отпор могут дать, – чародейка воодушевлённо улыбнулась. – А вот Эльфы Авелин и Хар’огцы этой слабости лишены. Как Изначальные Боги.

Вальтер демонстративно кашлянул в кулак.

– Я тут истории рассказываю.

Приласканный снисходительным взглядом супруги, Вальтер стушевался, потёр пальцами побагровевшую щёку. Редко Сесилия смотрела на него так… нежно. Но в то же время показательно милосердно.

– Могут баелк и искупление вымолить. Искренне, через боль, страдания и душевные муки, всем сердцем покаявшись в давних прегрешениях, они до конца бренной вечности превращаются в людей, при этом оставаясь уязвимыми к освещённой болотной воде, гадким водоёмам и железу.

– Так они ж не плохие! – резко воскликнула Джейн, случайно выплюнув кусочек моркови. Подцепив оранжевый треугольник пальцами, она положила его в рот и проглотила. – Точнее, могут быть хорошими. А значит, с ними можно дружить, – деловито заключила девочка, разложив услышанное по полочкам своего детского, неокрепшего ума.

Она заболтала ногами с большим усердием, уповая на появление престранных существ, но замечание отца было простой выдумкой, чтобы отучить дитя колотить пятками по ножкам стула.

Как Сесилия и предполагала, его слова возымели обратный эффект.

– Нет, солнышко, – сказала она, протянула руку и накрыла ладонь дочери своей, сжала по-матерински нежно и приподняла уголки губ в блеклой улыбке. – Твой отец охотно придумывает всякие истории и небылицы. Конечно же, от того, что ты болтаешь ногами, на них никто не появится, но знай, что это – дурной тон.

Бледное, словно бы лунное лицо Джейн надулось от обиды, её щёки покраснели, а ноги повисли, кончиками коротких пальцев касаясь прохладного пола. Она сипло втянула воздух прямым, но к окончанию будто укороченным носом, шмыгнула и проворно пожала плечами.

– Дурной тон? – Джейн обхватила тарелку руками и поднесла её край к губам.

Милый лик обдало паром остывающего супа, лианы коричневых волос прилипли ко влажным скулам. Джейн хлебнула из чаши, и наслаждение вкусным бульоном вылилось в протяжный стон. Смакуя золотисто-бурую жидкость, она отняла плошку от лица и со стуком поставила на стол, после чего облизнулась.

– Вот это – дурной тон! – гордо и коротко заключила она, лучась хвастливым лукавством, как кот, стащивший с прилавка свежую рыбёшку или наследивший в блюдце со сметаной.

– Вальтер, – на грани безмолвия прогудела Сесилия и закатила глаза. Её зеницы, пронизанные красными прожилками, вспыхнули белым мрамором, но вскоре изумрудные ореолы радушия вернулись на прежнее место. – Знаешь ведь, что порой лучше смолчать.

Вальтер, откликнувшийся на нарочито тихий зов, хмыкнул и почесал тёмную щетину. Ногтями поскрёб он щёку, и в глухой комнате затрепетало острое, колкое шуршание.

Сесилия опустила взгляд. Она помнила гладкость и мягкость любимых щёк, помнила, как целовала их без боли, прижимала к молочно-розовой коже ладони и гладила, пальцами пробираясь за мочки ушей. Ныне Вальтер не обрастал бородой, но порой забывал о существовании бритвы и, исполненный чувства страстной, неудержимой любви, пленял Сесилию своими ласками, а та отказывала, ибо нестерпима была ей колючесть его лица. Вальтер, одёрнутый холодностью и неприступностью родного тела, изящных рук и зелёных глаз, не спешил тут же хвататься за лезвие, дабы избавить скулы от поросли коротких волосков, но хандрил и ворчал, голосом потрескивая хуже трухлявого пня.

Вот и теперь, по горло насытившись упрёками жены, он хрипло рявкнул что-то себе под нос и шумно прихлебнул из глубокой чаши, пачкая тёмные усы, редеющие над тонкой губой, тёплым бульоном.

После откровений все ели молча. Перестуком звучали ложки, и животы сыто урчали от питательных яств и обилия ярких вкусов. Перевернув кружку, Джейн стряхивала белые молочные жемчужины себе на язык. Зрелище уморительное, забавное, да только Сесилии абсолютно чуждое и безотрадное: сколько ни пыталась она приучить дочурку к правилам этикета, ничего не получалось. Джейн кивала головой, её взгляд, не искушённый особой заинтересованностью, всё же внимал жестам матери, откладывая в памяти, как можно держать вилку, а как нельзя. Но уже через день она забывала обо всём: вновь ковыряла пищу, с противным скрипом соскребая ту с блюдца; болтала ногами и зевала, не закрыв рта; корчила смешные гримасы и ёрничала; не без капризов вылезала из ночного белья, ленясь наряжаться и приводить себя в порядок. Основы и простые истины, знакомые Сесилии с ранних лет, не были понятны её дочери. Эльфийка успокаивала себя и верила, что с годами Джейн усвоит хотя бы малую часть того знания, которое она давала.

– Сегодня ярмарка. Фонари, пылающие россыпью звёзд, высокие костры, задорное пение свирели и струн. А запах… Этот запах медовых слив и яблок в карамели я ни с чем не спутаю, – Сесилия посмеялась. С ужимкой прикрыла рот, радостно сощурила зеницы, сверкнув хитрым зелёным огоньком. – Очень хочу сходить.

– Так сходи, – наевшись, Вальтер откинулся на спинку стула и благоговейно прикрыл глаза. И веяло от него безразличием ко всему сущему. – Только Джейн с собой возьми. Я с мужиками по такому поводу в кабак собрался, – икнув, он показательно приподнял опустевший стакан, изнутри окрашенный белизной испитого молока, и тяжело, шумно поставил его обратно.

Сесилия пошатнулась, золото её волос длинными прядями упало на пышную грудь и узкие плечи. Джейн умолкла, неотрывно наблюдая за своими родителями. Она не любила скопища людей и на торжествах всегда плакала, отчаянно цеплялась за руку матери, пачкая её платье слезами. С прошлого года Сесилия решила не истязать дочь и попросила Вальтера приглядеть за ней. Тот никогда не был падок на пьяные посиделки в тавернах, и Сесилия нарадоваться не могла, что пару дней в году ей дозволялось побыть не хозяйкой, не матерью, а самой собой. Она была легка и грациозна, как бабочка.

Но Вальтер опять захотел оторвать ей крылья.

– Я никуда не хочу! – возопила Джейн и нахмурилась. Её брови выгнулись: их уголки, близкие к переносице, опустились, а те, что были дальше, чуть приподнялись вверх. Над носом провисла тонкая складочка. Притерпевшись к раздражению и недовольству, девочка всецело копировала свою мать. Изысканно забавная, но не лишённая морозной спеси мимика, проскакивающая на лице Сесилии, передалась Йенифер, как наследственная драгоценность.

Вальтера испепеляли две пары стеклянных глаз с маленькими заострившимися зрачками, которые, того и гляди, готовились растерзать его в клочья.

– Придётся, – Вальтер всплеснул руками. Его лик подёрнулся тенью злорадства. – Надо ж тебе привыкать.

На вопрос, который Сесилия, очевидно, подразумевала, но пока что не произносила не то из вежливости, не то из чувства полного ошеломления, Вальтер ответил живо и бойко, громыхая бусинами карих глаз.

– Я не могу с ней остаться. Обещал ведь пропустить по кружке-другой. Если останусь дома, получится, что слово своё не сдержал. А это не по-мужски, не по-мужски, – запричитал он, и его глаза цвета ореха хрустнули, надломились скорлупками едкой весёлости.

– Плевать на просьбу своей жены – по-мужски? Вынуждать дочку идти туда, куда она не хочет, лишь бы напиться и поточить лясы с какими-то дряблыми простолюдинами – тоже по-мужски? – выпалила Сесилия, поднявшись из-за стола. Её мелодичный голос сделался ниже, грубее и резче. Она чеканила слова, выплёвывала их, вкладывая зачерствевшую обиду в каждый слог, в каждую букву. Она плевалась возмущением, будто змея, и её золотые волосы вились и дыбились. Тонкая, худенькая эльфийка внезапно окрепла, обернулась мстительной воительницей, жаждущей справедливости.

Джейн приоткрыла рот, взглянув на свою мать с неописуемым восторгом. Ранее она никогда не видела Сесилию такой – пылающей гневным возмездием.

– Умолкни, женщина! – взревел Вальтер.

Воздух задребезжал от его звериного рыка, исполненного нескрываемой ярости.

То, как кричит отец, Дженифер слышала прежде. И всякий раз она коченела от этих грозных звуков: детское сердечко обволакивал противный холодок, а глаза краснели и мутнели за пеленой беспомощных слёз.

– Я могу отдохнуть, в конце-то концов! Имею на то полное право! – не понижая голоса, орал он. Вальтер самоутверждался за счёт вида двух щуплых женских фигур, оцепеневших от ощущения назревающей слабости.

Джейн шмыгнула носом, утёрла его кулаком и выпятила нижнюю губу. Та жалобно задрожала.

– Мамочка, я пойду с тобой на ярмарку, – пролепетала Джейн, коротко взглянув на свою единственную защитницу.

В её глазах отразился страх столь пронзительный и дикий, что у Сесилии заныло за рёбрами.

– Я очень хочу, чтобы ты сходила на ярмарку. Я пойду с тобой, – Джейн говорила с усилием: её и без того осипший голос дрожал. Она пыталась докричаться, вразумить и заверить, хотя в глубине своей маленькой души понимала, как неуютно и скованно будет чувствовать себя на празднестве, как будет хныкать, заслышав крики пьяных людей, залпы разноцветных фейерверков и звон бьющихся бутылок.

Она лгала ради своей матери и была уверена, что эта ложь несла исключительное благо. О том, как пройдёт вечер, Джейн не думала. Ей, откровенно говоря, было всё равно. Её слёзы от вида захмелевших людей и потной сгрудившейся толпы стоили радости материнского сердца. Впрочем, вряд ли бы Сесилия была счастлива, узрев заплаканный лик своей дочери.

– Умницей растёшь, – мгновенно уняв яростный раж, Вальтер вышел из-за стола.

Холодно и бездушно прошёл он мимо Сесилии, приблизился к своей дочери и грубо, по-хозяйски потрепал её по волосам. Джейн дёрнулась, сдержанно пискнула, но из-под отцовской руки не увильнула. Она знала, что ругань вновь и вновь нарушит покой их дома, если она или её матушка посмеет отпрянуть, выказать отрешённость и неудовольствие от мужской ласки, небрежной и гнусной, как объедки, брошенные побитым собакам.

Свою нежность Сесилия дарила сердечно и безвозмездно, Вальтер же за дни, не обременённые ссорами и обидами, ждал несоизмеримо большее: похвалы, романтики и принятия. Он питался смирением своих домочадцев, нарциссом рос на почве, пропитанной слезами и горькой тоской. Звёзды, плывущие по небу ночью, венцом из колючек и терний оплели его голову. Вальтер мнил себя праведником и искупителем, ревнителем веры, однако сам был далёк от жертвенного света, изгнав из души последнюю святость.

– Пока солнце светит, пойдёшь со мной на охоту, – он схватил Джейн за руку заскорузлой ладонью и потянул на себя.

Йенифер ойкнула, тяжёлое прикосновение жгучей болью разлилось по её запястью. Сесилия, спохватившись, встала перед мужем, преграждая путь своим тонким силуэтом, который он, при желании, мог переломить, будто тростинку. И остатки магии, плещущиеся в живом сосуде, не уберегли бы хрупкое тело.

– Ты что творишь?! – Сесилия вцепилась Вальтеру в плечо, когтями впилась в смуглую кожу, с хрустом натягивая ткань поношенной рубахи, и ощерила ровные зубы. Вена на её бледном гладком лбу вздулась, а скулы заострились, натянули нежную плоть, из-за чего лицо красивой женщины уподобилось черепу. Глаза словно ввалились, чернённые негодованием и злобой.

– А что? Не всё же ей смотреть, как ты харчи варишь!

Джейн повертелась, покрутилась, отвлёкшись на звук, донёсшийся из угла. Под полом скреблись мыши.

– Да я потому и готовлю, что ты ни черта дома не делаешь! – сжав челюсти, процедила Сесилия, ошпаривая высоченное самомнение Вальтера кипятком ярых острот. – Ты, боров окаянный, совсем обленился! Ночами приходишь на всё готовенькое и радуешься! А я ни отдыха, ни покоя не вижу, – обиженно гаркнула она и отшатнулась от супруга, как от прокажённого. Выгнула брови горестными дугами, наморщила нос и фыркнула, сдунув с покрасневших губ прядь жёлтых волос.

– Всё, Дженифер, пошли, – хлёстко выкрикнул Вальтер.

Его слова отвесили сконфуженной девочке незримую оплеуху. Она захныкала, страшась начатой ругани.

– Да что ты ноешь! Утри сопли, утри, – вопрошая нетерпеливо и грубо, Вальтер наклонился к дочери и впился в её заплаканное лицо проницательным взором.

В этом взоре Джейн увидела своё отражение: напуганное, истощённое, увядшее. Родной отец смотрел на неё хищно и укоризненно, в его глубоких очах расползалось, окаймляя зрачок, коричневое пламя. Вскоре оно разлилось, захлестнуло глаза, и Джейн титаническим усилием заставила себя всмотреться в зияющие червоточины. Она дрожала и робела пред своим же родителем, тряслась, слыша сталь в его голосе, но ничего не могла поделать ни со своим страхом, ни с покорностью: почему-то воспротивиться она не осмелилась.

– Ты что, она же девочка! – снова попыталась вмешаться Сесилия, и в её словах звучала сердечная мольба. Сознавая, каким ничтожеством выглядит в глазах властолюбивого мужа, она напрягла грудь и глубоко вдохнула. Покорившись мужу сейчас, она бы предала свою дочь. И никогда бы себе этого не простила. – Со своими мужиками так разговаривай, а ей грубить не смей!

Вальтер хрустнул пальцами. Его ладонь сжалась в кулак, крепко удерживая детскую ручонку. Джейн, щуплая и хилая от рождения, сцепила зубы, но не издала ни звука.

Вальтер смолчал. Видно было, что гневный жар он унял из любви к дочери, но не из любви к жене. Кивнув Сесилии, он устремился к двери, утягивая Джейн вслед за собой. Сесилия, посторонившись, прижала руку к груди, нервно обхватила запястье пальцами второй и притихла. Скандалов она не терпела, однако порой сохраняла спокойствие с большим трудом: рука так и тянулась к кочерге, чтобы огреть ею Вальтера, прямо по виску или темечку. Проходили минуты, и наваждение отступало. Сесилия хотела, чтобы её маленькая принцесса росла в полной семье. К тому же Йенифер любила своего отца, несмотря ни на что. Она любила их обоих, героически притерпевшись к ссорам, научившись по шагам распознавать, взбешён ли Вальтер или весел. Сесилия гордилась своей дочерью: она росла с широкой душой и добрым сердцем. И от этого было больнее всего. Мир, погрязший в бесчинствах и пороках, не был готов к возрождённому свету. Как и любое мягкосердечное создание, Джейн ждало жестокое столкновение с отвратительной в своей сути действительностью. Сесилия понимала, почему Вальтер так озабочен охотничьими навыками Джейн. Всякая девушка чувствовала бы себя много безопаснее, если бы умела стрелять.

Сесилия боялась за Йенифер. Та была открытой и доверчивой, с упоением слушала не только древние сказания и легенды, но и простые детские сказки. Сесилия раньше была такой: любознательной, глядящей на бескрайние просторы мира широко открытыми глазами. И что же сотворил с ней мир, которым она слепо восхищалась? Сломил её, растоптав мечты и стремления.

Сесилия не желала своей дочери судьбы, что считалась скорее участью, нежели жизненным путём с многообразием красок и развилок.

– Мы пошли! – звонко прощебетала Джейн, обеими руками схватившись за край плаща, накинутого на широкие плечи Вальтера. – Люблю тебя, мамочка!

Слёзы высохли, кожа приобрела молочно-белый оттенок. Ничто не выдавало в радостной девочке обиды или уныния, она улыбалась, разглядывая охотничье ружьё. Её «люблю тебя» уняло душевную боль, и Сесилия позволила себе грустную улыбку.

– И я тебя люблю, милая.

Когда Вальтер обмотал тонкую девичью шейку лёгким шарфом и натянул на каштаны волос примятую шапку, Сесилия помахала им на прощание.

– Вальтер, – позвала она, заслышав скрип дверных петель.

Тот остановился и, не обернувшись, внял её зову.

– Будь осторожен, – Сесилия поморщилась. Она явно хотела сказать что-то другое, но попросту не смогла. Её признание отдавало бы заметной фальшью, и от этого им обоим не стало бы легче.

– Конечно, – ровно ответил Вальтер и переступил порог.

Джейн, хихикнув, шагнула следом. В пальтишке, сшитом из куска прохудившегося тулупа, она выглядела нелепо. Как пушистая овечка, бредущая за пастухом на ножках-спицах.

Проводив мужа и дочь взглядом, Сесилия затворила дверь. Долго стояла она, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Они быстро стихли, и Сесилия утонула в одинокой, брошенной тишине.

**

### Глава 8

Листва, гонимая ветром, с шорохом пронеслась над порослью колючих кустов дикой малины. Её жухлые, обескровленные приближающейся осенней порой листья остроконечными, но круглобокими пёрышками колыхались прохладному дуновению в такт, пряча под салатовым ковром треугольные шипы. Последние ягоды давно опали и сгнили, сдобрив вязкой мякотью задремавшую землю. Те мягкие, забродившие ягоды, которые не сбил с тонких ветвей озорной ветерок, склевали птицы и пожрали гусеницы, урвав яркий вкус лета. Но даже сейчас, возле бесплодных кустов, обратившихся в сухостой, витал слабый-слабый аромат малины: сладкий и древесно-прелый, немного пыльный и земляной. Сор, оголтело взвившийся ввысь, накрыл жёлтые и коричневые листья серым покрывалом, после чего осыпался, смахнутый сильной рукой.

– Слышишь? – шёпотом спросил Вальтер. Так тихо, что его голос подхватил и унёс ветер, и кузнечик, притаившийся в траве, вторил его слову неразборчивым стрёкотом.

За порослью истощённого, выродившегося малинового куста раздался шорох. Судя по озабоченному виду Вальтера, тишина нарушилась не впервые. Он облизал нижнюю губу, прикусил, содрав обветренную кожу. Поодаль паслось животное. Лёгкая поступь, едва слышные взбрыкивания, тяжёлое дыхание, вырывающееся из широких бархатных ноздрей.

– Нет, – просипела Джейн, бледными пальцами раздвигая колючие ветви.

Позолоченные увяданием кроны, распушившиеся в последний раз перед зимней спячкой, укрывали притаившихся наблюдателей, отделяя их от беспечной добычи.

Вальтер беззвучно усмехнулся, приподнял уголки губ в спокойной улыбке, слегка оттеняемой незлобивым укором.

«Ишь, уши-то длинные, да толку от них», – думал он, придерживая дочь за плечо.

Охота требовала выдержки и терпения, поэтому иногда Джейн приходилось останавливать, не позволяя побежать вслед за скользнувшей по стволу вековечного древа белкой или ежом, покатившимся с пригорка.

Несмотря на светлый ум и завидную прозорливость, доставшиеся Джейн от матери, она, как и все дети её лет, не отличалась усидчивостью, так к тому же была излишне любопытна. Например, о жгучем свойстве крапивы она узнала не со слов отца, а схватившись за неё обеими руками. Вальтер долго корил себя за неосмотрительность, стоически выслушивал наущения жены, после чего оберегал своё дитя, словно то была не девочка, а фарфоровая куколка.

Прошло время, и взгляды Вальтера переменились. Не в силах обуздать тягу Джейн к познанию окружающего мира через прикосновения и лицезрение воочию, он дал ей вольную: позволил оступаться, разбивать коленки, загонять под кожу занозы и обжигаться не то о растения, не то о тлеющие угли. Вальтер не был плохим отцом и воспитание дочери на самотёк не пускал, но в опеке и защите от всего природного видел лишь вред.

Сесилия, будучи той ещё белоручкой, просила Джейн не прыгать по лужам и не играть с дождевыми червями. Но гроза затихала, ливнем пролив земную твердь, и девочка возвращалась с прогулки чумазой, в заляпанном грязью плащике и с карманами, набитыми живыми, розово-красными червяками.

– Фу! – кричала Сесилия, когда дождевые гады, вываленные сердобольной Джейн на пол, ползли к ней. – Вальтер! Сколько ещё раз я буду повторять, что…

Он внимательно слушал и вежливо посмеивался, поглаживая жену по щеке. Её лицо подёрнулось краснотой раздражения, залилось сердитой зарёй, а Вальтер оставил на точёной скуле тёмный след, размазав по нежной коже сухие хлопья земли. Сесилия тогда поглядела на него с обидой и недовольством во взгляде, но потом рассмеялась и прильнула к родной ладони, ласково обхватив её худыми руками.

Джейн резвилась, бегала вокруг родителей, иногда пригибаясь к полу, чтобы подобрать отвратительную находку, принесённую с улицы. Лик Сесилии светился лучистой, солнечной улыбкой. Её щёки округлились розоватыми яблочками, взгляд кокетливо потеплел. И Вальтер второй рукой обнял её за талию, снова почувствовав себя молодым, исполненным силы и желания жить. Тогда их губы соприкоснулись в лёгком поцелуе. Невинном и кратком, словно полёт звезды, рассёкшей полотно ночного неба белым хвостом. Их дочь забавно морщилась и причитала, отпихивала Сесилию, из-за чего та наступила босой ногой на ползучую мерзость и взвыла, прыгнув мужу на руки.

Потом до конца дня отец и дочь собирали дождевых червей и мыли пол, мать же лежала на кровати, наслаждалась долгожданным отдыхом и обнимала перьевую подушку, любовным взглядом окидывая крепкий стан своего супруга, его крепкие руки и приятное лицо с волевым подбородком.

С тех пор прошёл всего год, но Вальтер чувствовал себя хилым, ослабевшим стариком, будто минула сотня лет. Он замечал, как угасает Сесилия, как холодеет её взор и опускаются плечи при встрече с ним. В глубине души Вальтер признавал свои ошибки, пытался побороть жестокосердие, в гневе вырывающееся наружу, извращающее его суть, но всё было тщетно. Таким людям, как он – весельчакам в обыденности, упырям и истязателям во время ссоры, – не суждено было измениться. До конца своих дней влачили они непосильную ношу, мучая тех, кто был им дорог.

Вальтер покосился на дочь. Совсем ещё дитя, влюблённое в огромной мир всем своим крошечным сердечком. Тяготило его, что в поведении, жестах и словах Джейн он подмечал черты, присущие себе. Она часто обижалась и впадала в нервное буйство, подолгу не успокаиваясь; кричала и со слезами молила пожалеть её, извиниться перед ней, даже если раздор был посеян по её вине; уже в столь раннем возрасте она не признавала чужих мнений и говорила о странных, нередко страшных вещах. Нет, к россказням об охоте Вальтер привык, ибо отлов зверей и их умерщвление не были событиями, из ряда вон выходящими. Опасения вызывало иное.

Однажды Джейн разозлилась на девчонку, которая показала ей язык. Возвратившись с рынка, домочадцы занялись своими делами: Сесилия подшивала платье, Вальтер разделывал куриную тушку. Джейн же молча сидела, после чего, звонко рассмеявшись, выдала:

«Хорошо б ту девочку головой о стенку приложить!»

Причём сказала она это так задорно и радостно, что её родители не сразу вникли в смысл её слов. Стук топора утих, Вальтер замер, оцепенела и Сесилия. А Джейн, паясничая с недетской удалью, улыбалась широко и счастливо. Однако в этой улыбке Вальтер легко разглядел глумливый оскал.

Его дочь была похожа на него больше, чем ему этого хотелось.

– Па, па, – тихонько зашептала девочка, силком вытаскивая отца из мыслительных дебрей. Она переминалась с ноги на ногу, боясь зашуметь сухой листвой и спугнуть добычу. – Гляди!

– А? – Вальтер приподнялся, выглянул из-за зелёной изгороди и застыл в изумлении.

Прямо возле них, не боясь человечьего запаха, расхаживала молодая олениха, степенно перебирая ногами-спичками. Она фыркнула, посмотрела на охотника огромными чёрными глазами. Влажные и бездонные, они затягивали в тёмную неизвестность, подобно трясине. Узкую голову оленихи венчала пара растопыренных ушей. Её чёрный нос с тёмно-розовыми бархатными ноздрями, как у кобылы, чуток подёргивался. Грудина и мягкое брюхо вздымались, зверь дышал, не чуя опасности. Олениха, обратив вытянутую морду на Вальтера, сверлила его взглядом. Не тупым, а, скорее, выжидающим взором окидывала она силуэты: большой и маленький.

– Глупая, – наблюдая за благородной животиной, подытожила Джейн и зачесала волосы назад. Пряди почему-то взмокли, лоб обдало жаром. Она не понимала, чем была больна: предвкушением или страхом?

Вальтер, не отвечая, снял с плеча ружьё, наставил его на молоденькую олениху и, когда та наконец поняла, что встреча с людьми не окончится ничем хорошим, и галопом ринулась прочь, спустил курок. Раздался выстрел, и вороньё с тревожным карканьем взмыло в синее небо.

Залившись предсмертным рёвом, олениха изогнула гибкую шею и покачнулась, дрогнув осиновым листом. Её тонкие ноги подогнулись, надломились хворостинками, а голова отяжелела, и тело её упало на землю, распласталось на мёртвой траве, пролило бордовую кровь.

Алое пятно поблёскивало на свету россыпью гранатовых зёрен, пустивших сок. Джейн вглядывалась в посмертный багрянец, и её задумчивое лицо преобразилось: брови поднялись вверх, выражая изумление, а рот приоткрылся в немом вопросе. Но она не оцепенела, не зарыдала и не спряталась в ужасе за широкую спину отца.

Можно было списать странное равнодушие на то, что детскому уму сложно было познать таинство смерти, осознать, сколь оно ужасно и неотвратимо, но Дженифер до сего момента уже видела и бездыханные тела, и кровь. Однажды Сесилия не успела задёрнуть занавески, когда Вальтер рубил некогда квохчущую индюшку, которую купил на рынке. Тогда Джейн поняла, каким образом мясо попадало к ним на стол. Отвращения она не испытала, скорее, её сердце кольнула жалость. Но жалость – чувство недолговечное, ослабевающее по мере взросления. Несмотря на свою доброту и наивность, Джейн свыклась с заведённым порядком вещей, и ныне охота не пугала её, напротив, пробуждала в ней любопытство и интерес.

– И вправду глупая, – захрипев, Вальтер отвернулся и сплюнул на землю. В горле пересохло, в глазах защипало – так отступал раж, воинственная лихорадка.

Для истинного охотника душевный трепет, захлёстывающий, когда жертва уже поймана на мушку и может вот-вот соскочить, дороже всякого иного чувства.

– Почему она сразу не убежала? – он утёр рот тыльной стороной ладони, привычным движением погладил ствол ружья. – Обычно звери всегда драпают, чуть только завидев человека вблизи.

Вальтер задумался и потёр подбородок влажной ладонью. От кожи разило железом, пальцы были скользкими от пота. Животные не могли похвастаться излишней смелостью, а олени были и вовсе пугливы.

Не успел Вальтер выдвинуть хоть какое-то предположение, как чуть поодаль зашуршала листва. Хрустнули ветви, и на поляну, заполненную духом остывающей плоти и крови, вышел тощий оленёнок. Его пятнистая шкура сливалась с тенями жёлто-коричневых листьев засохшей малины, непропорционально длинные ноги стучали копытцами по спящей земле, взметая пыль и травяную шелуху.

Каплевидные смоляные глаза влажно засверкали, обратив взор на холодеющее тело. Будто от слёз. Головой Вальтер сознавал, что того быть не может, да и привык он к виду осиротевших детёнышей, но в груди всё равно протяжно заныло.

Оленёнок шатко подался вперёд и, приблизившись к туше своей матери, изогнул шею, ткнулся мордочкой в её одутловатый бок. Его копыта увязли в крови и отсвечивали зловещей алью.

– Это я… – сипло прошептала Джейн, не отрывая взгляда от душераздирающей сцены прощания дитя с погибшей матерью. – Я её приманила… – она помялась, по привычке переступила с ноги на ногу, после чего спросила ровно и отстранённо, без дрожи в голосе: – Ты его… тоже?

Вальтер опешил.

– Чего? – он прикрыл рот ладонью, нервно закашлял, сотрясаясь всем крепким телом. На губы наползла непрошеная улыбка, и он воззрился на свою дочь с удивлением, заметно отдающим притворством. – Моя ты фантазёрка. Нет твоей вины в том, что олениха уж больно наивная попалась.

Обняв Джейн за плечи, Вальтер по-отцовски потрепал её, похлопал по спине, утешая. Внезапно над лесом разнёсся громкий вопль, писклявый и долгий, похожий на скрип дверных петель. Так кричал оленёнок, надрывая глотку и раздувая бархатные, как и у его матери, ноздри.

– Детёныша я не трону, – слыша надрывный животный плач, Вальтер закусил губу, поморщился с сожалением. – Досадно, что так вышло. Думал, молодая олениха, ещё не разродилась, так нет, видно, худа была, всё молоком мальву кормила. Но пусто теперь уж жалеть да о чём-то говорить, – он зарылся натруженной пятернёй в волосы Джейн и грубо почесал затылок, пальцами впившись во взъерошенные пряди.

От мысли, что они, рождённые божественной волей и великодушным желанием посеять жизнь, многим походили на зверей, что какой-то ирод окаянный мог так же покуситься на жизнь его или его родных, Вальтер шумно сглотнул

– Но запомни, Дженифер – не стоит брать у природы больше, чем она даёт, – продолжал он, неотрывно глядя на оленёнка, испачкавшего чёрный нос в разлившемся зареве.

Подул ветер, бросил жгучий аромат крови в лицо, ошпарив её вязким теплом щёки и лоб.

– Потому я и отпускаю оленёнка, чтобы он вырос, окреп, зародил своё потомство. А после и на него с ружьём пойти можно будет, ибо дело своё он выполнил, – Вальтер поправил ремень, на котором держалось ружьё, и провёл языком по нижней губе, увлажняя потрескавшуюся, болезненно стянутую кожу. – Вернул и приумножил природе то, что мы, паразиты такие, забрали.

Он зло хохотнул, прыснув ядом недобрых слов, и надорвал губы в сардонической улыбке смертельно больного, страдальчески прищурив глаза. Нижние веки набухли лиловым цветом усталости, над переносицей появилась умудрённая ложбинка.

В карих глазах Джейн, ласково прозванных Сесилией «спелыми вишенками», отразилось алое полотно, на котором разноцветными нитями были вышиты фигуры животных. Кровь будто звенела, тысячей розово-красных звёзд искрясь в вязком, обрётшем форму кривого пятна мареве. Чем дольше она всматривалась в лужу густого пурпура, тем сильнее становилось чувство невнятной тревоги, противно скребущейся за рёбрами помойной крысой.

Холодок проел узкую грудную клетку и врезался клином в позвоночник, скорбным морозцем обдав весь хребет. Джейн окинула взглядом застывшую морду оленихи, её приоткрытую пасть, из который вывалился и свесился набок розоватый язык. Заглянула она и в остекленевшие глаза, ещё влажные, будто живые, но уже уподобившиеся кукольным, ненастоящим зеницам. Дыра, зияющая во плоти, поражала юный ум своим чудовищным размером. На деле же отверстие от выстрела было не столь большим, но воображение искажало действительность, гиперболизируя ужас и мерзость происшедшего. Но то была их жизнь – жизнь семьи, кормящейся охотой. Джейн любила зверьё, однако любовь её была недостаточно сильной, чтобы отказаться от сытного обеда и жирного ужина.

– Я понимаю, – она ответила немного погодя и отвернулась, когда Вальтер подошёл к увесистой туше и отогнал гортанно воющего оленёнка в лесную чащу.

Обычно и самцы, и самки оленьего пастбища были слишком тяжелы, чтобы взять их на руки или взвалить на плечо. То, что удалось сразить благородное животное без особого труда, было огромной удачей, но Вальтер совсем не знал, что делать с благодатью, сошедшей на него так внезапно. Корячась вокруг недвижимого тела, приседая и хрипло покряхтывая, он ходил вокруг да около, носком ботинка пихая почившего зверя в живот.

– Вертайся домой, – выпрямившись, он прогнулся в спине до хруста и заложил ладонь за пазуху, в складки тёплой накидки.

Тяжела была человечья доля: жадность застилала глаза, лишала рассудка, а после её плоды и собрать-то не удавалось.

– Я что-нибудь придумаю. Покарячусь, на плащаницу её возложу и доволоку до дома, – Вальтер утёр градины пота, горячечно поблескивающие на лбу. – А ты иди, иди. Всё равно ничем не поможешь.

Ледяным порывом, принёсшим десяток рыжеватых листьев, ударило в загривок и лопатки, Джейн поёжилась, чувствуя, как тело под одеждой покрылось гусиной кожицей. Кожа вздулась буграми, острыми иглами топорща волосы. Ничего не оставалось, кроме как согласно кивнуть в ответ на отцовское повеление, развернуться и пойти прочь. Однако стоило Джейн сделать пару шагов, как её окликнул нежданно посерьёзневший голос:

– И это, – Вальтер прокашлялся. – С дороги не сходи, в дебри не смотри.

Джейн обернулась. Её круглое личико озадаченно вытянулось и побледнело; к надутым, обиженно поджатым губам прилип тёмный волос.

– Потеряешься ещё. Я б сам тебя отвёл, да знаю, что простудишься, если и дальше ждать меня будешь, – Вальтер повёл плечом.

В его сузившихся глазах просматривалась потаённая настороженность. Знание, коим делиться он не хотел.

Напоследок вдохнув полной грудью терпкий запах свежести, оттенённый металлическим душком, Дженифер почесала порозовевший нос, молча кивнула и знакомой тропой побежала назад, поскальзываясь на хрустящих листьях отцвётшей малины и еловых иглах, слипшихся в бурый колючий настил.

Вальтер проводил её взглядом, а потом холодно, без напускного сочувствия посмотрел на умерщвлённую точным выстрелом олениху. Молодая и тощая, ростом она была меньше своих собратьев. Дюжему охотнику не составило бы труда забросить тушу на плечо и донести до дома, но Вальтеру с его больной ногой такое было не по силам. Он бросил на землю плащ, знаменем неотвратимой победы расстелил на высушенной траве, схватился руками за окровавленное тело почившего зверя и, закряхтев натужно, аккуратно перетащил тушу на импровизированную подстилку. В нос снова ударило сильное, концентрированное зловоние смерти, настоянное на жёлчи и животном мускусе. Прорванная дробью плоть пахла горячо и остро, её запах выжигал чувствительное обоняние и травил душу, впитываясь в её почернелую подноготную.

– Сколько ж золотых я за тебя выручу, а?.. – спросил Вальтер у коченеющей оленихи и заглянул в её большие, навечно распахнутые глаза. Он усмехнулся своему отражению, чёрно-серому в такой же смоляной радужке, отхаркнул густую слюну и вновь принялся за дело.

Елейный свет солнца окрасил частокол колючих вершин в розовые и жёлтые тона. Кроны редких сосен, примешавшихся к толпе пушистых елей, шумели и покачивались, орнаментом тёмных пятен раскинувшись на синем стеклянном небе, по которому белыми перьями плыли облака. Их обронила, сбросила с длинного хвоста птица минувшего дня, неторопливо летящая в завтрашний, чтобы вскоре и грядущее обратить в прошлое.

Хрустящие, ломкие от сухости листья кустов, сбрасывающих с себя разноцветные одежды пред ликом наступающей осени, вились и порхали в воздухе, назойливо жужжали, как мухи в расцвет летней поры. Где-то в траве заиграл свою последнюю мелодию кузнечик, сморённый сонной негой приближающихся холодов. День, контрастно светлый и тёплый, смеющийся жизнью и бодростью, постепенно терял свои краски. Вместе с ним угасали крайние августовские мотивы, когда грозы были частым явлением, а вездесущую зелень покрывал глянец утренних рос.

Тихо дышала земля, дремотно шевелилась под ногами почва, укрытая жухлой травой. С умиротворёнными стонами за шиворот залетала лёгкая стужа, которая щекотала спину заиндевевшими пальцами и хваталась ими за горло. Джейн вздрогнула и потуже затянула шарфик. Она неспешно шла к своему дому, иногда подпрыгивая, пиная криво лежащие камни. Её волосы трепала уже не тёплая, немного грубая рука отца, а ветер, сплетающий гладкие пряди в завитки перекати-поля. Холодок целовал длинные уши, чуть покалывал щёки, но золотые блики дневного светила гнали морозец прочь. Это противоборство теплыни и промозглости раззадорило Джейн настолько, что она закружилась, раскинув руки, и принялась бормотать какую-то детскую песенку «…о Солнце, Ветре и Воде…». На словах «Солнечный лучик с неба упал, угодил в лужу да в ней и пропал» Джейн наступила пяткой на корень древа, набухшей веной торчащий из-под земли, ойкнула и пошатнулась, с трудом удержав равновесие. Конечно, она бы не расстроилась, если бы упала ничком и измаралась в грязи, но слушать материнские наказы и упрёки по возвращении домой совсем не хотела. Джейн выдохнула ровно, протяжно и поправила тёплые, утяжелённые пухом и шерстью одежды. Рано было облачаться в кожу и меха, но Джейн со слов родителей была «вечно больной», в действительности – дитятей, которое легко простужалось и долго выздоравливало. Из-за этого её уже сейчас кутали во всё жаркое и согревающее, уподобляя толстокожей луковице, которую Сесилия утром нарезала и бросила в горячий суп.

Тропка, припорошённая старой хвоей облинявших елей, вилась, уходя вглубь игольчатой чащи, воркующей природным многоголосием шепотков и птичьих свирелей. Джейн проходила по ней множество раз, и её любопытному взгляду не за что было зацепиться: всё тот же булыжник, с одной стороны покрытый бархатом изумрудного мха; высокие древа с острыми вершинами и длинными, скрученными в зелёную канитель листьями; кустарники и другие растения, которым не хватало света из-за колючих исполинов, возвышающихся над ними. Так было всегда. Джейн слепила приевшаяся, набившая оскомину простота, чуть сдобренная красотой, отчего она не сразу заметила, что кое-что изменилось. Эльфы предпочитали растить своих детей в тепличных условиях, оберегать их от грязного, тонущего в пороках мира и неидеальной, испорченной заскорузлыми человеческими руками природы. Сесилия, не наступив на горло своим принципам, всё-таки насаждала дочери некоторые устои, традиции, но тех знаний, которые давал девочке отец – простодушный и бесхитростный мужчина, – хватало, чтобы понять элементарное. Например, то, что дерево не могло разверзнуть землю и показаться на поверхности в своём зрелом великолепии спустя считаные дни после зарождения в почве. Джейн держала в голове эту простую истину, вперившись растерянным взглядом в средней высоты ель, худую и плешивую, с покоробившейся корой и ободранными сучьями. Этой несчастной ели в помине здесь никогда не было. Джейн оторопела. Она была юна и наивна, но на память не жаловалась и глазам своим доверяла. Однако ж вот оно, дерево, уродливое и кривое, корнями изорвавшее земную твердь, стояло, покачивая ветвями.

Длинные уши дёрнулись. Их боле не облизывал наглый холод, не тревожил глумливым шёпотом ветер. Так почему же качались сухие, безжизненные палки, усеянные редкими иглами жёлчно-бурого цвета?

Несмело подступив к странному дереву, Дженифер приложила ладонь к его шершавой коре, вывела на ней пальцами узоры, очертив глубокие щербины и полосы, испещрившие тонковатый ствол. Плотные чешуйки, защищавшие уязвимую древесную плоть, были сомкнуты частыми рядами, которые наслаивались друг на друга, словно кольчужные кольца. И ствол будто дышал под детской ладошкой, содрогался. Пристальное внимание не разрушило хрупкую иллюзию, природу коей Джейн так и не смогла понять. Долго смотрела она вверх, изучая кривые несуразные ветви, поражённые хвойным лишаем, и хмурила брови, подмечая черты, ели не свойственные: большое дупло червоточиной зияло ближе к верхушке. Несмотря на полуденный свет, охрой разлитый по лесной чаще, оно было необычайно черно, и эта тьма, клубящаяся в бездонной дыре, поглощала солнечные лучи, не позволяя им выхватить из тени очертания того, что, судя по всему, сидело внутри и не хотело показываться.

– Чудная ёлка, – пролепетала Джейн и отняла от нездоровой, слоящейся коры руку. На её пальцах осталась смола, которая пахла не свежестью и хвойной горчинкой, а чем-то дурным, смрадным.

Поморщившись, Джейн спешно вытерла руку о сухую траву, окинула странное дерево брезгливым взглядом и ринулась вперёд, оставляя мрачный пролесок далеко позади. Непонятный страх набежал на брег невинной души волной ледяного наваждения, когда Джейн повернулась к ели спиной. Ей показалось, что нечто глядело ей вслед, прожигая затылок диким взором. Поддавшись безрассудному наитию, Дженифер остановилась и отдышалась лишь когда её нога ступила на первую ступень невысокого крыльца. Превозмогая липкий ужас, холодом дышащий во вспотевшую шею, обернулась она и посмотрела в темнеющий ельник, разрываемый сонмом скрипящих ветвей. Казалось, что лес наперебой покрикивал сотней разных голосов. Он сипел и хрипел одновременно, рычал, стряхивая с зелёных крон потаённый морок. Когда же вдали завели тревожную песнь птицы, перекликаясь с шумом стонущих древ, Джейн рывком отворила дверь и бросилась в сени. Уютные и сплошь залитые светом, они дарили долгожданный покой и уют.

### Глава 9

Сесилия вновь сделалась юной: морщинки, лучами отходящие от уголков её глаз, разгладились; тускло-зелёные ореолы, окаймляющие черноту зрачков, засверкали изумрудной крошкой. Редкие крупицы серебра и золота поблёскивали в зеницах, вобравших в себя лесную свежесть и глубокое сияние малахита. Её бледные руки сжимали плечики кремового сарафана, закруглённый воротничок которого был расшит жемчужными бусинами и небольшими пурпурно-лиловыми камушками.

Лёгкая юбка надувалась колоколом, когда Сесилия кружилась, прижимая праздничное одеяние к груди. Она представляла, как танцует у костра, подставляя обнажённые щиколотки его горячему дыханию. И было так вольготно, так легко на душе, что Сесилия совсем забылась в мечтах и радости. Вальс светлой мысли увлёк её в царство нежных грёз, и явь, погрязшая в приземлённом быте, отступила, а вскоре и вовсе растворилась на периферии сознания. Разум Сесилии был открыт и чист, его кроваво-красный, исполненный жизни бутон раскрылся, и внутреннее величие, присущее эльфийскому народу, воспылало махровым маком. Притерпевшись к выходкам своего мужа, к склокам, учиняемым им, и угрюмому, болезненно апатичному нраву, Сесилия свыклась и с мыслью, что на ярмарке придётся успокаивать Джейн, защищая от ярких и громких фейерверков. Иногда пары яблок в карамели или меду было достаточно, чтобы она утёрла слёзы и тоже наслаждалась праздником.

Светлый сарафан взмахнул рукавами, обшитыми салатовой тесьмой, распушил нижнюю юбку из гладкого шёлка, по кромке которой были пущены белоснежные рюши, кокетливо выглядывающие из-под верхней накладки ракушечного цвета. Примеряя столь изящный и воздушный образ, Сесилия не думала о наступающих холодах. Торжество согревало своей атмосферой, разноцветными огнями и высокими кострами, шлейфами цветочных духов, опоясывающих дамские шеи незримыми шарфами; запахами горьких нательных масел и одеколонов, ароматом вкусной еды.

Слабенькая здоровьем, Джейн облачалась в тёплые одежды с приходом осени. Как и Вальтер, который болеть не любил, а если уж и подхватывал лёгкую простуду, так делал из этого проблему вселенского масштаба.

Из всей семьи здоровьем не была обделена только Сесилия. Зимой она нередко забывала надеть шапку или накинуть капюшон меховой накидки, спеша на встречу со странствующим торговцем или преданными подругами, бывшими рядом и в беде, и в здравии. Болела она не чаще раза-двух в год. Хотя порой Сесилии хотелось провести дни в постели с кружкой мятного чая в руке, но она не позволяла себе такой роскоши. Даже с жаром и ломотой в теле трудилась она, содержа личную обитель в чистоте и порядке. Вальтер же искренне полагал такое упорство невозможным и изнемогал, устраивая скандальные сцены, когда его просили прибраться с головной болью или закравшейся под сердце колкостью.

Дом и хозяйство всецело легли на хрупкие плечи Сесилии. Поначалу она расстраивалась, но потом поняла, что так жили и живут все женщины. Их существование, незаметное, блеклое, закрытое спинами горделивых мужчин, крутилось вокруг стирки, готовки, воспитания дочерей, которых, скорее всего, в будущем ждала такая же участь. Истину давили вместе с женскими голосами, а ведь она была проста и ясна, как белый день: весь мир держался на женщинах, на их железной воле, стойкости и силе, преуменьшаемой ошибочно и незаслуженно. Сесилия понимала, что на многое способна, сознавала и то, что сила, таящаяся в ней, в её дочери, в рыжеволосой девушке, которую однажды повстречала она в городе, в худой бедной девочке и в любой другой женщине, была сокрушительна и представляла очевидную угрозу тем, кому своеволие хозяек и тружениц было неугодно.

Сесилия вздохнула. Горько ей было осознавать, что её дражайший супруг мало чем отличался от прочих мужчин. Иногда любовь и впрямь принуждала к слепоте.

Дверь распахнулась, и на пороге показалась Джейн. Она вбежала в дом, её щёки горели матовой бронзой, которую совсем скоро сменил беспокойный румянец. Затворив дверь, девочка привалилась к ней спиной. Тяжело оседала её грудь, сдавленная тисками тёплой одежды. Взгляд ошалело бегал по комнате, а рот то открывался, то закрывался, как у рыбы, волной выброшенной на берег.

– Йенифер! Что случилось? Ты в порядке? – запричитала Сесилия, сворачивая сарафан. Она положила невесомое платьице на кровать и побежала к Джейн, которая не только была чем-то напугана, но и вернулась одна. – Где твой отец? Обещал ведь больше не пускать тебя в одиночку! Пустомеля!

Мать опустилась перед дочерью на колени, обняла её за плечи одной рукой, другой ласково погладила её горячую, согретую стремительным бегом щёку и всмотрелась в карие, заволоченные туманом недоумения глаза. Затем Сесилия прижала ладонь к аккуратному носу, пощупала его и покачала головой.

– Горячая, а нос ледяной! Да что ж это такое, – она возмущённо всплеснула руками и, поднявшись, стащила с Джейн тёплую одежонку.

– Мы олениху застрелили. Тощую, но большую-пребольшую, – просипела Джейн, шмыгая порозовевшим носом. – Папка с ней остался, решил тащить, а меня отправил.

Притихнув, она долго смотрела куда-то в сторону и кусала губы.

Сесилия насторожилась. Она прекрасно знала о твёрдом намерении Вальтера всем и вся показать свою силу, пусть того и не требовала ни одна живая душа. Она понимала, что после роковой охоты муж утонул в хандре, которая вылилась в безрассудную самоотверженность, и переживала, что с ним могло что-то произойти.

– С ним что-то стряслось? – спросила Сесилия и нахмурилась. Голос её дрогнул. – Милая, скажи мне.

– Не-е-ет, – находчиво протянула Джейн, вселяя в материнское сердце надежду. – С ним всё хорошо. Я просто… – она осеклась, зачем-то обернулась, словно боясь, что их кто-то подслушает.

Внезапная тишина обрушилась на светлую голову Сесилии тяжёлым булыжником. Она заключила лицо дочери в ладони, заправила прядь тёмных волос ей за ухо и, пригнувшись, заговорила вкрадчиво, но убедительно:

– Не томи. По глазам вижу, ты что-то скрываешь.

Сесилия говорила без укора, напротив, её слова сквозили волнением.

– Я видела кое-что, – заговорщическим тоном продолжила Джейн, обратив прояснившийся взор на обеспокоенное лицо матери. – Дерево, которого раньше не было. Я точно помню. Вот тропа от нашего дома: по ней нужно идти прямо, затем повернуть. И вот там, на повороте, стоит ель. А я помню, что прежде там пусто было. Только трава росла, – она пожала плечами. – Глупо это. Деревья ведь не ходят?

Взглянув на мать, Джейн вздрогнула. Взгляд изумрудных глаз был устремлён поверх её каштановой макушки, Сесилия молчала и холодно смотрела в стену.

– …И-или ходят? – неуверенно переспросила Джейн, напуганная стеклянным блеском в обыденно ясных глазах.

Разрезая острым, высеченным из первозданной породы взглядом деревянный покров двери, Сесилия смотрела прямо в её центр, в вихрастый завиток, который давным-давно бронзовой спиралью красовался на коре могучего древа. Но создалось такое впечатление, что её взор прошёл сквозь преграду, пронзив твёрдую материю, как остриё ножа пронзает масло, сдирая с него золотистую корочку.

Она привлекла дочь к себе, прижала её голову к своей груди, ладонью закрыла ухо и зашептала что-то несвязное, но успокаивающее. Как и многие, Сесилия была наслышана о странных деревьях, что передвигались или возникали из ниоткуда, словно мираж. Они обладали дурной славой, и этого было достаточно, чтобы клокочущее сердце заныло, туго опоясанное волнением.

Растеряв былую страсть и тягу к своему мужу, Сесилия всё же питала к нему светлые чувства, приглушённые мраком обыденности. Она беспокоилась и поддавалась переживаниям, ведь она и Джейн были здесь, в тёплом доме, а Вальтер по-прежнему пропадал в лесу и вполне мог стать невольным свидетелем чего-то неестественного, чужеродного. Того, чего никак не могло быть, что всячески отторгалось здравым рассудком. А если проникало в него, то ломало изнутри, терновыми путами просачиваясь в мысли и извращая их до неузнаваемости.

Но такова была доля охотника – постоянно находиться вдали от родной обители и семьи, пропадать в лесных дебрях и скитаться по злачным местам, кочуя от болота к болоту, от сухой поляны к поляне, и всё для того, чтобы выбить дух из зазевавшейся пташки или зверя покрупнее.

Эта доля была тяжела: Вальтер волоком тащил подстреленную тушу, руками схватившись за край своего же плаща, который теперь стелился по мёрзлой земле и опавшим хвоинкам, будучи подложенным под окровавленное тело оленихи. Подволакивая хромую ногу, Вальтер хрипел, сцепив зубы, но добычу бросить не смел, как и не смел позвать на помощь жену, ибо считал проявление слабости сущим унижением своего достоинства и мужской природы. Корча из себя истинного добытчика, он истязал своё тело, растрачивая драгоценные крохи здоровья попусту.

Его нога, возможно, была бы вполне здорова, не ныла бы к дождю или холодам, если бы Вальтер неделю провёл в постели, делая лечебные компрессы и перевязки, как наказал лекарь. Однако он, упрямец и стервец, каких свет не видывал, соскочил с кровати на третий день покоя и устремился в лес. Настреляв дичи, вернулся домой и свалился с сильнейшей лихорадкой, сделавшись бледнее мела. Тогда над ним хлопотала Сесилия: кормила с ложечки, как малое дитя, поила и умывала, ночами напролёт сидя у его постели без сна и спокойствия.

Вальтер поплатился за свою поспешность и шальную гордость, но пользы из жизненного урока не вынес. Напротив, продолжил рвать жилы и спину с большим усердием, нежели прежде, чтобы доказать, что он и с хромой ногой способен на великие охотничьи свершения. Вечерами любил он опрокидывать в себя стопку-другую горького пойла, после чего, поникнув головой, начинал вслух размышлять о своих успехах и неудачах.

В моменты тяжкой хандры Сесилия гладила его руку, обнимала за плечи, целовала в порозовевшие от пьяного жара щёки и внимательно слушала. Её ответов не требовалось: Вальтера не особо волновали думы жены, ему было важно, что она просто находится рядом. Сесилия играла роль безмолвного слушателя, учтивого и понимающего, какой бы скверной ни была сложившаяся ситуация. Порой шторм, сметающий пурпурные ракушки и жёлтый песок их семейной идиллии, угасал, и ненадолго в отношениях склочных супругов воцарялся штиль, мирно играющий волнами их уставшей любви и погашенной страсти. Редкими были дни, прожитые без ссор и брани, но их, ко всеобщему удивлению, хватало для осознания, что неотёсанный, зачастую небритый и ворчливый человек нужен изящной и утончённой эльфийке так же сильно, как и она ему.

Вальтер не был хорошим человеком, но Сесилию крепко любил. Его любовь была больной, искалеченной жизненными невзгодами, но такой же глубокой и неразрывной, как в тот день, когда они только познакомились.

Мысли утекали сквозь пальцы, растворялись в негромкой походной песне и шорохе плаща. Иногда Вальтер останавливался, чтобы поправить тушу, уложить скрюченные ноги оленихи на широкое полотнище. Тогда он заглядывал в чёрные, будто бы покрытые ледяной коркой глаза и ёжился от невнятного хлада, когда видел своё отражение в глубине ослеплённых смертью очей.

Из приоткрытой пасти, обагрённой кровью, вывалился язык. Окинув добычу надменным взором истинного победителя, охотник продолжил путь, усердно таща увесистую ношу. Он пошёл тропой, по которой полчаса назад пробежала его дочь, приблизился к древу, что показалось Джейн нездорово-причудливым, и остановился, не дойдя до него нескольких метров. И Вальтер не обратил бы на сухую, близкую к закономерной кончине ель никаково внимания, если бы не запнулся о корявый корень, прорвавший бугристую твердь. Взгляд скользнул по чёрному, словно сожжённому и припорошённому пеплом отростку, конец которого был скручен в ломкий завиток.

«Экая гадость», – подумал Вальтер и наступил на корешок носком ботинка.

Он растянул губы в сальной ухмылке, кашлянул смехом сквозь губы. Корень под ногой развернулся и резко ушёл под землю, в напоминание о себе оставив лишь неприметную рытвину.

Спину обдало противным теплом. Такое тепло охватывало тело при сильной простуде, когда руки и ноги колодками лежали на кровати, перед глазами плясали искры и разноцветные пятна, а горло саднило и жгло тысячей мелких царапин. Увязая в липкой трясине страха, Вальтер попытался отойти назад, но только и смог, что сделать один шаг. Он выпрямился, расправил плечи, но сделал это с медлительностью, свойственной ослу, на спину которого взгромоздили неподъёмный булыжник.

Упрямо и долго не хотел Вальтер смотреть на представшее пред ним, ибо догадывался, что находится впереди. Одолеваемый сомнениями и странным, навязчивым желанием воззриться, он метнул глазами вверх и тут же оторопел. Его сердце сжалось, пропустило удар. Он готовился столкнуться с тем, что увидел, но к подобному, какой бы непоколебимой ни была уверенность в обратном, нельзя было подготовиться.

Вальтер со смесью отвращения и животного ужаса наблюдал за преображениями невесть откуда взявшегося дерева. Он смотрел в глубь тёмно-зелёной хвои, обнажая проницательным взором неясную живость, утонувшую в колючем покрове свёрнутых иглами листьев.

Матёрый охотник, чующий зверя по обилию терпких и ядрёных запахов, слышал прелое зловоние, как если бы пред ним открыли дверцу погреба, в котором долгие месяцы никто не прибирался.

Каштаны тёмных зениц вспыхнули, Вальтер подавился вздохом и отступил назад. Его опасения подтвердились: среди жёстких хвоинок крылись вовсе не ветви. То были руки неестественной, пугающей длины, широко расставленные в стороны, будто бы для объятий. Предчувствие, шевельнувшееся за рёбрами, подсказывало, что пустое глазение на изломанное древо не приведёт ни к чему хорошему. От тощих рук-ветвей, оплетённых лозами чёрных вен, тянулись острые и очень тонкие отростки. Пятерня искривлённых хворостин шевельнулась, и стенания всей тайги возопили её хрусту. То, что Вальтер ошибочно принял за кору, снизу пожранную паразитами и зверьём, было загрубелой, шершавой кожей, сплошь усеянной оспинами и нарывами, издали похожими на спиралевидные узоры и трещины, какие обычно украшали стволы вечнозелёных елей. Чёрные гнойники с тихими хлопками лопались, и коричневатая плоть тут же покрывалась оранжевой, янтарной слизью, заменяющей в обличье перевёртыша древесную смолу.

Тошнота подступила к горлу, ударилась о верхнее нёбо сильным позывом, который удалось сдержать, и рухнула обратно в брюхо, омыв вспотевшее тело ужасом неприятной встречи, чудовищного зрелища, лицезреть которое Вальтер не хотел.

Заскрипела, застонала мерзкая образина, медленно поворачивая голову, покрытую колючими наростами, на испуганного человека.

Вальтер судорожно провёл языком по нижней губе, вцепился обеими руками в верное ружьё, бесполезное в схватке с нечестивой дрянью.

Брань сорвалась с пересохших уст, распалила в груди яростный очаг, заставив опомниться. Вальтер сделал назад ещё один шаг, устремив взгляд вниз, да оступился, покачнулся и невольно посмотрел на смердящее гнилью отродье. Череп, худо-бедно обтянутый истончившейся кожей, воззрился на него в ответ, словно висельник выпучив чёрные, сочащиеся смоляным гноем глаза.

Живот скрутило сильнейшим спазмом, Вальтер устоял лишь благодаря усилию воли. Он мысленно ругал себя последними словами, поносил на чём свет стоит, ибо угораздило же его, глупца этакого, на помарь наткнуться.

И была она одной из тварей, своих сородичей, испокон веков живущих в лесных чащах. Редко помари, в народе прозванные морками-сказительницами, прятались за личиной древа, отличного от берёзы. И назывались существа, уподоблённые чёрно-белому деревцу, берёзницами. Их бледные силуэты были такими тонкими, что их легко можно было спутать со стволом берёзы, одиноко раскинувшей ветви среди могучих дубов или мрачных елей. Ходило среди людей поверье, мол, увидишь единственную берёзку, каким-то чудом выросшую, например, в ельнике, – жди беды. Не дерево это, а помарь, поникшая головой. Тёмно-зелёные волосы берёзниц длинными прядями ниспадали на впалую грудь и худущий живот, стелились по белоснежной коже, свисая до тощих колен. Руки такой помари, как и у всех прочих, были раскинуты в стороны, подняты вверх и сокрыты прядями жидких волос, которые изумрудными нитями опутывали невообразимо длинные и худые конечности, похожие на ветви.

Белёсое тело помари почти не отличалось от берёзовой коры, даром что чёрные пятна были вовсе не узорами, нарисованными природой на изящном стволе, а гноящимися струпьями и язвами, болезненной россыпью зияющими на истощённом теле.

Бывали и другие помари – жилистые, с зелёными паклями, похожими на кленовую или дубовую крону; волосатые и колючие, как вековечная ель. Вальтеру как раз не посчастливилось встретиться с ельницей – обитательницей хвойного леса и вырожденной дщерью колючих древ. Её пальцы, оканчивающиеся острыми когтями, отходили от худых кистей, словно прутья, и иногда сжимались, замшелыми костями поскрипывая в тон заунывной песне ветра и шелестящему хору других деревьев.

В день, когда Вальтер, прогуливаясь по лесу, увидел морку-берёзницу, скончался его отец. И теперь в кудлатое темечко ввинчивалось скверное знание: «Помари передвигаются на четвереньках, иногда ползком, после чего, заприметив человека, вытягиваются и замирают. Сказания гласят, что они делают это не из желания напасть, но из страха. Они боятся людей, а люди боятся их. Морки не нападают первыми, однако их появление служит дурным предзнаменованием: город настигнет засуха, в деревне случится неурожай, в доме кто-то заболеет или умрёт».

В своё время слышал Вальтер байки о том, что после визита древесной девы вымирали целые селения, да не верил. До тех пор, пока сам не потерял близкого человека, гибель которого была предсказана появлением уродливой страдалицы.

Сжигаемый чернотой бездонных глазниц, Вальтер вновь смачно и громко выругался, надеясь избавиться от наваждения, но помарь никуда не делась. Она была реальна. Не проклятая и не заколдованная, она, как многочисленные её сестрицы да редкие братья, была. Была с тех самых пор, как мир себя помнил. Жила в лесу и своей зловещей фигурой предостерегала: что-то произойдёт.

Что-то нехорошее.

Вальтера скрутил пробирающий до костей озноб, он согнулся пополам и вытошнил завтрак, извергнув маслянистую желчь на траву и свои ботинки. Низ живота вновь сковало острой, режущей судорогой, но мужчина полностью опустошил себя, вывернул наизнанку, отчего сплёвывать ему было нечего. Нутро его попросту содрогалось, заходясь в частых спазмах. Припадок ослабил свою хватку, стоило Вальтеру разогнуться, однако факт того, что злосчастная помарь никуда не делась, опять помутил рассудок и тараном ударил под дых. Не помня себя от волнения, Вальтер сорвался с места, подняв клуб пыли, и побежал, бросив добычу, ради которой рвал спину.

Он бежал, подволакивая больную ногу, и не чувствовал боли, раздирающей одеревеневшие мышцы. Он бежал, думая о своей семье, о том, что их настигла беда и по возвращении его встретит не спокойный голос жены, не радостный смех дочурки, а гробовое молчание, кладбищенская тишь. Он бежал, спотыкаясь и едва не падая; захлёбывался морозным воздухом, но не смел останавливаться.

Чёрные глазницы, в которых калейдоскопом тёмных оттенков вились искры и потрескивающий алью тлен, смотрели Вальтеру вслед до тех пор, пока его фигура не скрылась из виду, не затерялась среди высоких настоящих деревьев.

С оглушительным хрустом опустил тонкий силуэт свои руки, присел на корточки и, ощетинив иглы, коими была усеяна согбенная спина, плечи, загривок и темя, на четвереньках заковылял в тенистую чащу, похрюкивая и порыкивая, как голодный хряк. Хорошо, что Вальтер не слышал этих звуков и не видел, как помарь кривила свою челюсть, издавая отвратительный рёв, иначе он непременно вытошнил бы свои кишки.

Когда на горизонте замаячила избёнка, со всех сторон окружённая подступающей тьмой зловещего леса, Вальтер уже не шёл, а полз на карачках, иногда приподнимаясь, чтобы сделать пару шагов вразвалочку и снова упасть. Он был напуган и бледен, руки его тряслись. Вальтер не мог унять ни беспокойства, ни страха – что-то произойдёт. Что-то плохое. Что, если это «что-то» уже произошло?

Взобравшись на крыльцо, он поднялся, тяжело переставляя закоченевшие ноги. Его ладонь, скользкая от пота, легла на ручку, надавила на неё. Дверь поддалась, отворилась с негромким скрипом. Секунду не происходило ничего. За эту секунду Вальтер успел попрощаться со смыслом своей жизни.

– Папа пришёл!

Тревога схлынула, оставив после себя невосполнимую пустоту. Внутренний стержень, удерживающий мужчину на ногах, переломился надвое. Вальтер сполз по двери, осел на пол и совершенно обессилел, глядя на свою милую дочь и дорогую жену глазами, стеклянными от страха и слёз облегчения. Его лицо застыло невыразительной маской, бледностью напомнившей посмертную. Губы слиплись, будто расплавленный воск, вытянулись в дрожащую ленту, исполосованную шрамами выдранных нитей. Дышал Вальтер судорожно, сердце его билось часто, ибо выскочил он из дверного проёма, как чёрт из табакерки. Охотник, сыгравший роль жертвы, был неотличим от нечистого духа или подземного обитателя: волосы растрепались и прилипли ко взмокшему, горящему солёными каплями лбу; кадык резко скользил по шее вверх, натягивая побелевшую кожу с синеватыми сплетениями вен, и грузно опадал вдогонку очередному глотку, не менее тяжёлому, чем новое движение угловатого хряща; напряжённую шею сплошь усыпало прозрачными жемчужинами, которые мерцали горячечно и холодно, будто не было в них боле жизни, один лишь страх нашёл в них своё место да так и остался внутри уродливым оттиском.

Сесилия утратила дар речи. Она безмолвно смотрела на Вальтера, застыв прекрасным изваянием опечаленной девы, и боязливо выставила ногу вперёд, чтобы шагнуть. Её тело одеревенело, налилось оловом. Сердце громко ухнуло в груди и замедлило свой ход, подобно старым часам, механизм которых насквозь проржавел.

Единожды Сесилия видела своего мужа таким напуганным и встревоженным. В тот день их дом намеревались предать огню. Подло, молчком, под покровом ночной тиши. Каким-то чудом Вальтер прознал о злых умыслах, которые готовили воплотить в жизнь немыслимой казнью, помог жене и дочери собраться, а затем бежать. Многое претерпели они, слоняясь по ночлежкам, кочуя из города в город, однако душегубы, раззадоренные и рассерженные строптивостью своей добычи, всё не унимались. Прилипли, как банный лист, и следовали по пятам.

Поэтому, видя, как градины пота катились по вискам измождённого Вальтера, как забились его мышцы, раз теперь вздрагивали и пульсировали, как часто вздымалась его крепкая грудь, Сесилия бросилась к нему, рухнула на колени и обняла за шею. В бесплодной попытке сохранить самообладание, она утратила контроль над эмоциями и зарыдала, горячо и сбивчиво шепча мужу на ухо, чтобы Джейн, не понимавшая ровным счётом ничего, не слышала:

– Опять? Но ты ведь говорил, что всё кончено, что нас оставят в покое.

Сесилия прижалась к Вальтеру, холодным носом уткнулась в его раскалённую докрасна щёку, и он готов был поспорить, что чувствует, как кровоточащее сердце рвётся прочь из мягкой груди.

– Решение короля неоспоримо, так почему же они до сих пор… – эльфийка вдохнула свинцовый, напитавшийся болезненной тяжестью воздух и всхлипнула. – …Словно бы… У них есть… Личные счёты, – продолжала она, перемежая слова с глухими, едва различимыми стонами, которые грозились перейти в неудержимые рыдания.

Дыхание Сесилии участилось. Оно обжигало и её губы, и губы её супруга, к которым она прильнула в отчаянном, будто прощальном поцелуе. Горько и горестно.

– Нет, – зашипел Вальтер, отрезвляюще крепко впившись пальцами в покатые плечи жены. Он заглянул в плачущие росой изумруды, покривился, различив в них отражение своего осунувшегося, до неприличия скорбного лица, и стиснул зубы.

Ясность ума постепенно начала возвращаться, вытесняя животный ужас.

– Нет, никто не идёт, – сказал он уже громче и покосился глазами, угадывающимися к зрачку червонным, на дочь, застывшую, будто зайчонок, настигнутый охотником. – Я… Всего-то поморку видел. Разволновался.

– Всего-то? – переспросила его Сесилия, резко отпрянув. – Всего-то?!

Она впилась в Вальтера острым, по-змеиному жгучим взглядом, и свежая зелень её глаз потемнела, поросла лазурным мхом и затянулась болотной тиной.

На Вальтера воззрилась ярость самого леса, в ней он различил и ливни, смывающие посевы с лица земли, и грозы, разящие вершины исполинских елей. Его милая и ласковая Сесилия обернулась непреклонной воительницей: черты её лица истончились и заострились, подобно взору; очи, воспылавшие зелёным пламенем скверны, стали тлеющими угольками той первозданной мощи, что томилась внутри хрупкого тела. Сесилия собрала золотистые волосы, завела толстые пряди за длинные уши, с достоинством и помпезным высокомерием обнажив перья их выразительных кончиков.

Вальтер засмотрелся. В гневе Сесилия была по-особенному красива, и казалось, что её устами говорила сама природа, озлобившаяся на неотёсанного человека.

– Ну… – он зарылся грубыми пальцами в мягкие волосы, отдающие ржаной зрелостью, слегка натянул их, оставив на жёлтых прядях крупицы засохшей грязи. И он подумать не мог, что Сесилия перехватит его потную, серую от пыли ладонь и прижмётся к ней белой щекой.

На нежной, словно фарфоровой коже остался тёмный отпечаток, но никого из них это не волновало.

– По сравнению с твоими предположениями… Да, всего-то, – Вальтер взглянул на свою дочь.

Джейн, прижимающая руки к груди, с заворожённым непониманием смотрела на него, боясь сдвинуться с места. И думалось ей, что один шаг способен разрушить ту атмосферу родительской любви, что внезапно воцарилась в их хрупком, карточном домике.

Но Сесилия поманила её рукой, и Джейн, тянущаяся к родителям всей своей душой, повиновалась. Она нерешительно ступила вперёд и, поняв, что ничего дурного не происходит, подбежала к своей матери, припала к её груди и крепко обняла. Вальтер широко развёл руки в стороны, после чего сгрёб своих домочадцев в охапку. Жену он придерживал за талию, а дочь гладил по голове, и его сердце, чёрствое, покрытое кровью и копотью сердце, щемило от всхлипов, вырывающихся из детской груди.

### Глава 10

День, согретый последними поцелуями тёплых времён, прошёл мимо них. И все они пребывали в раздумьях, внемля своим неведомым никому мыслям в почтенном безмолвии. Шли часы, и небо меняло цвет с синего на жёлто-оранжевый, слегка красноватый, и думы, всё же объединённые тоской по семейному счастью и спокойствию, отступали, высвобождая разум из посмертных объятий – их пальцы, непропорционально длинные и ледяные, когтями впившиеся в сознание, ослабили хватку, оставив в рассудке бреши, в душе – гнетущий морозец утраты и призрачную, но оттого глумливую надежду, которая лишь рвала внутренний свет да заполняла пустоты, оставшиеся после вскрытия душевных язв.

И Сесилия, и Вальтер, и их дочь – каждого изувечила жестокая длань Судьбы, представшей любезной девой в самом начале, старухой – в середине, Смертью – к самому концу того пути, которым шли они вместе, кочуя с места на место, как неприкаянные, и прячась корабельными крысами в тёмных и неприметных углах насквозь прогнившего мира. Этот мир, пропитавшийся смрадом тухлятины и зловонием сырости, не стал бы приветлив и милостив, как бы ни пытались они выбраться из порочного круга страхов, преследований и оскорблений. Вальтер, в отличие от Сесилии, уповающей на снисхождение вертлявой бытности, знал, что всё предрешено, но всячески отрицал это, поддерживая ломкую иллюзию. Его стойкость была напускной, блажью, которой он внушал уверенность в сердца своих близких. Он заклинал других не сдаваться, а сам уже несколько лет кряду видел во снах три гроба, опущенных в единую, очень широкую и глубокую яму: две длинные коробки, наспех сколоченные из старых досок, и ещё одна поменьше.

Такой исход, кажущийся неотвратимым, пугал Вальтера, однако поистине сильно стращало его бессилие. То, что он мог лишь отсрочить гибель, а не предотвратить её.

Думалось, что скорая кончина была неизбежной, как наступление вечера, ночи и утра. Как смена времён года, снова и снова уносящая тоску по знойным летним денькам в жухлую осень и холодную зиму. Единственным просветом в чёрных терниях жизни была весна, соловьём летящая в первые числа марта.

Вечерело. Небеса, золочённые лучами заходящего солнца, полоснул острым лезвием липкий морозец ночи, и заря, точно кровь, расплескалась в синей вышине, потекла алыми струями, пропитывая ватные, словно сахарные облака, которые тут же таяли, растопленные теплотой красного цвета. Багрянец, всегда спокойный и убаюкивающий, колыхался алым знаменем предостережения. В зареве, будто бы сотканном из мелких бусин граната, звенел неясный гнёт, потрескивал зловещей тишиной и кричал десятками голосов птиц, пробудившихся от дневного сна. Пернатая тень надрывно гаркнула и воспарила ввысь, пронеслась чёрным силуэтом, затмив тёмными крыльями жёлто-оранжевое солнце, и чернильным пятном растеклась по живописному холсту неба, сгущая мрачные краски.

Померк багрянец, занимающаяся заря выцвела, и ночь укрыла всё своим крылом. Луна заиграла серебром на её смоляных, искрящихся мраком перьях. И было вокруг до того тихо, что мир, беспечный в своей дремоте, стал походить на погост или жертвенник, на частоколе которого день ото дня появлялось всё больше голов, ибо с наступлением ночи непременно обрывались жизни тех, кому было суждено заснуть и не проснуться. Однако, несмотря на поздний час, люди этой ночью не торопились провалиться в сон. Столица, окружённая скромными деревеньками и чащей, готовилась к празднеству и гуляньям. Она заводила песнь устами бардов, подобострастно ухмылялась губами чиновничьих краснобаев, танцевала, отбивая ритм начищенными каблуками разномастных плясунов.

Не спали и жильцы одинокой избы, объятой лесом. Золотистым отблеском забрезжил свет, мерцая в её оконце. Ветер оголтело налетел на деревянную раму и, ведомый желанием задуть пламя свечи, ударился, разбился о стекло, подобно мотыльку, убившемуся в тщетной попытке дорваться до манящего сияния.

Сесилия, грациозно кружась, отбрасывала тень, волшебно изгибающуюся на бревенчатых стенах. Она взмахивала руками, и вещи, которые были ей необходимы, взмывали в воздух, парили вокруг неё, как бабочки, привлечённые сладким нектаром. Надломанный гребешок расчёсывал густые пряди; мягкий пушок, покрытый мелкой пыльцой ракушечного цвета, пудрил бледные щёки, ласково и осторожно размазывая румяна по нежной коже; аль наносилась на розоватые губы плавными мазками, и сарафан, приготовленный для торжества, искрился в языках пламени. Расшитый, изукрашенный каменьями, он напоминал лоскут звёздного неба, аккуратно вырезанный из бескрайнего полотна.

Сесилия упивалась долгожданной свободой. Вальтер увёл Джейн на вечернюю прогулку. Он учил дочь тому, как ориентироваться по звёздному небу, а она, влюбчивая в красивые пейзажи и очарование нетронутой природы, всматривалась в чёрную бездну, простирающуюся наверху, и часто пропускала отцовские поучения мимо ушей. Истории, которые рассказывала мать, увлекали её куда больше: Джейн гадала, жили ли Боги там, за пеленой непроглядного морока, украшенной серебряным бисером и огромной сверкающей жемчужиной в самом центре.

Пока Вальтер проводил время с Джейн, пытаясь хоть как-то отвлечь её от красочных легенд, Сесилия не прекращала сборы: она наряжалась на праздник, посвящённый уходящему теплу и грядущим холодам. Она во что бы то ни стало хотела покутить, потанцевать да вкусить яств, привезённых из-за моря, и при этом совсем не страшилась тревожного предзнаменования, которое принёс дурной вестью супруг.

Продев в уши длинные серьги, повторяющие форму дубовых листочков, Сесилия поправила густые пряди, выпятила грудь колесом, красуясь своей неугасаемой молодостью, и рассмеялась неожиданно для самой себя. Её нежные уста горели моложавым кокетством, а глаза светились изумрудным озорством.

Казалось, ничто не испортит увядающий вечер и скорую ночь, питающуюся его сладким соком.

Дверь отворили без стука. Рослая, широкоплечая фигура, облачённая в тёмную, местами потрёпанную мантию, возникла на пороге. Сесилия ахнула от неожиданности, прижала ладонь к бледным ключицам и обернулась, сохранив на лице отблеск томной улыбки. Вальтер, вернувшийся из леса, выглядел, словно зверь, окончивший охоту. Черты его лица заострились; скулы, покрытые порослью колючих волос, теплели приятной бронзой.

– Джейн, – обернувшись через плечо, позвал он. – Быстро иди сюда! Что ты там копаешься!

Дженифер что-то неразборчиво крикнула в ответ. Видимо, снова копалась в траве, заприметив сонного ежа, которому не посчастливилось стать жертвой детского обожания.

Сесилия сделала шаг навстречу мужу, надеясь утешить его крепкими объятиями, однако Вальтер отпрянул от неё. Он окинул её одеяние взглядом, и его зрачки будто бы вытянулись, налились красным от плохо скрываемой злобы.

– Это… – мужчина резко подался вперёд, схватил эльфийку за худенькое запястье и потряс, пальцами впившись в рукав нежного сарафана. – Это что такое?!

Грудь, налившаяся уверенной спелостью, впала. Сесилия недоумённо качнула головой и, вырвав руку, отошла от Вальтера, приласкать которого так хотела всего минуту назад. След, оставленный крепким хватом, алой полосой обхватил изящную кисть.

– Сегодня ярмарка, – растирая покрасневшую кожу, сказала Сесилия и осклабилась, понимая, к чему клонит супруг. Он вознамерился закрепостить её, оставить кухарничать в четырёх стенах, прикрываясь волнением и чрезмерной заботой. – И я пойду на неё, что бы ты там себе ни придумывал.

Вальтер был непреклонен. Он равнодушно, с мертвецким отрешением смотрел на свою жену, и глаза его были чужими, не осталось в них боле коричневой зрелости, отдающей золотом медовых слив. Не осталось ничего, чем Сесилия извечно любовалась. Его взор, осквернённый пронырливой безмятежностью и ехидной насмешкой, внушал страх, злобу и странное, доныне невиданное отвращение. Сесилия не знала, как правильно описать свои чувства, но ей казалось, что взгляд Вальтера, если бы был вещью материальной и осязаемой, сплошь состоял бы из острых углов и засечек, как и сам Вальтер. Выпрямивший спину до боли в пояснице, напряжённый, словно натянутая струна, он издавал звон. Неслышный, лишённый звука, он оглушал похлеще набата праздничных гонгов или песни величественных колоколов. Этот звон не обволакивал, не ласкал слух. Он резал уши, ввинчиваясь в них запредельно глубоко, и пронзал черепную коробку, безвозвратно прокалывая нечто ценное кончиком заржавевшего бура.

Вопреки приказу своего мужа – а его слова были ничем иным как приказом, несмотря на их мнимую праведность, – Сесилия отвела плечи назад, опустила взгляд в небольшое зеркальце, лежащее на прикроватной тумбе. Она продолжила наносить цвет на губы, аккуратными движениями выводя их контур алой помадой. Её лик, подчёркнуто статный и решительный, напитался красками, коих бледнолицей эльфийке так не хватало в обыденности. Впрочем, она не огорчалась: каждодневный марафет Сесилия приравнивала к пустой трате времени, к бесполезному занятию и ребячеству, что являлось непозволительным для женщины её лет. Но в честь праздника можно было разгуляться на широкую ногу. В дни и ночи, приуроченные к особым событиям, Сесилия будто бы расправляла крылья. Хотя, пожалуй, свободы в её стремлении к красоте не было. Как бы ни убеждала она себя, что оттеняет молочную кожу розовыми румянами для личного успокоения и наслаждения, в недрах своей души хранила она понимание, что не стала бы разукрашивать себя, будто стену орнаментом, если бы осталась одна на всём белом свете. Сознавая это, Сесилия коснулась своих непривычно красных губ пальцами и вздохнула. Затем она перевела взгляд на супруга, надеясь, что тот оценит её старания и, быть может, проявит снисхождение, однако наивной мечте не было суждено воплотиться в жизнь. Судя по лицу Вальтера, он не был доволен. Неповиновение всегда пробуждало в нём гнев.

Изумрудные глаза потускнели, вперились в зеркальную гладь, которая запечатлела всю скорбь, отразившуюся на миловидном лице, словно бы оно было зеркалом, а не овальная стекляшка. Внезапно бесцветная поверхность пошла рябью, вздыбилась и всколыхнулась, как морские воды во время шторма, да смыла застывшее отражение.

– Вальтер! Что ты делаешь?! – от неожиданности взвизгнула Сесилия и тут же зажала рот ладонью, испугавшись своего голоса, который определённо принадлежал не ей, а какой-то другой женщине, напуганной, беззащитной, посрамлённой. Той, кем она не привыкла быть.

Зеркальце распалось паутиной изломанных трещин: его рамка, обрамлённая гладкими камешками и разноцветным бисером, раскололась, с неё ярким дождём посыпались мелкие бусины. Они с перестуком бились об пол и катились по нему, крупицами разрушенной отрады останавливались у ног Вальтера, у подошвы его чёрных ботинок, которые он так и не удосужился снять.

– Вальтер! Как ты мог! – Сесилия схватилась за его руку и крепко сжала запястье, впившись в кожу ногтями.

– Никуда ты не пойдёшь, – шумно дыша, прохрипел Вальтер и, свысока взглянув на жену, отмахнулся от неё, как от надоедливой собачонки. Он вырвал свою руку из ослабевшей хватки и выругался, увидев на кисти рваные царапины. Запястье обожгло болью, обдало сильным жаром, и раны мерзко заныли, одним своим наличием доводя до белого каления. Своей уверенностью Сесилия задела самомнение Вальтера. Это разгневало его, и он рассвирепел, взбесился, как пёс. С той лишь разницей, что вязкая белёсая пена не текла из уголков его перекошенного рта.

Вальтер ощерил зубы. Его лицо воистину походило на волчью морду, а искривлённый рот – на клыкастую пасть, приоткрытую в предвкушении грядущей жатвы.

– Я ждала этого праздника! Я ждала его! – Сесилия отшатнулась, сделала шаг назад. Она утёрла слюну с губ, и алый цвет багровым заревом расплескался по её нежной коже, кроваво-красным мазком протянулся от уголка рта к подрумяненной щеке. – Ты не можешь так просто взять и заставить меня сидеть дома! Из-за того, что увидел помарь!

Она бессильно ухмыльнулась. Горестно и натужно – дикий оскал дался её лицу, привыкшему к изящной мимике, с трудом. Скулы будто надломились, позволив лукавому полумесяцу исказить прелестный лик.

– Ты не понимаешь! Забыла, что встреча с ней – к худу?! – прорычал Вальтер и подступился к Сесилии, попытался ухватить её за локоть, но та увернулась и подобралась, боясь своего мужа.

Она его боялась. Металась по комнате, как птичка, запертая в клетке и вынужденная прыгать на потеху зорким зеницам пленителя.

– Плевать! – горячечно выпалила эльфийка и скрестила руки на груди. – Если мне и суждено сдохнуть, я хочу умереть свободной, а не затворницей! Хочу, чтобы моя безрадостная, скотская жизнь запомнилась хоть чем-то!

– Дура! – заорал Вальтер, разинув пасть. Он замахнулся и резко, нещадно ударил Сесилию по щеке.

Так сильно, что её голова повернулась, а на бледной коже расцвёл больным пурпуром отпечаток могучей пятерни.

За звоном пощёчины, выстрелом пронзившим чугунную тишь, никто не услышал, как скрипнула и притворилась дверь.

Сесилию как кипятком ошпарило. Нет, боли она не чувствовала, на боль ей было глубоко всё равно. Её душу скрутила, вывернула наизнанку, разорвала в клочья нестерпимая обида, которая после собрала ошмётки и скрепила их клейким ядом обязательств. Подобный исход был неотвратим, но отвратителен.

Вальтер никогда прежде не поднимал на неё руку. Эльфийка, воспитанная в тепле и заботе, с уважением и любовью к самой себе, почувствовала себя ничтожеством, опущенной куртизанкой, которую мог обидеть и избить всякий тунеядец, просаживающий в борделе и своё жалованье, и жалованье своей жены.

Сесилия не двигалась. Униженная собственным мужем, оскорблённая и уязвлённая, она была скована по рукам и ногам ступором омерзительного ошеломления. Слёзы хлынули из её глаз, крупными жемчужинами заскользили по побледневшим щекам, прочерчивая белые дорожки на ракушечном румянце, который уже не перекрывал хладную стойкость омертвевшего тотчас лица.

Ситуация, вызывающая чувство неприкрытой гадливости, совсем скоро достигла апогея недопустимости, неприемлемости. Джейн, вернувшаяся с улицы, против своей воли стала свидетельницей того, как её отец ударил её мать. Бесстрастно, с яростными искрами в глазах. Осадил её, отвесив хлёсткую, звонкую оплеуху.

И это роковое мгновение навсегда застыло во взоре маленькой девочки. Оно отпечаталось в её памяти, въелось в подкорку сознания, чтобы навеки остаться там.

И что-то в Джейн необратимо изменилось, когда она во всю глотку завопила «Мамочка» и бросилась вперёд, к Сесилии. Отец, рассерженный и озлобленный, был для неё чужим человеком, незнакомцем, с присутствием которого она свыклась. Но сейчас Йенифер поняла, что ругань была предвестником уродливой кульминации. Она поняла это, однако за короткий миг успела осознать и иное: грош цена такому отцу. Грош цена тому обезличенному мужчине, что осмелился ударить её мать. Чёрствая сторона родительской любви была для Джейн тёмным, непостижимым таинством. Все годы, перенасыщенные ссорами и скандалами, грохочущие криками и дробью едкого жаргона, она не сомневалась, что, несмотря на частые перебранки, Сесилия любила Вальтера, а Вальтер любил Сесилию, как и было положено супругам, скрепившим свои узы браком и породившим дитя. Однако в ту самую секунду, когда отец огрел широкой заскорузлой ладонью фарфоровую щёчку её матери, Джейн встревожилась. Из недр её сердца проклюнулась смута. Она пустила корни, закрепилась в грудной клетке и проросла, колючками изрывая плачущее нутро.

Любовь, которой Джейн восхищалась, отождествляя её со сказочной романтикой, исказилась, превратилась в нечто уродливое. Ныне её можно было сравнить не с душистым цветком, а с умерщвлённым зародышем, явившимся плодом совокупления заблуждений, что были длиною в жизнь, и непростительного желания ломать, подчинять, контролировать. Гнилостной субстанции давно было пора покинуть тела возлюбленных: вязкий сгусток, растёкшийся по полу незримым пятном, собрался и запрыгнул Джейн в подставленные ладони, а затем подлетел вверх, как мячик, и грязью ударился ей в лицо, залепив чёрным мороком глаза, ноздри и рот.

Йенифер пресытилась чувством несправедливости. И обида, подкреплённая этим чувством, поглотила её.

Джейн поморщилась и открыла глаза. На её лице не было пыли или серых разводов, но она всё равно виделась себе грязной и неопрятной. Её детские надежды окунул в смоляную лужу безразличия её же отец, половина от родного целого, которое девочка оберегала, согревала огоньком безграничной любви. И вот всё разрушилось в одночасье. Всё, что Джейн знала, во что она слепо верила.

– Не трогай маму! – надрывно прокричала она, ухватив отца за локоть.

– Не лезь! – Вальтер, холодно взглянув на хмурую дочь, дёрнул рукой, да не рассчитал силы, и Джейн, пошатнувшись, не устояла на ногах.

Сесилия подхватила её под руки и прижала к себе, сделав ещё один шаг назад, к двери. Ей казалось, что лучше ринуться в лес, чем дальше терпеть вопиющие унижения, но хныкающая Йенифер, прячущая лицо в складках праздничного сарафана, останавливала, не позволяя оставить проблему неразрешённой.

Ибо в противном случае это означало бы, что Сесилия простила своего нерадивого мужа, молча стерпев его хамство. Но она не хотела мириться с его спесью и взыгравшей гордостью, которая порой граничила с пугающим помешательством.

– Пусть отойдёт, – Вальтер подался вперёд, схватил Джейн за плечо и, грубо оторвав от матери, толкнул в сторону. – Не мешайся, когда взрослые разговаривают, – обратился он к дочери, холодным лезвием своего взора полоснув по её стремительно краснеющему лицу.

В глазах маленькой Йенифер стояли слезы. Они застилали поверхность карих зениц, набухая прозрачной пеленой. Из-за этого мир подёрнулся рябью, а лик отца, утонувший в набрякших слезинках, обернулся чудовищной образиной. Злобной тварью с диким оскалом и чёрными дырами заместо охристых глаз.

– Не смей, – Сесилия прервалась, её грудь единожды вздрогнула, а сердце заметалось за рёбрами куском кровоточащей плоти, – не смей так с ней разговаривать! Она твоя дочь, очнись, недоумок! – прокричала она, бросив на Джейн обеспокоенный взгляд, и снова попятилась. Её ровная, скованная напряжением спина упёрлась в деревянную стену, хранящую в себе тепло домашнего очага.

Тепло той обители, уютом которой они гордились, укрывшись в нём от невзгод удручающей реальности. Однако обычные слова, слетающие с уст в порыве гнева, разрушали всё, что Сесилия и Вальтер воплотили в жизнь непосильным трудом.

– Какая-то чернь и прогорклая бормотуха, которой ты упиваешься в кабаках, заменили тебе семью! – не унималась эльфийка, со строгостью и решительностью глядя на своего мужа.

Её изящный стан вновь окреп, схватился камнем, и дрожь в хрупком теле унялась, боле не тревожа ни грудь, ни руки. Сесилия отрывисто выдохнула, сдула прядь со своих губ, которые тут же поджала. Изнутри закусила она щёки, рванула нежную плоть и пустила кровь. Солёный привкус железа прояснил разум, воодушевляющим жаром заструился по горлу и охватил нутро пламенем, сжигая в очищающем огне слабость и кроткость. Иногда Сесилия могла поступиться своими принципами и не внять злым речам Вальтера, но оставить дочь без заслуженного отмщения она не смела.

А Джейн плакала. Слёзы скользили по её щекам, большой каплей собирались на остреньком подбородке и градиной падали на пол, стуком вторя подавляемым всхлипам. Тихий плач, который она тщетно пыталась унять, беспощадно терзал; её тощее тельце била крупная дрожь, похожая на слабые судороги; щёки налились алым, будто бы их поцеловала крапивница, а кончик носа, напротив, побледнел, как у покойницы. Под рыдающими зеницами залегли тёмные полукружия, отдавшие звёздную синь потускневшей радужке. Обида окутала каштаны очей слёзной вуалью, отчего они почти что пропали, сокрытые белёсым полотном.

– Жизнь у меня паршивая, вот и пью!

Вальтер нахально ощерил зубы.

– Да многие мечтают о такой паршивой жизни, как у тебя! – Сесилия подалась вперёд, вцепилась обеими руками в ворот его рубахи и натянула до треска.

– О чём тут мечтать?! О сварливой жене и о дочери, которая вечно болеет?!

– Окстись, ирод! Совсем ума лишился!

– Посмотри! Взгляни, до чего мы докатились! – Вальтер больно сжал её запястье и силой отстранил от себя. – Прячемся, как крысы, в этом сарае! А всё из-за…

Сесилия приподняла уголки губ в скорбной ухмылке.

– Хочешь сказать, что всё из-за меня? – не дожидаясь ответа, она приложила палец к чужим губам. Неожиданно ласково и смиренно. В этом неприметном жесте отразилась вся горечь внезапного, но вполне очевидного осознания.

На рубине доброго сердца появилась ещё одна трещина.

– Это был твой выбор, – прошептала Сесилия и закрыла заострённое ухо локоном светлых волос. – Твой сознательный выбор, Вальтер. И в последствиях этого выбора ты смеешь обвинять меня.

Она отняла руку от небритого лица супруга и прижала к своей груди, чувствуя себя сломленной, расколотой надвое и глубоко несчастной. До скончания времён покинутой любимым человеком.

Должно быть, суть их постоянных распрей и впрямь крылась в том, что Вальтер был человеком. Приземлённым отщепенцем, который даже в самых своих смелых мечтах не мог постичь порядки возвышенных эльфов хотя бы на жалкую толику допустимого.

Вальтер и вправду выбрал такую жизнь. Он был горячо влюблён в Сесилию в ту пору, когда они познакомились, и тяга, влекущая юные, разгорячённые тела, вдохнула страсть в их сердца, которая после разожгла угли невинности, позволив утопать в предвосхищаемой утрате девственной непорочности. Вальтер обожал свою «остроухую лисицу» – так он называл Сесилию за лукавую хитринку в её зелёных, отсвечивающих малахитовым глянцем глазах; за мягкие непослушные волосы, которые после сна торчали в стороны, как пушок на хвосте игривого зверя.

Вальтер, тогда ещё молодой и раскованный, не обременённый ответственностью и обязательствами пред всем жестоким, жаждущим крови миром, натерпелся упрёков, но каждый из них переносил стоически, не стесняясь скалить зубы в ответ на нелестные слова. Однажды его угораздило влезть в драку, из которой он вышел победителем. Однако наградой ему стали сломанный нос, разбитые костяшки пальцев, усеянное сине-фиолетовыми пятнами и уродливыми кровоподтёками тело, трепещущее под напором тяжёлого дыхания. Силы не были равными: сошлись двое против одного, да только Вальтер был взбешён и разъярён, подобно волку, учуявшему вонь свежей туши, от которой ещё исходил жар угасающей жизни.

Сесилии тоже приходилось несладко из-за союза с «человеческим отродьем». Беды сыпались на её хрупкое тело огромными валунами, любое укоряющее слово оставляло рваную рану в душе. Она претерпела куда больше ненастий, чем её возлюбленный. Сесилия не билась за право любить, не марала руки в крови и не бранилась, проклиная несогласных с нею последними словами. Она просто была вынуждена собрать скромные пожитки и оставить родные места, семью, коей эльфийка очень дорожила, а потому и не желала подвергать опасности и насмешкам из-за своей… испорченности. Да, смущённые улыбки, ласковые объятия и нежные поцелуи считались порочными, ибо были всецело отданы тому, кто, по убеждениям высокочтимой солнечной аристократии, принадлежал к низшей расе. Сесилия была другой. Простота людей, проявляющаяся в их нелепых, но шумных праздниках, в обилии питейных и таверн, в заношенных и перештопанных нарядах, в покосившихся домиках и уютных избёнках, манила её, пробуждая воистину детский интерес и ребячество, эльфийским дамам не свойственное. Точнее, оно, быть может, и селилось в сердцах остроухих девочек, но порицалось как нечто грязное и непотребное. Эльфиек Авелин воспитывали в тепличных условиях: они росли, как алые розы в палисаднике, набирались здоровым цветом и благоухающим ароматом, но не были приспособлены к жизни в условиях, отличных от тех, к которым они привыкли. И шипы высокомерия, гордыни не могли уберечь их от широченного спектра невзгод и препятствий, составляющих смертное бытие.

Сесилия была розой, разбившей стеклянный сосуд. Она была куда сильнее и жёстче своих подруг, за что её тайком клеймили дурнушкой и грубиянкой. А Вальтеру её уверенность пришлась по вкусу: доселе не встречал он эльфийку, в которой элегантная, умеренная простота сочеталась с возвышенным обаянием. Сесилия же углядела в коренастом темноволосом юноше потоком бьющую силу и пытливый ум, одно наличие которого ввергло её в небывалый восторг.

Тогда они не задумывались, что любовь была смертна и порой умирала быстрее тех, чьи сердца она скрепила алыми нитями. На смену увядающей любви приходила привычка, превращающая некогда пылкие и близкие отношения в дружбу или тёплое соседство.

Сесилия сомневалась, что после словесной перепалки, обернувшейся рукоприкладством, между ней и её супругом осталось хоть что-то из перечисленного. В моменты отчаяния она всё чаще ловила себя на мысли, что они продолжали жить вместе не ради себя, но ради дочери. Это умозаключение рождало вопрос, который непременно вставал ребром: нуждалась ли Джейн в таких жертвах? Была ли она счастлива, проводя своё детство в скандалах и ссорах? Ответ лежал на поверхности и был очевиден: нет. Никто не испытывал бы искренней радости, находясь среди двух огней – меж любовью к матери и авторитетом отца.

– Я никуда не пойду сегодня, – обнимая дочь за дрожащие плечи, Сесилия пристально смотрела на своего мужа.

Под розово-бледной кожей её щёк бешено ходили желваки, на шее, блестящей от пота, проступили бордовые царапины, оставленные ногтями в порывах безмолвной злобы и ненависти. Сама того не ведая, чародейка исполосовала свою мягкую плоть, пытаясь отрезвить рассудок, затуманенный горькой обидой и болью. Яремная вена обрела чёткие очертания, а ключицы будто бы задрались кверху. Лёгкий сарафан сполз с фарфоровых плеч, и Сесилия едва удержалась, чтобы не оборвать красочную тесьму из чувства вопиющей несправедливости. Её отвратило от празднества, от наряда, в который она старательно облачалась.

– Но ты, – Сесилия трясущейся рукой указала на отрешённого Вальтера и, прикрыв глаза, усмехнулась, – не подойдёшь ко мне ни этим вечером, ни когда-либо ещё.

Джейн вцепилась в предплечье своей матери и плаксиво поджала губы. Она ничего не могла разрешить, никак не могла повлиять, играя роль беззащитной, запуганной наблюдательницы.

Вальтер отошёл к столу, склонился над ним и упёрся в деревянную поверхность ладонями, со спины напоминая умудрённого старца, чахнущего над своими пожитками. Его всегда живой и озорной лик сделался посмертной маской. Топорным слепком с некогда воодушевлённой натуры, который вверял в ледяные объятия ужаса всякого, кто на него смотрел.

– Я уеду в Авелинель, – Сесилия шмыгнула покрасневшим носом, утёрла слёзы, размазав ракушечную пудру и пурпур румян. – И Джейн заберу с собой, – произнесла она охрипшим, снедаемым равнодушием голосом и поцеловала дочь в макушку.

Раздался оглушительный грохот. Сесилия взвизгнула и медленно попятилась к кровати. Вальтер рычал, градом обрушивая удары на деревянный стол. Его сжатые до боли в пальцах кулаки выбивали скрипы из добротных досок.

– Нет!

Удар заглушил его пронзительный крик.

– Ты не посмеешь!

Ещё один.

– Не посмеешь! – взревел мужчина, и его лицо, искажённое гримасой ярости, отразилось в стеклянных глазах Сесилии.

– Не посмеешь, – разъярённо простонав с тяжёлым придыханием, Вальтер остановился, окинул мутным взором свои руки. Он сбил и разодрал костяшки пальцев, скользкие от пота ладони размазали кровь по столу, окропили алыми каплями неубранный кувшин. Охотничьи длани жгло терпкой, ноющей болью, и Вальтер кусал нижнюю губу, вымещая неистовое буйство на самом себе. Он одичал, утратил контроль не только над телом, но и над разумом. Превратился в опасное и взбесившееся животное, подобных которому отстреливал из года в год.

Захотелось потянуться к ружью, коснуться его ствола пальцами, обвести дуло. Но Вальтер не шелохнулся: взгляд его почерневших, окаймлённых красными прожилками глаз по-прежнему был прикован к разбитым рукам.

– Она моя дочь, – шумно дыша, сухо проговорил он и, повернув голову, осмелился посмотреть на малютку Дженифер.

Карие глаза-вишенки переполнял страх, заплаканное лицо побелело, словно его покрыли тончайшим слоем мела, а трясущиеся ручки изо всех сил держались за рукав красивого, но безнадёжно помятого сарафана, ворот которого пропитался слезами, упавшими с точёного подбородка Сесилии.

Что же он наделал.

– Ты вспоминаешь об этом только когда тебе нужно, – не отпуская Йенифер от себя, Сесилия подвела её к кровати и плавно усадила.

Джейн схватилась за тёплую ладонь и поднесла её к своим пунцовым губам, чтобы поцеловать, а после тихонько заплакать.

Часом ранее вечер обещал быть сказочным и весёлым, однако его вдрызг испортила ругань и та непростительная жестокость, которая за ней последовала. Ужасным было то, с какой простотой общество прощало рукоприкладство: люди сетовали на чванливость и спесь эльфийского народа, а сами всё ниже опускались в их глазах, поощряя истязания и издёвки. Происходящее за закрытыми дверьми дома никого не касалось, стало быть, мужики могли с чистой совестью наказывать своих жён и детей так, как им вздумается. Вот и в голову Вальтера втемяшилась не блажь, а неуёмная, всепоглощающая ярость. И Сесилия, воспитанная в уважении и любви к себе, стремилась и свою дочь воспитать соответствующе.

Она почитала унижение за смерть личности, оттого и попирала вымышленную необходимость стелиться и угождать.

Томительные минуты молчания золотыми крупицами просачивались в узкую горловину песочных часов, накапливались, образуя час, и вновь рассыпались, стоило стеклянной колбе нетленного времени совершить ещё один оборот. В натопленном доме, по ощущениям уменьшившемся до размеров спичечного коробка, было тихо. Уста домочадцев были плотно сжаты, будто бы сшиты тончайшей нитью. За всё время никто из них не проронил ни слова.

Одновременно с воцарением непоколебимой тишины там, за изумрудной бахромой лесных опушек и колючих ветвей, во всю пировала разномастная публика, прибывшая на осеннюю ярмарку. В воздухе веяли фруктовые ароматы, смешанные с сахарным душком карамели и мёда; во всю играла гармонь, скоморохи прохаживались по оживлённым улочкам, выпуская из широченных рукавов розовые лепестки и монетки; на площади лучился охрой и багрянцем костёр, девицы кружились вокруг него, побросав тёплые накидки прямо на землю, а матушки и тётушки подбегали к своим ненаглядным кровиночкам и отругивали, пугая простудой. Где-то вдалеке колыхался яркий всполох рыжих волос: огненная и необыкновенно живая девушка, запомнившаяся Сесилии своей волевой красотой и густотой оранжевых локонов, наверняка резвилась в окружении своих подруг, юрко танцуя вместе с ними в свете желтоватой луны, разноцветных фонариков да волшебных огоньков. А та другая девочка, отметившаяся в памяти своей худобой и нездоровой бледностью, заметной слабостью в плечах и коленях, быть может, не дожила до этого торжества. Сесилия иногда видела в темноте своих воспоминаний её взгляд: большие, почти на пол-лица глаза, умиротворённо сияющие безразличной усталостью и тоской, смотрели куда-то вдаль без всякой цели. Именно сейчас, сидя на краю кровати, она поняла, что для той девочки всё было кончено ещё в момент их встречи, ибо так, как она, глядели только мертвецы, по ошибке задержавшиеся среди живых. Сесилия убеждалась в истинности своих предположений, рисуя в голове обескровленный образ. Она утешала себя мыслью, что её жизнь, далёкая от идеала, продолжалась, несмотря на трудности и гложущие сомнения.

Рядом заворочалась дочь.

– Не могу уснуть, – донёсся сиповатый шёпот из-под одеяла. – Глаза болят.

Отогнув тканевый край, аккуратно расшитый мелким узором, Сесилия улыбнулась, кое-как напустив на побледневшие губы дымку растерянной радости, и погладила Джейн по щеке, ладонью придержав её голову.

– Ты просто закрой их, – тихо увещевала эльфийка и, с тревогой покосившись на мужа, склонившегося над пустеющей кружкой в изголовье стола, тяжело вздохнула. Пёстрая зелень её заплаканных очей сверкнула безнадёжными искрами. – Закрой, – она взяла дочку за руку и ласково сжала её тонкие пальчики, – и представь такое место, в которое ты бы хотела попасть.

За окном протяжно завыл ветер и понёсся прочь, шурша сухой хвоей и мёртвой травой. Сила природы единожды трухнула крепкую раму, и комнаты вновь заполонила вязкая немота, скрадывающая слова с языков всех обитателей.

Убаюканная тихим, ещё дрожащим и немного сиплым от плача голосом своей матери, Джейн закрыла глаза и вообразила место, которому в их мире, подверженному смуте, грязи пороков и вопиющему несовершенству, не было равных. Она представила не лес, ставший для неё родной обителью и спасительным пристанищем безмятежного детства, не город, который кипел от увеселений, бурлил и пузырился, подогреваемый праздником. Растворившись в своих грёзах, Джейн унеслась далеко, за багровую линию горизонта, подхваченная ласковым дуновением предыюльского ветерка, которого ныне так не хватало нежной, изголодавшейся по летнему теплу коже. Лето – сколько травяной свежести, солнечного зноя и песочного жара было в этом слове. Ворковала в нём и надежда, соловьями взлетевшая в первые дни молодого, благоухающего цветами и девственной листвой июня.

Образ золотого, горящего огнём тысячи небесных светил Авелинеля не оставлял впечатлительное сознание. Йенифер сокрушалась упрямой верой в то, что в столице эльфов Авелин, чванливых, высокомерных и нетерпимых к полукровкам, ей было самое место. Она, не глупая и лишь отчасти наивная, представляла, как поможет королю и его рати преломить тусклый свет истинности к стеклу невежества, чтобы яркие блики поглотили предвзятость и недоверие благородного народа. Джейн обожала эльфов, ибо она, как часто выражались подруги Сесилии – весёлые и дородные простолюдинки, – была маменькиной дочкой; её крохотным отражением, копией, желающей во всём походить на оригинал. Маленькая Йенифер любила своих родителей. Почитала отца, пусть тот и не всегда подавал хороший пример, прислушивалась к его мнению и сердечно обожала, не мысля своей жизни без его нравоучений, прогулок с ним и охоты, порой превращающейся в увлекательное приключение длиною в несколько суток. Но авторитетом для неё была именно Сесилия. Она не была идеальной матерью: в первые месяцы после того, как Джейн появилась на свет из её лона, она не знала, что делать с розовым и тёплым комком плоти, иногда покрикивающим у неё на руках. Всё же она была чародейкой – девой, укрощающей магию, перебирающей её тончайшие потоки, подобно струнам. И тонкая, ублажающая слух мелодия струилась из-под её пальцев, готовая в любой момент подняться морским приливом, накрыть неприятеля с головой и утащить в ледяную пучину, отхлынув от брега вместе с водорослями секундной жалости. Горько было осознать в один момент, что воды прежних сил откатились назад, гонимые ветром перемен, да не возвратились в опустошённую бухту, оставив на душе глубокую рытвину.

Сесилия растеряла своё мастерство, утратила себя изначальную. Это отнюдь не радовало её, но призрачная надежда, что ей удастся воспитать достойную преемницу, укрепляла её пошатнувшуюся веру в себя. Сесилия не собиралась навязывать дочери пристрастие к магическим искусствам, не хотела отправить её в академию, исходя лишь из своего вольнодумства. Сесилия просто желала Джейн хорошей жизни. Лучшей, чем её собственная.

Была ли она искренней в этом желании или жаждала отмщения, низвергнув в прогнивший мир орудие своей мести, ту волю, которой было суждено очищать праведным пламенем и нести погибель? Сесилия невзрачно ухмылялась, размышляя о первопричине своих намерений. И в том, как растягивались её губы и светились глаза, было нечто возвышенно-двойственное. Она грезила и тем, и другим, надеясь, что правосудие, подчинённое Джейн, и её личное счастье сольются воедино. Таковой была воля Сесилии: жестокой, но благой. Была она недоступна и закрыта для спящей Йенифер, однако таинство, как и всякий прочий секрет, хранилось до поры до времени.

Во сне своём Джейн странствовала, рассекая по изумрудно-зелёной просеке на ретивом коне. И взор её сощуренных глаз был прикован к золотым вершинам величественных, изукрашенных каменьями и небольшими скульптурами башен. Эти башни, водружённые на огненно-жёлтые дворцы и усадьбы, светились бессчётным множеством оттенков оранжевого и жёлтого цветов, переливались, как причудливая ракушка, лежащая на белом песке в лучах палящего солнца. Воображение Джейн, ввиду её юного возраста, рисовало столицу эльфийского народа большим, но примитивным градом, ибо в своём детском уме она не могла вообразить, сколь великолепна была главная колоннада, как высоки были сторожевые вышки. В своих фантазиях Йенифер разгуливала по улочкам, вымощенным ярким золотым кирпичом, заглядывала в окна, которые всегда имели разную форму и блестели, как яичные желтки. А мост, перекинутый через узкую речушку, напомнил ей сверкающую, начищенную бляшку, утяжеляющую отцовский пояс. Всё вокруг было залито солнечным светом, разноцветные блики слепили глаза, и красоты богатой столицы сливались в пёструю круговерть, которая искрилась и неустанно вращалась, опрокидывалась, из-за чего вскоре стало сложно вычленить из золотого сгустка очертания каких-либо красот. Джейн провалилась в глубокий сон, и виды искажённого, но оттого не менее прекрасного Авелинеля оставили её.

Сесилия тихо вздохнула. Она любовалась ликом своей дочери, мирно дремлющей в объятиях сна. Веки больше не дрожали, дыхание стихло, сделавшись едва слышимым. Она склонилась над Джейн и коснулась губами её лба, целуя целомудренно, будто бы на прощание. Что-то тревожило её сердце. Что-то подсказывало, что вечерняя ссора, прекратившаяся с наступлением ночи, была не единственной напастью, посетившей их дом.

Сесилия тряхнула головой, отбрасывая дурные мысли, и решила, что полно ей горестей: воспрянув духом, словно в первые часы лихорадки, она отвела плечи назад и улыбнулась, насмехаясь над кознями, которые строила негодяйка-судьба. Она сжала челюсти, сдерживая смех, устремила пристальный, звенящий металлической остротой взгляд в окно и подумала: «Ах ты негодяйка, ах ты подлая, подлая прохвостка-судьба! Долго ли ты будешь возлагать тяжести на мои плечи? Доколе будешь ты гневаться и издеваться надо мной, страдалицей и честной труженицей?»

Сесилия убрала золотистый локон со своей груди, показывая волевые ключицы, и кокетливо улыбнулась, придавая и словам, и мыслям своим уверенность.

«До сих пор!»

Провозгласила она, не разомкнув уст, и огляделась по сторонам, нутром откликнувшись на тихий скрип двери. Вальтер, после разразившегося скандала не вымолвивший и слова из ненависти к себе, покинул дом. Сесилия, окрылённая чистотой и ясностью своих помыслов, насторожилась: она не знала, почему супруг всполошился и вышел на улицу.

Не знала она и того, что этой ночью, в разгар ярмарочного балагана, та полнокровная, розовощёкая девушка, чьи волосы языками пламени развевались по ветру, отдавая чёрному небу разбушевавшееся тепло молодости, упала замертво, выронив из рук карамельное яблоко. Хворь, незаметно съедавшая её пылкое нутро в течение долгих лет, добилась своего, и вместо атмосферы праздника на улицах ночного города восторжествовала смерть.

Не знала она и о том, что слабая девочка, чьё тощее тело было обтянуто мертвенно-бледной кожей, нашла приют у своей родни по материной линии, впервые обрела надежду и, вогнанная в краску внезапным счастьем, покинула обедневший дом. Сесилии было невдомёк, что воля к жизни издавна творила невероятные чудеса. Она, убеждённая в исключительной важности своих знаний, верила, что будет жить долго, ведь смерти было, на ком отыгрываться – на нищих и больных, к которым эльфийка, вне всяких сомнений, питала нежное чувство сострадания, но всё же она высилась над ними, даже не осознавая этого. И чаще всего тяга к жизни была крепче именно у тех, кто этой жизни был практически лишён. У тех же, кто свято верил в свою неуязвимость, в то, что судьба наконец-то прекратила бить латными сабатонами по груди да по почкам, жизненная воля иссякала, делая их уязвимыми к губительным энергиям мироздания.

Сесилия переродилась, сбросила с себя дряхлую оболочку немощности, как цветок – красивые, но старые листья, чтобы затем распуститься новым бутоном. Её питали думы о Джейн, о том, что не всё было потеряно, что в маленькую спящую девочку ей удалось вложить то, что она хотела, чем сама, возможно, была обделена. Джейн крепко спала, щекой вжавшись в мягкую подушку, и тихонько посапывала, согреваясь под куполом одеяла.

Вальтер же медленно, с опаской шёл вперёд, прямиком по тропе, ведущей от дома в лесные дебри. Покидая родные стены, он никогда не забывал о верном ружье, так что и в этот раз перевесил его через плечо, позволив кожаному ремню впиться в шею, и сгинул, напуганный гнетущим предчувствием. Впервые с ним, охотником, видавшим не только звериные туши, случилось такое, что он не смог усидеть на месте. Из ярости, неудержимой тоски и испепеляющей боли подорвался он на ноги и ринулся прочь, подобно хищной птице, заметившей мелькнувшую впотьмах добычу.

### Глава 11

Палец скоблил коротким ногтем по ржавому спусковому крючку. Гортанно рычал ветер, иногда срываясь на позорный скулёж; дул Вальтеру в уши, заполняя томительную пустоту уставшего разума, и ворошил его волосы. В чёрных прядях запуталась пыль, которую смахнули с замшелого лика луны мертвенно-бледные руки полуночной прохлады. Вверху, среди колючих крон и облезлых, иссушенных макушек зашелестели огромные крылья – тёмная, сотканная из мрака птица перемахнула с ветки на ветку и протяжно гаркнула, надорвав глотку. От её скрипучего вопля что-то съёжилось за каскадом рёбер. Железную, непоколебимую волю снедал страх, испытываемый на подсознательном, первобытном уровне. Вальтер плотью и кровью ощущал хищный взгляд чьих-то зениц. Изучающий и надменный, взор неведомого наблюдателя копьём вонзился промеж лопаток, серпом глумливого подобострастия вспоров громоздкий тулуп. Охотничья чуйка никогда не подводила Вальтера, и он гордился своими незаурядными умениями, будто бы дарованными свыше в награду за страдания и приземлённую жизнь.

Противно засвербело под ложечкой, желудок скрутило в бараний рог от напряжения, в одночасье обрушившегося на сморённое дремотой естество. Вальтер сделал пару шагов вперёд, с трудом переставив ослабевшие ноги, широко зевнул, желтоватыми зубами сверкнув в серебряном свете небесного ока, и остановился чуть поодаль от своего дома.

Тропинка, ведущая в лесное чрево, зелёное и наполненное жизнью днём, но зловещее и ледяное впотьмах, неправильно вилась и изгибалась под углами, ранее ей не свойственными. Она разветвлялась на новые, неисхоженные давеча пути и стелилась, словно покрытый налётом язык, уходящий в распахнутую пасть спящего исполина.

Вальтер наморщил нос и почесал затылок, силясь понять, столкнулся он с обманом глаз, замутнённых темнотой, или с происками нечистых тварей, пробудившихся ото сна. Вспомнил он и наважней, пирующих людскими сердцами да потрохами в болотах, и поморок, беснующихся в кругу деревьев, и так страшно стало, боязно, что поджилки невольно затряслись. Думал Вальтер, что ему почудилось, что после самоотверженного обхода можно вернуться в родную избёнку победителем и завалиться почивать на лаврах, сотворённых воображением. Он легко улыбнулся, залихватски поиграл бровями, довольствуясь собой, и отступил назад, подивившись странному предчувствию, которое так и ни во что не вылилось. Рокочущий вздох вырвался из грудной клетки, сдавленной весом тёплого одеяния, однако его грохотание прервала ветка, хрустнувшая под чьей-то ногой. Вальтер взглянул на свои ботинки, заляпанные грязью, мхом и растоптанным сухостоем, помялся на месте, проверяя, не переломил ли ненароком какой-нибудь сучок.

Нет.

Стало быть, в сгустившемся сумраке был кто-то ещё. Кто-то, кого он не видел, но слышал.

Вальтер отпрянул в сторону, притаился в тени раскидистой ели, шумящей пушистыми ветвями, которые бережно расчёсывало промозглое дыхание сонной природы. Опостылевшее, набившее оскомину чувство страха, клокочущее наравне с сердцем, усилилось, когда он, притихнув в объятиях колючего древа, услышал далёкие голоса. Они приближались, вторя неспешному, нарочито медленному шагу. Некто шёл, крадучись, подобно зверю, выслеживающему свою добычу.

Голову пронзило острой болью. Она окольцевала разум дюжиной терновых венцов, разорвала в клочья заурядные мысли, вычленив из них непреодолимое желание убежать, спрятаться, провалиться сквозь землю прямиком в костлявые руки покойных пращуров. Вальтер сгинул бы, задушенный их крепким хватом, и напоследок вдохнул бы прелое, сырое зловоние скорой смерти, ибо то, что было уготовано ему в действительности, было куда страшнее оной, куда омерзительнее вида разлагающихся тел и трупного смрада, исходящего от них. Участь, ввергнувшая бывалого, матёрого охотника в ступор, была тем злосчастна, что и Сесилия, и Джейн должны были разделить её со своим кормильцем.

За ними пришли, и неотвратимость скорой расправы лишала призрачной, самой хрупкой и надуманной надежды. Теперь бежать было некуда: либо пан, либо пропал.

Вальтер скрежетнул зубами, стиснув челюсти до боли в дёснах. Он решил, что ещё побрыкается на этом свете, вдоволь порезвившись хотя бы напоследок. Не ради себя, но ради своей семьи, смысла своей никчёмной жизни, которым он по глупости пренебрегал в течение многих лет.

В изумрудном мраке хвойника, перешёптывающегося голосами тысячи елей, показались блеклые, растушёвыванные тьмой очертания. Незнакомцы, укутанные ночным покрывалом, брели по странной, невесть откуда взявшейся тропе, о чём-то мирно беседуя. Сначала суть их разговора не была ясна, но Вальтер навострил слух, припал спиной к шершавому стволу дерева, позволив охристым иглам царапать свою кожу, и затаился, подпустив таинственные фигуры непозволительно близко к себе.

– Жалкое зрелище, – резюмировал низкий, басовитый голос, смягчённый бархатной хрипотцой. – Милый домик. Вон, свет в окошках теплится. Что это?.. Лучина?

– Спят видать, – подхватил второй, более молодой и звонкий, сдобренный проворной иронией и жеманством. – Или дремлют… Недолго им…

Незнакомец с елейным голоском неразборчиво промурлыкал что-то себе под нос, а первый, по манере общения грубоватый и жёсткий, несдержанно гоготнул.

Вальтер поморщился. Ей богу, всякая ворона кричала приятнее, чем смеялся этот проходимец, уповающий на его нерасторопность и глупость. Встретив поморь, Вальтер предвосхищал столь скверный исход грядущей ночи, однако и помыслить не мог о том, что он всенепременно воплотится в реальность, обернувшись настоящей угрозой. Смертельной опасностью, что в одночасье нависла над его семьёй.

Он заскользил руками по дулу ружья, попытавшись унять предательскую дрожь в локтях. Подгибались колени, поперёк горла словно встала игла, своим острым концом впившаяся во влажную стенку гортани. И охотник, привыкший властвовать над чужими жизнями, почувствовал себя жертвой. Зверем, зажатым меж пропастью и дулом. Оленем, отчаянно наставившим рога на злостного недруга в попытке защитить самое дорогое, что было у его животного сердца, судорожно колотящегося в могучей груди.

Скрипнуло нагретое ложе. Сесилия поднялась на ноги, скользнула ладонью по тёплому одеялу, разглаживая волночки складок, напоследок коснулась пальцами бледно-розовой щеки Джейн. Девочка причмокнула во сне и нахмурила брови: в этом её выражении недовольства Сесилия видела себя. Она тоже сводила брови высоко над переносицей, выразительно выгибала их и хмурилась. В такие моменты её лик приобретал обворожительную холодность и стойкую, непоколебимую твёрдость черт.

Она подошла к окну: ветер сокрушал деревянную раму снаружи, зябкой прохладой просачиваясь сквозь небольшие щели. Огонёк, танцующий на обуглившемся конце лучины, обдал лицо Сесилии масляным светом, замарал жёлто-оранжевыми тонами снизу, изящно подчеркнув подбородок пламенной охрой.

– Странно, – полушёпотом заключила Сесилия, рассуждая вслух. Она отодвинула занавеску, ладонью сжав её расшитый край, и всмотрелась в непроглядную темноту. – Куда он направился в столь поздний час?

Вопреки своим словам и волнению, Сесилия не собиралась идти вслед за мужем. Унижение, нанесённое ей пощёчиной и гневными речами, было сильно. Оно разъедало цепи терпимости, и Сесилия держала обузданную ярость на коротком поводке, намереваясь освободить её при любом удобном случае. Например, если Вальтер вновь вознамерился бы поднять на неё руку. Отныне она была готова: знала, что супруг был способен на такую низость, такую неимоверную подлость, что во рту противно горчило только от одного воспоминания о ней.

Застывший мрак, ночами поглощающий краски лесного пейзажа, неожиданно пришёл в движение. Он поплыл и закружился крошечными водоворотами, запятнал смолью оконце, брызнув на него снаружи. Сесилия ахнула, отпрянув, и зажала рот ладонью. С надеждой оглянулась она на Йенифер, лежащую в постели. К счастью, та не проснулась.

Сесилия простёрла дрожащую руку к окну, ладонью не коснувшись заиндевевшего стекла, и прикрыла глаза, жаром своей души обнажив порочную природу диковинных видений: из сердцевины её длани вырвался поток света, сплетённого из мириады золотых канителей, вытянутых в тонкие, мелодично позвякивающие струны. Благословенная музыка наполнила остроконечные уши праведным звоном, похожим на колокольный, и светила всех созданных когда-либо миров пели, приоткрывая чародейке завесу тайны.

Тени, что мелькали среди древ, показали своё уродство, сокрытое мглой: то были люди. Полчище людей, во главе которых стояли две фигуры. Эти силуэты обладали исключительной силой, и свет, доступный только взору Сесилии, не смел прикоснуться к ним, боязливо обходя стороной.

Она напряглась. Её поджилки затряслись, в горле пересохло, а низ живота обвили прилипчивые путы страха.

Неужто им вновь придётся бежать? А удастся ли?

Сесилия сжала ладонь в кулак и впилась в её середину ногтями, оцарапав нежную кожу до крови. Хуже чудовищ в людских обличьях, обступающих их обитель, был Вальтер, на которого тоже упал солнечный луч. Он прятался в ветвях ели, видя только двух незваных гостей. Ему не было доступно то страшное, что открылось взору Сесилии. Она боязливо отступила назад, поняв намерения своего мужа. Он собирался расправиться с зачинщиками нападения, не зная, что вокруг них вилось средоточие поразительных сил.

И эта магия показалась Сесилии знакомой. Она заглушила свой всхлип и отвела раскрытую руку в сторону, отвязав сияние от своих пальцев. И оно понеслось вперёд, сорвавшись с простёртой руки. Мутное стекло всколыхнулось, задребезжало в старой раме. Заскрежетали снаружи резные наличники да пошли трещинами, осыпаясь древесной трухой. Солнечный блик, привлечённый Сесилией, вытягивал из неё силу. С непривычки чародейка, позабывшая обо всех тонкостях, вложила в спасение, дарованное огненной стихией, запредельно много жизненных сил. Тонкий поток света приобрёл очертания, разгорелся и огненным клубком покатился по жухлой траве, разматывая золотую нить.

Вальтер нацелился и взвёл курок, да так и обмер, увидев, как огромный шар, сотворённый из чистого пламени, катился по тропе, пожирая всё на своём пути: и травы, и низкие кустарники, и худосочные ели, разодетые в жёлто-оранжевую хвою.

Сесилия рухнула на колени; щёки её впали, а руки тряслись так сильно, что казалось, будто она пила не просыхая несколько дней. Изумрудные глаза поблекли, а прядь ржаного цвета, прилипшая ко взмокшему лбу, потускнела, а затем и вовсе поседела, истончилась, став похожей на паутину волос древней старухи. Скулы заострились, спина болезненно сгорбилась. Упершись руками в пол, Сесилия зашипела от немощи, закравшейся в жилы, а затем встала, пошатываясь, как после долгой горячки.

Джейн глядела на неё испуганно и ошеломлённо. В иссохшей и ослабевшей женщине она спросонья не признала свою мать, отчего вскрикнула, но Сесилия прижала палец к губам, жестом заклиная дочь издавать как можно меньше шума. Румяные щёки чародейки побелели, а губы отдали полнокровную аль разрушительному заклинанию, сотворённому спонтанно и неосознанно. Из страха и безысходности.

– Что случилось? – вполголоса спросила Йенифер, свесив ноги с кровати. Она шлёпнула босыми пятками по полу и, всё же зевнув, бросила взгляд в оконце.

Снаружи буйствовал горящий янтарь. Ближайший перелёсок, поглощённый оранжевой краской, плавился от жара и разлетался алыми искрами, устремляясь ввысь, к звёздам.

– Беда, – хрипло вымолвила Сесилия и бросилась к детскому полушубку, не помня себя от усталости. Она сжала лёгкую телогрейку в серых, подёрнутых венозной синевой руках и подлетела к Джейн, чтобы наспех приодеть её.

Раззадоренная нездоровым азартом и тлеющим ужасом, Сесилия вспомнила о тёплой одежде, но позабыла об обуви. Она приказала Йенифер подняться, и та повиновалась, в неведении переступила с ноги на ногу, зябко поджала пальцы.

– Беда пришла, доченька.

Истончившаяся и потускневшая, Сесилия взяла Джейн за руку, крепко стиснув детскую ладошку в своей испепеляющей длани, и рванула к двери, уповая на милость Авелина. Она немо бормотала обращение к нему, умоляя защитить Вальтера, направить сокрушающую силу околицей, дабы она не затронула его, но погубила недругов. Просила она и о том, чтобы огонь оттеснил палачей, тем самым даровав драгоценные для победа секунды, которых сейчас было чрезвычайно мало: они песчинками просачивались в тонкое горлышко временного сосуда и заживо хоронили ни в чём не повинную семью.

Вальтер пожалел, что поддался наитию и выбежал из дома, понадеявшись на своё ружьё. Он был готов сразить пороховыми стрелами так много бесчувственных, ослеплённых гордыней тварей, как только смог бы, но всполох багряной зари, расплескавшийся на холсте ночных небес горящим пурпуром, выбил его из колеи. Он опешил, утратив дар речи, и неподвижно наблюдал за демонической пляской огненного колеса, рассекающего по протоптанным тропкам подобно монете, гарцующей и позвякивающей перед падением.

Светило, сорвавшееся с небосвода, ширилось и становилось объёмным, приобретая мощь полноценного шара, разбрызгивающего смоль и жгучие искры во все стороны. Пылала трава, примятая брюхом смертоносной сферы, которая несла как погибель, так и спасение. Огонь перекинулся со спящих растений на высокие сухостои сонных елей, частоколом острых вершин реющих над линией горизонта. Воспылали трухлявые пни, пали ниц пред ликом разбушевавшейся стихии тонкие непокорные древа. Желтоватые хвоинки летали в воздухе, словно мошкара, и сгорали, светлячками погибели опускаясь на земную твердь. Почва на глазах покрывалась закоптелыми язвами, извергающими из гнилых недр своих пепел; на её оранжево-зелёном одеянии из мхов и лишайников появились прорехи, а лоно устлали струпья, сочащиеся дурно пахнущей жидкостью.

Вальтер был заворожён действом, сотрясающим закоулки сознания. Он лицезрел картину, не вписывающуюся в скромные, довольно узкие рамки его мировоззрения, и ощущал, как жар, из-за которого воздух шёл рябью, опалял широко распахнутые глаза, выбивая из них скупые слёзы. Хлыстом розово-красного свечения ударил кружащийся пламень по лесной опушке, осветив всё вокруг, и стало ночью светло, как в ясный полдень, да сделалось жарко, как в знойном августе, когда солнце отдавало последние соки пышущей жизнью природе, нещадно обдавая её теплом. Над шумом ночи возобладала тишь: только и было слышно, как потрескивала древесина, сгорая дотла. Этот звук обуял Вальтера, заполнил его собой изнутри, погрузив в лихорадочную дрёму смирившейся жертвы, готовой погибнуть в пожарище, но крики, отчаянным сонмом раздавшие отовсюду, пробудили его от предсмертного сна, толкнули в холодную пучину безумной реальности.

– Ведьма! – возопил хор надсадных голосов.

Охотничье чутьё, заглушённое тяжёлым запахом гари, потянуло мышцы натруженной шеи, пустив по загривку мурашки. Вальтер обернулся, и в закоулках, утаённых от его взора недавней тьмой, увидел людей, – таких же мужиков, как и он сам – корчащихся от боли. Широкоплечие фигуры упали навзничь, барахтались, сбивая огонь со своих одежд, но пламя было упёрто и строптиво, оно облизывало оголённые запястья и голые щёки, соскабливая кожу с натянутых мышц. Ярость Света, воплотившаяся в исполинской сфере чистейшего пламени, разбилась о пару вековечных елей, издавна подпирающих небеса колючими главами. Накренились деревья, застонали протяжно, единожды взмахнув прогнувшимися под весом длинных игл ветвями, и с оглушительным хрустом, с грозовым рокотом повалились, корнями вспоров землю. Удар сокрушительной силы выкорчевал вечнозелёных левиафанов из земли с такой лёгкостью, будто те были сорняками, попортившими красоту девственно-изумрудного луга. Деревья, копьями пронзавшие свинцовые тучи, рухнули, сломав хребты и шеи неудачливым праведникам. И кора елей, и тела придавленных, изувеченных, но по-прежнему живых людей поглотил огонь. Жнецы душ кричали, как резаные, визжали, уподобляясь свиньям, и Вальтер не чувствовал к ним ни жалости, ни сострадания. Нет, всё-таки это были не люди.

Освещённый алым мерцанием обжигающих лент, он понял, что в укрытии боле не было нужды. Странное, ниспосланное чьей-то волей пламя не задело его, нарочно обогнув по дуге, однако и двум незнакомцам, явившимся сюда первыми, вреда никакого не причинило: те даже не шелохнулись, увидев одухотворённое светило. Они всё так же стояли на месте, молча наблюдая за происходящим. И впотьмах, разбавленных кровью и оранжевым маревом, Вальтер различил очертания их лиц. После этого гнев поработил его душу. Принюхавшись к вони горелого мяса, он осклабился и твёрдым движением опустил палец на взведённый курок.

Выстрел всполошил всю округу. Поднялись птицы, затаившиеся в той части леса, до которой ещё не добралась огненная стена. Вороньё разразилось в траурном плаче, ворохом чёрных крыльев заслонив побагровевшую луну.

– Мама! – взвизгнула Джейн, едва поспевая за быстрым шагом Сесилии. Она бежала, запинаясь, и похрипывала, кашляя в перерывах между отрывистым дыханием и всхлипами. Голова кружилась от обилия цветов, а горло сдавливало жаром, и почему-то в лёгких было противно, немного липко и влажно, поэтому на подъязычную кость ежесекундно давил мокрый кашель, вырывающийся из маленького рта вперемешку с мокротой.

– Всё будет хорошо, Джейн, – просипела Сесилия, отводя заплаканный взор от учинённого ею бедствия.

Всё, что было ей дорого – лес, защищавший от гонений и преследований; трава, среди которой порой удавалось найти кусточки с ягодами; величественные, благоухающие свежим горьковатым ароматом ели, – погорело. Но иначе было нельзя: Сесилия сочла за долг остановить обезумевших губителей любой ценой, чтобы дать время не только Вальтеру, но и самой себе. Она не уповала на божественную милость, сознавая, что может не пережить эту ночь, однако неустанно неслась вперёд, надеясь спрятать свою девочку, зеницу своего ока и песнь своего сердца. Единственную надежду на то, что в будущем восторжествует попранная справедливость.

– Не отпускай меня и не оглядывайся, – сказала Сесилия, перекрикивая вопли ломающихся деревьев. – Всё будет хорошо!

Волна ядовитого тепла серпом прошлась по сникшей траве, нарисовав горящий узор на изорванном покрове земли. Ель, обглоданная ненасытным пламенем, воззрилась на Йенифер червоточинами в опалённой коре и, заскрежетав обугленными ветвями, грузно повалилась на тропу, подняв столп пыли. Пепел бросился в глаза, лишая зрения, забился под веки, изнутри устлал носоглотку, ощущаясь острой резью. Джейн закричала и отпрянула назад, попытавшись вырвать руку из ладони матери, но Сесилия обернулась и посмотрела на неё так проникновенно, что девочка в ту же секунду обрела худо-бедное самообладание.

В глазах Сесилии стояли слёзы, в прозрачной пелене которых отражался омерзительный огненный лик. Образина, приведённая в мир волей измученной чародейки, обнаружила её пороки и ныне говорила без слов, одной только надменной ухмылкой: «Ты, Сесилия, ответственна за этот пожар. Ты и твоё желание спастись. Стало быть, не веришь ты, что всё предрешено?»

Сесилия в отрицании замотала головой, невольно вступив в диалог со внутренним голосом.

Пламени её измученного сердца было, что ответить:

«Всё кончено».

Последнее слово осталось за ним. Огонь, властвующий и внутри, и снаружи, выбил из грудной клетки надежду, посеяв в ней сомнения. Сесилия не остановилась, продолжила уводить дочь всё дальше в тёмные дебри, но в измученный разум её закралась шальная мысль, погубившая немало судеб: старания, продиктованные лучшими пробуждениями, не имели никакого смысла, ибо хрустальный мирок, как и все его жители до единого, изначально был вложен в костлявые длани Смерти.

– Говорил я тебе: люди – слабое звено в подобных вопросах, – прошипел басовитый голос, принадлежащий одному из сумрачных силуэтов, не задетых огнём очищения. – Взгляни, сколь слабы они и немощны. Гибнут от простецкого заклинания.

Губы незнакомца двигались, и слова эхом разлетались по лесу, как если бы он говорил не просто близ Вальтера, а отовсюду.

– Воистину. На людей нельзя положиться. Убивать они горазды безыскусно: сразу похватали факелы и вилы, – отвечал второй вестник, принёсший горе в эти края, и его бархатный глас с вопиющим спокойствием излагал такие страшные мысли. – Думалось мне, что возьмём дом кольцом и в кратчайшие сроки закончим то, что начали. Но как бы не так.

Его осоловелые, совершенно лишённые жалости глаза светились золотом, уподобляясь оранжево-красным огаркам.

Вальтер не стерпел, выстрелил. И хлопок, взбудораживший лес, ознаменовал падение спесивого жнеца. Мужчина попятился, увидев, как второй незнакомец, придержавший обескураженного собеседника за талию, обратил на него взор. Пуля вонзилась в бок, распоров бледную, усеянную багровыми отсветами кострища плоть. Ныне искры, витающие подле изящных рук, превратились в брызги крови, алым жемчугом рассыпавшиеся по земной твердыне.

Гранатовыми зёрнами катилась смертоносная аль, оставляя бордовые следы на чёрном одеянии, и зияющая дыра, как средоточие рубиновых кристаллов, зияла в утончённом теле, которое не только не обмякло, но и не забилось в конвульсиях. Заря выплескивалась из гнилостной червоточины, уходящей в недра расколотого естества, пурпурное марево хлестало, как родниковый ключ, но предсмертная агония заметно опаздывала.

– Какая дерзость, – твёрдо, без хрипов и неуёмной дрожи, вскидывающей кадык, декламировал сражённый выстрелом хмырь, и рана его, словно у нечестивого, начала затягиваться.

Ельник, объятый пламенем, стрекотал полчищем горящих сверчков, рычал и пищал глотками сотни опалённых зверьков, змеился янтарными тенями по лицам, укрытым темнотой чёрных капюшонов. Разбушевавшееся золото выбелило в гладких сгустках правильные носы и тонкие губы, выразительные скулы, широкими крыльями выпирающие за пределы безликих полотен.

Когда выстрел нашел свою жертву, высокий силуэт пошатнулся, и покров с его головы частично спал, обнажив остроконечное ухо, белым пёрышком вынырнувшее из-под плотной ткани. Окровавленные пальцы тут же схватились за край тёмной материи и накинули её на холёный лик, небрежно завернув вытянутый ушной хрящ. Вычленив из кошмара, ставшего явью, эту незаметную, но чрезвычайно важную деталь, Вальтер пришёл в бешенство. Злоба слепила его, и он поддавался, ведомый ею. На деле всё было проще, чем он думал: по его душу, по души его супруги и дочери пришла не глупая и запуганная чернь, принявшая добрую чародейку за скверную колдунью, а люди, присягнувшие высокородным эльфам. Чванливые изверги ложными речами подчинили умы несчастных горожан своей воле, дабы не пачкать нежные ручонки в крови невинных, и теперь с упоением наблюдали со стороны за творившимся бесчинством.

Вальтер хотел выстрелить снова. Кровь лилась из широкой раны на выжженную землю, заливая её. Крупные капли несли в себе энергию жизни, и почва, впитывая их, покрывалась свежими зелёными ростками, которые тут же слизывало пламя, бросающееся под ноги.

– Уповать на людское здравомыслие – идея заведомо пропащая, – придерживая раненого союзника, незнакомец, заливающийся соловушкой, смеялся, помогая тому подняться. Его ладони, обтянутые кожей чёрных перчаток, покрывала вязкая красная жидкость, пышущая металлическим жаром и противной солёностью. – Впредь будь внимательнее.

Вальтер, обескураженный такой нерасторопностью злонравных путников, выругался, сплюнув густую слюну, и побежал прочь, не чувствуя ни страха, ни ноющей боли в хромой ноге, которую он торопливо подволакивал. Вот уж и впрямь деревянная колодка, а не конечность – устремившись к тропке, уходящей в догорающее лесное нутро, он споткнулся о корень спалённого древа и подвернул лодыжку. Колкая резь пронзила забитую мышцу, прошила её насквозь, но Вальтер не думал останавливаться: почти что прыгая на одной ноге, он минул стены родного дома. Их озарял всё тот же ненавистный алый свет, венозной кровью небес опрокинувшийся вниз, на землю. Огонь пробрался внутрь, без спросу распахнув дверь, и тело его, сплошь состоящее из голодных ртов, глодало кости деревянного косяка и пожирало прелестные, некогда радовавшие глаз наличники. Не пощадила разнузданная испепеляющая плоть и оконные рамы, расписанные неброскими узорами. Пламя хлынуло в избу неудержимой волной, накрыло магматической пеной стол, за которым совсем недавно обедала вся семья, затекло на узковатую кровать маленькой Йенифер и надвое перекусило супружеское ложе, похрустев деревянными ножками, изголовьями, подпорками и изножьями. Перьевые подушки вспыхнули и взорвались, рассеившись искрами. Перья, зажжённые огненной клюкой, тлели и растворялись в воздухе, пеплом оседая на покоробившемся полу, доски которого грызло не знающее меры пламя. От уютной обители вскоре должно было остаться одно пепелище – исполненный боли крик, напоследок отпущенный в пустоту.

Вальтер мельком взглянул на горящий дом, но злые слёзы всё же обожгли его воспалённые зеницы. Выродки, возглавившие толпу нелюдей, возомнили себя божествами. Они вершили правосудие над непокорными, над теми, кто не попал под их угодливые взоры. Они выносили смертные приговоры, основанные на пустых домыслах и жалких, отвратительных убеждениях. Но Вальтер не был бы собой, если бы смиренно взошёл на эшафот. Нет, для себя он решил, что утащит вслед за собой как можно больше людской пакости, если сгинуть в утробе огненной или пасть от руки эльфийских палачей будет суждено. Он собирался биться до последнего вздоха, до последней капли крови, плещущейся в его искалеченном теле.

Некоторые из людей, подговорённых ополоумевшими эльфами, уцелели. Покрытые ожогами и язвами, они выбирались из-под завалов, поднимались на ноги и бежали вслед за Вальтером, размахивая топорами и вилами, подобно безрассудным вурдалакам, которыми руководила первобытная жажда крови.

Он был вынужден охотиться на своих собратьев по жизни, по вере, но не по чести, ибо в тварях, таившихся за очеловеченными масками, оной отродясь не было. Вальтер отстреливался, и пули, с громовым хлопком выплюнутые дулом его ружья, раздирали широкие грудные клетки. Взрывались сердца и рёбра, и верные гончие юродивых, возомнивших себя судьями, валились ничком, даруя охотнику время, платой за которое были чужие жизни и грязь, навсегда прилипшая к рукам Вальтера. Умерщвляя животных ради пропитания, он не чувствовал себя убийцей, но теперь, забивая навьюченный скот остроухих проныр, он почитал себя за существо, ничем от них не отличающееся. И осознание этого изводило до омерзения.

– Держись подле меня, Гискард, – учтиво попросил неизвестный, обратившись к своему пособнику, Гискарду, в чью плоть врезалась обжигающая дробина. – Думаю, мне стоит сопроводить наших послушных щенков. Иначе они могут упустить добычу, – вожделенно прошептал он, зажимая ладонью рану в чужом боку.

Гискард, скрывавшийся в тени чёрных облачений, кивнул. Рана, от которой человек пал бы, вдоволь настрадавшись перед смертью, не доставляла ему никаких неудобств.

– Будь осторожен. Не наследи и ничего здесь не заляпай, – раненый жнец ухмыльнулся. Его взор был прикован к кровоточащей расселине, образовавшейся во плоти. Её медленно, но верно сшивали и стягивали золотистые нити благого свечения.

– Дражайший, огонь повсюду, – хохотнув, заключил незнакомец, чьё имя не было известно. А если бы и слетело ненароком с уст Гискарда, так ничего бы не прояснило. Да и значение имело бы ничтожно малое. – Он всё очистит. Своим гневом эта глупышка облегчила нам работу.

Скрипнули высокие кожаные сапоги, переливающиеся блеклыми цветами, словно иссиня-чёрные перья ворона. Неизвестный переступил с ноги на ногу, помог собеседнику прислониться к древу, не тронутому огнём благодаря сиянию, сосредоточившемуся вокруг эльфийских фигур.

– И то верно, – необычайно живо для сражённого пулей существа отвечал Гискард. – Видать, наши псы сильно её напугали.

– Право, я думал, что она спит, – с досадой пролепетал его помощник. – Кто ж знал, что её бессонница мучит.

– Не кручинься. Напуганная лань всегда резче скачет, – умудрённо протянул Гискард, ощерив зубы во мраке свисающего капюшона.

Эльфы рассмеялись, вторя друг другу. Их бархатные голоса слились в волну сардонического хохота, исходящего из самых недр прогнивших душ. Но их диалог не длился долго: стукнули каблуки, прочертив полосу на обданной жаром земле, и палач, которого не настигла охотничья ярость, пошёл к дому, вспыхнувшему, как птичий пух.

Красно-жёлтое свечение вырезало на его губах злорадную ухмылку. Пела и смеялась порочная душонка, через замутнённые сладострастием и властолюбием очи наслаждаясь открывшимся зрелищем. С пеплом и копотью вырывалась она наружу, оттиском победоносного торжества запечатлевая вид пылающих стен в памяти. Бесчестный отрок Авелина простёр руку к кострищу и позволил магическому огню, призванному отогнать его прочь, облизать ладонь и прикусить тонкие пальцы сквозь гладкую ткань перчатки.

– Ждите моей команды, – заискивающе, но не безвольно обратился он к своре гончих, посаженных на незримые цепи, и хмыкнул, увидев недоумение в маленьких и глуповатых глазёнках низшего сброда. – Я позову, если вы мне понадобитесь.

Незнакомец залихватски перебирал пальцами воздух, и всполохи чистого света мерцали между ними, словно ноты, пробуждённые щепетильными прикосновениями пианиста.

– Уясни-ка одно, элпф-ф, – небрежно прошипел высокий широкоплечий человек и хрипло посмеялся в ровную дорожку усов, порослью колючих волосков чернеющую под носом. – Я и мои люди не будем довольны, если вы, остроухие, с нами не рассчитаетесь. Или если попытаетесь соскочить, прикончить кого-нибудь из нас. Знаю я эти ваши штучки, – мужчина окинул свою братию борзым взглядом, и его прихвостни, обожжённые, но взбудораженные обещанными богатствами, издали боевой клич, синхронно пронзив небеса топорами и вилами.

– Будь моя воля, я бы и вовсе обошёлся без вас, однако мне приходится мириться с некоторыми… обстоятельствами и поддерживать, – незнакомец рвано выдохнул и, судя по затянувшемуся молчанию, закусил губу, – абстрактный нейтралитет. У нас с вами общий враг – эта ведьма. Вам уже довелось воочию лицезреть её способности.

Предводитель шайки людей, поступившихся своей человечностью ради наживы, покачал головой и низко гаркнул, расплывшись в сальной ухмылке.

– Так все ж вы, остроухие, магические отродья, – нахально протянул он и зачесал назад каштановые волосы, припорошённые пеплом. В алом свете короткие пряди казались охристыми, почти что красными. – Ну да ладно. У меня тоже козырь в рукаве имеется. Будь добр, держи у себя в памяти, – подступив ближе, мужчина по-хозяйски похлопал эльфа, закутанного в чёрную плащёвку, по плечу.

Тот не стерпел фамильярства, отшатнулся назад под дикий гогот неотёсанных мужиков, которым было весело и потешно наблюдать за смятением фиглярского жнеца.

– Руки, – прорычал плутоватый отрок Авелина, осклабившись во мраке ниспадающего на глаза капюшона. – Не я ответственен за гибель твоих людей, а огонь, насланный этой стервой. По окончании я с вами рассчитаюсь, будь спокоен.

Он брезгливо отряхнулся, сбил с плеча древесную труху и мелкие комки копоти, всем своим видом показав презрение и неуважение по отношению к людскому роду. Он работал с низшими и порочными из нужды и своего удобства, оттого и не видел в этом ничего зазорного, пусть червь сомнения и прогрызал дыры в сладковатом плоде разума.

То, на что пошёл эльф, было во благо. Он должен был излечить порочный нарыв, вскрывшийся на девственно-чистом теле благородного народа Авелин. Но не одним желанием покарать нахалку, поправшую честь своей семьи ради союза с человеком, подкреплялись его намерения. У незнакомца и впрямь были личные счёты.

Простившись с главарём банды, члены которой кровью вписали свои имена в это дельце, он побежал вслед за Вальтером, держась околицей. Поступь злонравного странника была мягкой и лёгкой, его шаги заглушали стоны снедаемых пламенем елей. Он затаился, чёрным пятном влившись в ближайшую тень, и принялся ждать рокового момента, когда охотник утратил бы бдительность.

Вальтер не знал, что сам направил хищника по нужному следу. Всё это время он был приманкой.

– Папа! – осипшим голосом позвала Джейн, обратив на своего отца остекленевший, затянутый белёсой пеленой взор.

Её глаза, налитые спелостью бордовых черешен, померкли: коричнево-малиновый цвет перешёл в медный. Слёзы, набрякшие горькими жемчужинами, разбавляли яркость тёмно-оранжевой радужки.

– Иди сюда! Скорее! – птичкой трепыхаясь в крепких объятиях матери, девочка рвалась вперёд, к отцу. Она хотела прижаться к его груди и разрыдаться, забыться в тепле его рук. Исчезнуть.

В груди Вальтера засаднило, протяжно и заунывно потянуло. Жилы его каменного сердца защемило, связало тугим узлом; червоточина, зияющая в нём, заполнилась сладким мёдом любви и семейного счастья. Вальтер осознал, как был не прав, понял, что до сих пор влюблён в свою очаровательную жену, как наивный и самонадеянный юнец, заворожённый красотой прекрасной девы. Он был нахален и глуп, когда заигрывал с эльфийкой, которая была на множество десятков лет старше него, но внешностью своей давала фору всякой краснощёкой девушке, рождённой в каменных лесах человеческого града.

Вальтер слабо улыбнулся своей дочери, впервые за долгое время сощурил глаза добрыми полумесяцами. Неглубокие морщинки лучами прорезали кожу в уголках его зениц. Губы дрогнули. Готовый заплакать, он сделал шаг навстречу Сесилии и Джейн, не обращая внимания на хаос, творящийся вокруг.

Как же сильно он их любил.

Несколько метров отделяло Вальтера от его семьи. Однако судьба подтасовала карты, выбросив туза – из темноты к мужчине бросилась тень, шелестящая длинным плащом и широкими рукавами мрачной накидки, похожей на те, которые обычно носили тёмные ритуалисты.

– Вальтер! – не своим голосом закричала Сесилия, раздирая глотку в кровь, но знойный ветер, прошедшийся поверх острых кольев пожарища, подхватил её возглас и унёс прочь, пеплом рассеив над бесплодными землями.

Средоточие первозданной энергии солнц обвило руку, облачённую в чёрный рукав и кожаную перчатку, до локтя, плотно обхватило её, впилось в плоть, спрятанную под матовым полотнищем ткани, и разгорелось, рассеяв пламенные иглы по всему своему изгибу. Горячая лоза сверкала, как золотой самородок, и слепила жёлтыми отблесками заплаканные глаза эльфийки. Чудовищная сила, заключённая в узкий поток золотистых искр, навсегда отпечаталась в отрешённом взгляде Сесилии. Она была беспомощна и уязвима пред ликом смерти, несмотря на свою давнишнюю веру в обратное. Её руки обессилели. В изящных пальцах бился слабый ток крови, а лицо, постаревшее на несколько лет, бесцветное и сухощавое, было искажено страхом. На впавших щеках судорожно играли желваки: Сесилия сжимала челюсти, не обращая внимания на зубной скрежет, ибо хотелось ей выдавить из своего ничтожного тела хоть что-то, хоть малую толику необоримой магии, принадлежащей ей когда-то.

Но судьба не смилостивилась над ней: былые силы не удалось бы возвратить вовек, и единственное, на что сгодилась Сесилия в этой неравной схватке – устроить пожар, погубивший неисчислимое количество растений и зверей, которые не имели никакого отношения к вероломству, творимому палачами. Она была ничем не лучше убийц, пошедших на злодеяние.

Всё случилось быстро. Незнакомец в чёрной, как ночь, мантии сжал кулак, огненный хлыст крепче стиснул его руку и со свистом рассёк воздух. Вальтер вновь взвёл курок, наставил дуло на неприятеля и яростно зарычал, возжелав его крови. Но выстрел не прозвучал.

Плеть, обагрённая цветами позднего зарева, взорвалась ослепляющим пламенем, которое кислотно-жёлчным сиянием разлилось по воздуху, по мглистому небу, заслонив собою луну. Конец воспылавшей лозы хлестнул Вальтера по лицу с такой силой, что тот пошатнулся и отступил назад, выпустив ружьё из рук. Ударная волна стихийной мощи отбросила оружие к ногам Сесилии, та едва успела увернуться, чтобы твердокаменный ствол не раздробил ей ступню.

Им нужно было бежать дальше. И Сесилия побежала, оставив своего мужа. Побежала, захлебываясь в безумном вопле и плаче, ибо в последний момент увидела, что сталось с Вальтером. С её вспыльчивым, но извечно любимым супругом, которому давала она клятву быть с ним и в горе, и в радости. До тех пор, пока смерть не разлучит их.

Плеть, сотканная из златой канители солнечных лучей, стесала мужчине лицо. Эльфийка сначала не поняла, что произошло, а потом увидела, как он, пошатнувшись, схватился руками за голову и закрылся от мирского жестокосердия. Вой ужаса встал поперёк горла, когда Сесилия узрела, что на одной руке мужа, той самой, которой тоже коснулся хлыст, боле не было трёх пальцев. Кровь стекала по изувеченной длани, указательный и безымянный пальцы были вырваны с корнем и отброшены прочь, на их месте белели алые обломки костей; большой же висел на клочке плоти, переходящем в мозолистую ладонь. Вальтер содрогнулся и тут же обмяк, его изуродованная рука отнялась от лица, и Сесилия явственно ощутила тошноту, давящую на подъязычную кость. Она не слышала крика своего дражайшего мужа, так как уши заложило от шума падающих древ, воинственной песни огня и свиста горящей плети. Она не слышала, но Вальтер точно кричал. И эльфийка благодарила Авелина за то, что тот пощадил её, позволив не слышать, как булькающие вопли вырывались из кровоточащей дыры, некогда бывшей ртом. У Вальтера не было лица. Не было глаз, не было рта. Носа тоже не было. Его мужественный, широкоскулый лик, который так любила целовать Сесилия, превратился в месиво из хрящей, костей и кожи. Тошнотворно запахло палёным мясом. Из заполненной жидким пурпуром глазницы сочилась расплавленная белёсая жижа – лопнул, не уцелев, левый глаз. Правый же утонул в чёрной расщелине век, наплывших на оголённую дыру в черепе. На месте носа с небольшой горбинкой, искусно подчёркивавшей волевой характер Вальтера, зияли отверстия, чуть вытянутые кверху. Они шкварчали, с трудом захватывая воздух, и надували кровавые пузыри, стоило изуродованному телу просвистеть вспоротой грудиной ещё один рваный вздох. Обветренные губы, которых Сесилия трепетно касалась кончиками пальцев и которые страстно кусала по молодости, бордовой лентой болтались на оторванной нижней челюсти. Та, вывернувшись и блеснув порозовевшими от крови зубами, держалась только на лоскуте почерневшей кожи. Ухо обуглилось, завернулось.

Вальтер промычал что-то, чавкая разорванным ртом.

То, как он упал, наконец-то отмучившись, эльфийка не увидела. В беспамятстве она подхватила ружьё и, стиснув ручонку дочери до хруста в маленьких пальчиках, ринулась вперёд, утаскивая её вслед за собой.

Зажмурившись, Джейн не стала свидетельницей жестокой расправы над Вальтером – простым человеком, бравым охотником и хорошим отцом. Но по крикам Сесилии, по запаху крови, отравившему раскалённый воздух, по визгу пылающего хлыста она поняла, что папы больше нет. Что-то оборвалось внутри. Нечто чрезвычайно важное было утрачено навсегда. Мечтам о рыбалке близ Хрустального Озера и походе на настоящее охотничье стрельбище не суждено было сбыться, ибо во всех детских желаниях, которые могли претвориться в жизнь, теперь отсутствовал самый главный и незаменимый элемент – Вальтер. Вальтер, чьё изуродованное тело лежало поодаль, обречённое сгинуть в разинутой пасти подступающего пламени.

Не помня себя от скорби, Сесилия бежала и криком поторапливала Джейн. Та повиновалась, нисколько не страшась командного тона матери. Так было надо.

Магический огонь, раззадоренный безграничной свободой, бушевал, словно шторм, колышущий морские воды: волнами накатывал на ели и кустарники, жгучими струями лился с небес на землю, разнося по округе плачь стихии, её замогильный вопль, которому аккомпанировали шумные дыхания запыхавшихся беглянок и древесный треск.

Мысок ботинка, испачканный в травяном прахе, легонько ткнул ногу растерзанного мертвеца. На розоватых губах взыграла улыбка: убедившись в смерти докучавшего охотника, что выступал в роли надоедливой помехи, обыденно словоохотливый незнакомец растерялся, не способный выразить своё восхищение. Бордовый, алый, изысканный багровый и простой, однако не менее элегантный красный цвета воплотились в изорванных плетью останках.

– Зря ты на неё позарился, очень зря, – прошептал эльф, будто бы испугавшись, что пылающие кроны подхватят его слова и понесут дальше, передавая следующим обожжённым ветвям.

И так до тех пор, пока послание не достигнет ушей Сесилии, одурманенной призрачным шансом скрыться в гуще хвойника. Надежда ускользала от неё, одурачивая. Иллюзорно она приближалась к страждущей эльфийке, манила её к себе, неотвратимо завлекая в ловушку.

– Она была тебе не по зубам. С самого начала, – благодушно приподнимая брови, жнец насмехался над телом, распростёртым на очерствевшей земле. Он равнодушно смотрел на свёрнутую, держащуюся на жалких лоскутах кожи челюсть. Усмехнулся с едкой иронией, приметив язык, галстуком вывалившийся из разорванного рта.

Глазное яблоко, полусферой уцелевшее в чёрной глазнице, глядело на бесчувственного палача скукожившимся шариком. Совсем рядом в черепе багровела дыра. Эльф посмотрел в неё, находчиво рассмеялся и, хрустнув шеей, выпрямился, расправил плечи да выпятил грудь колесом, напившись своим превосходством.

– А вот я её раскушу, – холодно заключил он и оглянулся назад, озаботившись тем, что пламя внезапно обрело второе дыхание, после чего сорвался с места и побежал вперёд, в рыжеющую жгучими всполохами черноту.

Тело Вальтера в ту же секунду накрыло огненным валом. Погребённый под волной, сжигающей саму материю, он был обречён исчезнуть без остатка.

Вокруг полыхало всё сильнее и ярче. Огонь пожирал изумрудные и малахитовые краски лесного пространства. Он был всюду, насколько хватало взгляда. И с каждой искрой, отпущенной танцующим костерком в свободный полёт, с каждой сизой лентой, затемняющей серебряное лунное сияние, Сесилии делалось всё дурнее, всё хуже.

Ноющие ноги её подгибались в коленях. Сесилия падала и вставала лишь потому, что Джейн тянула её изо всех своих детских сил. Плакала, она непрерывно плакала, не понимая, за что Вселенная неимоверно жестоко обошлась с её отцом, за что та продолжала испытывать её вдоволь настрадавшуюся мать.

Седина перескочила с одной пряди на пару других, золотая макушка Сесилии начала стремительно выцветать. Чародейка, словно сосуд, доверху наполненный жёлто-розовой краской, отдавала свой цвет пожарищу, рисуя его на лоне природы. На лоне, над которым надругались. Даже она, влюблённая в безмятежность лесов и прохладу ручьёв, приложила к истязанию длань, ею выбив первые искры, которые, в падении поцеловав сухую хвою, разрослись необузданным пламенем.

Руки Сесилии истончились и напоминали хрупкие листы старинного пергамента: не белую, но пепельную кожу пронизывали сплетения синих вен. Они вились тонкими змеями, обращая живую, радостную, в меру дерзкую эльфийку в мраморную статую, покрытую паутиной и мхом. Джейн держалась за её руку, и Сесилия поняла, что не чувствовала прикосновение всё это время. Одеревенение, лишившее возможности в последний раз насладиться тёплыми объятиями дочери, отозвалось в душе больнее, чем утрата долговечной молодости да воспетой в стихах красоты. Сесилия испугалась, что не успеет. Не успеет спрятать и дать малютке Йенифер наказ перед тем, как оставить её навсегда. Одну, совершенно одну в этом отвратительном, исполненном злобы и ненависти мире. В мире, который Авелин создал зря, ибо не был он достоин божественного проведения, не соответствовал святым наущениям Вселенских Сынов. В этом мире царило беззаконие, лились реки материнских слёз, выплаканных по детям, забитым в ходе очередной войны. Мир был поган и страшен, а она оставляла в нём Джейн. Юную, беззащитную и донельзя одинокую. В поседевшей голове Сесилии пронеслась страшная и тщедушная мысль: согрешить напоследок, но забрать её с собой. Из остатка сил соткать ещё одно заклинание, которое вытянуло бы бесценную энергию обеих жизней.

Сесилия занесла похолодевшие руки, остановившись. Её белые, как у посмертной маски, губы вытянулись в узкую дрожащую полосу. Джейн обернулась, взором покрасневших глаз окинула золотой лес и посмотрела на свою мать с небывалой тревогой.

– Мама, – она потёрла щёку, запачканную сажей, и шмыгнула носом, – что с нами будет?

Кончено. Всё было кончено.

Закоченевшие пальцы натянулись, будто струны. Сесилия смотрела на своё дитя. На очаровательную девочку, рождённую её чревом. Смотрела и не могла понять, почему Божество, во служении которому жила она целыми столетиями, отвернулось от её семьи. И Сесилия примирилась бы со своей участью, ведь она, как и её погибший муж, была грешна и особой праведностью не отличалась.

Но Йенифер. Нет, она была невинна.

Руки бессильно обмякли, вытянулись вдоль тела. Пламя играло охристыми бликами на белеющих волосах Сесилии. Она медленно опустилась перед Джейн на колени, прижалась к ней, спрятав осунувшееся лицо в её трепещущей грудке, и заплакала.

– Моя хорошая, – сипло произнесла Сесилия, отстранившись. У неё осталось очень мало времени.

Эльфийка обхватила запястье дочери нездорово худыми пальцами, поднесла его к своим губам и поцеловала тыльную сторону ладони ледяными, словно у покойницы, губами. Впрочем, она воистину была покойницей, по воле случая задержавшейся среди живых.

– Слушай меня внимательно.

– Мама, – Джейн отрицательно замотала головой. – Не прощайся со мной. Нет, – она поджала губы и заскулила.

Слёзы стекали по её раскрасневшимся щекам, сливались в крупную каплю на подбородке и срывались вниз, горькой капелью разбиваясь об омертвевшую почву.

– Не уходи.

Глотая всхлипы, Сесилия продолжила:

– Ты должна найти реку. Она течёт недалеко отсюда. Ты знаешь, ходила ведь с папой на рыбалку, – упомянув мужа, она не смогла сдержать болезненный стон. Сжала в остывающих руках влажную от пота и слёз ладошку, прижала к своей груди, в которой пока что бился треснутый сердечный рубин. – Бежать долго, выбьешься из сил. Но ты беги, не сворачивая. Беги и обязательно выйдешь к деревне. Может, кто найдёт тебя. Ты только, – Сесилия искривилась в рыданиях, вторя стенаниям Йенифер, – ты только береги себя, ладно? И помни: мы с твоим отцом хотели для тебя лучшего.

Джейн не выдержала: упала рядом с матерью, обхватила её шею и крепко обняла, всем дрожащим тельцем вжавшись в её изящный, необратимо каменеющий стан.

Сесилия накрыла тёмную макушку ладонью, источающей слабую прохладу, закрыла глаза и погладила Джейн по волосам, стараясь во всех красках запомнить это мгновение.

– Прости нас, – сквозь слёзы взмолилась Сесилия, – прости нас за то, что у нас ничего не получилось, – поднявшись, она оторвала дочь от себя, невзирая на крики и отчаянные просьбы той.

Расколотое материнское сердце рвалось на части.

– Нет, я не хочу уходить, – вопила Джейн, сидя на жухлой траве, – я не хочу тебя бросать!

Но Сесилия лишь всунула ружьё ей в руки. Мертвячке оружие было ни к чему.

– Не зря Вальтер учил тебя. Я буду молиться, чтоб эти умения не пригодились, да кто ж знает-то теперь, что пригодится, а что – нет, – размазывая слёзы вместе с пеплом по своему лицу, со скорбным смешком сказала эльфийка. – А я, дура, всё бранила его за это… Ну, довольно, – схватив Джейн за плечи, она рывком потянула её вверх, силком поставила на ноги и, развернув, будто лишённую воли игрушку, подтолкнула вперёд.

Тьма, раздираемая огнём, всё сгущалась за спиной Сесилии. А Йенифер ждала новая жизнь: зелёные ели, не затронутые пламенем, давали ей дорогу, приклоняя к земле острые головы.

– Мама, – обессилев от судорожной беготни и слёз, неслышно прошептала Джейн. Она не хотела уходить, но ноги сами понесли её прочь. И она корила себя за это.

Ярость, подкреплённая ненавистным бессилием, разъедала её сердце. Но Йенифер побежала. Побежала, бросив изнеможённую мать на съедение пламени. Бросила, как иногда бросал отец, которого больше не было среди живых. Горячий ветер выбивал из алых глаз девочки слёзы, но никакая телесная боль не могла сравниться с тем ужасом, что разразился в её душе. Джейн бежала, и тёмные деревья мельтешили перед ней, оборачиваясь полчищем воображаемых чудищ. Пейзаж, искажённый хаосом, слился в сплошное оранжевое пятно. Она тонула в охристом мареве и задыхалась от вони горящей древесины, однако не останавливалась, ибо малейшее проявление слабости означало бы, что всё было зря.

Сесилия смотрела Йенифер вслед. Конечно, она понимала, что при желании преследователи настигли бы уставшую кроху да умертвили бы без особого труда, но странное спокойствие, относящееся уже к потусторонней плоскости мироздания, теплилось у неё под сердцем. Знойный, удушливый ветер трепал её по истончившимся локонам, выкрашенным в почтенную белизну. Она всё глядела вперёд, в разъедаемую кислотными пятнами темноту, невзирая на засушливую резь в потухших глазах, и ждала прихода своего палача, вознамерившегося завершить начатое любой ценой.

Вот хрустнула обугленная ветвь под подошвой кожаного сапога, затем послышался шелест чёрных, сотканных из слёз самой ночи одеяний. Из-за пепла, приставшего к ткани, мглистая мантия напоминала звёздное небо, вдобавок чернённое омерзительной сажей предвосхищаемого злодеяния.

– Идёшь ты против Короля. Против господней воли идёшь. Видать, позабыл, что неоспорима, неукротима она, – голосом, подрагивающим от проросшего в грудине хлада, провозгласила Сесилия, титаническим усилием придав своим словам жёсткость и ледяной звон. – Тем самым выказываешь ты недоверие выбору нашего Бога, попираешь его мощь, его верховенство. Что за подлец возжелал разгневать Авелина? – процедила сквозь зубы она и сотряслась всем ослабевшим телом. Обернулась, сбив с земли рассыпчатый нагар, и воззрилась на безмолвную тень, очутившуюся позади неё.

Увядающая природа обдала шею Сесилии промозглым дыханием. Но она едва ли могла ощутить, сколь морозным был выдох истлевающего леса: тепла для неё больше не существовало, ибо кровь в жилистом теле почти застыла.

– Прячешь лик под капюшоном, даже глаз не кажешь. Что, совестно тебе? Узреть, во что я превратилась, – разгневавшись, Сесилия сжала кулаки и закричала, что было сил: – Ничуть не совестно, знаю! Скорее, срам тебя дерёт.

Её некогда золотые пряди паутиной развеялись по воздуху, повисли в нём, подхваченные ветром, а затем ниспали на отощавшие плечи.

– Уж не тебе корчить из себя праведную, – голос, который, казалось, был везде и одновременно нигде, коснулся замёрзших ушей Сесилии.

Она оступилась и приоткрыла рот, однако и слова не вымолвила, лишь издала короткий ошеломлённый хрип.

– Ты?! – сорвалось с губ яростным рыком, что раскатом грома поразил одутловатое, распухшее тучами небо. – Ты… Как осмелился ты пойти на такое бесчестие! Во имя Авелина! Ты – клеймо позора на всём нашем вековечном роде, на нашем…

Рёбра заныли, низ живота сковало горячей судорогой, Сесилия согнулась пополам, не сдержав болезненный стон.

Некто, оберегаемый вездесущими тенями, перескакивающими со ствола на ствол, рассмеялся.

Он лицезрел итог своих стараний: некогда почитаемая чародейка, ступившая на путь, далёкий от истинного, готовилась обрести покой, прахом развеявшись над выжженными землями. В глазах безжалостного наблюдателя сверкало сумасбродными огнями хладнокровие, присущее голодному хищнику. Видя свою добычу, он чуял её страх, втягивал ноздрями запах крови, стынущей в её жилах, и захлебывался слюной, высовывая язык из приоткрытой пасти, сияющей неестественной белизной чрезмерно острых клыков.

Тень, обрётшая знакомые очертания, на деле являлась искажённым, пропущенным через тысячу кривых зеркал отражением неразумного и подвластного кровавому буйству зверя. Сесилия была его манией, его наградой за совершённые злодеяния, его зависимостью и неизбывным желанием, увязшим в вечности. Когда-то он хотел обладать ею как женщиной, однако, прознав, что высокородная эльфийка предпочла ему – какой вздор! – человека, так после ещё и понесла от него дитя, наречённое греховным плодом, возненавидел её всем сердцем и душой, почерневшей от уничижительной подлости. Да, любовь её палач счёл подлостью, достойной казни. И он, глядя на свою потаённую фантазию и бывшую музу, размашисто, с изяществом, свойственным больному педанту, занёс хлыст, проявившийся лентой изначального пламени на фоне сгущающихся туч.

Плеть, словно змей, поблёскивала да посверкивала оранжевыми и жёлтыми чешуйками-искрами, извивалась, покорно растянувшись на невидимом покрывале из ветра. В бреду Сесилии померещились кроваво-красные самородки глаз и треугольники ядовитых зубов, вогнанные в дёсны подколодного гада. Думалось ей, что это зрелище было сном, а не явью, настолько красочным оно выглядело. Слишком картинным и романтичным для орудия лютой расправы, уже оборвавшей жизнь Вальтера. Такая же участь ждала и Сесилию, очарованную предсмертным миражом.

– Сокол ты, мой соколушка, – сказала она, разглядывая зеницы, спрятанные под напущенной на бледный лик тьмой.

На её устах взыграла наигранная, деланная улыбка, которая щербинами изрешетила бескоровную плоть. Слова, отпущенные ею будто бы в пустоту, не были простой строчкой, напетой в предсмертном неведении. Она знала, что говорит и зачем.

– Куда ж завела тебя жизнь.

Она знала непоправимо много.

С пронзительным рёвом огонь, вытянутый златой канителью, рассёк воздух, и сила, таящаяся в жёсткой руке рассвирепевшего незнакомца, стократно превысила ту, с какой он прикончил самоотверженного охотника. Удар не изувечил Сесилию, не снёс с её фарфорового лица нос, не иссушил жаром глаза, а пришёлся на пышную грудь, впавшую и заметно похудевшую после истощения магических энергий, что непрерывно вились в вечно прекрасном теле на протяжении долгих лет. Треснуло грязное одеяние погорелицы, рассеклась плоть, вспоротая жёлчной нитью, словно лезвием. Хрустнули позвонки, разошёлся хребет, перебитый надвое. Боль, нестерпимая боль хлынула на серую от пепла почву вместе с кровью и ошмётками естества, безбожно сорванными с наружных и внутренних его покровов. Вкус металлической соли обжёг глотку, засвербел вонью в носу, и смертный багрянец закипел, поднялся по горлу и выплеснулся изо рта, сплошным потоком гранатовых камней хлынув вниз.

Сесилия вспомнила. Вспомнила, как костёр играючи касался неба красными пальцами, щекотал его вечернюю гладь, а девы, собравшиеся вокруг него, запевали какую-то песнь, водили хоровод, кружась лилиями белых платьев. Вспомнила, как обернулась она, душевно совсем ещё юная и не обделённая задором и прытью, да закричала с лукавой улыбкой на устах: «Право, глядите, сёстры, кто к нам пожаловал! Человек!». Тогда эльфийки засуетились, засмущались, побагровели и, повизгивая на все лады, побежали, разнося по вымощенной жёлтым камнем улице смешки и слегка испуганные возгласы. А она осталась и спросила: «Ты что ж сюда пришёл? Нельзя ведь, знаешь. Я наказала тебе не приходить!»

И рассмеялась звонко так, по-девичьи. Как смеялись госпожи, потешавшиеся над своими прислужниками.

«Полно тебе мне наказывать! Захотел и пришёл».

Он тогда всплеснул забавно руками. Гладко выбритый, высокий, но с растрёпанными волосами, он напоминал птенца, искупавшегося в луже.

«Грустно мне было без румяного солнца. Знаешь, как петух не кричит без него, так и я не живу без тебя».

«Ах, Вальтер! Ну что за глупости!»

Её переливчатый смех заполнил опустевшую площадку для танцев – ближайшую к лесу, откуда вышел Он.

А затем Они подхватили настроение друг друга, захохотали вместе, как дети малые, и ринулись со всех ног в чащу, крепко держась за руки.

Сесилия никогда не забывала. Она окинула мутнеющим взором свои руки. Те были сплошь залиты кровью.

Когда Джейн родилась, то тоже была розово-красной, как поросёнок, вдобавок ещё и сморщенной, будто червь. Вальтер боялся брать её на руки, а Сесилия обещала всему его научить. И маленькое, непонятное существо, завёрнутое в белоснежную простынку, тогда представлялось им смыслом их жизни, их запретного союза, попранного всеми брака.

«Ты гляди! У неё твои глаза, Вальтер!»

«Разве? Как ты смогла что-то разглядеть в этом сморщенном яблоке?»

«Дурень, это твоя дочь!»

Он коснулся девочки пальцем, и та крепко ухватилась за него крошечными ручками.

«Да знаю я, знаю. В таком случае, это самое прелестное сморщенное яблоко, что я видел».

Джейн оставалась смыслом жизни Вальтера и Сесилии до последнего вздоха. До последней капли крови.

Сесилия прожила счастливую жизнь, в которой были и взлёты, и падения. Но путеводная звезда, смягчающая её внутреннюю вселенную рассветной дымкой предназначения, угасла, пообещав взорваться сверхновой в груди Йенифер, вероломно брошенной в гущу трагических событий.

Небо сердито ворочалось над телом Сесилии, что разломилось надвое, разбилось, будто фарфоровая ваза, такая же белая и гладкая, как кожа чародейки, упавшей навзничь. Её лицо, обращённое кверху, сияло посмертной, забрызганной алью улыбкой.

Всполохи пламени гневно взбрыкнули и присмирели. Небосвод убаюкивал их, бормотал и низом своим цеплялся за почерневшие вершины сгоревших елей. Молочный туман набежал на поляны и перелесок, объятый разъярённой стихией.

Изумрудный цвет сменился хрустальной белизной в широко распахнутых глазах, последние золотистые пряди в густой копне поседели, и плоть, разорванная и оттого ярко красная, сделалась белее мела в тех местах, которых каким-то чудом не коснулась кровавая кисть. Зелёные огни, оставив стеклянную радужку, высвободились из мглы зрачков и малахитовыми крупицами взмыли ввысь, чтобы светлячками развеяться в безграничной вечности, стать нетленной её частью. В это же мгновение небо изошлось дождём. Вода хлынула из свинцовых туч сплошной стеной, и со всех сторон послышалось шипение: так умирало пламя.

Жнец в тёмных одеждах молча глядел в тусклые очи, абсолютно пустые, затянутые бельмом посмертия. Хлыст обвил его длань и тоже исчез, ловким движением пальцев отпущенный на волю. Незнакомец отступил назад и осмотрелся. Пейзаж, нарисованный красной, жёлтой и оранжевой красками, посерел, сменился унылой картиной, написанной рукой Безысходности. Искорёженные, обугленные ели шумели, ибо дождь умалял их нестерпимую боль, обрушившуюся так внезапно.

Небо не плакало. Оно рыдало, слезами размывая огромные пятна крови, чудовищной плесенью проросшие на обожжённой земле. Струились бордовые ручьи, их устьица образовывали алые лужи. Палач судорожно сглотнул и нервно утёр лоб ладонью: он осознал, какова была её сила. И, казалось, был искренне напуган фактом своего преступления.

Впрочем, страх быстро отступил. Как и сожаление, когтями полоснувшее по заскорузлому сердцу. Остатки чувств, затесавшиеся в щели и углы воспалённого сознания, издохли вместе с Сесилией и жадным, ненасытным огнём. Ни вокруг, ни в душе отныне нельзя было найти ничего прежнего.

– Что ты наделал?! – надрывный крик саккомпанировал очередному раскату грома.

Некто, кутаясь в чёрный плащ, обернулся, оторвав взгляд от истерзанных останков эльфийки, отравивших почву невинной кровью, что пролили зазря.

Гискард зажимал рану в боку ладонью, и нити чистейшего света все ещё сшивали его плоть, виртуозно подхватывая рваные ошмётки, отставшие от общего кожного пласта из-за крупной дробины. Он, величаво высившийся и над своим пособником, и над бездыханным телом, был взбешён: глаза сверкали, словно молнии, перескакивающие с тучи на тучу; скулы, белеющие в темноте накинутого на голову капюшона, очертил гнев, отчего они напоминали скорее острые углы деревянного стола, нежели части утончённого лика, сдобренного присущим многим эльфам лакейством.

– Отродье! Нам должно было словить и прикончить грязное отродье этих… – он помялся, перекатывая вязь бранных слов во рту, – жалких мизераблей. Сесилию надлежало предать иному суду! Суду нашей общины.

Мельком взглянув на половины туловища, лежащие отдельно друг от друга, Гискард всё же не сдержался и выругался, окровавленной ладонью схватившись за горло. Отвращение упорно жгло корень языка, накатывая тошнотворной волной.

– Я примирился с твоим планом, когда ты включил в него низших созданий для отвода глаз, – прошипел он и вновь зажал плотскую брешь, возобновив процесс исцеления. Почему-то заживление простецкой раны протекало дольше обычного. Отрок Авелина хмурил брови и гортанно рычал, пальцами зарываясь в кровавую щербину своего совершенного тела.

Что-то было не так.

– Но простить столь вопиющее неповиновение не могу, – Гискард закусил губу, впав в удручённую задумчивость. – Как и не могу простить твоё желание оставить отребье, толпящееся позади нас, в живых. Выходит, их никчёмные жизни ты ценишь больше, чем жизнь сестры, подвергшейся грехопадению?

Эльф нервно передёрнул плечами и поёжился. Ветер, согнавший сизую дымку с горелых крон, ударил его в согбенную, сгорбившуюся от боли спину ледяной волной, что глыбой застывших вод пронзила сердце, заставив зябко потереть предплечье рукой.

– Прошу, – второй праведник Авелина, польстившийся на претворение тёмных дум в жизнь, указал рукой в чащу, занавешенную плотным покрывалом ночного сумрака. – Если имеешь ты желание нестись сломя голову вслед за дитя, которое наверняка умрёт от голода или найдёт свою погибель, свалившись в канаву, то давай, порывайся и беги, – он повёл указательным пальцем по воздуху и натянул тонкую струну первозданной энергии мира. – Итогом нашего путешествия я доволен. Однако есть одна проблема, набившая мне оскомину.

Лунный свет посеребрил его руку, и пылинки, медленно парящие в воздухе, сверкнули золотом, коснувшись её.

– Какая же? – спросил Гискард и, ощерив зубы в насмешливой улыбке, широтой и фальшивостью своей напоминавшей дикий оскал, резко выбросил покрытую кровавым заревом длань вперёд, закрыв ею лицо.

Зашипели алые капли, сиянием солнца развеялись и заслонили высокую фигуру огромным щитом, режущим глаза ослепительной яркостью.

Гискард не был обделён интеллектом и поразительной способностью предугадывать действия своих оппонентов. Не счесть, сколько раз его пытались обмануть, подставить, убить, а затем похоронить в могиле без имени. Он чувствовал, нутром чуял, как его приятель, некогда пробуждавший в душе исключительное доверие, удерживал силы мироздания, не позволяя им сосредоточиться на исцелении пренеприятного ранения.

– Ах, дражайший, – посмеявшись, эльф, любовавшийся загадочным таинством смерти, что распустилось у его ног алым цветком, смежил веки, нагло подставив лицо теплу и свету, исходящему от золотистой полусферы. – Я восхищаюсь твоей непоколебимостью и преданностью своему делу, – он открыл глаза, позволив жару снизошедшего с небес светоча опалить их гладь, сплошь залитую медью, и занёс руку.

Гискард с завидным упрямством сделал шаг навстречу предателю, уверовав в свою неуязвимость.

Но любой щит был подобен скорлупке. Волшебные средоточия не могли похвастаться долговечностью, отчего сплетённая из них защита раскалывалась по прошествии нескольких минут или часов. Не имело значения, сколько времени занимало противостояние – итог был предсказуем.

– Обе твои руки окровавлены. Второй ты зажимаешь бок, – эльф издевательски усмехнулся, – придётся отнять от раны длань, однако силы твои будут растрачены попусту. Мы хоть и являемся долгожителями, но не бессмертны. Ты об этом позабыл, – размашисто взмахнув рукой, он виртуозно поиграл пальцами, нащупывая нечто невидимое, а после сжал ладонь и рванул кулак к груди.

Пустота расплескалась вдоль горизонта оранжево-жёлтой полосой, которая взорвалась, поползла по небу и клыками впилась в напряжённую руку, застыв в ней длиннющим хлыстом. Он змеился, словно мираж или причудливое порождение сна, и сердца замирали при колыхании оного. Одно мертвело от огненного величия и предвосхищаемого триумфа, другое – от ужаса, ибо не видел Гискард, чтобы кто-то другой из народа Авелин прибегал к такой злостной подлости, как Плеть Хаоса.

– Ты спросил, что за проблема изводит мой дух, – предатель замахнулся, занёс руку назад. – Ты слишком много знаешь.

Рывком выбросив пылающий мириадами жгучих вкраплений хлыст вперёд, он обрушил на эфемерную пластину первый удар, который вскоре обернулся градом таких же, сильных, безжалостных, сокрушающих. К своему дражайшему союзнику не питал он никакого сострадания, умело скрывая истинные намерения за маской приличий, подобострастия и сладкой лжи, многим удобной, многим желанной.

По возвращении в Авелинель Гискард наверняка переполошил бы всё тайное общество, противящееся политике нынешнего короля, поведав об открывшемся его глазам своеволии. Члены Совета запричитали бы, заклокотали, как вороны с перебитыми крыльями, и осудили бы своего названого брата, изрядно перекроившего начальный план.

Заявившись в условленное время на место, ставшее отправной точкой их кровопролитного, дурно пахнущего трупной кислинкой пути, эльфы преследовали цели, разительно отличавшиеся друг от друга: один грезил кончиной невинной, ничего не понимающей девочки, чью кровь попортило наследие отца; другой намеревался свести личные счёты с её матерью, из корысти, личного уязвления и затаённой ненависти уничтожив всё, что было ей дорого. Конечно, он бы не поскупился и прикончил бы маленькое недоразумение, перетасовавшее карты в счастливой колоде своим рождением, но передумал, так как нужды в этом больше не было: Сесилия зачахла столь же быстро, сколь и расцвела, благоухая потрясающим ароматом неугасаемой юности.

Он не видел смысла в погоне. Понимал, что искать низкий и худосочный силуэт в тенях величественных елей равноценно такому бессмысленному занятую, как искать иглу в стоге сена. Конечно, поджог суховатых колосьев облегчил бы поставленную задачу, раскалённая игла обнаружила бы себя белёсым сиянием, однако сомнения в том, что он смог бы испепелить спасённые ливнем лесные просторы, раздирали утомлённого жнеца изнутри. Он дорожил прелестью своего смертного обличья, красовался, разглядывая себя в зеркалах, и ходил с высоко поднятой головой как в прямом, так и в переносном смысле, лишь бы осанка была прямой, твёрдой и несгибаемой. Подобно воле, держащейся на непомерном самолюбии и горделивости. Эти столпы, присущие истинному солипсисту, как нельзя лучше определяли его мотивы, желания и мечты. Все они зиждились на ублажении его персоны, претворении его замыслов, несомненно великолепных и единственно верных, в жизнь. Решив прикончить кого-либо, он не отступился бы от задуманного ни на шаг. Этот случай не должен был стать исключением.

– Твоя непоколебимая приверженность кровной чистоте потомков Авелин неоценима.

И вновь хлыст обдал огнём лучезарное светило, заслонившее слабеющего, изнемогающего эльфа. Будто бы ожившая плеть выбивала искры из золотисто-белой пластины, резкими ударами разрезая ткань самого мира, его нити, соединявшие частички хрупкого витражного полотна в единое калейдоскопическое колесо, которое раскручивалось и, начиная с дикой скоростью вращаться, проецировало на область тьмы отрывистые, пестрящие вульгарным многоцветием сюжеты. Трагедия, заклеймившая позором и людей, и эльфов Авелин, была одним из таких сюжетов.

Плеть тысячи светил, несущая хаос и разрушения, была одним из многих магических воплощений, подвластных воле Изначального Народа. Казнь, заключавшаяся в разрубании провинившихся эльфов, будь то отъявленные преступники, краснобаи, алчные обольстители или лжецы, оклеветавшие достопочтенных господ, надвое. Такие зверства были достаточно распространены во времена Озарения, когда правители, уверенные в своей безнаказанности, изводили деспотией жителей прекрасных столиц. Страшной напасти, бросившей тень позора на увлекательные сказания о существах, сотворённых волей Вселенских Сынов, подверглись обе столицы: и в Авелинеле, и в Хар’ог’зшане порой шептались о тиранах, оставивших свой грязный след в многовековой истории.

С наступлением новой эпохи, избавленной от безумств и кровавых зрелищ, среди эльфов Авелин на призыв хлыста, пылающего мириадами крошечных солнц, был наложен строжайший запрет. Чародеи и чародейки, помогавшие выходцам из золочённого небесным светом народа развить врождённые способности, боле не приоткрывали завесу тайны, не обучали искусству владения обжигающей плетью. Но были в сложившемся обществе новых порядков не только послушные агнцы, бредущие вслед за своим пастухом прямиком в голодное жерло, но и инакомыслящие, те, кто хотел возродить былое величие и не чурался любых, порой самых противоправных методов достижения этой цели.

Хлыст, огненной стихией наносящий ужасные, зачастую не совместимые с жизнью увечья, отнюдь не был единственным заклинанием, применение которого ныне возбранялось. Их было множество, великое множество, однако знания об одних были безвозвратно утеряны, существование других же напрямую зависело от правдивости слагаемых легенд. Иные сказания не подвергались однозначной трактовке, оттого не удавалось определить, были ли события, описанные в них, явью или чьей-то фантазией. Без доказательных источников, содержащих информацию о местах силы и божествах, чьи имена либо стёрлись, либо затерялись в летах, заклятье поддавалось изучению с огромной сложностью или вовсе отказывалось подчиняться чужой воле, убивая зазнавшегося чародея своей энергией.

– Пришло время проверить, насколько чиста твоя кровь.

Эльфы Авелин славились своим могуществом, но поглощение исцеления вкупе с проклятой плетью не оставляло шанса на спасение. Подлость, мерзкая подлость, достойная исключительного сквернословия, надломила внутренние устои одного из служителей света, вскрыла его череп, отпоров от лукавого лица маску подобострастия и приличий.

Воистину раздался оглушительный треск.

Истончившийся щит разбился сотнями золотых самородков, которые беззвучно посыпались на землю, вспыхивая и тут же угасая. Чёрный капюшон, скрывающий тенью утончённые черты льстивого лика, обагрился кровью: алые брызги хлынули на него, осели на мягких губах, затронули подбородок и скулы. Взмыл вверх багровый поток: разорванное плечо Гискарда уподобилось кровавому супу из потрохов, каким люди обычно кормили свиней. Желтоватая полусфера, предназначавшаяся для защиты, хоть и раскрошилась, но уменьшила силу удара. Хлыст не снёс и без того раненому Гискарду голову, всего-навсего изувечил щёку, будто бы отвратив её от остального лица, вспорол плечо и прорезал грудную клетку до первой пары рёбер.

Эльф и слова вымолвить не успел. Он пошатнулся, захрипел, обратив пустые глаза на своего друга, соратника, приятеля в обличье жестокого убийцы. Его зеницы, нежданно вспыхнувшие слёзной пеленой из-за осознания всего свершённого, были последним, что отпечаталось в тускнеющем взоре Гискарда.

– Она… – зашипел он, рокочуще отхаркивая кровь, и упал на колени, уже не чувствуя ни горечи предательства, ни боли. – Найдёт… Тебя…

Ухмылка взыграла на окровавленных устах, обнажив порозовевшие, тоже обагрённые солёной эссенцией зубы. И смех вырвался из заполненной кровью глотки вместе со свистом и противными хрипами. Будто бы эльф собрался выхаркать свои лёгкие.

Его слова горстью земли упали на крышку неприятельского гроба. Пред смертью грань между двумя мирскими ипостасями – божественной и низменной – стиралась, и несчастный, засыпающий в когтистых объятиях извечного мрака, наползающего погребальным саваном, по воле случая мог увидеть нечто, непосредственно связанное с событиями туманного будущего или предвосхищающее их. Эльфы Авелин, приближённые к Вселенским Отрокам, особенно остро ощущали, сколь хрупок был незримый барьер, соединяющий две параллели неделимого бытия.

– Кто найдёт?

Руки, стянутые чернотой кожаных перчаток, вцепились в ворот чужого одеяния, натянули ткань, липкую от крови, и приподняли испускающего дух эльфа. Против своей воли приведённый в положение, близкое к сидячему, он закашлялся и плюнул вязким алым сгустком прямо в озлобленное лицо, белой маской замаячившее напротив.

– Кто?! – жнец выглядел напуганным. Он сознавал ценность информации, полученной из уст мертвеца, ошибочно задержавшегося среди живых. И он намеревался выпытать её, добиться желаемого признания, угрозами и проклятиями отправляя Гискарда в последний путь. – Отвечай, ничтожество!

Другая рука легла на широкую и глубокую рану, зияющую в посвистывающей груди уродливой расселиной. Пальцы нырнули внутрь и нещадно надавили на разорванную плоть, попытались оторвать её шмат, но эльф, осыпаемый отчаянными вопросами, не кричал.

Он уже смотрел на своего палача остекленевшими, блестящими характерным посмертным лоском глазами.

Дрожащие пальцы, сведённые лихорадочной судорогой, разжались с большим трудом. Исполосованное ударами плети тело рухнуло на выжженную землю, подняв небольшое облачко пыли и пепла. Гискард отправился к праотцам, а его подельник, ловко переломивший ход негласной игры, стоял над его окровавленной тушей и придумывал душещипательную историю о том, как его, этакого праведника, захотел подставить обезумевший Гискард, который, возжелав смертей невинных, сам стал жертвой свирепой стихии огня. Однако пламя не поглотило его, лишь опалило – жестокий мясник пал, преданный своими приспешниками. И подлецами, такими же безумными и дикими, как он сам, были люди. В итоге зверь, истинно повинный в отвратительном преступлении против личности и самой жизни, в глазах непосвящённых стал бы героем, а личины его жертв, извращённые лживыми речами прирождённого краснобая, явились бы в обличьях мерзопакостных чудищ.

Смолк рокот гневающихся небес. Сонм голосов, принадлежащих страждущему зверью и сожжённым деревьям, сменился проникновенной тишиной, похожей на кладбищенскую. И крупные капли, выжатые из громоздких, раздавшихся тел свинцовых туч, стекали не по надгробным плитам, не по величавым памятникам, увековечившим лики усопших, а по лицу эльфа, сбросившего со своей головы капюшон. Ослабевший дождь омывал его очаровательный лик, приятной прохладой ласкал щёки и лоб, напитывая тяжестью золотистые волосы. Его влажные локоны пылали, вобрав в себя весь жар девственной природы, над которой так вероломно надругались, устроив на её лоне бесчестное кровопролитие.

Сложив ладони лодочкой, возгордившийся жнец набрал немного дождевой воды и умылся, носом зарывшись в складки чёрных перчаток. Они прилипли к рукам и словно стали второй кожей, навсегда отметив белые, изнеженные магией длани клеймами истязателя и убийцы. Но совесть не грызла сердце душегуба, ибо она тоже была убита с особой жестокостью и похоронена в гробу, который изначально был пустым. Внутренней морали, регулирующей его действия, дарящей осознание, что хорошо, а что плохо, у эльфа, оставшегося единственным выжившим в кошмарном перелеске, отродясь не было. Его омерзительное естество успешно пряталось за фальшью красивого образа и идеальной репутации.

Плакало небо, слепым оком озаряя пресытившегося злодействами палача. И слёзы, истерзавшие побагровевшую луну, остужали лужицы горячей крови, падая в них, сливаясь с багряным месивом. Шипела кровь, просачиваясь в сухую твердь, и земля жадно пила её, хватала корнями погибших растений и всасывала, голодно и остервенело насыщаясь терпкой выжимкой из мук и страданий. Обезвоженная земля глотала буро-красные капли, как узник, слизывающий влагу с каменных стен тюремной камеры.

Неизвестный стоял в полном безмолвии. Раскинув руки, вдыхал полной грудью тяжёлую, застоявшуюся вонь разодранной, подпалённой плоти и умиротворённо улыбался. Он был безумцем и упивался своим безумием, когда вокруг никого не было. Стоило хоть кому-то проявить интерес к его персоне, и он, юродивый и обделённый состраданием, принимался раскланиваться, сожалеть и корчить из себя не то жертву, не то верховного судью. Прискорбным было то, что все ему верили.

Эльф усмехнулся. Вдали раздались озабоченные людские возгласы.

### Глава 12

Чёрное плато небес трескалось, рассекаемое кривыми молниями, и стадо громоздких туч шествовало по его твердыне, постукивая незримыми копытами, из-под которых вместе с искрами вырывался гром, раскатывающийся над бескрайними просторами израненного леса. Ветер хлёстко бил по щекам, нагоняя горячечный румянец. В кромешном мраке, который уже не разгоняли языки озверевшего пламени, оставшегося далеко позади, не было видно ни зги: только луна освещала путь своим побагровевшим глазом. Была в её взгляде неодолимая боль, пробудившая сочувствие в безмолвном светиле. Однако людям это чувство не было ведомо, и они, затянув воинственную песнь, совершили грех, который нельзя было искупить ни мольбами, ни слезами, ни жертвоприношениями. Так думала Джейн, задыхаясь от острого жара в груди. За её рёбрами разыгралась песчаная буря, и песчинки, проносясь с запредельной скоростью, врезались в лёгкие, заставляя дышать тяжело и сипло, как если бы грудную клетку насквозь пробило штырём или стилетом, подло вогнанным под лопатку. Но боль была неощутима. Отделившись от детского тела, она маячила на периферии сознания как напоминание, что совсем скоро Дженифер выбьется из сил.

Её босые ноги месили влажную землю, покрылись пеплом за первые метры тернистого пути, собрали изнеженной кожей множество царапин и рваных ран; под большим пальцем назревал нарыв – в порез попала сухая хвоинка и чёрные комки грязи. Колени нестерпимо ломило, они ныли, и это ощущение было сравнимо с жаром свечи, игриво облизывающей оголённые нервы. Корявые ветви, усеянные мелкими иглами, и корни, вспучившиеся на земной твердыне набухшими венами, цеплялись за одежду, за руки и щиколотки, отрывали кусочки ткани и в кровь рассекали девичью плоть, стоило Джейн набраться сил и вновь броситься вперёд.

Вопреки напутствиям своей матери, совсем скоро она перестала понимать, в верном ли направлении бежит, и просто неслась стремглав, не чувствуя ни горячую аль, струившуюся из рассечённой брови, ни то, как надрывались и горели напряжённые мышцы, изнутри объятые пламенем. Никакая физическая боль не могла сравниться со страданиями души, рыдающей в агоническом припадке.

Джейн чувствовала, как что-то внутри неё отчаянно клокотало, стягивая сердце, скручивая жилы внутри него. Остановившись лишь на мгновение, чтобы ладонью помять грудь в надежде, что противная резь уйдёт, она привалилась к шершавому стволу раскидистой ели, пошатнулась и сползла по ней вниз, на мокрую землю, пока что устланную жухлой травой. Дорвавшееся до желанного отдыха тело вознесло боль к вершинам божественной сути, столь она была велика.

Карие глаза Йенифер казались чёрными дырами в пустоте ночного сумрака. Глядя на свои трясущиеся ноги из-под дрожащих ресниц, она рвано и часто дышала, стонала в отчаянии и страхе, перемежая всхлипы с рокотом и бульканьем лёгких, на которые давили рёбра. Хотелось схватиться за них, потянуть в стороны, вырвать и подставить обнажённые внутренности серебристому свету луны со вкраплениями розового багрянца в ярких лучах. Сердце забилось резче, Джейн запрокинула голову и упёрлась затылком в ствол со вздыбившейся корой. Она слышала последние вздохи своей души, знала, что она умирает в мучениях, корчась на ледяном полу своей темницы. Дженифер знала об этом, но ничего не могла сделать. Она смирилась и ждала гибели своей значимой части, равнодушно наблюдая за припадком того светлого, что было в её сознании.

Мир фантазий, невинный и светлый, взращённый на потрясающих образах из книг и историй, рассказанных Сесилией, стремительно рушился. Золотой замок, горделиво возвышающийся в самом его центре, сотрясся чудовищным толчком извне. Сторожевая башня, сверкающая на солнце остроконечной крышей, отломилась и полетела вниз, размазав по вымощенной дорожке пару безликих горожан. Сады, благоухающие ароматами сотни цветов, засохли и обернулись чертополохом. Речушка, протекающая поодаль, мимо причудливых фонтанов и статуй, окрасилась кровью, и вся вода, в том числе и та, что вырывалась из глаз или ртов прекрасных скульптур, сменилась гнилостной кровью, распространяющей зловоние смерти на всю округу.

Джейн стояла посреди этого безобразия, разинув рот в немом крике. Она вопила, надрывая глотку, но не слышала ничего, кроме карканья ворон, омывающих чёрные крылья в загустевшей крови. Золочёные дома и стены распадались исполинскими глыбами, Джейн зажимала уши руками, пытаясь заглушить пронзительный гул и сонм испуганных голосов. Она зажмурилась, но потом всё же открыла глаза, когда почувствовала, как что-то вязкое подступило к ней и объяло её ноги, утеплённые вязаными носочками. В глубине тёмных зениц отразилось алое марево, полноводной рекой вышедшее из берегов. Волна нависла над тощей фигуркой кровавым куполом, и алые капли упали с её пенящегося гребня на бледную кожу. Джейн всмотрелась в разинутую пасть бесплотного чудовища и увидела в недрах бордового вала своих родителей. Они тоже кричали, немо раскрывая рты, и движения волны искажали их лица, растягивая и надувая пунцовыми язвами. Дженифер взвизгнула, сделала шаг назад, и волна, источавшая смрад тысячи мертвых тел, красная, как очи самой Смерти, хлынула вперёд, накрыв её с головой.

Только одряхлевшей луне было ведомо, сколько часов волоклись слабые ножки по расхлябанным тропам, изрешечённым топкими ямками, доверху наполненными дождевой водой и вязкими слезами земли. Силы маленькой Йенифер были на исходе. Она бежала не один час, и горячка, почуяв в хилом тельце дух зарождающегося изнеможения, набросилась диким зверем, впилась клыками в тонкую шею и принялась высасывать из беззащитной тушки все соки. Утратив связь с реальностью, Джейн накренились вбок и, оставив шероховатый древесный ствол, завалилась на бурую траву, припорошённую золотистыми хвоинками. Её лицо осунулось и побледнело, щёки впали, очертив на детском лике скулы немыслимой остроты, обыденно присущей взрослым. Карие глаза закатились под тонкую кожицу век, на которой проявились фиолетово-бордовые сплетения вен, напоминающие крючковатые ветви деревьев, что темнели на фоне рассветного неба день ото дня. Руки и ноги Джейн била крупная дрожь, она конвульсивно дёргалась, одеревеневшими пальцами раздирая мёрзлую твердь. Короткие ноготки завернулись, их розовые пластинки рассекли глубокие трещины. На указательном пальце ноготь частично отошёл, обнажив кровоточащую плоть. Но Дженифер не чувствовала боли. Она захлёбывалась, давясь зловонной кровью, в своём сознании и задыхалась на самом деле.

Вскоре её дыхание сделалось поверхностным и едва ощутимым, приоткрытые губы обветрились и надорвались в центре от мученических ужимок, сердце замедлило свой ход. Из последних сил держась за ниточку, растянутую из путеводной звезды бренного мира, Джейн не знала, что вне себя от ужаса смогла прибежать к окраине деревушки, прозванной Предречно-Бытной. Название происходило от её удобного расположения близ реки Волчий Язык и образа жизни, которого придерживались её жители.

Скромная и неприметная деревенька стояла в значительном отдалении от крупного града. Её поселенцы занимались ремеслом и, влача не самое пылкое да весёлое существование, просто упивались редкими радостями привычной бытности, ибо были они изгоями с туманным будущим и чувством сущей неопределённости в крови.

Были они потомками людей, якшавшихся со зверолюдами, и не было им места ни среди первых, ни среди вторых. Люди и их ближайшие соседи с характерными животными чертами имели много общего, поддерживали народную дружбу и нейтралитет, однако межрасовых союзов стыдились, а детей, ставших закономерным итогом множества порочных связей, не признавали. Те в достаточной степени не походили ни на отроков человеческих, ни на детёнышей благословлённых Богами зверей.

Однако, несмотря на своё незавидное положение, жители Предречно-Бытной не были обделены чувствами жалости и сострадания. Столкнувшись с отчуждением рас, породивших их, они не отчаялись и нарекли себя Межкровной Общиной. Отсюда и появилось название этой самобытной породы – межкровцы. Не чурались они называть себя оборотнями или людозверьми, всё же отдавая их обществу большее предпочтение, нежели простому человеческому. Когда кто-то спрашивал, почему у так называемого зверолюда заместо звериной морды красовалось истинно человеческое лицо, то член Межкровной Общины с улыбкой добавлял, что является межкровцем – тем, чья раса вобрала в себя всё самое лучшее и от людей, и от их антропоморфных собратьев. Как бы то ни было, своё бремя межкровцы несли с гордостью.

Джейн лежала в корнях разросшегося древа, когда её нашли.

От рождения чуткий нюх вздёрнутого человечьего носа, заострённого к кончику, уловил запах крови и тяжёлый аромат приближающейся смерти.

– Сестрица, ты погляди, – охотница, взвалившая на плечо молочного кабанчика, кивнула черноволосой, лишь слегка припорошённой пеплом головой в сторону пушистой ели и зарослей низкого кустарника.

Вторая, разодетая в зелёно-желтые, сливающиеся с окружением одежды, приблизилась. Она заинтересованно пряла остроконечными волчьими ушами и нюхала воздух, разделяя терпкий аромат на обилие разных запахов, смешавшихся в единое сочетание. Кровь, жёлчь, пожар – скверное средоточие витало в воздухе, отягощая лёгкие неприятной духотой.

– Гарью пахнет, – подытожила она и с прищуром, выражающим высшую степень подозрительности, повернула голову влево да устремила острый взор в лесную чащу. Посеревшую и вдали поредевшую, затянутую сизой дымкой, не похожей на утренний туман. – Я ж говорила, что вверх по реке пожар буйствовал. И не природой он был вызван, а чем-то иным.

Другая охотница, внимательно слушая свою собеседницу, накручивала на когтистый палец нить ожерелья, позвякивающего острыми зубами убитых хищников. Её хвост, выглядывающий из-под низа меховой накидки, распушился и нервно дёрнулся, стоило взгляду её оранжево-красных очей упасть в то местечко, которое приметила более прозорливая сестрица.

– Ба! Неужто детёныш человеческий? – озабоченно, с испугом в голосе спросила межкровница, сделала пару шагов вперёд и склонилась над бледным тельцем.

Её примеру последовала вторая охотница. Обе они склонились над тщедушной девочкой, невесть каким образом забредшей в такие дали. Девы зашептались, будучи ввергнутыми в неподдельное удивление: малютка была не только до нездорового бледна, но и обнимала охотничье ружьё, крепко прижимая его к себе, словно то было мягкой игрушкой, а не оружием, способным проделать огромную дыру в грудине.

– Как же ты оказалась здесь, так ещё и с ружьем… – прозвучало совсем тихо и растаяло в звенящей тишине.

Хвойник, обычно оживающий с началом нового дня, угрюмо молчал, и даже ели не шептались друг с другом, не трепетали колючими кронами и не скрипели изъеденными временем стволами.

– Нет, эльфийское дитя.

Волчьи уши прижались к чёрным волосам в жесте искреннего сожаления. Смуглая длань коснулась холодного лица девочки, лишившейся чувств, и погладила её фарфоровую щёку. Внезапно из детской грудки вырвался хрип, переросший в полноценный вдох.

Охотницы переглянулись, сверкнув самородками своих зениц, взволнованно заговорили по-свойски, порыкивая да повизгивая на звериный манер, после чего бережно подняли свою необычную находку на руки. Одна сестрица уступила ценную ношу другой, и та прижала замёрзшее, обессилевшее дитя к своей мягкой груди, сокрытой за толстым слоем утеплённого одеяния.

– Вижу. Уж больно уши для человека у неё длинные, – межкровница изумлённо смотрела, как девочка, которую она ошибочно сочла мертвой, шевелилась и пыталась закутаться в одежды той, что взяла её на руки.

Накидка слетела с плеч, охотница укрыла ею маленькую страдалицу, ныне больше похожую на куклу, нежели на живое существо, укутала, пропустив полотно под руками своей сестры, и тяжко вздохнула.

– Что эльфы забыли в здешних краях? – не унималась она, с любопытством разглядывая нежданный дар.

Ветер лохматил её серые, сотканные из лунного света волосы. Они не были седыми, однако особой яркостью похвастаться не могли.

– Где её родичи?

Охотница, прижимающая девчонку к груди, безмолвно кивнула в сторону узкой тропы, ведущей к деревне. Она была права: им следовало поторопиться, если они хотели в скором времени узнать ответы на все интересующие их вопросы.

Жаркие ботинки из кожи, меха и пуха зашуршали по насыпи из золотистых иголок и омертвевшей травы.

– Знаешь, меня это интересует в последнюю очередь, – горько сказала охотница, взвалившая бремя ответственности на себя. – Не ведаю, мертвы они или нет, но знаю точно, что искать их бессмысленно.

– Почему ты предположила, что родители её к Богам отправились? – спохватилась вторая, с неподдельным интересом разглядывая сонное девичье лицо, кажущееся невзрачным в складках тёплого плаща.

– А ты погляди, – межкровница окинула взглядом коричневые, отливающие спелостью каштанов и шишек волосы девочки. – Уши остры, да на эльфийку она не похожа. Стало быть, помесь.

Под ногой надсадно заскулила замшелая ветвь. С треском она прогнулась и разломилась под весом коренастой девы, чья поступь была величава и осторожна, но за версту разила неприкрытым волнением при каждом шаге. Кабанчика, пойманного на охоте, она была вынуждена отдать своей подруге, которая и без того несла в плетёном туеске, на кожаных ремнях болтающемся за спиной, кору, иссушенные коренья и целебные травы, что уцелели после первых заморозков.

Добротное ружьё, покрытое коркой запёкшейся крови, удобно повисло на плече охотницы, прижавшей брошенное дитя к своей груди.

– А ты знаешь, что с такими делали и продолжают делать, – с грустью добавила она и окинула смертельно уставшую девочку ласковым взглядом.

Возможно, при иных обстоятельствах межкровницы с удовольствием полакомились бы молодой плотью, обглодали бы хрупкие косточки, ибо в изгнании этакие зверства не считались чем-то зазорным и никак не порицались. Однако история происхождения, до боли напоминавшая истории всех из Межкровных Общин, отозвалась в сердце пронзительным откликом.

– Погоди. Может, из неё соки выпили, – другая охотница поправила кабанью тушку, шлепнула её по боку, покрытому жёсткой щетиной, и нахмурилась. – У остроухих выскочек и власа, и глаза тускнеют, стоит из них силы вытащить. Всяко по-разному, там цвет от чего-то зависит, я точно не помню, – она поковырялась ногтем в зубах, достала из небольшой щербинки кусок вяленого мяса, съеденного накануне.

Ответом на её слова стал несдержанный рык.

– Полно тебе! Тебя б так сожрали, когда щенком нашли! Вспомни: зима, всё завьюжило!..

Зеницы серые побелели до серебра укрытых вечным инеем волос. Межкровницы замолчали на мгновение, только и были слышны их стремительные шаги, неожиданно прыткие и лёгкие для крепких охотниц, нагруженных различными тяжестями.

– Вот то-то же.

Голоса смолки, последние слова сорвал с мягких губ стонущий ветер и унёс прочь, в дебри тёмно-зелёного леса. Он, глубокий и бескрайний, поражённый струпьями буйствовавшего пожарища, напоминал дремлющей Йенифер изумрудные глаза её матушки, закрывшиеся вовек.

Джейн, завёрнутая в худую, изодранную ветвями одежонку, не почувствовала, как крепкие руки подхватили её. Не ощутила она и того, что её понесли прочь, отдаляя от пропасти, беззубым ртом скорой погибели распахнувшейся у самых ног. Она не слышала ни мелодичных голосов с каким-то рычащим оттенком, ни запахов тлена, крови и мяса, исходящих от чужих накидок. Будучи погребённой под исполинской волной в своём лихорадочном сне, Джейн покоилась и наяву. Её ресницы не шелохнулись, когда одна из охотниц склонилась, чтобы проверить поверхностное дыхание. На детском личике не дрогнул ни один мускул, когда спасительницы завели беседу, предметом обсуждения в которой стала она – Джейн, осиротевшая в одночасье.

Межкровницы, взбудораженные страданиями лесной чащи и гулкими стенаниями зверей, понятия не имели, что природное бедствие сопроводилось чередой жестоких и хладнокровных убийств, произошедших близ семейной обители, от которой остались обглоданные пламенем кости – выгоревшие почти дотла брёвна, ставшие хрупче гнилых щепок, да пепел, чёрным снегом устлавший мёртвую землю.

Хорошо, что Джейн спала, иначе она не помнила бы себя от горя. В искажённых жестокостью фантазиях она утопала в кровавом зеркале, тщетно пытаясь дотянуться до родителей, которые смотрели на неё из алой толщи невидящими глазами и кривились в застывшей гримасе боли, отчаяния, страха. Жидкий пурпур просачивался в ноздри, заполнял бездонные дыры, проникая острыми спицами за карие глаза, и душил сердце. Йенифер не просто хотела, а жаждала вскрикнуть, но не могла и губ разлепить, чтобы издать хотя бы стон.

Она канула в беспамятство. Задохнулась в нём, не вспомнив даже о том, как бежала, не смея выпустить из рук отцовское ружьё – дар, переданный ей матерью, хранящий тепло и её изящных рук, и мозолистых дланей отца. Тепло, что обречено было угаснуть с годами, но навсегда осталось в памяти вместе с мгновениями ночи, жестоко перекроившей жизнь, её привычные устои и опостылевшую обыденность, которая теперь казалась золотым самородком, сгинувшим в зловонных водах болота.

Хмурилось печальное небо, пробудившееся ото сна солнце разгоняло последние тучи, и вездесущая скорбь вскоре ушла вместе с багрянцем воспалённого горизонта. Природа позабыла о трагедии одной семьи. Джейн же было суждено до последнего вздоха нести тяжёлое бремя вины. Она не могла исцелиться, и рваные раны, алыми терниями оплётшие её душу, кровоточили до безобразия дико и рьяно, изнутри переполняя щупленькое тельце ненавистью и ответной жестокостью, которая пока что спала, хищником затаившись в предсердиях. Она ждала своего часа. Ждала, чтобы вырваться на свободу, бордовой волной опрокинуться на подлых истязателей и стереть их с лица бренного, опороченного мира, пресытившегося страстями и дурными мыслями смертных существ, что населяли его истощённые земли.

Лишившись чувств, Джейн не осознавала свою ярость, не понимала, как была остра и пронзительна злоба. Она не ведала, какую силу получила, пропустив в своё сердце ненависть и затаив в нём обиду на весь белый свет. Гнев отравил её разум, и теперь ядовитым элексиром настаивался в задушевных погребах, чтобы разлиться, насквозь пропитать страждущее естество в судьбоносный день и тем самым ознаменовать возрождение Йенифер из пепла её боли и разбитых надежд. Она обязана была вспомнить.

Она была отсыревшим патроном, забытым в ружье. И если обычно такие снаряды приходили в негодность, то она должна была иссохнуть, распылиться во времени и зарядном чистейшего пороха поразить вражьи сердца. Чёрствые, алчные сердца, что бились, в отличие от чистейших сердец её родителей.

Размытая грань между сном и явью постепенно начала восстанавливаться, приобретать очертания барьера, высоченной стены, через которую не суждено было перебраться. Джейн ощущала, как омывали её кровавые воды реки, шумевшей потоками горьких слёз, и забывалась в её прохладе. Уже не сопротивляясь, она пила тлетворное марево, хлебала порочную выжимку в надежде задохнуться, дабы прекратить свои муки. Но в её разум настойчиво вторгалась ясность, прогоняя чёрный дурман. И алые волны, ласкающие бледную кожу ледяными приливами, оказались смоченной в родниковой воде тряпкой, которой Джейн омывали, бережно натирая её лицо, шею и плечи. Вскоре светлое полотно потемнело от крови и пепла, налипшего на умиротворённый смертью лик. Погибель была близка, она выжидала, незримым наблюдателем склонившись над юной душой, готовой перейти в её ледяные объятия. Но Джейн боролась, цепко перетягивала одеяло на себя, нарушая правило, предвосхищающее смерть убогих и слабых.

Она резко распахнула глаза, невидящим взглядом воззрилась в тусклую пустоту, сгустившуюся под низким потолком, и медленно моргнула, как кукла, небрежно наклонённая в бок. Её некогда розовощёкое лицо утратило пылкий цвет жизни: скулы сверкали медью и золотом, проступившим вместе с испариной. Лик девочки был похож на восковую маску. Казалось, что малейшее прикосновение к её щеке или подбородку могло оставить неизгладимый след, уродливую вмятину, прожжённую на податливом материале плотским теплом. Её карие глаза загорелись янтарём, когда чья-то рука, сухая и пахнущая лечебными травами, поднесла к ним свечу. Задорно брыкаясь в насмешливом танце, язычок пламени отражался в безднах чёрных зрачков.

Джейн поморщилась, сощурилась в отвращении. Огонь не страшил её, но досаждал своим жаром и нестерпимой яркостью. Раздражал своей напускной невинностью, ибо Джейн довелось ощутить его истинную мощь своей кожей, своей разорванной в клочья душой, и преуменьшение сокрушительной силы действовало на нервы похлеще самой очевидной лжи.

– …Свет видит… – донеслось откуда-то со стороны.

Вырвавшись из плена агонии, сознанием воплощённой в безобразных образах и символах, Дженифер не поняла, кто нарушил звенящую тишину, тяжёлой истомой навалившуюся на хрупкую грудь.

Голос будто принадлежал не живому существу, а необоримой тьме, выбравшейся в реальный мир из потаённых закоулков сознания. Мгла бормотала, неразборчиво шевеля чужими устами. Она выталкивала из своего тучного тела предметы, очертания незнакомого места, дома, в котором Джейн никогда прежде не бывала.

Её взгляд, сонный и до безумия осоловелый, выхватил из одухотворённой мглы невнятные очертания живых теней. Всмотревшись воспалёнными зеницами во мрак, Йенифер моргнула, смежила отёкшие веки и, подержав глаза закрытыми, воззрилась на мир прояснившимся взором.

Приоткрыв рот в безмолвном вопле, Джейн смотрела на волчий череп, белой костью маячащий перед её бледным, словно вымазанным в меле лицом. Острые, немного загнутые книзу клыки сверкали мутными сосульками. В провалах чёрных, тщательно вычищенных глазниц виднелись сощуренные, по-лисьему вытянутые к уголкам очи. Своим цветом они напоминали осенний тлен, кучу растительного перегноя, но к центру этот непритязательный оттенок трухлявой древесины переходил в оранжево-красные кольца, свернувшиеся вокруг блестящих зрачков.

Джейн почудилось, что череп насадили на пику, которую обернули тряпьём и несуразными одеждами. Взглядом изучая непонятное пугало, она ахнула, когда из-под накидки, шуршащей пришитыми листьями да позвякивающей маленькими косточками, появилась рука. Крепкая, с длинными пальцами, она потянулась к черепу, схватилась за его нижнюю челюсть, приподняла её и отвела назад.

– Очнулась, – сказала женщина, прятавшая свой лик за причудливой маской. Была она стара, но сила её духа прорывалась сквозь одряхлевшее обличье, и Йенифер чувствовала это могущество каждой клеточкой своего тела. – Думала, что уж не выкарабкаешься.

Джейн молчала. Она украдкой взглянула на плешивый хвост, торчащий из-под подола старушечьего одеяния.

Позади сгорбившейся фигуры раздались взволнованные шепотки.

Скрипнул стул, тяжёлые ботинки загрохотали по полу. Девочка удивлённо приподняла брови: перед ней появились две незнакомки, которые походили на обыкновенных людей, однако отличались от них наличием волчьих ушей, чёрно-серых хвостов и клыков, выглядывающих из-под верхней губы.

– Не знаем, как тебя отблагодарить, тётушка Зарница, – с почтением вымолвила одна, склонив голову. – Не смею и думать, как худо пришлось бы нам без твоего дара.

– Мертвого стихии не подымут, а вот живого из сна выведут с радостью, – прохрипела женщина, очевидно, всеми здесь почитаемая.

По сказанным ею словам Джейн догадалась, что она была шаманкой – вековечной хранительницей здешних мест, внимающей зову природы.

Другая женщина, облачённая в покрытую редкой листвой, травами и хвоей мантию, приблизилась к жёсткому ложу, припала возле него на одно колено и, испытующе заглянув в карие глаза, вздохнула.

Джейн издала отрывистый всхлип. Ей было больно, но слёзы почему-то отказывались срываться с ресниц и течь по щекам. Сил на крики и скорбные стенания не было, но дни, месяцы или годы спустя душевная мука всенепременно вырвалась бы наружу, проломив грудную клетку. Роем навозных мух, шершней и ос обещала она заполонить всё вокруг, заслонить ясное небо чёрной тучей колючих лапок. Час возрождения страшной истины близился, стоило Джейн задуматься о событиях минувшей ночи, и отдалялся, когда она, силясь вспомнить, горячечно выдыхала и бессильно опускала голову.

Ей в полной мере не удавалось принять произошедшее, пропустить через себя, отравив его горечью свою суть. Осознание скреблось в чертогах разума, впивалось клыками, простреливая голову сильнейшей болью, но Джейн отказывалась смириться. Ведь это означало бы правдивость чудовищного злодеяния, учинённого палачами, силуэты которых напрочь стёрлись из памяти. Она даже не могла припомнить, сколько душегубов вышло из лесной чащи, чего уж было говорить о конкретных приметах.

– Твоё имя? – раздалось сбоку.

Джейн вздрогнула, сжала в пальцах одеяло и стиснула челюсти. Она внимательно изучала незнакомку, оказавшуюся так близко, с интересом разглядывала её клыки и тёмные уши, по форме своей напоминающие собачьи.

– Как тебя зовут? – уже тише, уняв рычащую хрипотцу в голосе, спросила женщина, не сводя с маленькой собеседницы проникновенного взора. Её яркие, умудрённые жизнью глаза прожигали в черепе неосязаемую дыру.

Джейн затруднялась ответить. Она кусала нижнюю губу, пряча печальный взгляд в узорах тёплого покрывала. Мать нарекла её Йенифер, отец – Дженифер. Настал момент истины, когда должно было определиться с выбором единой, не расщеплённой надвое судьбы. Если бы родители были рядом, они непременно помогли бы, утешили. Но Джейн с сердечной тоской и горечью осознавала, что отныне ей было не суждено прижаться к материнской груди и прикоснуться к мозолистой ладони отца. И причиной всех её бед явились люди – недалёкие, падкие на низменные страсти создания, алчные, жадные до денег и ведомые витиеватыми речами отпетых краснобаев.

Вспомнив жизнь в изгнании, погони и страх, рождённый необходимостью прятаться и скрываться, Джейн уверовала, что люди погубили её семью. Они и до этого пытались сжить их со свету, стало быть, минувшей ночью добились своего и теперь праздновали кончину ненавистной четы в каком-нибудь захолустном кабаке, в подобных которому так любил заседать Вальтер.

Джейн любила своего отца, несмотря на его буйный нрав и дурной характер. Однако его принадлежность к роду человеческому не оправдывала жестокосердия алчных и тщеславных дикарей.

Джейн всем сердцем возненавидела людей. Поэтому, облизав сухие, потрескавшиеся губы, она сипло кашлянула и сказала:

– Меня зовут Йенифер, – часто-часто заморгав, она всхлипнула и трясущейся рукой потёрла свою шею, смазала крупные градины пота. – Но лучше просто Джейн.

Тёмные зеницы с точечными вкраплениями охры снисходительно скользнули по осунувшемуся детскому лику. Межкровница с чёрными волосами, заплетёнными в толстую косу, накрыла когтистой дланью девичью ладошку и хрипло вздохнула, приоткрыв мясистые губы в нерешительности:

– Я – Смоль, – на мгновение она смежила длинные ресницы, понуро склонила голову.

От её кисти исходил жар, свойственный тем, кто усердно трудился и подолгу находился в лесной утробе. От одежд пахло болотной водой, звериным мускусом, жёлчью и давнишней кровью.

Джейн наморщила лоб, тошнота подступила к её горлу. Закусив губу, она брезгливо сжала пальцы и потупила взгляд: он тут же приметил остроту когтей, которыми оканчивались длинные, чуть узловатые пальцы.

– Это, – Смоль кивнула на охотницу, чья голова была бела, как снег, покрывший землю в первые дни зимы, – Пурга. Свет очей моих, моя дражайшая сестра по духу.

Впотьмах серые зеницы сверкнули чистейшим серебром. Они, запавшие в череп от усталости, казались монетами, вложенными в пустые глазницы.

Пурга улыбнулась, обнажив розоватые от крови клыки. Не так давно она отобедала сырой ляжкой кабанчика, пойманного на охоте.

– Слыхала ты уже, что нашу шаманку мы Зарницей кличем, – Смоль почтительно склонила голову, не посмев обратиться к покровительнице без уважения.

– Стара я, да в очах моих звёзды разгораются и увядают, – скрипучим, надорванным старостью голосом прокряхтела Зарница, и её зрачки покраснели будто бы в подтверждение сказанным словам.

Джейн не отвечала. Будучи в хорошем расположении духа, она посмеялась бы над столь простыми и безыскусными именами. Спросила бы, есть ли в этой деревне житель, наречённый Юшкой или Слякотью. Но минувшая ночь выкрала из её сердца счастье, соскребла когтями последние его крупицы. Зияющая пустота разверзлась в грудной клетке, и было так тошно, до истощения горестно, что Джейн не могла плакать. Её глаза высохли и воспалились, из-за чего редкие слезинки, блестящие в их уголках, причиняли сильную боль. Розоватую кожицу век нестерпимо жгло, отчего она багровела, а белки чесались от острого зуда, как если бы на них нанесли мазком перцовую выжимку.

Джейн хотелось плакать, но каждая слезинка была для неё непозволительной роскошью.

– Ход времени неумолим. Оно бесценно, – включилась в разговор Пурга. Её заунывный, протяжный, как зимний ветер, голос иногда срывался, пощёлкивал, словно вой, гуляющий в волчьей пасти. – Пора отвести её к Вождям.

Орнамент, вышитый на потёртом одеяле, показался Джейн бесконечной, извилистой и трудной дорогой, которой она бежала, надеясь выбраться из мрачного сновидения. Но вместо того, чтобы освободиться от пут кошмара, она упала в его колючие тернии, которые тысячью колец уходили в глубины самого мироздания. И Йенифер летела по этому ядовитому коридору вниз, изрывая свою душу в клочья.

Необходимость подниматься с постели и идти куда-то совсем не радовала. Напротив, пугала. Джейн чувствовала ломоту в костях, резь в стёртых до крови ногах и жар, охвативший её тощее тело. Верхней, превратившейся в лохмотья одежды на ней не было, бледную кожу покрывала лишь домашняя распашонка, которая на холодном ветру обещала надуться парусом огромного фрегата, зазвенеть круглобоким колоколом.

– Думаешь, она в состоянии держать ответ? – спросила Смоль, и в её снисходительном взоре промелькнули отголоски ярой нетерпимости. Она осклабилась, обнажив ряд острых зубов, однако поспешила сжать сухие губы.

Зарница нахлобучила на свою голову тяжёлую маску из волчьего черепа, вновь спрятав за ней сморщенное лицо.

– Пока не опомнилась, – сунув жилистую руку в чёрный угол избы, старуха выхватила из тьмы клюку, подобно куриной лапе расщеплённую кверху на три острых спицы. Она обернулась, впилась алью зорких зениц в серое, осунувшееся лицо девочки. Пожаром бордовых ореолов, окаймивших мглистые зрачки, обожгла крепкую кору карих глаз. – Из рыданий её мы не выцедим слов.

После роковых мгновений, изменивших в худшую сторону всю её жизнь, Джейн ни перед кем не хотела держать ответ. Не желала она оправдываться или рассказывать незнакомцам о душегубах, настигших её родных; о том, как она могла сгинуть в лесу, погибнуть от истощения. Переживания были сильны и неодолимы, но Йенифер не хотела делиться ими по принуждению.

Свесив босые, отмытые от грязи, пепла и запёкшейся крови ноги, она сползла с кровати на пол, и первый шаг мученическим воплем встал поперёк горла. Джейн засипела, шмыгнула носом и смазала раскалённые жемчужины слёз, всё же сорвавшиеся с её длинных ресниц. Две капли, оброненные ненароком, прочертили исток глубокой реки страданий и мук, которая неотвратимо полнилась бы с каждым прожитым днём, чтобы к закату сломленного бытия выйти из берегов и смыть собою уродство, поразившее бренный мир.

Лунным отсветом, упавшим на рябую водную гладь, проплыла Джейн мимо межкровниц, с которыми ей довелось познакомиться по воле изощрённой судьбы. Она не остановилась из уважения, не замедлила шаг, напротив, передвигалась шатко и боязно, как по острию ножа.

Смоль и Пурга, несмотря на свой суровый вид и угрюмую, диковатую внешность, могли похвастаться душевной широтой и драгоценным умением сострадать ближним своим или слабым, озябшим чужакам, которые попали в беду. Порядки межкровных общин были суровы: народ, отовсюду изгнанный и презираемый многими, по понятным причинам ограждался от незнакомцев кровавыми обычаями, ритуальными плясками и собственным диалектом, постепенно вытесняющим даже мало-мальски понятные слова. Сила воли у жителей скрытных деревень, затаившихся среди вековечных древ, мхов и болот, была непоколебима, однако недоверчивость и нужда в торжестве справедливости, впитанная вместе с молоком матери, вынуждали их обосабливаться, бежать от гнёта огромного мира всё дальше в глушь, в чертоги звериных обителей, дабы породниться с ними по духу, стать единым целым и костьми, и кровью.

Загнав себя в узкие рамки колкого мироздания, ледяным шаром свернувшегося в беспредельной пучине всеобъемлющих реалий, межкровный народец породил невиданную доселе культуру. И эта культура, влекущая ароматами гари, крови и животного мускуса, неизбежно отчуждала его не только от людей и иных рас, но и от других межкровных общин.

Как бы то ни было, Пурга и Смоль поступились привитой негласностью. Они не только принесли раненое дитя в свою обитель, но и нашли детскую одежонку, чтобы щупленькая девочка, пригодная разве что для не шибко наваристой похлёбки, не промёрзла насквозь до определения её судьбы.

На сундук, что оставался незамеченным вплоть до окончания недолгого разговора, легли костистые длани седой охотницы. Громыхнул увесистый замок, исполненный в форме двух змей, пожирающих друг друга в неистовой схватке. Со скрипом приподнялась и откинулась назад деревянная крышка, изогнутая наподобие бочки, которую опустошили да разрубили на две половины. В воздух поднялась пыль. Со вздохом залетела она в нос, и Пурга чихнула, наморщив низкий лоб, который из-за выразительных надбровных дуг будто выдавался вперёд жемчужной полусферой.

Из сундука пахнуло плесенью и сыростью, охотница вытащила из него свёрнутую мантию из выделанной кожи и меха. Мантия была явно великовата для Джейн, но ничего другого гостеприимные межкровницы предложить не могли. Побираться по семьям с маленькими детьми они не собирались. Впрочем, если бы и пошли они на такую дерзость, их бы не поняли: забота о лишнем рте, свалившемся невесть откуда, не воодушевила бы местных на благородные свершения. Они бы покрутили пальцем у виска, прознав о желании Смоли оставить девочку в общине до дня, благоприятного для её переправы куда-нибудь.

– Постой-ка, – схватив неожиданно резвую и проворную для своего состояния Джейн под руку, Пурга притянула её к себе и озабоченно оглядела со всех сторон, цыкая с заметной укоризной и порыкивая на бледность исцарапанной кожи. – Одеться тебе надо. Не уверена, что лекари захотят тратить на тебя свои отвары.

Йенифер покривила губы в жалком отблеске оскала. Затуманенный болью месяц воссиял на её обожжённых ветром устах. Она набрала сдавленными лёгкими воздух, чтобы крикнуть, во всеуслышанье заявить, что по доброй воле ни за что не вкусила бы она отраву, прозванную здесь лекарственным настоем, но смолчала, ощутив саднящую боль на корне языка. Из щели приоткрытых губ прозрачной слизью вырвался влажный кашель. И был он не столько бурлящим гоготом простуды, сколько предостережением: молчи и делай то, что тебе велено. Смахнув густую слюну с нижней губы, Джейн повернулась к женщинам спиной и развела руки в стороны. Мятая, затёртая до дыр сорочка повисла на ней, как на пугале, заметно истрепавшись: она растянулась, из-за чего боле не облегала талию. Просто висела на плечах, будто на деревянной перекладине.

Принюхавшись к запаху сырого мяса, исходящего от Пурги, Джейн поджала губы, поддавшись недоверию, однако руки в пожранные молью рукава продела. В слежавшемся мехе, клочками раскинувшемуся по всей длине мантии, копошились полупрозрачные, молочно-белые личинки, уцелевшие в кладке яичных бисеринок, не успевших осыпаться пылью. Джейн открыла рот, но громкий визг не сорвался с кончика её языка, а кубарем покатился обратно, в разожжённый очаг ярости и печали. Глупо было ей, девочке, утратившей веру во что-то, кроме мести, страшиться никчёмных насекомых, питающихся плодами чужих трудов, как падалью.

Моль была вредна, такими же вредителями, ищущими блага в горестях других, оказались люди. Джейн стряхнула лениво шевелящуюся дрянь со своего рукава. Белые шарики влажным холодком остались на подушечках её пальцев и тут же растёрлись, размазались липким следом по бледной коже.

Дрожащие руки упёрлись в массивную дверь, и та со скрипом, нехотя, будто бы противясь, поддалась.

### Глава 13

Властвовал день. Солнце, поднявшееся высоко, ярым оком взирало с исцелившегося небосвода. Облака плыли сплошным потоком, сизой дымкой задевая земную твердь. Реял и гортанно сипел старый ветер, задушенный запахами жареного мяса, догоревшего костра и куриного помёта. Терпкий, чуть сладковатый душок, разбавивший свежий воздух тёплым зловонием, шлейфом стелился из птичьего обиталища, красиво исполненного в виде приземистой избёнки.

Курятник был окружён покосившимся забором с калиткой, надёжно привязанной бечёвкой к особо крепким жердям. Птицы, разодетые в белое, сероватое или рябое оперение, ворковали между собой, бегали, переваливались с лапки на лапку. Среди них, гордо задрав голову, выхаживал общипанный петух. Его плешивая грудь была выпячена колесом, а хохолок, покрытый налётом грязи и дорожной пыли, колыхался из стороны в сторону. Куры напомнили Джейн о доме. Ещё о тех временах, когда её семья жила в городе. Но их пташки, курлыкавшие на заднем дворе, разительно отличались от птиц, которых Джейн ныне разглядывала. Они были ухоженными и откормленными, куры же, принадлежавшие здешним жителям, были узницами, потрохами на ножках. Стало понятно, что на зиму их никто не укрывал в своих домах. Никто не помогал им пережить наступающие морозы и зверские холода, ибо они съедались до первых зимних дней как прикуска, несущественное лакомство. Судя по одеждам местного населения, их манере держаться и говорить, все они охотились на крупную дичь. Охота кормила их, охота была их главным ремеслом. Йенифер вспомнила своего отца.

Её замёрзшие ладони сжались в попытке удержать невидимое ружьё. Шаг, ещё один. Теперь не Вальтер, а его дочь стреляла в тощую, недавно разродившуюся олениху. И этой оленихой было человечество во всей его омерзительной целостности. Человечество, поправшее идеалы правосудия.

Приблизившись к курятнику, Джейн всмотрелась в красные глаза петуха, замершего в аккурат перед ней. Нездорово влажные, испещрённые сосудами бусины глядели на неё сердито и грозно. Чёрные зрачки, иглой выбитые в пылких рубинах, не двигались. Промозглый ветер трепал щетину, порослью раскинувшуюся над верхним веком птицы. Из-за этого казалось, что петух хмурил брови, с опаской и нескрываемой злобой глядя на девочку снизу вверх.

Джейн попятилась, тряхнула головой. Её тело пробрала дрожь. Петух чинно прошёл мимо, и на его розово-бледных ногах сверкнули окровавленные шпоры. Йенифер брезгливо фыркнула и наморщила лоб: она поняла, почему на буроватых крыльях недоставало перьев. Возможно, в птичьей обители не так давно расхаживал ещё один самец.

Позади раздались шаркающие шаги. Ветер, залихватски играя с мехом на плешивом лисьем хвосте, проносился мимо. Ощутив в пропахшем помётом воздухе иной запах, который можно было описать как замшелую сырость, Джейн обернулась и встретилась взглядом с древней шаманкой, держащей истерзанные уши востро. Кисточки на их концах посерели и растрепались. В седых прядях, блёкло мерцающих теплотой угасших солнц, гуляло промозглое дуновение, отчего ржавые локоны, занесённые инеем, ползали и дёргались, словно красноглазые, обделённые цветом змеи. Старушечье лицо, в подбородке и скулах возымевшее дряблость, не было сокрыто маской из волчьего черепа. Морщины, глубокими трещинами протянутые от уголков губ и зениц, разглаживались и собирались гармонью, когда Зарница проявляла хоть какую-то эмоцию, отличную от умиротворённого безразличия, врезавшегося в восковое лицо. Минули годы, пожравшие красоту и прелесть её плоти, и впереди ждала лишь чёрная, беспросветная бездна, к которой шаманка приближалась без волнения и страха. Чинно, как пава с простреленной голенью, шла она в объятия смерти, творя благие и не очень дела, покуда ей была дана возможность.

Тропа, ведущая вглубь деревни, была широкой, но бугристой: землю здесь предали огню, дабы трава не проклёвывалась из семян по весне с прежней скоростью и упорством, а после жизнь, заключённая в курчавые ростки, и вовсе иссякла. Дорогу исходили вдоль и поперёк, за долгие годы местные жители стёрли плодородный слой почвы своими ступнями, затоптали жалкие остатки изумрудной первозданности и обжились, понаставив вокруг загубленного лесного пятачка косые и скрипучие хибары, зловеще изукрашенные костями и хрящами убитых на охоте животных. Крыши деревянных изб довершали не охлупни, искусно вырезанные из неотёсанных брёвен, а черепа, которые пожелтели от времени и ныне походили на глиняные слепки.

Остекленевшие зеницы, отдавшие ненасытному свету последний блик угасающей жизни, доставали из глазниц варварски и дико: вокруг червоточин, клубящихся непроглядной тьмой даже в разгар ясного дня, лоскутками висела плоть, припорошённая пылью. Где-то она совсем засохла и перетёрлась в труху, где-то была ещё свежей и алела кровавой тиной в жёлтом сиянии дневного светила, испепеляющего неприглядные останки своей волей.

Один череп запомнился Джейн больше прочих: когда-то давно он принадлежал величественному оленю с рогами, размах которых поражал воображение. Даже теперь корона, природой водружённая на его голову, вселяла благоговейный трепет в чувственное сердце. Красота и изящество, загубленные лезвием топора, что клином вошло меж шейных позвонков, притягивали восхищённый взор. Нижней челюсти у черепа не было – видимо, во время обжига и очистки хрящи, удерживавшие её на месте, потрескались и раскололись на мелкие кусочки. Массивные зубы, предназначенные для пережёвывания сочной травы и жёстких кореньев, бурым, почти что бронзовым частоколом торчали по бокам. Злато полуденного солнца играло на раскидистых, ветвистых рогах янтарными всполохами, складывалось мозаикой, медным блеском преломляясь к глубоким дырам ноздрей и глазниц. Мёдом струился свет уходящей теплыни, просачивался в трещины старых костей и густел внутри, сворачиваясь незримой, ничем не пахнущей смолой.

В безднах, чернеющих по обе стороны от покатой переносицы, ворохом лежала сухая трава и солома, перемешанная с короткими хворостинками. По треснутому краю пустых глазниц редкой россыпью желтела опавшая хвоя. Будучи символом смерти, череп стал оплотом жизни в безрадостном селении позабытого всеми народца. В исполненных мглой провалах гнездились клесты: они готовились к зимовке и дальнейшему уходу за птенцами, которые проклёвывались из яиц в холодные февральские дни.

Птички, выделяющиеся на фоне извечного сумрака ярким оперением оранжево-красного цвета, удивили Джейн. Она смотрела, как они вились вокруг голого черепа, нанизанного на кол посреди отсыревшей крыши, и не понимала, как животные, чуткие к зловонию смерти, уживались бок о бок с духом погибели. Проказливая мордочка клеста, держащего в перекрещенном клюве тонкую ветвь, привлекла внимание Джейн, и та заворожённо вгляделась в черноту оленьего черепа, попытавшись высмотреть в ней пташек, которые явились хриплыми отголосками задушенной надежды. Знаком того, что и на самом дне был виден рассвет, брезжащий за тёмным перепутьем.

– Так много черепов, – прошептала Джейн, подхваченная чинным ходом процессии. Держа Смоль за мозолистую ладонь, она шла рядом с ней почти что вприпрыжку, не поспевая за широким шагом.

Бездны, разверзшиеся на месте больших доверчивых очей, пристально наблюдали за потоком энергий, что текли в жилах смертных. Душистое марево плотского жара изо дня в день проносилось по пустынным улицам, минуя замшелые кости, которые неусыпно блюли порядок среди живых, не позволяя тем переступить тончайшую грань двух ипостасей мироздания и нарушить покой мёртвых.

– Стражи это, – пояснила Пурга, нагнав ковыляющую Зарницу, и улыбнулась. Она по-детский пританцовывала, кружилась, кутаясь в развевающуюся накидку, блестела острыми клыками, позволяя ветру ерошить белоснежную шерсть на кончике хвоста и волчьих ушах. – Дремлют, обещая пробудиться в момент опасности. Да не защищают они нас, лишь предостерегают, – Пурга тряхнула белой головой, и серебристая прядь упала на её прозрачные, будто бы выжженные хворью глаза. – Защитники у нас другие.

Кривой посох, кверху расщеплённый на три колышка, взмыл в воздух, крепко зажатый в жилистой руке, посеревшей, как лист пергамента. Набалдашником клюки, формой своей напоминающим куриную лапу, шаманка огрела свою послушницу по макушке. Несильно, но ощутимо. Пурга недовольно запричитала, потёрла ушибленную голову и воззрилась на Зарницу с гневной обидой в белёсых очах, однако та лишь покривила сухие губы в назидательной ухмылке.

– Уж больно много ты болтаешь, – пробормотала старушонка, сгорбившаяся под тяжестью времени. Её согбенная спина под плотной накидкой была выгнута заметным бугром, и Джейн не верилось, что полчаса назад эта хилая женщина возвышалась над ней высокой горой, для своего почтенного возраста держась прямо и необычайно уверенно.

Стойкость, порой закрадывающаяся в древнее тело, внушала уважение. Нельзя было не восхититься мощью, оставшейся в зыбких морщинах и тощих руках.

– С каких пор мы умалчиваем о нашей вере? – расстроенно спросила Пурга и почесала себя за ухом. Она замедлилась, вторую руку опустила в карман бесформенного одеяния и хрипло кашлянула, чтобы обратить на себя внимание.

Смоль дёрнула Джейн на себя, прижала щекой к своему животу и закрыла ладонью её остроконечное ушко, мёрзнущее на промозглом ветру. Межкровнице показалось, что шутливая беседа грозилась прерваться яростной бранью. Она хоть и относилась к найденной девочке скорее со снисхождением и жалостью, нежели с заботой, но понимала, что в её возрасте сама не захотела бы слышать нечто подобное. Пурга же ругалась со смаком, и зачастую ничто не могло удержать её от грязного красноречия: ни чужой статус, ни чужие годы.

– Не о том ты сейчас думаешь, – спокойно отозвалась Зарница и ткнула Пургу локтем в бок.

Смоль выдохнула, отстранила Джейн от себя, вновь грубовато схватившись за её руку, и продолжила идти, особо не вникая в трёп шаманки и беспочвенные возмущения Пурги. Они любили поспорить.

Смоль же была далека от мирского шума. Лесная тишь была ей ближе пустых речей. Устремив взгляд вперёд, она отрешилась, пропала в глуши своих размышлений. И Джейн не смела её тревожить, ибо сама была увлечена своими мыслями, не горя желанием общаться с кем-либо. Да, она задавала вопросы из необоримого любопытства и жаждала получить на них ответы, но при этом уповала на то, чтобы короткая беседа не вылилась в допрос.

– Подумай своей черепушкой. Крохе сейчас не до наших россказней, – Зарница коснулась узловатыми пальцами плеча раздосадованной Пурги, затем ласково, по-матерински потрепала её по белым волосам. – Если придёт время и будет она в ясном сознании, ты поведаешь ей то, на что имеешь право.

Заговорщически сощуренные глаза ведуньи к зрачкам вспыхнули алым.

– Но до тех пор будь добра молчать. Голову ломит от твоих трелей, – Зарница поморщилась и махнула на охотницу рукой, продолжив плестись впереди и переваливаться с ноги на ногу, как гусыня, идущая во главе серых птенцов.

Оторвав потерянный взор от лицезрения серых, замутнённых витающей в воздухе пылью далей, Джейн присмотрелась к остальным жителям деревни, смиренно влачащим своё бренное существование в кольце трухлявых домов и покосившихся заборов.

До ушей донеслись рассерженные возгласы на диковинном языке, состоящем не из слов, а из рычащих звуков, зубного скрежета и завываний. Прогнивший порог невзрачной избы переступил босоногий мальчик, прижимающий к груди мяч из свиного мочевого пузыря, надутого и завязанного бечёвкой. На руках местного сорванца кривыми лезвиями сверкали когти, будто бы специально заточенные ножом. Его худые кисти были не по годам крепкими, под смуглой кожей тянулись, сплетаясь друг с другом, вздувшиеся вены. До самых плеч руки его были жилистыми и сухощавыми, будто бы старческими, несмотря на молодость, цветущую в тощем теле. Мальчик о чём-то горячо спорил со своей сестрой. Джейн показалось, что они не поделили уродливый мяч, который марал от рождения тронутые загаром ладони какой-то маслянистой жидкостью.

Дети – что мальчик, что девочка – были одеты в длинные платья из жёсткой льняной ткани. Воротники домашних одеяний были отделаны мехом, щекочущим подбородок, лоснящиеся подолы были изодраны и покрыты грязью. Носиться по двору и играть с мячом в таких одеждах было затруднительно, однако, присмотревшись, Джейн увидела на тёмных тканях не только засохшую слякоть, но и бурые пятна крови, глубоко впитавшиеся в полотно. Обозлённый юноша сверкал зелёными, пылающими скверной глазами. Он бросил мяч в дом, услышав хриплый возглас матери – видимо, она не позволяла отроку и отроковице резвиться в платьях. Наверное, то были вовсе не прогулочные платья, а ночные сорочки, предназначенные для сна.

К горлу подступил ком. Страшно было представить, как выглядели повседневные одеяния этих детей.

Внезапно из-за двери показалась ужасная морда, искажённая предсмертной агонией. Наружу выглянул отец семейства, скрывающий своё лицо под маской. Но то было не просто маскарадное украшение, вырезанное из дерева или бумаги, а череп непонятного животного, обтянутый истлевшей, присохшей к костям плотью. Дети были спешно загнаны внутрь, и дверь с оглушительным грохотом захлопнулась.

– Не обращай внимания, – спокойно попросила Смоль, почувствовав, как вспотела детская ладошка, доверительно вложенная в её руку. – У нас не все такие.

Джейн промолчала. Ей запомнился взгляд того странного существа, вышедшего из тени своего обиталища. Дикий, невыразимо голодный взор, выражающий жажду крови и плоти, вперился в худое девичье тело. Сделалось дурно: неужели кто-то из здешних жителей не чурался набрасываться на собратьев и пожирать их?

Думы о жертвоприношениях, закравшиеся в уставшую голову, оборвал тревожный шум, похожий на мелодию, играемую безумным музыкантом. Она варварски скрипела звуками, ржавый инструмент чеканил их, отбивая размеренный ритм.

Слышался бой кузнечного молота. Звенела наковальня, с присвистом дышали меха, сжимаемые натруженными руками. Медная кожа кудесника, превратившего жёсткий металл в пластичную и податливую материю, блестела от пота, как бронзовая статуя, усеянная каплями дождя в непогожий денёк. Кузнец выглядел как обычный ремесленник, с любовью и трепетом относящийся к своему делу. Его лик не обрамляла разинутая пасть заблаговременно умерщвлённого зверя, только бусы из костей, несколько раз обёрнутые вокруг широкой шеи, выдавали в нём приверженца местных традиций. В остальном же от простого человека его отличали высокие, сужающиеся к кисточкам уши, напоминающие не то волчьи, не то упырьи – за всю свою жизнь Джейн лишь единожды видела летучую мышь, и знакомство с крылатым созданием впечатлило её не в самом хорошем смысле этого слова. Она была уверена, что в творце, кующем оружия и доспехи, не было ничего от визгливой твари, но его уши были словно насильно вытянуты. Рубцы, оставленные огнём по самой их кромке, наталкивали на мысль о странных ритуалах, возможно, ставших причиной такой необычной формы. Хвост, просунутый в прорезь штанов, которые раздутыми штанинами напоминали шаровары, не был длинным. Он загибался кверху аккуратным рогаликом, как собачий, и слегка облезал в том месте, где ткань постоянно тёрлась о шерсть. Штанины надувались пузырями, когда ветер подхватывал их округлые края, и однотонными колокольчиками колыхались, подстёгнутые прохладным дуновением.

Кузнечная мастерская оплотом зноя и полыхающей силы раскинулась позади коренастой фигуры, звенящей сталью воспетых в металле мышц. И была эта картина некоей добродетелью, оазисом здравомыслия, раскинувшимся в пустыне фанатичного безумства.

Однажды Джейн видела, как какой-то широкий мужчина с чёрной бородой отбивал меч. Или копьё, она уж точно не могла припомнить. И теперь, обнаружив осколок прошлой жизни здесь, в хищной долине, она ощутила странный душевный трепет, вклинившийся в грудину. Осознание, что о прожитых мгновениях надлежало позабыть, ибо не суждено им было повториться как прежде, в семейном кругу, сокрушало волю.

Стих стук молота о наковальню. Но благоговейная и желанная тишина не торопилась вступить в свои законные владения. С осиянного солнцем престола её свергли бодрые песнопения женщин, рассевшихся вокруг догоревшего костра: в центре округлой площадки, ограниченной брёвнами, торчали колышки, которые обуглились, разложились на пепел и угли. Томное многоголосие наполняло жжёный воздух жизнью; сонмом из покрикиваний, завываний и натужного оханья разбивалось о камни и пыль затёртых башмаками дорог.

Во главе дев, затянувших тоскливую песнь, сидела женщина с оплечьем из белого меха, прекраснее которого Джейн ничего доныне не видела. Обернувшись вокруг манкой, словно фарфоровой шеи, оно блестело янтарём, затерявшимся среди снежных ворсинок. И она, та, на чьих плечах лежал искристый пух, покачивалась, задавая общий ритм, и глядела из-под прикрытых век на кострище пред собой синими глазами. Её зеницы запали в череп заледеневшими озёрами, и в их глубинах переливалась бирюза.

Слов из протяжного гула было не разобрать, песнопение, наверное, и вовсе не состояло из слов, а сплошь сплеталось из звуков, которые имели для каждой девы, надрывисто поющей в хоре, особое значение. По левую руку от женщины, с достоинством носящей роскошное оплечье, сидели две девушки, и выглядели они как отражения друг друга. Двигались синхронно, но с запозданием, словно капли воды, след в след бегущие по стеклу. Были они юными, однако их румяные лица покрывали шрамы обрядов и битв: по щекам, лбу и подбородку у обеих тянулись старыми ранами кривые узоры, изящно подведённые снизу пеплом или сажей. Девушки тоже пели, хлопая в ладоши. Рукава их одеяний ширились к кистям. После разнузданные обшлаги сползли вниз, обнажив запястья, покрытые непонятными символами. Палочки и круги не были вырезаны на коже, они, казалось, врезались в плоть чёрной краской, впитались в неё и прижились со временем.

По правую руку от главной девы, обладающей сильным и громким голосом, расселась, сгорбившись, женщина, чей лик утопал во мраке спущенного на глаза капюшона. Она мычала, покачиваясь, как опавший лист, подхваченный ветром, и размахивала плешивым хвостом, поднимая вихры пыли. На её груди блестел серебряный амулет, выполненный в довольно грубой манере: кусок серебра был вставлен в тёмную огранку и отдалённо напоминал полумесяц. Лунный диск будто бы кто-то надкусил, оставив на уцелевшей половине вмятины от зубов.

Сёстры, одинаковые даже в шрамах и нательных узорах, бойко вскочили с мест и, взявшись за руки, подпрыгнули, что-то весело и смешливо защебетав. Похоже, песнь пришлась им по вкусу. Джейн замедлилась, понадеявшись увидеть лицо наклонившейся женщины, но Смоль потянула её за руку, заставив идти быстрее. Песнь, мотивом больше похожая на панихиду, а не на добрую частушку, вскоре стихла. Но даже когда дорога увела небольшую процессию вдаль, в ушах всё равно стоял сонм женских голосов, которые едва ли были приятнее вороньего карканья.

– Полным ходом готовятся к чествованию Нашего Покровителя, – пояснила Смоль, неотрывно глядя вперёд.

Задрав голову, Джейн скользнула замутнённым безразличием взором по её смугловатому лицу, медовым золотом налившемуся к скулам и подбородку. Резкий контраст острых черт и широкой, волевой нижней челюсти придавал охотнице извечно суровый, но в то же время умудрённый вид.

Тусклый свет, разрезавший небесную гладь строго по центру, отражался от карих очей, разбавляя земляную темноту радужки всполохами сахарного сиропа, растопленного на огне. Алые трещины раскинулись на зеркалах уставших зениц тончайшей филигранью, скрученной из кровавой канители.

Джейн равнодушно передёрнула плечами. Окажись она здесь при иных обстоятельствах, ей, бесспорно, было бы интересно узнать и о Покровителе этих мест, и о здешних порядках, однако после жестокой расправы, учинённой человеческими руками, о любопытстве не могло быть и речи. Джейн хмурила брови и жмурила печальные, постаревшие на десятки лет очи, не желая ронять слёзы. Она боялась. До дрожи в руках и коленях боялась, что за проявленную слабость её бросят на произвол судьбы или того хуже – поджарят на ритуальном костре, чтобы затем обглодать, как дичь, добытую на охоте.

Детское сердце горело ненавистью и жаждой мести, которую в будущем надлежало извергнуть в бренный мир снарядами тысячи орудий, несущих боль и разрушение. Холодные, нетерпимые к бедам других статуи упали бы навзничь, сражённые пушечными ядрами, и вязкий багрянец заполнил бы городские улицы. И кровавый пейзаж, написанный изнеможённым сознанием, из праха давних грёз переродился бы в явь.

Все надежды Джейн зиждились на грозной неотвратимости её возмездия. Правда, идя рядом с межкровницами и разглядывая сомнительные красоты их обители, она не осознавала свои намерения. Она не осознавала ничего и брела будто в трансе, заторможенно изучая занятых своими делами полулюдей и нагромождённые вокруг домишки со вздыбившимися крышами, кривыми боками.

Шум вокруг не смолкал. Переговаривались между собой мужчины и женщины, ремесленницы и мастера хлопотали по хозяйству, перебирая в руках пряжу, металлическую канитель или нечто иное, пригодное для создания уникальных и полезных вещей, отмеченных руническим клеймом окольной деревеньки. До ушей доносились не только приглушённые разговоры, но и визги детей. В одном из домов надрывался младенец, мучимый болями или бессонницей. Привычные звуки, которые можно было услышать в каждом селении, здесь почему-то казались глухими и будто доносились из-под толщи воды, источником шума очутившись на самом дне вонючей запруды. И всюду неразборчивым словам вторило странное эхо, в точности повторяющее пещерный вой. Но межкровная община не была окружена скалами, своими вершинами утопающими в молочном хладе облаков. Старые ели замкнули её в кольцо душистой хвои, и лишь речушка лазоревой змеёй протекала мимо покорёженных заборов и пик, вонзившихся в небесную гладь заточенными наконечниками.

Деревянные колья упирались в темнеющий небосвод, и бурые пятна, въевшиеся в чешуйчатую кору, гнилью уходили вглубь трухлявых палок. Ритуальным каскадом стремились они ввысь, путеводными звёздами освещая дорогу к жертвенному алтарю. Когда-то по этим пикам сплошным потоком жидкого пурпура стекала кровь, что выплёскивалась из шейных обрубков. Алые жемчужины, вобравшие в себя зловещую красоту смерти, срывались с мертвенно-бледных губ и выкатывались из разинутых ртов убитых недругов или зверей, принесённых в жертву. Гранатовое ожерелье рвалось, и красные капли, нанизанные на вывалившиеся языки, летели вниз. Чаши, стоявшие у подножия кольев, ловили порочную выжимку и наполнялись ею, затем согревая руки жриц и жрецов теплом жертвенной крови.

Держа Смоль за руку, Джейн шла рядом, уже потупив взор. Она потеряла охоту смотреть по сторонам после мерзких вещей, отразившихся в потухших очах. Видя, как под ногами проносится пыльная и сухая земля, Джейн заперлась в сокровищнице своих мыслей и не заметила, что путь, проложенный через всё поселение, оборвался.

Их скромная процессия достигла искомой обители.

Хижина, отведённая чете Вождей, отличалась от прочих устланной еловыми ветвями крышей и нагромождением черепов, которые насадили на кол и перекладиной возложили над высокими створками деревянных дверей, ночами запирающихся на засов, утяжелённый металлическим грузом. Освежёванные головы зловещими идолами возвышались над обиталищем смертных и глядели на них благолепными незрячими очами. Вырванных глаз не смела коснуться длань похоти или иных пороков, развращающих умы приземлённых созданий. Впрочем, звери, при жизни обладая налитыми кровью зеницами, были невинны, так как их помыслы диктовались нуждой в пропитании и питье. Страсти, новоизбранным божеством проникшие в сознания смертных, топчущих твердыню в бесцельных исканиях, были чужды неотделимым от природы существам. В примитивности хищников, в их голодной ярости и остроте инстинктов покоилась истина. Она дожидалась нужного часа, чтобы пробудиться эфемерным вулканом да извергнуться магматическим знанием в пустые сосуды, воздвигнутые на шейные постаменты падших отродий.

Межкровники и межкровницы, заселившие берега Волчьего Языка, с водой, великодушно преподнесённой им длинной и извилистой рекой, насыщались верой в праведность учения, каким-то чудесным образом поселившегося в их общем разуме. По преданию Вождям, некогда бывшим простыми ремесленниками, некто томно и вкрадчиво нашептал на ухо слова, которые переменили их жизни, заставив взглянуть на столпы мироздания с иного угла, с изнаночной их стороны, изуродованной неровными линиями швов и перипетиями судеб. Что то были за слова так никто и не выведал: пронёсся над деревней слушок, что и сами Вожди о них позабыли, когда посеяли волю таинственного благодетеля в головах своих друзей, знакомых и просто соседей.

Речи загадочного посланника были восприняты всерьёз, его идеи полюбились межкровному народу и пустили корни в их свободных сердцах, закрепощая их, постепенно лишая воли. С тех самых пор поселение, изначально живущее промыслами умельцев и мастериц, начало погружаться во мрачные недра и неумолимо затухать под гнётом всепоглощающей тьмы, просочившейся в думы доселе весёлых жителей. Песнопения и пляски не канули в лета, сохранились в изменённой культуре, однако приобрели траурные мотивы и оттенки, отсылающие к царствованию смерти, её необоримости. В костях изгнанники, рождённые в запретных и всеми осмеянных союзах, взрастили заботу, коей им не хватило в распростёртых объятиях жизни. Черепа стали их спутниками – оленьи предостерегали, а волчьи отводили напасти и защищали от умыслов врагов, которых у порочного племени было предостаточно.

С любовью начищенные, молочного цвета черепа угрюмыми ликами отражались в золотом блюдце дневного светила. В их глазницах расплескалась горючей смолью мгла, которая при приближении степенной процессии вспыхнула призрачным пламенем. Синие огни с шипением зажглись во всех чёрных пустотах, наполнив пустые пары глаз замогильным холодом и сиянием заснеженных льдов. Десяток волчьих морд, увековеченных в белом мраморе, воззрился на незваных гостей лазурью потустороннего свечения, наполнившего полости истлевших очей. Исчерпанная пустота зацвела голубыми незабудками, которые радушно подожгло бледнолицее солнце.

Глазницы зажигались постепенно: от старых черепов огонь зрячести передавался к относительно новым, срубленным с мохнатых шей несколькими годами ранее. Зрелище, противоречащее заветам привычной святости, завораживало своей ужасающей красотой. И этот оксюморон в полной мере описывал суть убеждений, которые проповедовали обитатели здешних земель: даже смерть, зачастую уродливая и омерзительная в своих проявлениях, обладала своей прелестью. Она была зеркальным отражением жизни, её молчаливой сестрой.

Проходя мимо потухшего костра, Джейн видела девушек, почти что неотличимых друг от друга. Имена у них были соответствующими: Жизнь и Смерть. Всюду они были вместе. И радости, и горести делили поровну; недостатки свои обращали в достоинства, с упоением нанося шрамы и ритуальные татуировки на свои юные тела. В рисунках на их нежной коже крылась история их жизненного пути, тесно соприкасающегося с потусторонним миром, и грядущего посмертия, к которому они, не кривя душой, стремились, прославляя нерушимый союз жизни и смерти в заунывных песнях, что сосредоточили в себе звонкость и надрыв двух девичьих голосов.

В общине, основами которой были кровные узы и их пагубное смещение, всё держалось на символах. И в культуре, и в быте не было вещей, обделённых сакральным значением.

Черепа, леденящими душу гроздями раскинувшиеся над дверным косяком, отваживали от Верховной обители недоброжелателей и обозначали своеобразный переход из одного состояния в другое, из плотского обличья и неосязаемое, звёздной пылью сотканное. Входя в пристанище волчьих духов, гость оставлял позади жизненные тяготы и устремлял взор в благоговейную черноту, в которой языками синего пламени петляли легенды минувшего, настоящего и далёкого будущего. Названые Матерь и Отец брошенных, оставленных за бортом жизни сирот ведали тайнами и секретами, доверенными им великодушным Покровителем, карающим и поощряющим по справедливости.

Все сплошь и рядом шептались о защитниках этого селения, об их всесильном предводителе, но никто не смел и жалкой подробности о них рассказать, дабы не упомянуть в суе, ненароком не обронить лишнее словцо.

Перспектива встретиться со столь важными персонами холодком омывала плачущее кровью сердечко. Джейн дрожала не от промозглого ветра, но от страха. Замалчивание, развеявшееся по воздуху глухими шепотками и нарастающей тишиной, настораживало и вверяло в когтистые лапы необъяснимой хандры. Почему-то казалось, что внезапная аудиенция могла переломить ход событий. А уж в какую сторону – хорошую или плохую – известно не было. Даром предвидения Джейн не обладала. Если бы и была у неё способность видеть наперёд, хотя бы на пару часов заглядывать в туманное будущее, она бы ей всё равно не воспользовалась, не в силах хоть как-то повлиять на ситуацию ввиду своей слабости и охватившей разум печали. Скорбь пожирала её, снедала ментальной проказой, разрывая струны робкой души.

Проходя сквозь хвойные дебри, дневной свет силуэтами изумрудных шипов падал на спящую землю и расходился по ней тенистыми волнами. Бриллиантовый зелёный цвет, мерцающий стеклянной крошкой перетёртых в порошок летних деньков, кругами расходился по жухлой траве, вырисовывая её рыжеватые клочки, и тонкими кольцами разбегался по двускатной крыше, возвысившейся над срубом опущенными крыльями орлана. Слеги, торчащие спереди и сзади, были перьями, которые вырвал из пуха и заломил свирепый ветер. Перекладина, сплошь увешанная черепами, накренилась и чуть наползла на створки массивных дверей, отчего те всякий раз скрипели, когда кто-то отворял таинственную обитель. Нанизанные на горизонтальный шпиль черепа множеством глаз следили за прихожанами, и хижина вождей неусыпно наблюдала за порядком, многоглавой птицей паря над беспёрыми домишками, что гнездились в низовье каменистой долины, змеёй иссиня-чёрной реки уходящей за горизонт.

Сгорбившаяся женщина с длинными власами подметала каменные подступы, неторопливо орудуя растрёпанной метлой. Тропа, ведущая к жилищу Вождей, была единственной облагороженной дорогой: её вымостили булыжником, который поблёскивал глянцевитой чернотой на рассвете и окроплялся небесной кровью на закате. На лицо незнакомки, напевающей за делом какую-то песнь, бросал тень капюшон, ниспавший на её лоб лиственным пологом. Пушистая метла, сплетённая из верёвки и засушенной полыни, скользила по гладким камням, и из-под неё сизыми облаками вылетала пыль.

Когда ветер махнул рукавом и поднял сероватую россыпь с земли, Джейн не сдержалась и чихнула. Пыль нещадно щекотала её нос.

– Как пыльно, – заключила она полушёпотом, понадеявшись, что её тихое возмущение оставят без внимания.

Но она запамятовала, что шла в сопровождении существ, обманчиво похожих на простых людей. Их слух и нюх были так же остры, как у животных, чьим домом была лесная глушь.

– Не пыль это, – с неожиданной радостью пояснила Пурга, тряхнув гривой белых, будто присыпанных мелом волос. На её бескровном лице проступил весёлый румянец, сгладивший углы алебастровых скул. – А пепел.

Джейн вопросительно изогнула брови, поперёк её лба пролегла морщинка, выражающая крайнюю степень озадаченности, и быстро разгладилась, не оставив на юной коже и следа. С первых дней своей жизни Йенифер любила хмуриться, отчего по прошествии многих лет выше её носа обещала появиться неглубокая линия. Она подчеркнула бы непримиримый и капризный характер, но до внешних преображений, вызванных зрелостью, девочке было очень и очень далеко. Она находилась в начале своего жизненного пути, у истоков своих мотивов и побуждений. Судьба переломилась, как прут, согнутый резко, до самого хруста. И что-то точно так же щёлкнуло у Джейн в голове.

– Точно. Неделя до пришествия осталась, – Зарница остановилась, широко раскинув руки, и взмахнула клюкой.

Её расщеплённым концом она начертила в воздухе какой-то символ, который тут же перечеркнула, резко опустив изогнутый жезл вниз.

– Совсем стара я стала, ежели о таком позабыла. Совсем негодна стала, совсем… – сбивчиво запричитала шаманка, растягивая окончания слов. Её глухой старушечий голос сделался неприятно звонким и скрипучим. Натужным. Казалось, что Зарница выдавливала глоткой безутешные изречения и порой гаркала, как хищная птица.

Смоль закатила глаза, Пурга посмеялась в кулак.

– Посторонись, Болотина, – рявкнула Зарница, коснувшись сухощавой дланью плеча женщины, метущей сор, и приблизилась к дверям.

Она занесла свободную руку и постучала четыре раза. Громко, с промежутками в несколько секунд. Затем шагнула назад, обернулась на Болотину, встрепенувшуюся от неожиданности. За делом погрузившись в свои мысли, она не обращала внимания на то, что происходило вокруг. Её глаза, вправду затянутые илом и зелёноватой тиной, беспокойно забегали по сосредоточенным лицам охотниц. Не сразу Болотина заметила девочку, совершенно ей незнакомую. Увидев её, она ахнула, разлепив искусанные, шелушащиеся на ветру губы. Её рот ощерился глубокой пастью, полной острых и кривых зубов. Обычно такое бывало при цинге или других хворях, порождённых хроническим недостатком полезных веществ. Да и сама женщина была болезненно худа.

Джейн вздрогнула, кожей ощутив колкость взора её запавших глаз.

– Что-о за-а прихвостня-я вы-ы сюда-а та-ащите-е? – с трудом ворочая язык, промычала Болотина и встала поперёк тропы, преградив девам дорогу.

Её голос булькал пропавшим киселём затхлых вод. Его пузыри поднимались на поверхность болотной заводи и лопались, наяву звуча кашлем и стонами.

– Не-е пущу-у-у! – Болотина выставила метлу вперёд. Лохмы её растрепались, подобно концу древней метёлки, взвились грязными водорослями и поползли из-под капюшона накидки, расшитой амулетами из целебных трав и скрюченных листьев.

Цыкнув, Зарница оглянулась назад и, яростно пробормотав какой-то заговор, указала клюкой на гневающуюся Болотину. Не хотелось и думать о том, чем закончилась бы их словесная перепалка, если бы тяжёлый засов не вышел из пазов, а прочные двери не отворились, развернувшись деревянным подобием крыльев.

Петли громко заскрипели. Из хижины пахнуло затхлостью, проросшим лишайником и въевшейся в древо сыростью. На пороге заблестел изумрудными пятнами мох.

– Что здесь происходит?

Сильный и властный женский голос прервал накаляющуюся перебранку и прогнал чащобную тишь, задавившую все сторонние звуки своей неподъёмной тушей.

Зарница ударила клюкой о землю и, кое-как разогнув согбенную спину, склонила голову в почтительном жесте. Её глаза, объятые оранжево-красными ореолами, потускнели и затуманились тьмой мутных зрачков. Болотина тут же умолкла, подавившись вдоволь растянутым слогом, закусила сухую губу и до ломоты впилась сморщенными пальцами в шершавую рукоять метлы. Согнав горсть пепла с вымощенной тропы в глиняную чашу, Болотина повернулась к незваным гостям спиной и продолжила мести улицу, завывая нескладную песнь. Теперь стало понятно, почему из её тягучего полушёпота нельзя было вычленить и словечка: фразы сливались в единую какофонию звуков, схожую с горестным плачем метели, одиноко скитающейся по пустым улицам холодными зимними ночами. Когда звенящий морозом воздух узорами проступал на оконных стёклах и снегопад белым пологом занавешивал извечно бодрствующую луну.

Женщину, пробудившейся надеждой показавшуюся в дверном проеме, смело можно было назвать луноликой: её бледное лицо ширилось на жилистой шее фарфоровым блюдцем и лучилось ледяной безмятежностью, свойственной ночному светилу. Она была скуластой и курносой; над её большими глазами неясного цвета не темнели густой порослью брови, ибо их попросту не было, отчего гладкий лоб казался выше, чем был на самом деле. Под нижними веками синели озёра усталости, и в их сизом мраке ветвились фиолетовыми стеблями вены. Не то серая, не то голубая радужка крупных зениц переливалась в желтизне солнечного света и словно мерцала искрами намытого хрусталя.

– Если решили вы побеспокоить меня и моего супруга, стало быть, дело срочное, – оставив темноту клубиться позади себя, женщина окончательно вышла на залитое светом пространство.

Её чёрные волосы масляно блестели в золоте угасающего тепла. Длинными прядями они были заправлены за отвёрнутый ворот мехового плаща, оборка которого широкими и тяжёлыми лоскутами бурого меха лежала на плечах. Обескровленная рука отодвинула край чёрной накидки и вальяжно описала пас. В воздухе тонкие перста очертили всех пришедших и замерли, указав на незнакомую девочку, невесть как вклинившуюся в ряды деревенских старожилов. Длань плавно опустилась вниз и скрылась за коричневой окантовкой плаща.

– Ваша правда, Матерь Луна, – обратилась к женщине Пурга, с трудом обратив на неё взор своих серебристых глаз.

Джейн едва удержалась, чтобы нервно не хохотнуть. Имена местных жителей были очень простыми и предсказуемыми – так она думала, пытаясь хоть как-то отвлечься от проблем, хлынувших штормовым валом.

– Посмею молвить без околичностей, – кашлянув, включилась в разговор Смоль, схватила Джейн за плечи и вместе с ней шагнула вперёд, навстречу неизвестности. – Мы нашли её во время охоты. Долго скиталась и совсем выбилась из сил. От неё несло гарью, ноги стёрлись в кровь. А в задубевших руках лежало ружьё.

– Совестно было нам её оставить, – подхватила Пурга и завела прядь седых волос за оттопырившееся ухо.

Луна внимательно слушала, не порицая, но и не выказывая одобрения. Её уши, поросшие короткой чёрной шерстью, торчали в стороны. Хвост не выглядывал из-под полы плаща.

Бывалая шаманка, сопроводившая нерадивых охотниц и маленькую скиталицу, закряхтела и качнула головой, решив сказать своё слово:

– Этот детёныш слаб и немощен. Проку никакого, из её костей и похлёбки не сваришь, – она покривила губы в ухмылке, сочащейся ядом лукавства. – Но мы отогрели её, выходили. Приключилось с этой девчонкой нечто страшное, здравому уму непостижимое. Одна в лесной утробе она погибнет.

Зарница приложила ладонь с узловатыми пальцами ко впалой груди и поклонилась, как могла.

– С людьми мы не в ладах, и вам об этом известно. Во имя Покровителя, зачем вы осквернили нашу обитель пришествием человеческого отродья?

Глас Луны колючей стужей пронёсся над присыпанной пеплом поляной. Её равнодушная отповедь никого не удивила, лишь слегка пригасила пламя уверенности в прикованных к её величавой фигуре взорах.

– Да где ж это человеческое дитя? – воскликнула Смоль и грубо приподняла волосы Джейн, открыв её остроконечное ухо. – Гляди, гляди сюда. Не знаю, каким образом, но уши у неё вот такие, – она держалась бодро и воодушевлённо и одновременно с этим приглушала внутренний огонь, не позволяя тому разгореться во всю силу.

Луна изумилась. Гладкая кожа на тех местах, где должны были быть брови, собралась двумя аккуратными складками – женщина нахмурилась, поджала губы, с интересом и предсказуемым недоверием воззрившись на девочку.

– Поди-ка сюда, – Луна простёрла руку вперёд и поманила Джейн пальцем, повелев ей приблизиться. – Поведай мне свою историю, – она скользнула пристальным взглядом по лицам межкровниц. – Я, так уж и быть, приму решение.

У Йенифер не было иного выбора, кроме как подчиниться и подойти. Ноги сами понесли её вперёд, к женщине, благосклонно разведшей руки в стороны. Луна словно хотела обнять её, но ледяная безучастность в её глазах отваживала от веры в иллюзию.

– Моя матушка вышла из Авелин, отец – из людей, – Джейн просто говорила, но голос её звучал так безнадёжно и потерянно, будто она оправдывалась за все прижизненные грехи своих родителей, приведшие к её появлению на свет.

Её горло простуженно сипело, на корне языка ощущался горьковатый привкус влажной мокроты. Джейн робела и пригибалась, как воробей, врасплох застигнутый ливневой завесой. Она хотела плакать. Зуд в уголках глаз уже нельзя было стерпеть, за нижними веками набухли прозрачные полосы слёз. Кровавые полукружия воспалённых сосудов залегли под бусинами зрачков, заключённых в ореховую кайму.

Нарыв на сердце вскрылся тонким стилетом витиеватых фраз и закровоточил, Джейн потёрла вспотевшей ладонью свою шею, потом коснулась груди и смяла тёплую накидку пальцами, с силой сжав плотную ткань в трясущемся кулачке. Оцепенение, до дна осушившее переполненную чашу переживаний, схлынуло, заместо себя оставив в груди тянущую опустошённость и зыбкое волнение, которое пустотой раскрылось в страждущем нутре, раззявило беззубую пасть и начало засасывать последние крохи бесстрастности, сдерживающей надрывные рыдания всё это время.

– Право, жили мы хорошо… А потом всё загорелось, и мама…

В карих глазах пламенеющей линией горизонта вспыхнул огонь, жаркой волной пригибающий деревья к земле и обращающий их в жалкие горстки пепла, подобные тем, которые смела в плошку Болотина. Свежий воздух попортил запах гари, выбравшийся из воспоминаний наружу. Заплаканные зеркала стали последним пристанищем бледному лику Сесилии, её посеревшим глазам, что когда-то таили в себе молодость цветущей ольхи. Она заклинала бежать, не оборачиваясь, и обнимала, принося себя в жертву бушевавшему пожару во имя жизни любимой дочери. Сесилия была обречена, Джейн понимала это тогда, сознавала и теперь, снизу вверх глядя на величественную женщину, лицо которой до нелепости напоминало блин. Однако в судьбоносные секунды, растянувшиеся в несколько вечностей, её добродушный лик виделся твердокаменным гончарным кругом.

– Она схуднула резко, поседела… Папенька ружьё схватил и убежал куда-то, мы тоже побежали прочь… – Джейн громко всхлипнула и с мольбой взглянула в серо-голубые глаза, что застыли напротив очагами призрачного хлада. – А потом что-то произошло, что-то убило папеньку… Не помню… – опустив уголки губ, она сморщилась и заплакала. Руками тут же поспешила утереть слёзы, но те упорно катились по щекам, соскальзывали в приоткрытый рот и утопали в меховом вороте.

Отдалённый шум живущей деревни мерк на фоне жалобного плача. Все молчали, даже Пурга не ёрничала. Она помрачнела, упрятала радостный блеск посеребрённых зениц в тени немого понимания и позабытой утраты, ночами приходящей в кошмарных снах и навязчивых воспоминаниях.

Стенания рыдающей девочки ничем не отличались от скулежа брошенного волчонка.

Пурга тоже рано осиротела. Сполна она хлебнула сомнительных прелестей жизни без матери и отца, без их заботы и ласки. Обдуваемый промозглым ветром, её лик заострился и чуть вытянулся, а в сверкающей белизне зениц забрезжила бессильная влага.

– Потом и бедную маму мою… Люди сразили, – Джейн надрывалась в плаче, и её узкие плечи дрожали, как водная гладь, потревоженная штормом. – Я о-одна осталась. Л-людям нет веры, – прорычала она, неожиданно для самой себя ощерив зубы, и захныкала, ощутив боль в покрасневших глазах. Слёзы обожгли щёки, прорезав на них солёные щербины.

Смоль взяла Пургу за руку. Бледные пальцы дрожали. Обе охотницы прониклись услышанной историей, нашли в ней фрагменты, до сердечных спазмов похожие на пережитые ими невзгоды. Людям и вправду не было веры.

Зарница согласно кивнула и четыре раза плюнула через плечо, таким образом выразив своё презрение ко всему человечьему роду.

– Матушка наказала мне по реке вниз бежать… Так я здесь и очутилась… – Джейн утёрла мокрый нос длинным рукавом и отступила назад, не поднимая глаз. Она была опустошена безутешной исповедью и едва держалась на ногах, слегка покачиваясь.

Все замерли в ожидании. Все, в том числе и Болотина, воззрились на луноликую Матерь в ожидании её единственно-верного и неоспоримого вердикта.

– Вижу, ты похожа на нас, дитя. Мы, как и ты, изгнаны и покинуты всеми, – Луна воздела руки к небу, потянулась ими к ярому светилу, пылающему огненным диском в облачной дымке, и её глаза озарились золотистым свечением.

Свет благодатью наполнил её голову, прояснил думы и двумя белыми всполохами разгорелся в серых очах. Показалось, что на мгновение луна сменила солнце, заслонив то своим серебряным ликом, и тучи вокруг неё рассеялись звёздной пылью. Однако лёгкая вуаль ночи спала, и дневное око вновь загорелось в вышине.

– Нас сторонятся, а матерей и отцов наших порицали, как и твоих. Прими мои искренние соболезнования. Твоя утрата чудовищна, – приблизившись к Джейн, Луна коснулась ладонью её влажной от слёз щеки. Изящная рука с тонким запястьем была холодной, но нежной и дарила освежающую бодрость, как молоко, выпитое после беспокойного сна. Её кожа, точно морская пена или белёсый сумрак, была гладкой и бархатистой, поэтому к ней захотелось приластиться. Словно эта женщина, для Джейн чужая и незнакомая, приводила в грешный мир смертных нежность её покойной матери, навеки пропавшей в посмертии.

– Спасибо, – Джейн кисло улыбнулась: ей хотелось отблагодарить милосердную Луну хоть как-то, но сил не хватало ни на слабую улыбку, ни на лёгкий поклон.

Впрочем, осыпать верховную защитницу здешних мест благодарностями пока что было не за что: дальнейший путь Йенифер по-прежнему не был определён.

– Всем вам известно, что детёнышу, лишённому хвоста и клыков, не место среди нас, – Луна отвела воссиявший серебром взгляд от девочки и окинула им всех присутствующих межкровниц, обратившись к ним. – Однако мне должно будет присыпать буйную голову пеплом, ежели я обреку её на мучительную гибель в мёрзлой чащобе.

Задержав взор на сникшей Пурге, она понимающе кивнула и снова посмотрела на Джейн, беспомощную и обнажённую душой в её глазах.

– Дай мне немного времени, дитя, и я найду тебе приют. Но до тех пор живи здесь, в спокойствии и здравии, – уже мягче сказала Луна, водрузив ладонь девочке на макушку.

Она потрепала её волосы и смежила уставшие веки, заставив померкнуть ночное сияние, охватившее синь больших очей.

– Спасибо, – только и смогла сказать Джейн, в неверии подивившись спокойствию на бледном лике.

Её не обнадёживали, ей не лгали. Речи Луны были исполнены чистейшей правды, которой можно было умыться и напиться, как родниковой водой, дарующей вожделенную свободу от жажды.

– Смоль и Пурга возьмут тебя под свою опеку как межкровницы, обнаружившие подкидыша.

Луна выставила ладонь вперёд, дав понять, что возражения не принимаются. Но Смоль и Пурга не думали спорить: они с душевным трепетом и благоговениям приняли обязательство, провозглашённое Матерью. Умелые охотницы не страшились лишнего рта в своей лачуге, тем более из обрывков истории Джейн они могли почерпнуть много интересного. В рутинной бытности и такое было за радость.

– А теперь ступайте все прочь, – Луна сделала шаг назад, во тьму своей хижины, и мрак, словно живой, расступился перед её светлым силуэтом, пропустив вглубь. – Мне следует разбудить мужа и донести до его ушей ваши россказни.

Это было последним, что вымолвила луноликая. Она небрежно махнула рукой, и двери, подчинённые её воле, со скрипом затворились, сомкнув свои створки. Луна исчезла в кромешной мгле. Зашла за тучу.

Джейн позволили остаться. Конечно, селиться в деревушке она не собиралась, а межкровники, испокон веков живущие замкнутыми общинами, не были готовы принять чужачку в свою стаю. Однако обещание Вождей помочь с переправой в иное, более пригодное для жизни бесшёрстного дитя место подкрепляло хрупкую веру в добро и справедливость.

### Глава 14

Дни летели друг за другом листьями, сорванными ветром перемен с ветвей древа времени. Незаметно пронеслась пред глазами неделя, прожитая в межкровной общине. Существа, изначально показавшиеся пугающими и опасными, открыли Джейн другую сторону своих обычаев, удивительную и влекущую. Всё было интересно: и пляски посреди ночи вокруг костра, и песни на непонятном наречии, и замысловатые побрякушки да иные диковинки, которые ремесленники и мастерицы, покрывая ушастые головы капюшонами, продавали на большом рынке в далёком человеческом городе. Нравы изгнанников, вскормленных лесом, были жестки и суровы, как и те, кто им слепо следовал. Но Джейн примирилась с яростным пылом, постоянно горевшим в сердечном очаге каждого межкровника и каждой межкровницы. Она больше не боялась своих новых знакомых, наоборот, узнала их получше, умом потянувшись к их охотничьей культуре.

Например, брат и сестра, которых Йенифер по приходе в деревню увидела на крыльце одной из трухлявых лачуг, были обычными детьми, а не хищниками в невинных обличиях. Они были любопытными и непоседливыми, резво гоняли по заросшему чертополохом двору мяч из свиной плоти, мазали друг другу щёки пеплом и заливисто хохотали. Их отец, показавшийся из-за двери в уродливой маске, поклонялся межкровному Покровителю и верно ему служил. Он был не самым расторопным жрецом, который попросту не успел очистить череп от засохших остатков кожи и мяса. Джейн видела, как он прогуливался вместе со своими чадами вдоль покосившихся заборов. Тогда его супруга выбежала из гниловатой избы и, держась окровавленными руками за подол платья, громким возгласом позвала их к столу. Она произнесла пару понятных слов, остальное же затараторила на своём языке, при этом размахивала руками, чтобы её непременно заметили, а её зову вняли.

Тем днём Йенифер, с ног до головы укутанная в тряпьё, изучала окрестности деревни и расхаживала вдоль зыбкого брега Волчьего Языка. Она обернулась невзрачным и серым облаком, сотканным из тканей и меха, дабы её облик ничем не отличался от внешнего вида местных жителей. Названые сёстры и братья передавали из уст в усат слушок о прибытии бесшёрстного и безухого дитя, но никто в подробности не вдавался и не рвался проверить, правдивы ли были сплетни, ибо приближался важный для всей общины праздник – Чествование межкровного Покровителя. Их Покровителя.

Торжество надлежало устроить грандиозное, поэтому все начали готовиться к столь знаменательному событию заблаговременно: кожевники выделывали шкуры, попутно свежуя пойманную дичь; умельцы и умелицы, посвятившие жизнь созданию устрашающих масок из животных черепов, соскабливали с костей мясо и сухожилия, вытравливали на них узоры и символы, заговаривая каждое изделие неразборчивым шёпотом; девы и мужи, отвечающие за приготовление яств, разделывали кровоточащие туши, морившиеся в земляных погребах специально для этого празднества.

Зарница, несмотря на свой почтенный возраст, танцевала с вёрткостью молодухи и резво прыгала, подавая своим ученикам пример. Они не просто плясали, прославляя Всесильного, а репетировали какой-то ритуал, которому должно было пройти в точности до мелочей, без заминок и неурядиц. И глаза старой шаманки пылали азартом: в проведении сего действа она видела своё предназначение. Девушки и юноши, что ей были покорны, с такой же отдачей слушали и запоминали каждое наущение своей наставницы, боясь подвести её и расстроить. Их слаженные движения сливались в невидимую сферу тёмной и очень сильной энергии, главные составляющие коей – шаманка и её прихвостни – были неотделимы друг от друга. Они были связаны не боем барабанов, обтянутых кожей, и даже не танцем, а верой и желанием угодить таинственному Покровителю, которого в межкровном народе называли только так и никак иначе. Наверняка у духа этих мест было какое-то имя, но его не принято было произносить вслух. Или смертные последователи просто не знали, как кликать своё Божество. То могло им и не представиться.

Жизнь и Смерть – сёстры, появившиеся на свет из утробы своей матери донельзя похожими, практически одинаковыми – однажды подозвали Джейн к себе и предложили ей поиграть. Вблизи они казались обычными девочками, просто чуть изуродованными. Шрамы и рисунки, покрывающие их тела, не отталкивали, но заставляли недоумевать. Любопытство, свойственное многим детям, не оставляло Джейн в покое, и она, улучив подходящий момент, спросила у сестриц, почему те выглядели так необычно. Однако Жизнь и Смерть синхронно приложили указательный палец к губам и, не дав новой подруге ответа, рассмеялись. Несмотря на улыбки и искры в ясных глазах, уголки их ртов были опущены вниз, словно пришитые к коже. Присмотревшись, Йенифер увидела в глазах сестёр зачерствевшую обиду и неизбывную печаль. Они не молчали из упрямства. Им было больно рассказывать о происшедшем. Свои переживания упрятали они за радостными ликами и, взяв Джейн под руки, поволокли её вслед за собой. В течение вечерней прогулки девы перебрасывались шутками и уморительными прибаутками, а Йенифер внимала им и тихо посмеивалась, так выражая свою благодарность за долгожданную возможность отвлечься от пережитых мытарств.

При другом раскладе событий Джейн была бы в восторге от своих приключений, но пока что скорбь продолжала травить её душу, и всё время, что горечь утраты притуплялась, обещая не исчезнуть никогда, девочка, как было велено, жила вместе со Смолью и Пургой.

Пусть их изба была кривобокой, с треснутыми окнами и худой крышей, но в ней всегда было тепло, сухо и чисто. Ранним утром охотницы уходили в лес, а по возвращении в свою обитель наводили порядок в горнице, подметали хвойным веником пыль и сор, без страха выгоняя те за порог, и брались за готовку ароматного супа или нажористого рагу. Сырое мясо в компании Джейн они не ели: единожды её уже стошнило от металлического запаха ломтя окровавленной плоти, который задумчиво пожёвывала Пурга, по-царски откинувшись на спинку стула. Пришлось оставить окна настежь открытыми на несколько часов, чтобы кислое зловоние убранной рвоты выветрилось и перестало навязчивым душком тревожить чуткий нюх.

Поэтому теперь в котелке, опущенном в разогретый очаг, булькала сытная похлёбка.

Очередной день поприветствовал сонную Джейн полуденным солнцем. Она тёрла глаза, проспав около двенадцати часов, и сидела за столом, устало подперев голову. После затяжного сна в теле не было и капли бодрости, а в голове гудела пустота. Охотницы уже вернулись с ранней вылазки и вовсю хозяйничали, суетливо хлопоча над обедом да негромко причитая.

На Джейн они не могли нарадоваться: девочка была совсем неприхотливой, рано засыпала и поздно просыпалась, отчего соображать завтрак на неё не было никакой нужды, и подругам удавалось полакомиться излюбленным мясцом, которое они наскоро перехватывали на ходу, пока с песнью углублялись в лесные дебри.

– Уф, – Смоль утёрла взмокший лоб ладонью и, приблизившись к столу, упёрлась в него руками. Садиться она не торопилась: пребольно затекла спина, напряжённые мышцы саднило, отчего хотелось постоять и хорошенько потянуться, что она и сделала, широко и громко зевнув. – Харчи скоро будут готовы. Немного подождём, и всё.

Поправив рукой волосы, Джейн засмотрелась на острые клыки, лезвиями сверкнувшие в разинутом рту, и тоже зевнула, раскрыв челюсти до слёз в уголках сонных зениц. Из каштановой пряди, свесившейся на лицо, выпало перо и медленно, описав круг в воздухе, полетело вниз. Опустившись на край стола, оно было согнано прочь ребром детской ладошки.

– Ты что стоишь? Садись уже за стол, – кивнув подруге, Пурга расплылась в зубоскалой улыбке и поёрзала на стуле, устраиваясь поудобнее. Белый хвост высунулся из-под крепкого бедра и шевельнулся.

– Спина затекла, – прогнув хребет, Смоль хрустнула поясницей и ойкнула от жара, сковавшего мышцы. – Постою чуток, потом сяду.

– Ага, а чай разливать я буду, – озарившись полумесяцем широченной улыбки, Пурга прыснула смешком в кулак и поднялась на ноги.

Шерсть на её хвосте, растущая клочками, лоснилась и сверкала, как бледноликая луна, посеребрившая перистые облака своим свечением.

На дряхлом комоде, оскалившем зубы выдвижных ящичков, стояло жалкое подобие чайника: ржавая конструкция, по форме напоминавшая колодец, не внушала доверия. Оранжевые пятна покрывали её бока и завитые кверху ножки, красноватой плесенью цвели на днище и сдавленной крышке. Под странным приспособлением горела плоская и низенькая лампадка, слабый жар которой кипятил воду в ёмкости, водружённой на резной треножник.

Пыхтящий чаевар – именно так Пурга назвала это отродье кузнечного ремесла – был надёжным и простым в своём устройстве, но воду в него приходилось наливать заранее. В котелке, подвешенном над пылающим пламенем, кипяток сделался бы быстрее, но в очаге варилась похлёбка. Да и Пурге очень нравилось металлическое чудо-юдо, радушно преподнесённое ей в качества благодарности. Однажды она помогла кузнецу словить волка, под покровом ночи наведшего беспорядок в его мастерской. Чаевар был платой за ценную услугу.

– Ну и надымил же он, – запричитала Пурга, окружив пышущее жаром нечто кружками.

Придержав дно кипятильника рукой в тряпичной прихватке, она неторопливо наклонила горлышко чаевара вперёд и разлила горячую воду по деревянным чашкам.

Из-за спины Пурги не было видно, что она так старательно крошила, бросала и выдавливала, свободной рукой роясь в походных мешочках. Они лежали в верхнем ящике видавшего виды комода и были полны лесных трав.

– Чай у неё всегда восхитительный получается, – нагнувшись к Джейн, доверительно прошептала Смоль. – Но порой лучше не знать, что она заваривает. Спать крепче будешь, – она озорно подмигнула и выпрямилась, размяв уставшие плечи.

– Я всё слышу! – с наигранным возмущением отозвалась Пурга и улыбнулась, постучав ложкой по краю чашки. Она шевельнула ушами, показав, что всё время держала их востро.

Тишину нарушил звонкий девичий смех, который стрелой взметнулся ввысь и, ударившись о потолок, рассыпался. Джейн испугалась своего же смеха: она ойкнула, ошеломлённо прикрыв рот ладонью, и сникла, вспомнив, что причин для радости у неё нет. Тучное тело грусти разбухало, поглощая всё и вся, а секундные проблески весёлости и надежды были пылью, пущенной в глаза.

Кружка, опустившаяся прямо перед носом, отвлекла Джейн от удручённых мыслей.

– Спасибо, – осипшим голосом сказала она и, замешкавшись, обратила взгляд на Пургу.

Та расставила чашки и, вернувшись на своё место, развалилась на стуле с привычной леностью.

– Пурга, могу я кое-что спросить? – с неподдельным интересом изучая своё размытое отражение, чёрными линиями нанесённое на замершую поверхность душистой глади, по которой и рябь от шумного дыхания не шла, Джейн хмурилась и сосредоточенно морщила лоб.

В горле пересохло, кто-то будто накинул удавку на шею и хорошенько затянул, но слова, которые так трудно было произнести, с жалобным сипением вырвались из щели пересохших губ. Послышалась прерывистая мелодия надломанной свирели – так рвалось из груди дыхание, со свистом вылетающее из приоткрытого рта.

– Конечно, золотко, – Пурга покачала головой, подивившись смятению, лёгшему на умильный лик Джейн угрюмой гримасой, и улыбнулась до такой степени мягко, что невольно вздрогнула. Ей редко приходилось быть с кем-то столь чуткой и дружелюбной. – Спрашивай, хоть обо всём спрашивай. Секретов между нами нет и быть не может.

Закряхтев, Джейн прочистила горло. Дозволение Пурги придало ей уверенности.

– А вот люди… Почему они жестоки к таким, как мы? – Джейн напрягла желваки и возмущённо приподняла брови. – Почему презирают, преследуют и убивают? Почему верят, что имеют на это право? – она посмотрела на Пургу заплаканными глазами-блюдцами, в которых словно плескалась вся боль бренного мира. – Почему?

Смоль ахнула, приложив ладонь к груди. Она хотела отвлечь юную гостью шутливыми россказнями, но Пурга натужно кашлянула, призвав свою подругу к молчанию. Не её же спросили.

– Да поморь их знает. Видать, опасаются, – межкровница вплелась пальцами в белые пряди и нервно их натянула. Её голос снизошёл до шёпота, граничащего со змеиным шипением и волчьим рыком. – Боятся. Хотя мы-то от них мало чем отличаемся. Мы ж порой…

Она сощурила занесённые вечной метелью глаза. Снег в них таял, как топлёный сахар, стекался в белёсые лужи и пульсировал, слезами закатываясь под нижнее веко. Но тут же застывал, схватывался ледяной коркой и кольями неукротимой ненависти вонзался в серебряные зрачки, похожие на остекленевшие зенки рыбы, выброшенной на сушу.

– Мы ж порой более человечные, нежели они. Вот люди воют о человечности, а потом хватаются за пики и бредут кромсать своих же, – Пурга сложила руки в замок, сцепив пальцы до побеление. Руки затряслись вплоть до локтей, стянутые болезненной судорогой, но она проявила непоколебимую уверенность и не умолкла. – У меня так мать погубили.

Она всмотрелась в карие бездны девичьих глаз. В них густой рощей раскинулись заросли каштана, и кроны древ, янтарные от обилия плодов на их ветвях, покачивал морской ветер, принёсший с собой соль внезапного осознания.

– Да, как у тебя, – Пурга тяжко вздохнула. – Она бежала и пряталась от них. Безоружная и беспомощная. Но они настигли её и пристрелили, как бешеную псину, – чем сильнее она углублялась в воспоминания, тем глубже и злее становился её некогда спокойный голос. – О ней и её смерти мне известно лишь по смутным рассказам охотников, нашедших меня. Я ничего не знаю о жизни своей матери, но есть вещь, в которой я железно уверена: женщиной она была хорошей.

Пурга погрязла в темноте завывающей бури, которая заволокла её разум. Она в очередной раз представила, как это произошло. Как свершилось событие, прервавшее старую жизнь и разрушившее новую.

Тогда шёл снег. Белые хлопья хрустальными бабочками опускались на мёрзлую землю. Лес, покрытый зимней шалью, звенел невинной чистотой и искрился. Ели возвышались неподвижными льдами: ветер проносился мимо них, путался в колючих кронах, но ветки, прогнувшиеся под тяжестью снежной насыпи, не колыхались. Метель резвилась, кружась в медленном танце, сметала снежный пух с вершин занесённых холмов, белёсыми следами пробегала в канавах и со свистом проносилась над замёрзшей рекой, бледной рукой стучась в ледяное оконце, расписанное морозным воздухом. Голубое полотно неба залила чернилами ночь, смахнув пузырёк с ними своим рукавом, из которого посыпались звёзды. Огоньками, мерцающими в вышине, они тут же слились в причудливые рисунки и запылали ярче, разыгравшись во всю свою силу. Ночь была красивой и спокойной, она ублажала взоры необоримым великолепием тёмного таинства, и сама Вселенная благоволила ей, не пряча луну за мохнатыми тушами облачного пастбища.

Всё шло своим чередом: редкие тучи задевали одутловатыми боками чёрную линию горизонта, снежинки тускло сияли в серебряном свете небесного ока, поскрипывали во сне деревья. Метелица задорно сеяла белые крупицы, перескакивая с бревна на бревно, с уступа на уступ. И в снежном вихре угадывался женский силуэт, призрачный и утончённый, сотканный из тысяч воздушных хлопьев, подхваченных студёным порывом.

Снег побрякивал пением стеклянных бокалов, разлетался осколками с переливчатым звоном. Заиндевевшие кристаллы, красивые в своём первозданном виде, жалобно хрустели под ногами. Мягкое покрывало проминалось под быстрой и тяжёлой поступью. Острая, впивающаяся в голые ступни прохлада ощущалась шёлком, так как снег был удачно плотен и не вязал ноги зыбкой россыпью мерцающих искр, скрепив их воедино незримыми нитями.

Валенки сгинули в белом средоточии искр, стоило неосторожно перемахнуть через припорошённое снегом бревно. Ватная подкладка душегреи зацепилась за крючковатые ветви голых кустарников и оставила в их облетевших кронках куски ткани и бахромы, которой был любовно отделан подол. Светлый рюш, пущенный по самому низу, украсил невесомой гирляндой спящий терновник. Осыпавшись с шёлковой ленты, кружево расширилось и устлало тонкими завитками ледяной убор Волчьего Языка. Вдали, среди спящих елей и сухостоев, слышался собачий лай, перемежающийся с громким и насмешливым кличем людей. Целая свора, и псовая, и человеческая, неслась по следу окоченевших ступней. В прохладном воздухе удушливым жаром и сизым дымком разнеслось зловоние пороха, выедающее глаза и рвущее ноздри. Зимняя сказка в сочетании с этим терпким запахом больше не казалась столь прекрасной и радостной: она медленно, но неизбежно превращалась в дурное сновидение, бесстыдно меняя умильное обличье на уродливую и хищную личину.

– Вот она! – яростно и восторженно прогремел чей-то голос, практически тут же прерванный хриплым кашлем ружья.

– Бежать бесполезно! – радостно подхватил второй глас, перебиваемый гончей, надрывающей глотку в бешеном лае.

Лязгнула цепь, накинутая на могучую руку, потёрлись друг о друга её звенья – хозяин притянул собаку к себе, коснулся замёрзшими ладонями её шеи и, ослабив путы, спустил её с поводка. Зубоскаля, голодная псина ринулась вперёд, разбрызгивая густую слюну и белёсую пену.

– Вертайся! По такому льду далеко не убежишь! – третий голос разразился воодушевлённым воплем, а после засипел прокуренным горлом в приступе неудержимого хохота.

Ещё две собаки – специально рассерженные палачам на потеху, а жертве на беду – были отпущены властными дланями своих хозяев и бежали по заснеженному пригорку вниз, свирепо клацая жёлтыми клыками. Луна бельмами ярости отражалась в их тёмных глазах, низким лаем закатывалась в распахнутые пасти и серебряным светом окропляла вытянутые морды, серповидным отблеском отпечатавшись на чёрных носах.

Снег брызгами летел из-под собачьих лап, серебряными вспышками озаряя ночное небо, а гончие всё стремились к своей добыче. Они рычали, набрасывались друг на друга и катились кубарем, чуя душок живого мяса и тёплой крови.

Перепрыгнув через устланные небесным пухом кручи, четвероногие варвары набросились на тощий силуэт, который будто был соткан из лунного света, принялись трепать его одежды, за рукава тащить в стороны и, сильными лапами упёршись в уставшую спину, прижимать к земле. Отрывистый лай эхом прокатился по заснеженной долине, заглушив истошный женский крик и визгливый плач младенца. Громкий свист воспарил к хмурым тучам и колом вонзился в иссиня-чёрную гладь. Собаки отвлеклись на него, фыркнув, зарылись носами в снег и склонили головы, не успев вкусить крови. Из их грудей вырывалось шумное дыхание, а высунутые языки свисали бордовыми лентами, роняя мутные жемчужины тошнотворной слюны.

Лай и голоса смолкли.

Она медленно обернулась, с надеждой обратив взор к вершине крутого склона, и тут же её душегрейку пробило дрожью, разорвавшейся в полуночном мраке огненным шаром. Раскат грома прокатился над завьюженным хвойником, хотя о грозе не могло быть и речи.

Окровавленные меха не уберегли её от холода подступающей смерти. Она пала ниц, прижала свёрток к груди и, в последний раз взглянув на тени, затаившиеся там, в вышине вечнозелёных шпилей и пушистых ветвей, отвернулась. Завалилась на бок, дрожащей рукой отвернула край своей накидки и сунула под него тихо поскуливающий свёрток. Ткань скрыла красное младенческое лицо от пронзительного ока ночи. Согретое заботой и любовью умирающей матери, мирно засыпало дитя. И жизнь его могла оборваться на этом сне.

Всё стихло, алое пятно расползлось вокруг обмякшего тела и розовым нектаром пропитало засахаренный, схватившийся коркой снег.

Метелица боле не кружила: она закручивалась в опасный водоворот, сплошь состоящий из острых осколков природного хрусталя, гортанно ревела и плакала навзрыд, грозя поглотить всё на своём пути.

Такой же водоворот вился в кружке, наполненной горячим чаем со вкусом и ароматом засушенных летних трав, пучки которых залили кипятком и немного подсластили припасённым мёдом.

– Как подросла, рассказали мне, что собаки её изодрали. Но выстрел, – Пурга накрутила прядь пепельно-белых волос на палец и звучно отхлебнула, причмокнув губами, – выстрел её убил.

Со скрежетом коготь соскользнул с деревянной ручки. Пряная сладость чая обжигающей вязью охватила язык.

– Меня нашли потом. По запаху, – она показательно повела носом и принюхалась, наморщив переносицу.

Пурга потешно посмеивалась, рассказывая печальную историю своей жизни. За лёгкой улыбкой и смешками она скрывала боль, которую невозможно было унять, ибо рана с годами не заживала, а только ширилась.

– Перевернули тело, а там я. Сказали потом, что я уже и не кричала вовсе, а хрипела – к рассвету всю глотку себе изодрала! – Пурга всплеснула руками.

Смоль покачала головой и, потянувшись через весь стол, погладила запястье своей подруги, выказавши своё одобрение и поддержку.

В серебряных, ослеплённых белизной глазах Пурги заюлили хороводом снежинки.

– Уж думали, не выходят меня. Это хорошо, что Зарница взялась, – она вальяжно откинулась на спинку добротного стула, перекинув через её верхнюю перекладину руку. – Она тогда помоложе была… У-ух, давно это было, – подпёрла бледную щёку и покривила губы в невнятном излиянии чувств. – А помню, будто и дня с тех пор не прошло.

Положив локти на стол, Джейн сидела между Пургой и Смолью, угрюмо склонив голову над дымящейся чашкой. Она всё ждала, пока чай остынет, так как терпеть не могла горячие напитки. Разве имело место удовольствие, когда язык и горло ошпаривало кипятком, пусть сладким и душистым? Вкус заваренных листьев и кореньев не раскрывался полностью из-за жгучей боли.

– Кто? – тихо спросила Джейн и помешала зеленоватое снадобье. Ложкой она выловила жухлый полевой цветок, подцепила его ногтем и поднесла к глазам, чтобы получше рассмотреть. Жёлтая сердцевина и посеревшие, кое-где надорванные лепесточки. Неужели это был ромашковый настой, разбавленный медком?

– Кто её так?

На жёлто-оранжевой поверхности чая раскрылись тенью три кольца, сотворённые из одинокой слезы, угодившей в золотистую гущу.

Пурга усмехнулась, блеснув клыками в дневном свете, просочившемся через щель между дырявыми шторами, задёрнутыми не до конца. Проникая в округлые бреши, солнечные лучи рассеивались и жёлтыми кругами плясали на краю стола.

– Люди, – сказала Смоль, упёршись руками в шершавую поверхность, и наконец села. Она рывком придвинула к себе кружку и озлобленно припала губами к её металлическому ободку. Щедро отхлебнула горячий чай, не поморщившись, и глухо взревела.

С ненавистью поставила она кружку обратно, и побуревший напиток выплеснулся из неё, растёкшись маслянистой лужицей. Влажным обручем он обернулся вокруг днища деревянной чаши.

– Да, люди, – подтвердила Пурга, и её голос утонул в хладнокровной безутешности. Она провела языком по нижней губе, слизнула остывшие капли, потом утёрла рот тыльной стороной ладони, чтобы не ощущать липкую влагу.

Обе охотницы переглянулись.

Лихой ветер проникал в избу через щели в трухлявой оконной раме, которую время иссушило и вымочило в яде дряхлости. Сквозняк стелился по полу невидимой скатертью, сопрелым ароматом гниющей листвы и хвои нырял в расквашенные охотничьи сапоги и облизывал девичьи пятки. Джейн по привычке болтала ногами, внутренне ликуя от того, что никто не попрекал её дурным тоном или страшными историями о кровожадных существах, селящихся близ болот. Но радость, взыгравшая секундной слабостью, потухла, обратившись в тлеющие угли скорби. Йенифер была согласна внимать и усваивать гневные отповеди матери, слушать забористую брань отца, лишь бы они возвратились с пепелища целыми и невредимыми да приняли её с распростёртыми объятиями, а затем позвали по имени, опять принявшись спорить, какое звучит лучше. После короткой перебранки последовало бы примирение, впрочем, как и всегда, и они ушли бы в закатный багрянец счастливой семьёй, тремя звёздами вознеслись бы на вечернее небо, чтобы никогда не разлучаться и сиять, очаровывая мир своими улыбками.

Отчего ж судьба была так жестока и несправедлива? Ко всякому живому существу, ибо с кем бы Джейн ни говорила, так непременно узнавала о страданиях, нежданно-негаданно привнесённых в серые жизни. Ни с того ни с сего судьба надламывалась, меняла своё направление, кривилась вьющимся стеблем и завязывалась в узел, с упоением изувера и решительностью палача истязая заблудшие души. Она отбирала надежды, мечты и веру, оставляя после себя только боль и разрушение, подобно нашествию саранчи или набегу разбойников. Но прожорливые насекомые, иногда достигавшие огромных размеров, почти что с кулак, чёрной тучей летели дальше, а расхитители жилищ и святынь хватали награбленное и уходили в своё логово. Судьба же прекращала мытарства плоти и духа исключительно с гибелью оных.

– Но за что? – задев коленом дощатое днище стола, Джейн прекратила болтать ногами и расправила плечи, выпрямившись.

Пурга и сама хотела бы знать, за что. Причина, по которой её мать лишили жизни, перед смертью подвергнув жестоким истязаниям, не укладывалась в голове. Все лета, прожитые на белом свете, она мучилась догадками, перебирая треснутые бусины предположений: возможно, то было сделано из-за денег? Или неразделённая любовь повинилась в череде злоключений, приведших к гибели? Имели ли мотивы душегубов ритуальный подтекст? Пурга подвергала тщательному осмысливанию каждую версию, однако нутром своим понимала, что ответ лежал на поверхности и был ей доступен, стоило лишь руку протянуть, пальцами коснуться его гнилой, покрытой трупной слизью оболочки и принять мерзкую истину.

Тлетворный дурман охватывал разум, и Пурга отрекалась от неудобной правды, хороня свои думы в пучине утешающей лжи. Но навязчивые домыслы, погребённые под затхлой водой с примесью зловонного гноя, упрямо поднимались на поверхность разбухшей, покрытой трупными пятнами фигурой. Увязнув в трясине, она бледно-синей кочкой высилась над зелёной гладью. Вороны и другие птицы, не брезгающие падалью, обглодали её голый хребет, кусками растащив смердящую тухлятиной плоть. В своих фантазиях Пурга боялась приблизиться к бездыханному телу, хотя в жизни ей не раз доводилось сталкиваться со смертью и заглядывать ей прямо в глаза. Несмотря на животный, какой-то неправильный и ничем не подкреплённый ужас, однажды она разогнала крылатых падальщиков, с влажным и чавкающим звуком погружавших свои клювы в размягчённую водами плоть, и узрела истину, представшую в изувеченном обличье.

Долгие годы понадобились Пурге, чтобы понять главное: она погубила свою мать. Она была причиной, по которой безжалостные палачи вероломно, будто бы играючи умертвили простую женщину. Она, явившись ошибкой прекрасной зрелости, пулей угодила в материнское сердце. Она и только она, рождённая в запретном союзе, была виновата в порочности своей матери, однако вершить бесчестное правосудие взялись именно люди. Почитая межкровников за демонов или чертей, из предрассудков они не пощадили бы и дитя. Пурге повезло, что перед тем, как впасть в вечный сон, её матушка распахнула душегрейку и прижала её к своему холодеющему телу.

Оставшись круглой сиротой, Пурга винила в этом людей. И себя. Всю жизнь она жила с мучительным осознанием, что если бы её мать не уличили в позорной связи, если бы не понесла она грязнокровное дитя, то жила бы себе в радость, вкушала бы съестные изыски, любовалась бы рассветом и засыпала с закатом.

– За меня, – после долгих раздумий ответила Пурга, повертев кружку в руках. Когтистые пальцы мелко дрожали, вскоре лихорадочный озноб охватил руки вплоть до локтей. – Согласись, наши истории похожи.

Пурга подняла на Джейн взгляд ледяных, затянутых инеем глаз. В их глубине плескалось разъедающее нутро горе, которое, укоренившись в сознании, ядом распространилось по всему телу, метастазами поселилось в каждом органе и теперь зрело. Зрело, во мгновение ока готовясь извратить суть полноценного естества.

– Но не только люди горазды убивать тех, кто им не по нраву. Тех, чьё существование идёт вразрез с их убеждениями, – вскинув губу, Пурга дико клацнула зубами и зарычала. – Авелинцы тоже этим грешат.

Йенифер насупилась и скрестила руки на груди. Не верилось ей, что высокородные, приближённые к Изначальному Богу эльфы Авелин могли пойти на зверства, к которым обычно были причастны люди.

– Сейчас у них другой король. Хороший, – воскликнула она, вспомнив истории, рассказанные Сесилией. – Нас… Да нас давненько никто из них не трогал! Всё люди, – Джейн брезгливо повела носом и с силой сжала кулачки, ногтями впившись в ладони. Её кожа плотно обтянула костяшки пальцев. – Во всём люди виноваты. Они часто ходили к нашему дому, поджидали, говорили дурное.

Джейн пригубила травяной отвар и полной грудью вдохнула его горчащий запах, под завязку наполнив им лёгкие. Крылья её носа расширились, пропустив внутрь больше напитанного пряными ароматами воздуха.

По углам деревянной коробчонки, гордо наречённой домом, висели сухоцветы, собранные в пучки. Они висели под потолком, овитые паутиной и занесённые пылью, и источали лёгкие, но приятные запахи, навевающие тёплые воспоминания о весенней прохладе и знойных летних деньках.

– Деточка, как же ты наивна, – Смоль засмеялась так, что широкая грудь её заходила ходуном, а голова немного запрокинулась. Чёрные локоны её волос, ниспав на плечи, затряслись в такт подёргиваниям всего тела. – Ты королька этого видела? Думаешь, причастные к расправам и гонениям изуверы и впрямь ему подвластны? О-о, великий Покровитель, избавь меня от сей… – она громко хохотнула и показала зубы в озорной улыбке. – От сей глупости.

Нахально взглянув на Пургу из-под густых бровей, Смоль шикнула, причмокнув губами, и покачала головой.

– Девонька обо всём знать должна. Неча ей обманываться, – крючковатым когтем помешивая подостывший чай, она подцепила стебель мелисы, выудила его из золотисто-коричневой жидкости и положила себе на язык.

Хрустнула мягкая веточка, горечь и свежесть омыли желтоватые клыки, обдали прохладой щёки и притупили вонь затхлого дыхания, студёной волной соскочив с корня языка прямо в горло.

А Джейн и не обманывалась. Она знала, что среди людей, эльфов и прочих существ были как хорошие, так и плохие. Однако обида и скорбь, поселившиеся в её сердце, разъедали хрупкий остов изнутри, обгладывали кости и пили кровь, не позволяя простить. Йенифер верила в причастность людей к смерти её родителей, ибо не всё она могла понять и вспомнить из-за своего юного возраста и страха, в роковую ночь помутившего рассудок. Память отвергала события, произошедшие под пристальным взором луны, не давала вернуться в прошлое и снова узреть огненные всполохи да услышать визг пылающей плети, секущей воздух и плоть.

Эти воспоминания были надёжно запечатаны, чтобы, когда придёт время, открыться и провозгласить увиденное правдой, а не порождением детской впечатлительности.

Истина схоронилась до нужной поры. Пурге это было знакомо: она обуздала свои переживания и узрела то, что было скрыто. Джейн же только предстояло встретиться с затаёнными воспоминаниями. И никто, даже она сама, не знал, когда прозрению суждено было случиться. Оставалось только ждать. Жить, питая силы ненавистью, и ждать.

– А я вот возьму и в Авелинель поеду, – мечтательно проворковала Джейн, подняв взгляд к потолку. На её губы впервые за долгое время наползла тень улыбки. – Увижу всё своими глазами. Заживу там, как матушка когда-то, – она почесала остроконечное ухо и задумчиво прищурилась.

Неотёсанные ножки деревянного стула со скрипом заскоблили по полу. Пурга вышла из-за стола, тяжело вздохнула и припала ладонями к шершавой поверхности, как это сделала недавно Смоль, которая, поняв, что вознамерилась сказать её подруга, мигом отреклась от своих слов и тоже вскочила.

– Нет, – встопорщив волчьи уши, рявкнула Смоль и выставила длань вперёд в предостерегающем жесте. Она шумно дышала, часто раздувая ноздри, и горячечное дыхание хрипами вырывалось через щель мясистых губ. – Не нужно.

Пурга подняла голову и воззрилась на свою названую сестру глазами, преисполненными боли и отрешённости.

Джейн в непонимании посмотрела сначала на одну охотницу, затем на вторую. Она сидела меж двух огней, меж двух разбушевавшихся стихий и не знала, как себя повести, чтобы предотвратить ссору. Но её участие в разговоре не было нужно. Межкровницы внимали друг другу и принимали решение, не предполагавшее её участия. Её голос в разразившемся диалоге не имел никакого веса.

– Пусть верит, – Смоль потёрла подбородок, задумчиво выдвинув нижнюю челюсть вперёд, и потупила взгляд.

Небрежно махнув на свою подругу и смущённую девочку рукой, Пурга смолчала и грузно упала на стул, спинка которого жалобно скрипнула, приняв на себя поджарое тело охотницы.

Джейн, ослеплённая малолетней наивностью, противилась принятию истины, попирала её, избегая разговоров о преступлениях эльфов Авелин против личности, против самой жизни.

Люди губили невинные жизни по незнанию, из страха за собственных чад. Они были сравнимы со зверьми, яростно оберегающими свои убежища и своё потомство от всего чуждого, непонятного и пугающего. Смерти они обращали во благо, а примитивность свою – в силу, которой сложно было противостоять. Толпы людей, вооружённых пылающими факелами, вилами и ружьями, переломили ход бессчётного количества судеб. Они были неудержимы, как штормовой вал, возвысившийся над лазурной гладью в лунную ночь. Враждуя с эльфами, опасаясь межкровников, сея гибель и разрушения, люди искренне верили в праведность своих суждений, защищали слабых и хворых из своих бесшёрстных стай. Они не сомневались в правоте, воспетой их старейшинами, однако не стремились сжить неугодных со свету.

Увидев кого-то странного, человек первым делом хватался за оружие и начинал обороняться, думая о своей семье. Эта черта была также присуща животному, загнанному в угол.

Люди несли боль, но не представляли столь явной угрозы. Чего нельзя было сказать о приспешниках Авелина.

Идеальные и высокодуховные создания, изолированные от земной черни непроходимыми лесами да острыми шпилями гор, варились в своём котле, воспитывая в себе чувство превосходства и исключительности. В отличие от хар’огцев, они не хотели водиться с другими расами, но и попросту игнорировать их существование не могли. Золотой град обагрялся кровью войн, что не были редкостью во времена Тьмы, когда в Авелинеле правил безумный деспот, ввергнувший во мрак тирании солнечную столицу.

Однако годы шли, с наскоком сменяя друг друга; деспотичные порядки уходили в прошлое, рождая из мглы светлое будущее. Поступившись жестокими принципами и догмами своего предшественника, Иммераль проводил активную политику по восстановлению мира между детьми Авелин, людьми и прочими расами, населяющими необъятные просторы прекрасного мироздания.

Но очарование и ум юного дарования, взошедшего на престол, не развеяли предубеждения вековечных приверженцев прежних общественных устоев. Они клялись новому королю в верности и услужливо соглашались с его предложениями днём, а ночью тайком, будто воры, покидали желтокаменные стены Авелинеля, выбирали из посрамлённых созданий жертв и измывались над ними. Долго, глумливо, беспощадно.

В перечне «недостойных жизни ничтожеств» числились люди, зверолюды, межкровники и некоторые другие малочисленные народцы, объединённые в общины, племена или культы. Самые отъявленные приверженцы радикальной идеи «Господства Чистокровных и Возвышенных» не чурались косо поглядывать даже в сторону хар’огцев, приведённых в этот мир волей Хар’ога – второго Вселенского Сына, брата милостивого Авелина.

Своих водных собратьев авелинцы невзлюбили из-за их равнодушия и снисходительного, лишь отчасти брезгливого отношения к простым смертным. Хар’агнецы всегда были отстранёнными и в раздорах на почве ненависти видели пустую трату времени. В сдержанной манере, им свойственной, они выразили одобрение Иммералю Торонату и поддержали его на первых этапах становления правителем. Это посеяло рознь между старожилами огненного народа и их братьями и сёстрами, укрывшимися на дне Хрустального Озера.

Порой Иммераль был слишком мягок и великодушен, чтобы признать очевидное: его подданные разделились на два лагеря. В первом лагере эльфы возрадовались упразднению противоправных законов вместе с ним, во втором – лицемерили и поносили молодого короля за его же спиной, в лицо жеманно улыбаясь да заливаясь певчей пташкой об уважении и обожании.

Джейн было опасно просто приближаться к златоглавой обители остроухих аристократов. Она нуждалась в признании короля, но пришлось бы из кожи вон лезть, чтобы его добиться, и маленькой девочке такое явно было не по силам. Бесспорно, она отличалась любопытством и прозорливостью, однако в глазах чванливых вельмож предстала бы обузой. Дитя, чью кровь сравнили бы они со сточными водами.

Подойдя к котлу, в котором шипела и булькала наваристая похлебка, Смоль оглянулась на Джейн. Она пыталась понять, было ли в этом детёныше что-то особенное. Внутренний стержень, способный вырваться наружу и пронзить врага в секунды смертельной опасности.

Закалённая огнём и холодом, Джейн выжила. Она была слаба и тщедушна, но, стало быть, и вправду могла на что-то сгодиться в будущем, раз уж Вселенная сжалилась над ней и одарила своим благословением, вдохнув жизнь в оцепеневшее тельце.

Черпак опустился в бульон, позолоченный маслом и травяным соком, утонул в мясной гуще и наполнился сытным супцом. Смоль разлила его по деревянным мискам, постучала половником по краю чугунного котла, стряхнула жирные капли и нетерпеливо облизнулась, вдохнув аромат, от которого протяжно заурчало в животе.

Скромная хибара вплоть до потолка заполнилась въедливым запахом яства. Голодно покусывая губу, Смоль снесла тарелки на стол и положила рядом с ними деревянные ложки. Они слегка разбухли от сырости, властвующей в погребе, и покрылись плесенью, которую Пурга старательно счищала накануне. В бытности своей охотницы столовыми приборами не пользовались, предпочитая отрывать мясо клыками, рвать сухожилия, обгладывать и обсасывать косточки, однако Джейн наверняка повредилась бы рассудком, изо дня в день наблюдая за кровавыми пиршествами, поэтому межкровницы пожалели её истерзанный ненастьями разум и отреклись от привычного уклада своей жизни. Но только на неделю. Ковырять отварную пищу ложкой и глотать маленькие кусочки было весьма утомительно. К тому же, мясо в бульоне теряло свой насыщенный вкус и кровавый смак. Оно делалось менее волокнистым и довольно мягким, из-за чего ныли клыки.

– Как вкусно пахнет, – проворковала Джейн, схватившись за ложку, и зачерпнула немного бульона.

Воспоминания о доме клином вонзились в зеркало действительности, разбив его вдребезги. Оказавшись за столом вместе со своими родителями, Джейн поняла, что снова утонула в бреду, мыслями вернувшись в минувший день. Сесилия готовила обед, и на крошечной кухоньке пахло совершенно иначе, по-домашнему. Стены не источали запах сырого мяса, что разделывалось в лачуге годами; в деревянных потолочных сводах не зияли дыры, затянутые паутиной, которую никто не старался убрать – видать, кое-как сдерживала дождевые капли.

Охотницы усердно корпели над едой, и Джейн понимала, что рагу, супы и другие изыски, отличные от излюбленного мяса, они соображали ради неё, чтобы она, несчастная деточка, не сидела голодной и набиралась сил. Йенифер была благодарна им за проявленное гостеприимство и доброту. Похлёбка пахла чудесно и наверняка обладала приятным вкусом, однако еда, приготовленная материнскими руками, была вкуснее всего. Джейн шмыгнула носом и сдержала колючие слёзы, поняв, что никогда больше не разделит трапезу со своими родителями.

Она поднесла ложку ко рту, подула и скорбно опустила взгляд. В лужице горячего бульона лежал остекленевший глаз, за кремовым шариком которого тянулась красная нить. Не то сухожилие, не то кожа – Джейн не знала, что это, а мёртвое око, сваренное с приправами и мясом, смотрело на неё в ответ.

– Смоль! – воскликнула Пурга, и её сердитый голос оттенило негодование. У неё в голове не укладывалось, как после огреха, связанного с запахом сырого мяса, подруга позволила столь явным потрохам добраться до тарелки их привередливого подкидыша. – Ты куда смотрела?! Снова ведь её напугаешь! – протянув руку к деревянной плошке, Пурга подцепила глаз когтями, впилась их остриями в мягкий шарик, упругий, как яичный белок, и поднесла к своим губам. – Джейн, отвернись-ка. Ты не ешь, так я съем.

Под приглушённые смешки раззадорившейся Смоли Джейн послушно отвела взгляд от Пурги, жадно облизывающей губы в предвкушении лакомого вкуса, и с ехидным прищуром воззрилась на черновласую охотницу, немо спросив о ситуации, ныне происходящей. Та пожала плечами и со смеху крякнула в кулак, когда Пурга надкусила перчёное око, и глазной сок, белёсый да маслянистый, брызнул ей в рот тонкой струёй, запачкал губы и каплями стёк по подбородку. Межкровница скользнула по влажным губам языком, слизала кисловатые жемчужины, протолкнула в клыкастую пасть потускневший глаз, сжала челюсти и прожевала его, не сводя довольного и насмешливого взгляда со Смоли, что прикрыла лицо ладонью, дабы не видеть, как обсасывались перемазанные в соке пальцы.

– О, хорошо пошло, – ударив кулаком себя в грудь, Пурга отрыгнула и показала сверкающие ножи волчьих клыков в диковатой ухмылке.

Смоль шлёпнула себя ладонью по лбу: откровенность названой сестрицы несказанно её удивила. Джейн, нервно улыбаясь уголком губ, возила деревянной ложкой по краю тарелки, размазывая тёмно-бордовую гущу с редкими вкраплениями зелени. Других сюрпризов на дне не оказалось.

Остаток трапезы все трое сидели в молчании. Пурга расправилась с обедом, звучно выхлебав содержимое чаши; Смоль тоскливо кусала черпачок деревянной ложки, скучая по сочным и волокнистым ломтям мяса. Бульон она выпила, а оставшиеся кусочки съестного уписывала всухомятку. Съев всё, она присосалась к краю кружки и сделала большой глоток, нетерпеливо, с жадностью странника, заблудившегося в пустыне, влив в свою глотку душистый чай. Чашка мгновенно опустела, по её стенкам растёкся коричневый налёт, а в приторных остатках плавали сушёные травы.

Джейн отобедала через силу: ей кусок в горло не лез. Костной решёткой вставал он поперёк горла и вязким комком подкатывал к корню языка, намереваясь спрыгнуть с него обратно в тарелку. Не глядя в миску, Йенифер съела всё, что в ней было, и откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Ослабевший организм начало клонить в сон, она засопела, умиротворённо причмокнув губами, но из дрёмы её вырвал требовательный стук в дверь. Поверхностное дыхание участилось, Джейн встрепенулась, побоявшись повторения трагических событий.

– Не за-а-аперто, – расслабленно протянула Пурга и почесала затылок.

Скрипнули старые петли, дверь резко распахнулась, со свистом влетела в стену и, покачнувшись, замерла. На пороге показалась сгорбившаяся Зарница. Джейн поражённо выпучила глаза, подивившись увиденному: в теле древней шаманки вилась, густела и постоянно росла недюжинная силища. Зато охотницы и бровью не повели, посмотрев на свою вековечную наставницу с вопросом во взорах.

– Девоньки, – прядя изорванными ушами, обратилась к ним старица и распушила рыжеватый хвост, местами посеревший от проплешин, – к Покровителю уж жрецы воззвали. Началось.

Все вскочили со своих мест, как по команде, и, провожаемые пристальным взором старухи, вышли из дому.

Распахнувшись, дверь выпустила на полуденный, степенно сменяющийся вечерними колодками эшафот домашний сумрак, разбежавшийся по углам испуганными мышами. На крыльцо накатывала бесплотным водяным каскадом глубокая, вспучившая свои берега река, в которой сливались в единую грязную толщу не капли, обтесавшие золотую кайму, а межкровный народ, отражённый в смазанном лике безропотного повиновения и одичавшего предвкушения.

Грай по-воинственному радостных голосов реял над скопищем смуглых и натруженных тел, спавшей косынкой ушедшей ночи веял над маковками чёрных, каштановых и седых голов, покачивавшихся в такт неторопливому, но уверенному шагу сотни ног. Ремесленники и мастерицы, охотники и охотницы, шаманки, жрецы и иные приверженцы тайной веры в столь же загадочного Покровителя влачились по залитому солнечными слезами проулку огромной и уродливой сороконожкой, шуршащей бессчётным количеством лапок и пощёлкивающей плоской пастью в поисках желанного насыщения. Шарканье сапог, топот босых ступней, тяжёлая поступь ботинок с толстой и грубой подошвой превратились в бахающий и шуршащий сонм, который напоминал копошение тараканов, залезших под оттопыренную половицу.

В толпе, безликой и ошалевшей, брели плечом к плечу сёстры, помеченные кровавыми перстами двух верных подруг – Жизни и Смерти. Рядом с ними ковыляла женщина в меховом оплечье, что голосила когда-то у костра, заводя воющую мелодию. Под руку она вела межкровницу, которая тоже запомнилась мгновенно прояснившимся глазам Джейн. Тенью, закутанной в неизменный потрёпанный плащ, брела не то женщина, не то девушка, понуро опустив голову. Из всех дев, что тем злополучным днём пели вокруг костра, она была единственной, чьё лицо не удалось приметить. Становилось промозгло и жутко от лёгкой недосказанности, которая могла растаять при малейшем прикосновении к ней: надо было только развеять морок, терновым венцом свернувшийся вокруг сокрытых висков.

– Кто это? – спросила Джейн, настойчиво вцепившись Пурге в руку. Тонкие паучьи пальцы впились короткими ногтями в белоснежное запястье, бугорки ноющих костяшек вздыбились и напряглись.

Зарница повела ухом и прислушалась. Её вид, не по возрасту озорной, задубелый и скованный предельной внимательностью, говорил, что медлить было нельзя, и выражал недовольство секундной заминкой. Огарок красного глаза, зажёгшийся под седой прядью, уколол сребровласую охотницу прямиком в червоточины прикрытых очей.

– Да так. Жрица одна, – наотмашь бросила Пурга, переглянувшись со Смолью. Взор её блестел талой тревогой. – Пойдём-ка. Не хочется, чтоб нас все ждали. Гнусно это, не по-нашему.

Истина, о которой просили девичьи уста, была спешно утаена под удобным предлогом, унесена шествием, ползущим на вымощенную камнем площадь, ныне вновь устланную пеплом, что Болотина собрала, а затем, напитав животной кровушкой, размазала по гладким камням сырой копотью.

Джейн такой ответ не удовлетворил, однако она рта не раскрыла, молча смирившись с вопиющей несправедливостью. Спорить не хотелось: нутро подогревало любопытство, неуёмное и жадное до зрелищных игрищ, плясок и ритуалов, о которых юный ум не помышлял и потому не мог вывести в фантазиях хотя бы примерные наброски грядущего, не имея о чём-то столь диком ни малейшего представления.

– Уж больно ты мала, Джейн. Изнеможешь спросонок и после обедни, пока дойдём, – с высоты своего роста пробормотала Смоль, пригнувшись к заспанной девочке, которая прибилась к их троице голодным и беззащитным щенком. – Полезай мне на плечи. И не боись, они у меня крепкие.

Вековечная шаманка противно кашлянула, приоткрыв сухие губы. Из чёрной щели скрипом дверных петель вырвалось дыхание, предвещающее гневную отповедь.

– Как ты плясать с ношей этакой собралась-то? – Зарница указала расщеплённым наконечником клюки на взволнованную Джейн. – На кой вы её с собой берёте! Знаете ж, что чужачке здесь не место. Уж сегодня точно.

Смоль закатила глаза, руками обхватила онемевшую девчонку за талию и, пригнув голову, взгромоздила её себе на шею. Усадив на широкие плечи, шероховатыми ладонями придержала её болтающиеся ноги за лодыжки.

– Да я так спляшу, что челюсть твоя ворчливая отвалится от удивления, – поправив чёрные пряди, Смоль позволила себе дерзкую, но не обделённую почтением усмешку. – Можешь в этом не сомневаться.

Придержав подругу за локоть, Пурга повела её в бурное течение плотских вод. Джейн вплелась пальцами в копну тёмных волос, чтобы не упасть, и посмотрела вперёд, поверх голов, знаменем возвысившись над грудой бредущих тел.

Вытряхнув из своих зениц искры разворошённого пламени, Зарница сплюнула вязкую слюну себе под ноги и, разразившись недовольным бормотанием, присоединилась к своим воспитанницам, вклинившись в живой поток.

Животные узы, цепями незримыми повязавшие руки тех, кто толкался и кучковался в неустанно бредущем потоке заблудших душ, были так крепки, что не брал их ни топор здравомыслия, ни серп одиночества, избранного прижизненным путём. Все – и отшельники, и краснобаи – объединились, навострив нелепые уши, которые были наградой за смешение кровей. Алые эссенции разных оттенков слились в упаднический нектар и лопались маслянистыми пузырями в костях, жилах и плоти межкровного народа, единого в своих бедах.

Непризнанные и отовсюду изгнанные, кочевали нелюди, шествием влачась по мрачной улице, и их хвосты задирались вверх, из-за чего столпотворение превратилось в канделябр, горящий разноцветными огоньками. Резная подставка с зажжёнными фитилями неслась, пересекая пролесок набекренившихся домов; каждый язычок пламени, опущенный в её чашу, подёргивался и трепыхался, объятый волнительным предвкушением. Джейн тоже была таким огоньком. Янтарной искрой, отлетевшей от мирового костра и растаявшей в лесных дебрях, в которых затерялись и особняком обжились подобные ей: помершие, остывшие, порицаемые и познавшие горечь гонений, тошнотворный вкус яростных слёз и жёлчи, от голода и бессилия вставшей поперёк горла.

Девочка, появившаяся на свет в результате союза эльфийки Авелин и человека, не была одной из межкровников, однако, сидя у Смоли на плечах, слушая хор сосредоточенных дыханий, рыков и грузных шагов, она чувствовала себя частью грядущего действа. Она была с ними, со всеми ними, грубыми, неопрятными, но не обделёнными сочувствием и пониманием. На миг Джейн почудилось, что и у неё из-под волос вылезли треугольные уши, но то был лишь порыв ветра, налетевший на тёмную макушку и хохолком поднявший непослушную прядь. Аккуратные росчерки телесного цвета, отходящие длинными отростками от покрасневших ушных раковин, были на месте. Изяществом, присущим детям Авелина, они напоминали Джейн о матери, о том, что она и вправду существовала, а не была желанным видением, обманом, нагло исказившим сиротливые воспоминания. Сесилия передала своей дочери наследие Солнечного народа, подарила ей частичку себя, продолжая жить памятной чертой в её внешности.