# Судьба животных. О лошадях, апокалипсисе и живописи как пророчестве

Морган Мейс

В 1916 году Франц Марк, один из главных художников немецкого экспрессионизма, погибает на полях Первой мировой. За три года до этого он пишет картину «Судьба животных», которая странным образом предсказывает и его собственную смерть, и мировой пожар, которым вскоре будет охвачена Европа. Пристально вглядываясь в полотно Марка, американский философ и арт-критик Морган Мейс обнаруживает тайные связи между представлениями об Апокалипсисе и духовной сутью живописи, между трагедией войны и опытом религиозного откровения. В этих поисках автора сопровождают художники Эдгар Дега и Пауль Клее, немецкий генерал Эрих фон Фалькенхайн, писатель Дэвид Герберт Лоуренс, философ Мартин Хайдеггер, а также Иисус Христос и бог Один, который вешается на ясене Иггдрасиль. Книга «Судьба животных» – сокрушительное и дерзкое размышление о катастрофе, пронизывающей мироздание.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

Morgan Meis

THE FATE OF THE ANIMALS

On Horses, the Apocalypse, and Painting as Prophecy

© Morgan Meis, 2022

© А. Зыгмонт, перевод с английского, 2024

© ООО «Индивидуум Принт», 2024

## Предисловие

В 2011 году я ходил в Музей современного искусства в Нью-Йорке на одну выставку. Называлась она «Немецкий экспрессионизм: импульс графики». В целом ту выставку я помню обрывочно. Но что помню – так это картину Франца Марка «Вселенская корова», которую тот написал в 1913 году.

Может, это все потому, что я много тогда общался с животными, но картина меня зацепила. По большей части, думаю, из-за глаз. Глаз той коровы. Глядели когда-нибудь живой корове в глаза? Точно вам говорю – становится жутковато. Коровы же, как считается, очень тупые. Пожалуй, что так. Как бы то ни было, это неважно. Дело не в интеллекте как таковом. Когда я взглянул в коровьи глаза где-то на лоне природы на севере штата Нью-Йорк, со мною что-то случилось – со мною случилось то, что нечто взглянуло в ответ. Создание, которое взглянуло в ответ, глядело спокойно и важно, будто с упреком. Не то чтобы корова сердилась. Она не сердилась. Корова просто глядела на меня. Упрек я выдумал сам, поскольку его ощутил. Пред лицом молчаливого и немигающего коровьего взгляда собственная разумность показалась мне жалкой и несущественной. Не выдержав, я отвернулся.

Затем, по прошествии скольких-то недель или месяцев, я столкнулся с той самой коровой на картине Франца Марка. Корова красного цвета. Она громоздится в центре картины, а вокруг сплетаются пейзаж и абстракция – такой у Марка тогда, прямо перед началом Первой мировой, был стиль. И черт меня побери, если я не узнал тех глаз – или, точнее говоря, того глаза. Левый глаз той красной коровы, следящий за всем бесконечным и терпеливым взглядом, – это сердце картины.

Марком я никогда особо не интересовался – пока не увидел эту картину. Спустя год или вроде того (точного времени не припомню) я набрел на издание писем Марка, которые тот отправлял своей жене Марии уже в бытность солдатом на Великой войне. Письма были настолько сильные, что их трудно было читать. Этот мужик, думал я. Он был живой. Какой же он был живой. И вот он здесь, по-прежнему жив в этих письмах – живее всех живых на мощнейших полотнах, которые написал в годы непосредственно перед началом Первой мировой.

Спустя некоторое время я отправился посмотреть одну из картин Марка в город Базель, это Швейцария. Картина называется «Судьба животных». В Базель я поехал на машине в компании моего дорогого друга Аббаса Разы – он живет в горном редуте в Бриксене, это Италия. По дороге мы угодили в жесточайшую вьюгу. Никогда не забуду ни краткую эту поездку, ни чувство, когда стоишь в музее перед огромной картиной. Из всех этих переживаний и мыслей, которые благодаря им прорвались наружу, и родилась эта книжка. Это вторая часть моей, как я ее называю, «Трилогии трех полотен», которая подхватывает какие-то идеи и темы из первой книжки – «Пьяного Силена». Но эту книжку можно читать независимо. Посвящаю ее моему вышеупомянутому другу, С. Аббасу Разе, и еще тому другу, которого мне так и не довелось встретить, – Францу Марку.

## I. Обнаружение сборника писем, которые солдат и художник отправлял жене во время Первой мировой войны, и признание того факта, что таковой сборник наталкивает нас на размышления о Великой войне – а это в своем роде был Апокалипсис

Несколько лет назад я купил одну книжку. Почему – не припомню, уж точно не из-за обложки или оформления, хотя часто я беру книжки именно из-за них. Порой книжка просто выглядит интересно, ее внешний вид во мне отзывается – и я достаю бумажник. Часто я не могу устоять перед книгами, изданными где-то на рубеже 1960‐х – 1970‐х годов. А еще иногда книжка оформлена столь убого, что это само по себе интригует. Так было и с этой книжкой.

Купленная мной книжка – английский перевод писем, которые сочинял жене художник Франц Марк. Тоненькое, в твердом переплете издание Peter Lang, серия American University Studies. На обложке доставшегося мне артефакта – порядка шести разных шрифтов. Какие-то слова закурсивлены, прочие нет. Кегли тоже шалят, и весьма ощутимо. Чувство такое, будто за минуту до типографии окончательный макет очутился в руках у маленькой девочки, и она тут же стала играть с ним и все менять, как ей вздумается.

Вошедшие в сборник письма датируются с сентября 1914 года по март 1916‐го. 4 марта 1916 года корреспонденция резко обрывается. Это была битва при Вердене, в тот день в голову Францу Марку прилетел осколок снаряда. Умер он не на месте, но и не сильно позже. Ему было 36 лет.

После кончины супруга Мария Марк сделала подборку его писем для берлинского издательства Paul Cassirer. Было это в 1920‐м. Издание вышло под заголовком Briefe, Aufzeichnungen, Aphorismen («Письма, заметки, афоризмы»). Таким вот маршрутом эти личные послания, написанные рукой погибшего в битве при Вердене немецкого солдата, были обнародованы по-английски. «„Письма с войны“ Франца Марка относятся к сокровищам немецкой литературы XX века», – гласит первая же фраза в предисловии к оригинальному изданию писем Марка в R. Piper & Co. Этого я, покупая книжку, не знал. Не знал, что это сокровище. А может, и знал. Может, каким-то образом я и вправду знал, что это сокровище. Мне досталось сокровище – а я об этом и знал, и не знал.

Дата на самом первом из писем Марка, которое было написано почти за два года до его гибели под Верденом, – «1 сентября (1914), осень!» Первое предложение: «Сегодня впервые стояли в дозоре, я и еще восемнадцать человек; дивная осенняя ночь, усыпанный звездами небосклон – очень трогательно». Последнее из писем отправлено из-под Вердена в день его смерти и начинается так: «Дорогая, представь себе: сегодня получил письмецо от людей, у которых был расквартирован в Максштадте (Лотарингия), а внутри – твое письмо на день рождения». Ближе к концу этого последнего своего письма Марк говорит: «Не беспокойся, я справлюсь, и здоровье мое в порядке». Спустя несколько часов его не стало.

Битва при Вердене (хотя в Первую мировую вообще было много в высшей степени поразительных и ужасных сражений) – она уникальная. Некоторые до сих пор разбирают ее по косточкам. Прослеживают передвижения войск и прочие замысловатые военные подробности. Знают наперечет имена участвовавших в ней генералов и офицеров рангом помладше. Для этого нужна некоторая дотошность, некоторый тип мышления. Его уместно будет назвать «клиническим» – со всем позитивным и негативным, что несет это слово. У меня такого клинического мышления нет. Я и «клиническое» – это как чемпион мира по боксу и нейрохирургия.

По правде, есть у меня подозрение, что люди, которые как с писаной торбой носятся со всеми этими подробностями про Верден, пытаются своим вроде как бесстрастным подходом что-то взять под контроль. Что-то насчет этой битвы невыносимо для них – для чего-то у них внутри. Все эти факты про битву, ее реальность, что она в принципе когда-то была – это играет на некоем чувстве, некоем глубинном отчаянии или страхе. Исследовать эту битву значит совершить на этот страх вылазку – взять его в кольцо, так сказать, всякими аналитическими инструментами, которые у нас есть.

Но нет ли тут и желания? Может, тут страх вперемешку с желанием? Человек, который исследует Верден клиническим способом, не знает, что ему делать с этой мощной взвесью из страха с желанием, и такие вот люди становятся ботаниками – притом, что, наверное, на самом деле в глубине души им хочется ринуться в эту битву, реально участвовать в этой битве, убивать в этой битве и умереть в этой битве – хотя в каком-то ином еще смысле им бы ни в коем случае этого не хотелось. Им хочется, но и не хочется. Изучая ту битву с безопасного расстояния и участвуя в ней таким образом, они получают какое-то удовольствие, но это же расстояние вместе с тем – своего рода пытка.

Желания вот так понимать эту битву или совершать на нее вылазку у меня нет. Но я нередко возвращаюсь к Вердену мыслями. Случись ему всплыть в беседе, по радио или в книжке – и сердце мое бьется чаще. Помню, как много лет назад смотрел по телевизору документалку про Первую мировую и, в частности, про Верден. Из уст рассказчика прозвучала такая фраза: «Это сражение было одним из самых жестоких, самых зловещих в военной истории». Говорил он, насколько я помню, с британским акцентом. И сделал особое ударение на этих словах, что сражение было «жестокое» и «зловещее». Едва ли когда-нибудь раньше я слышал, чтобы битву называли в документалке «зловещей». Жестокой – да. Но война – она такая всегда. Поэтому удивительно, что в этом конкретном фильме после слова «жестокое» рассказчик сказал и что-то еще. Он продолжает, и голос его становится выше и громче. Слово «зловещая» он произносит, будто плюясь. Непохоже на те слова, какие обычно выбирают и произносят в документалках по телевизору.

В «Тропах славы» у Стэнли Кубрика есть одна сцена. Полковник Дакс (в исполнении Кирка Дугласа) идет по траншее. Использована следящая съемка – или, может, следовало бы сказать «двойная следящая съемка». Дакс идет по траншее, и мы наблюдаем выстроившихся там людей. Всю эту сцену мы видим его глазами. Солдаты расступаются перед полковником. Далее камера переключается на следящую съемку в обратном направлении. Мы наблюдаем эту же сцену, но глазами смотрящих на Дакса солдат. По обе стороны от траншеи начинают падать снаряды. Нам показывают, что Дакс глядит на часы. Задерживается в наблюдательном пункте. Снаряды разрываются чаще. Дакс вынимает из кобуры револьвер и берет в зубы свисток. Выпрыгивает из окопа и дует в свисток. Камера отдаляется. Сотни людей выскакивают из окопов и под шквальным огнем продвигаются среди разрывающихся снарядов. Полковник Дакс машет рукой, командуя наступление – через мотки колючей проволоки, ямы, грязь, обломки разрушенных домов и разорванные в клочья тела.

Вот и вся сцена, весь ужас окопной войны примерно за пять минут. Ужас, но и не только. Что же здесь не только ужасает, но еще и обескураживает? Часы. Четкий временной расчет. Такой временной расчет был в Первую мировую принципиальным моментом окопной войны. Время обстрела нужно было рассчитывать вплоть до секунды – так снаряды, по крайней мере в теории, будут разрываться непосредственно перед наступающими солдатами, расчищая им путь сквозь ряды неприятеля, но не заденут при этом своих. На практике, разумеется, была куча случаев, когда расчеты давали сбой – с катастрофическими последствиями. Но если не придираться к ошибкам, эта война строилась на временном расчете. Четком расчете.

Чувство от этого факта – примерно такое, как если бы человек попал в ад и обнаружил, что там над озерами серы и пламени ходят трамвайчики – причем по неукоснительно точному расписанию.

Говорят, что мужчина, который на момент битвы при Вердене командовал немецкими силами, – а звали его Эрих Георг Себастьян Антон фон Фалькенхайн – вступил в сражение с четким (вот и опять это слово, «четкий») намерением устроить битву на истощение. Иначе говоря, в этой битве он не стремился ни выиграть, ни проиграть. Вместо этого он хотел создать такую ситуацию, чтобы было как можно больше смертей. Хотел заставить французскую армию истечь кровью. Вероятно, он понимал, что какой-то кровью поплатится и его армия тоже. Так уж устроены битвы. Фалькенхайн, конечно, надеялся, что за счет тактического превосходства ему удастся пролить больше крови, нежели потерять.

Но сам этот факт, что Верден был спланирован именно с целью заставить врага истечь кровью, делает эту битву чем-то беспрецедентным даже по меркам Первой мировой – войны, в которой поразительно жестокие, опустошительные и зловещие битвы шли вообще сплошняком. Под Верденом стало внезапно явным одно обстоятельство, которое в прежних сражениях в Первую мировую было лишь имплицитным – тайным, если угодно. Под Верденом война обратилась в машину для убийств и таковой себя осознала. В отличие от более ранних битв в Первую мировую, которые были машинами для убийств по факту, Верден как машина для убийств был именно сконструирован. Тут можно лишь строить домыслы, но нетрудно представить, что если бы сконструированная им под Верденом машина для убийств всосала и порешила затем все население Франции целиком, то это, с точки зрения Фалькенхайна, было бы эффективно и здорово. В реальных условиях это, конечно, было недостижимо. Чтобы в одной битве убили вообще всех – такого не бывает. Но как же сама идея – идея единственной битвы, в которой убьют вообще всех, каждого из ныне живущих, повсюду? Не бродила ли где-нибудь в педантичном мозгу пруссака Фалькенхайна идея той битвы, где убьют вообще всех, – битвы, которая будет действительно и по правде совершеннейшей и обстоятельнейшей из всех спланированных когда-либо, в которой в итоге умрут вообще все? Короче, чего бы там Фалькенхайн ни пытался устроить конкретно, народу он угробил порядочно.

Именно с этой целью, как мы уже указали, – по крайней мере теоретически – был устроен Верден. Он был спланирован так, чтобы убили как можно больше людей. В мемуарах, написанных уже после войны, Фалькенхайн сравнил ту битву с насосом. Для него Верден был насосом, чтобы выкачать из французской армии кровь до последней капли. Насос для выкачивания крови из тел – метафора на удивление механистическая. Но именно так вроде бы все и представлял себе Фалькенхайн.

Подсчитано, что Верден обошелся в 375 тысяч смертей французской стороне и в 335 тысяч – немецкой, то есть за какие-нибудь триста дней, пока длилась битва, погибло более 700 тысяч человек. Среди французов, как и рассчитывал Фалькенхайн, смертей было больше, чем среди немцев. Но все-таки думается, что Фалькенхайн вряд ли предвидел расклад, при котором его же армия, то есть немцы, потеряют убитыми более 300 тысяч. Его кровокачка, видимо, все-таки вышла из-под контроля. Вместо того, чтобы выкачать кровь из французов, стратегия Фалькенхайна обернулась тем, что кровью – до полного их истощения – истекли обе армии. И обосновать это в плане захваченных территорий или же достижения стратегических целей было довольно-таки затруднительно.

Фалькенхайн и вправду устроил насос, чтобы выкачивать кровь из армий. Но насос этот оказался таким большим, что выкачал жизнь из трех четвертей миллиона людей. Он просто выкачивал кровь – и кровью сочился.

Жертвой фалькенхайновой кровокачки стал и уже упомянутый Франц Марк. Марк был немцем и, по стратегии Фалькенхайна, в числе жертв не планировался. Еще Марк был художником и одним из основателей известного художественного объединения Der Blaue Reiter («Синий всадник»). В тот или иной момент членами или друзьями Der Blaue Reiter были такие знаменитые художники, как Кандинский, Август Макке и Пауль Клее. Августа Макке тоже убили в боях Первой мировой. Его убили 26 сентября 1914 года, почти на два года раньше, чем Франца Марка. Гибель Макке стала для Франца Марка тяжким ударом. 23 октября того же 1914‐го Марк писал Марии из городка под названием Ажевиль, что в департаменте Мёрт и Мозель на северо-востоке Франции. «Гибель Августа – ужас для меня, – писал Марк, – как мне преодолеть ее изнутри и какую занять позицию относительно нее – последнее вполне буквально; голый факт не укладывается у меня в голове».

## II. Ужас и скорбь Первой мировой все ближе подводят нас к одной конкретной картине, которую Франц Марк написал прямо перед началом войны, и мы бы отчаянно хотели эту картину понять, но как это сделать – пока не знаем

Смерть людей вроде Августа Макке и Франца Марка напоминает нам об одном обстоятельстве – если задуматься, вполне очевидном. Солдаты, погибшие в сражениях в Первую мировую, были не только солдатами, но еще и обычными, рядовыми жителями Германии, Франции, Англии, Америки и разных других стран. В большинстве своем – молодыми. Положение этих молодых людей в обществе было самым что ни на есть разным. Одни из рабочего класса, другие – из аристократии. Все подряд. Некоторые из тех, кто погиб под Верденом, были как Франц Марк – художники и интеллектуалы. Такая вот простая истина битвы при Вердене: в ту кровокачку засунули массу людей – самых что ни на есть разных. Кровокачке Вердена скормили широчайший срез мужского населения Германии и Франции.

Следует, разумеется, полагать, что люди вроде Августа Макке, Франца Марка и еще люди вроде Эриха фон Фалькенхайна не то чтобы очень хотели погибнуть в сражениях Первой мировой. «Давайте прямо сейчас все пойдем и умрем», – никто такого не говорил. Ну, то есть из головы трудно выкинуть мысль, что как-то, каким-то причудливым образом, люди действительно имели это в виду – «давайте прямо сейчас все пойдем умирать». Но никто такого не говорил. И еще, как мы знаем от Франца Марка, когда реально умирали конкретные люди, которых он знал лично, вроде Августа Макке, – для его системы координат это было шоком, к такому он был не готов. У него не было инструмента, чтобы подступиться к этой новой действительности – когда столь яркая личность может внезапно погибнуть в самом расцвете лет. Из писем Франца Марка мы знаем, что он надеялся пережить войну и, в частности, надеялся пережить Верден. У нас даже есть письмо (выше была цитата из него), которое Франц Марк написал жене в последний день жизни. Это письмо надежды – его автор рассчитывает, что выйдет из горнила войны живым. Справедливо также предположить, что Франц Марк был не очень-то без ума от составляющих суть войны убийств и смертей, – на поверхности, во всяком случае, этого нет.

Спустя пару дней после письма от 23 октября 1914 года Франц Марк отправляет Марии еще одно. Заканчивается оно так: «Чувствую себя хорошо, но мне очень грустно. Не могу смириться с гибелью Августа. Сколько же мы все потеряли – это подобно убийству; не могу принять солдатскую трактовку „смерти от вражьей руки на благо страны“, хотя вообще к ней привык. Ужасно страдаю от этого».

Некую форму такого страдания наверняка испытывал и Эрих фон Фалькенхайн. Вряд ли убийства и смерти приносили ему какое-то удовольствие. Его замысел устроить под Верденом ту кровокачку, сколь бы жуткой и образной эта метафора ни была, – это вовсе не замысел убивать просто ради убийства. Фалькенхайн, конечно, воображал, будто его кровокачка – это механизм, который поможет закончить войну. Назначением его кровокачки было, видимо, измотать французскую армию до того состояния, что французы, как говорится, просто бы выкинули белый флаг. Французский народ был бы сыт всем этим по горло. Политики добивались бы прекращения огня и предлагали бы какие-то условия мира. Может, французы сходу признали бы поражение. Или французские солдаты взбунтовались бы и сложили оружие, увидев, сколько их боевых товарищей истекли кровью под Верденом. В воображении Эриха фон Фалькенхайна все эти варианты исхода, как следует полагать, отнюдь не были невозможными. В своих мемуарах, о которых мне только рассказывали, а сам я их не читал, и в позднейших трактатах про Первую мировую и, в частности, про Верден, которых я не читал тоже, Фалькенхайн делает множество заявлений в таком духе.

В августе 1916 года Вильгельм II освободил Фалькенхайна от обязанностей командующего немецкой армией – по большей части из-за битвы при Вердене, которая считалась его неудачей. Тот сразу или почти что сразу взялся за писанину. Как и большинство военных, он писал, чтобы объясниться и оправдаться. Писал, чтобы обосновать свои поступки для анналов истории. В 1922‐м Эриха фон Фалькенхайна не стало. В текстах, написанных примерно за пятилетний период между смещением с поста и кончиной, он пытался объяснить, что целью его ужасающей стратегии при Вердене было вообще-то окончить войну поскорее. Верденская кровокачка, с точки зрения Фалькенхайна, перекачивала вдобавок и милосердие. Вся эта машина для убийств была задумана лишь затем, чтобы прекратить убийства.

В стратегии Фалькенхайна, которую тот применил под Верденом, и вправду была ясная логика. Насколько эта стратегия была дальновидной и какими тактическими мерами воплощалась в жизнь – про это можно вести изощренные дебаты (их уже много вели и ведут поныне). Рассуждать про эти дебаты я не хочу, да и не слишком-то мне они интересны.

Сам я, опять-таки, задаюсь вопросом: не было ли у Фалькенхайна и другой части – части, запрятанной глубоко в нем самом и причастной тем силам, которых он в полной мере мог никогда не осознавать, – силам, которых никто из нас не может осознавать в полной мере – которые натолкнули его на мысль создать кровокачку, и при этом он знал (назовем это знание бессознательным), что этот его насос будет погибелью мира, что это, так сказать, будет воплощенная смерть, и что смерть эта скосит под корень француза и немца, коровку, букашку, травинку – короче, выкосит саму жизнь.

Один военный стратег, которого мне довелось знавать, однажды заметил, что я столько читал и думал про Первую мировую и, в частности, про Верден, что стал «неуравновешенным», – так он выразился. «Далековато вы забрели от области своих компетенций», – так он мне заявил. Усугубляя ситуацию, я поведал своему военно-стратегическому приятелю, что впервые размышления о Первой мировой посетили меня, когда я увидел картину с изображением всего сущего. Так вышло, что нарисовал эту картину Франц Марк. Нарисовал он ее в 1913‐м, за год до начала Первой мировой. «Судьба животных» – под таким названием известна эта картина.

На первый взгляд эта картина – произведение раннего европейского абстракционизма. Ее вдоль и поперек простреливают росчерки цветных линий. В самом деле, полотно – настоящая выжимка из всяких там авангардных направлений в искусстве, которые щедро плодились тогда в Европе. В живописи Марка есть следы музыкально-лирических абстракций Кандинского. Еще можно разглядеть более резкую абстракцию Робера и Сони Делоне и, так сказать, холодность кубофутуризма. Очевидно влияние русского конструктивизма, протосупрематизма, итальянского футуризма. Все эти «-измы» европейской живописи начала XX века на картине Марка тут как тут.

При ближайшем рассмотрении, однако же, картина – не совсем абстрактная. Стоит глазам привыкнуть к тому, чтобы вообще смотреть на эту работу, как видишь животных. Отсюда и название картины. Полотно вдоль и поперек рассечено линиями чистого цвета, но все это художническое дело происходит не в вакууме. Это дело происходит где-то и, что еще важнее, – с кем-то. Оно происходит, так скажем, с животными. И то, что происходит с животными – оно нехорошее.

Что судьба животных на картине Франца Марка складывается не очень удачно, мы знаем из росчерков цвета, которые безошибочно передают идею насилия. Животные (особенно синеватый олень, который посередине снизу) испытывают некую сильную муку. Этот застывший синий олень чуть приподнял переднюю левую ногу от земли, голова и шея у него запрокинуты до предела. Животное будто заходится в крике. Будто его пронзило одним из простреливающих центр картины желто-оранжевых цветовых стержней.

Приносят ли этого оленя в жертву? Но кто приносит оленя в жертву – и ради чего?

## III. Выясняется, что солдат и художник Франц Марк еще и очень любил жизнерадостно-игривых коровок и вдобавок не был пацифистом. Короче говоря, выясняется, что в голове Франца Марка жизнерадостные коровки как-то уживались с войной

Картина «Судьба животных» поражает еще сильнее, если принять во внимание, что менее чем за три года до того, как написать «Судьбу животных», Франц Марк написал «Желтую корову». «Желтая корова» изображает одну из самых жизнерадостно-беззаботных коров, каких видывал мир. Пресловутая желтая корова, иначе и не скажешь, резвится – притом, что взрослым коровам такие занятия обычно даются с трудом. Но вот тем не менее у Марка желтая корова резвится. Желтая корова вскидывает задние ноги и вприпляску скачет себе по просторам. На заднем плане картины есть еще пара красных коров, и эти коровы хотя и не резвятся вприпляску, но тоже мирно и жизнерадостно пасутся на склоне.

Почему эта желтая корова у Франца Марка такая довольная? Наверняка и не скажешь. Сама корова никак свое поведение не объясняет. Хотя именно коровам резвиться несвойственно, другие животные в природе иногда таким занимаются. Понаблюдайте хоть сколько-нибудь за животными, погруженными в свои обыденные дела, – и увидите, что иногда на них внезапно что-то находит и они резвятся. Да, как правило эти резвящиеся животные – молодняк. Однако же не всегда. Похоже, что все животные – животные вообще любых видов и возрастов – подвержены внезапным проявлениям бессмысленной радости.

В прежние эпохи наподобие той, когда родился Франц Марк (а он родился в 1880 году), для людей из всех слоев общества близкое общение с животными – по крайней мере с теми одомашненными животными, каких можно встретить на ферме, – было гораздо привычней. Францу Марку частенько доводилось бродить где-нибудь в сельской местности, наблюдая за поведением коров, овец, козлов, оленей и другой живности. Непосредственно перед 1911 годом, когда Марк написал свою «Желтую корову», он проводил порядочно времени в деревне и поведение животных было очень ему интересно. Лето 1905‐го Марк провел в блужданиях по Баварским Альпам. Там он видел животных и начал их зарисовывать. Особенно его тогда занимали овцы. В 1908 году Марк сделал пастельный рисунок с двумя оленями. В 1909‐м закончил картину маслом «Большой пейзаж I». Картина изображает нескольких лошадей, сгрудившихся в правом нижнем краю полотна. Лошади тогда завораживали Марка как-то особо.