# Старые недобрые времена – 2

Василий Сергеевич Панфилов

1856 год, только что закончилась Восточная война, в которой попаданец, не по своей воле, принял самое непосредственное и живое участие. Позади осада Севастополя, Чёрная речка, личный героизм и шпицрутены…

… и он, Ванька, уже не раб! Он привык убивать, привык действовать, смотреть через прицел ружья и драться врукопашную – насмерть!

И после этого – оставаться рабом? Нет уж… и свободу он взял – сам, не спрашивая никого! Впереди – новая жизнь, где всё-всё будет иначе… и уже – не в России.

# Василий Панфилов. Старые недобрые времена – 2

## Пролог

Начало марта – далеко не лучшее время для путешествий по Балтийскому морю, сказать, что море волновалось, это не сказать ничего! Рыбачий баркас мотало, бросало, швыряло и закручивало так, что Ванька, отбоявшись своё в первые часы, держался на чистом упрямстве и стиснутых зубах.

В голове – никаких внятных мыслей, если не считать за таковые «Да когда ж всё это закончился!» и «Господи, да лучше сдохнуть…»

Так плохо ему не было никогда… хотя вернее сказать – так долго.

Плети или шпицрутены, это не то, о чём можно отзываться с пренебрежением, но экзекуция такого рода всё ж таки конечна… и скоротечна, хотя, когда тебя гонят сквозь строй, так не кажется! А потом, разумеется, горячка в полубреду, жар, постоянная жажда и прочие неизбывные прелести рабского состояния или солдатчины.

Но Ванька, выблевав за время путешествия решительно всё, что было, и, кажется, на годы вперёд то, чего и не было, решил для себя, что если он и будет путешествовать по морю в дальнейшем, то только в случае крайней на то необходимости!

Состояние его усугублялось и размерами судёнышка, на котором решительно негде уединиться, и постоянной, неизбывной ледяной сыростью, от которой промёрзли суставы, и совершенно невообразимым, пропитавшим всё и вся запахом рыбы – свежей, несвежей, копчёной… любой, какую только можно вообразить.

К этому добавлялся и страх – не то чтобы довлеющий… но постоянная, липкая опаска, настороженность, они разъедали душу ржой. Да и, по правде говоря, рожи у финских матросов те ещё!

… впрочем, на самом деле рожи как рожи – такие, какие им и положено быть у рыбаков, не обременённых ни интеллектом, ни высокой моралью, да к тому же подрабатывающих по случаю контрабандой – со всеми втекающими и вытекающими.

Ванька понимал, что он, очень может быть, зряшно накручивает себя, но поделать с этим решительно ничего не мог…

… да и, пожалуй, не хотел!

Упрямство, желание доказать невесть что невесть кому, да в значительной степени опаска и заставляли его держаться во время путешествия, цепляясь за канаты, борта и саму жизнь.

А ещё – держать наготове дерринджер, позаимствованный в кабинете хозяина, теперь уже навсегда – бывшего.

Эта ли, опаска ли… а может, рыбаки и не имели никакого желания его грабить, но наконец – берег! Пока ещё полоска, смутно виднеющаяся вдали, иногда пропадающая в тумане и снова появляющаяся через несколько минут.

– Ка-амни, – тягуче сообщил ему владелец баркаса, немолодой широкомордый финн с льдистыми прозрачными глазами, в которых отражается небо, – вто-оль перека пойтём, эт-та толка.

Сообщив пассажиру информацию, он потерял к Ваньке всякий интерес. Отойдя, он отдал несколько команд на финском, и двое матросов, такие же широкомордые, коренастые, похожие на него, как близкие родственники, захлопотали с канатами и парусами, начав что-то тянуть, чем-то хлопать, перемещаться по баркасу…

… и у попаданца вновь разыгралась паранойя. Засунув одну руку за пазуху и сжав дерринджер, он нервно следил за матросами, а те, в свою очередь, диковато косясь на него, заставляли нервничать ещё больше…

… и где в этом клубке начало и конец, сам чёрт не разобрал бы!


Наконец, судёнышко пристало к берегу – совершенно обычно, пологому, не обустроенному в должной мере пристанями и прочими атрибутами цивилизации. Всего-то несколько длинных сараев, крепко, ещё издали пахнущих рыбой, развешенные на жердях сети, норовящие взлететь в порывах злого северного ветра, да поодаль от берега виднеются несколько неказистых домов, выкрашенных красно-коричневой краской.

Это, впрочем, понятно и ожидаемо, Аландские острова – провинция невозможно, невообразимо глухая даже по меркам Финляндии, а это – показатель! Но…

… всё не так однозначно.

Недавно ещё острова были частью Российской Империи, отойдя к ней по результатам полузабытой Русско-Шведской войны 1808–1809 гг.

Власти России, необыкновенно возбудившись поначалу возможностью грозить, стращать и не пущать не только Шведа, но и всю Балтику разом, затеяли было строительство циклопической крепости…

… да как водится – не то передумали, не то проворовались, и крепость, хотя и производила со стороны грандиозное впечатление, ничего, кроме этого впечатления, собственно, и не производила, не защищая толком самою себя…

С началом войны этот грандиозный долгострой был взят за четыре дня, и притом без большой крови. Взят… и уже ясно, что назад не отдадут.

Большая часть русского гарнизона, состоявшая из финнов, оказалась в плену, и, признаться, детали тех событий попаданцу не слишком-то интересны.

Но вот то, что на Аландах оказались представители оккупационной администрации, открыло не то чтобы окно возможностей…

… но уж форточку – точно! В которую он, собственно, и собрался вылезти.


Утверждать, что здесь вершится Большая Политика, было бы большим преувеличением, но и у оккупационной администрации, и у местных властей, и у военных чинов в штабах повыше есть здесь свои интересы. Аланды хотя и дыра-дырой, но некоторую стратегическую ценность, пусть и частного характера, они представляют.

А значит, и оккупационные власти, и местная администрация, получили не то чтобы широкие, но вполне значимые, а главное – расплывчатые полномочия.

Немаловажен и тот факт, что оккупационная администрация хотя и имеет формального руководителя в лице престарелого британского пехотного капитана, тихо и уверенно спивавшегося ранее на пенсии, но и французы, и итальянцы, и, кажется, решительно все Союзники, назначили на Аланды хотя бы одного своего представителя, и каждый – с полномочиями!

Ванька, услышав это, и вспомнив свой недолгий, но насыщенный опыт штабной работы, возбудился не на шутку. Хотя ранее он планировал легализоваться через Вольный город Гамбург, Аланды он счёл не иначе как подарком Богов!


Если верить осторожным, но устойчивым слухам, аферы, несмотря на невеликий масштаб собственно островов и вообще, и в рамках мировой политики, проворачиваются сейчас знатные. Первое место, разумеется, занимают военные снабженцы со своими интересами…

… но для Ваньки важнее – возможность получить документы настолько легальные, насколько это вообще возможно, и если повезёт, недорого.

Схем для этого придумано великое множество, но суть у всех них одна – искатель обращался в военную или местную администрацию, смотря по тому, в какой он был ситуации, и что ему казалось предпочтительней, и жаловался, к примеру, на утрату документов.

Мзда за это, если верить слухам, невелика, и, если верить им же, при толике удачи, разжалобив кого-то из администрации, можно обойтись и вовсе без оной.

С этими документами искатель шёл в другую инстанцию, где ему, на основании несколько сомнительных справок и несомненных, настоящих денег, выписывали бумаги более качественные, способные пройти надлежащую проверку.

Пробыв на Аландах некоторое время, можно, при некоторой удаче, обрасти документами, вызывающими уважение если не качеством, то хотя бы количеством! С такими бумагами вряд ли можно всерьёз претендовать на родство с аристократическими семействами или место управляющего банком, но для обывателя вполне довольно.

Лазейкой этой, разумеется, пользуются прежде разного рода сомнительные люди, создающие себе, на всякие разные случаи, запасные личности…

… и беженцы, в том числе и беглецы из Российской Империи, прежде всего из Западных её губерний. Значительная часть таких людей пересекла границу нелегально или по подложным документам. Или, может быть, документы вполне легальные… но есть, как говорится, нюансы!

Нюансы эти чаще всего не связаны с уголовщиной и не слишком часто – с политикой, а вот с бюрократией Российской Империи – громоздкой, неповоротливой и очень недружественно настроенной и к подданным вообще, и тем более, тем из них, кто стремится избавиться от этой сомнительной чести.


Снисходительность к беженцам со стороны оккупационной (прежде всего) администрации вызвана и обычной для военного времени неразберихой, когда правая рука не ведает, что творит левая, а разного рода беженцев, вынужденных переселенцев и переселённых лиц вполне достаточно, чтобы эти брызги долетали до самых глухих уголков…

… и несомненным, не слишком даже скрываемым желанием победителей уязвить хоть чем гордость побеждённых! Принять, так сказать, личное участие в Победе.

Сейчас одни – могут хоть как-то проявить себе, оказать содействие и участие…

… а другие, соответственно, вынуждены молчать, закрывать глаза и скрипеть зубами, потому что – какие там ноты, какие ответные меры?!

Ещё, пожалуй, в этой неразберихе есть игра в долгую от британцев и французов, но здесь попаданец разве что смутно догадывается, представляя всё это очень примерно, и не факт, что верно.

Сколько среди этих беженцев, переселенцев, эмигрантов и сомнительных личностей разного рода агентуры, Бог весть… но есть, наверняка есть! И очень может быть, что по документам их окажется сильно больше, чем фактически прошло и пройдёт через Аланды, а там…

Вариантов достаточно, и все они такие… умозрительные и отчасти – конспирологические, так что, подозревая наличие в том числе и российской агентуры, Ванька решил не откровенничать. Во избежание…


– Ф-фот и фсё, су-ударь, – прервал Ванькины размышления владелец судна, – исфольте ра-асплат-титься!

– Конечно, капитан Матти, – тут же отозвался паренёк, – как и договаривались!

В животе у него не то чтобы запорхали бабочки, но тягучий, давнишний, въевшийся страх изрядно отступил, и рыбаки, ещё недавно казавшиеся прожжёнными уголовниками и убийцами, показались ему сейчас милейшими людьми. Ну разве можно хоть в чём-то подозревать этих милейших людей?! Соль земли, цвет нации…

Накатившее облегчение захлестнуло его с головой и появилось желание пригласить этих достойнейших людей в кабак, чтобы вместе выпить, посидеть душевно, посмеяться вместе над недавними Ванькиными страхами, и, может быть (чем чёрт не шутит!) побрататься, поделиться с ними своими проблемами и выслушать чужие…

Прикусив изнутри щеку, до крови, даже, наверное, до кровищи, попаданец несколько отошёл.

– На берегу, как и договаривались, – чуть поморщившись (щека болит!) сказал он.

– Та-а, – тягуче покивал капитан, – на береку-у.

Багаж у Ваньки невелик, хотя и не сказать, что мал, так что, нарочито небрежно скинув мешок с деньгами и документами на берег, чуть поодаль от накатывающихся волн, он, держа в руках саквояж, прыгнул с баркаса на гладкие, обкатанные водой камни, едва удержавшись на ногах.

Берег внезапно оказался неустойчивым, шатким, норовящим ускользнуть из-под ног, но – справился, и, подхватив мешок, отошёл на десяток шагов от берега, подальше от волн и брызг, от гниющих водорослей вперемешку с ракушками, мелкой рыбёшкой, медузами и прочей живностью, что выносит море.

– Так-с… он покосился на матросов и те, понятливые, отошли подальше, дабы не нервировать непростого пассажира.

– Вот, капитан Матти, как и договаривались, – открыв саквояж, он принялся доставать завёрнутые в тряпицы недорогие украшения, разворачивая каждое и показывая финну.

Подобраны они так, чтобы хорошо лечь в легенду о варшавском мещанине Ежи Ковальском, который, вляпавшись в историю с политикой, решил благоразумно покинуть пределы Российской Империи, расплачиваясь ценностями не то чтобы фамильными, но вполне уместными для мещанской семьи с некоторой «историей».

– Та-ак, та-ак… – кивает финн при виде каждого украшения, чуть сглатывая и нервно дёргая кадыком. Его широкое лицо, напротив – излишне неподвижно, напоминая грубо вырезанную деревянную маску, и это лучше всего показывает и то, насколько попаданец обманулся с ценами…

… и пожалуй, то, что капитан Матти прежде всего рыбак, а если и контрабандист, то разве что на сдачу, по мелочи.

Украшения идут даже не в полцены, а едва ли за треть, а плата за проезд на Аланды, напротив, завышена как бы не вдвое.

Но с учётом Ванькиных обстоятельств… в общем, его всё устраивает. Наверное, поторговавшись как следует, или просто потолкавшись по кабакам, можно было бы сторговаться дешевле… но с ничуть не меньшей вероятностью он бы нарвался на серьёзные неприятности, так что – пусть!

Да и украшения – те самые, купленные бывшим хозяином специально для наспех продуманной легенды, всё равно пришлось бы продавать, и очень вряд ли, что за достойную цену.

Брошки, табакерки, коралловые бусы и дешёвые серебряные серёжки разглаживают морщинки на лице северного морехода, оставляя в прошлом тяжёлый переход и взаимную опаску.

– Ф-сё, – кивнул наконец капитан Матти, – Сут-тарь…

Коснувшись шапки двумя пальцами, он, не оглядываясь на недавнего пассажира, пошёл навстречу не то таможеннику, не то…

… определить принадлежность человека, одетого в стиле, в котором смешалось военное и гражданское платье, сложно.

Да и вообще, сейчас всё на Аландах – сложно, и всех его жителей, хоть сколько-нибудь пригодных для того, не то чтобы мобилизовали… но и не сказать обратного. Так что вчерашний почтмейстер, а по совместительству ещё и учитель, получал совместительство ещё и в военном ведомстве, или в таможне, или где-нибудь ещё, а иногда – и там, и там, и где-нибудь ещё…

Ну а военные из оккупационной администрации, получившие назначение в эту дыру, очень быстро прониклись здешней простотой нравов и упростились. Да и как, чёрт подери, не упроститься, если обмундирование решительно всех армий мира, решительно не подходит под здешний климат, да ещё и – зимой!

Ванька…

… то бишь Ежи, чуть помедлив, пошёл вслед за финном, потому что, ну а куда ещё?! Здесь, в крохотном посёлке на пару десятков семей, идти особо некуда… если не считать десяток-другой хуторов в некотором отдалении.

… а всё равно – почта, отметил он с ревнивой угрюмостью, и не то школа, не то какое-то иное общественное здание, а вернее всего – всё разом. Эмоции от этого… сложные. Обидно почему-то.


С неба посыпался мокрый снег вперемешку с дождём, и почти тут же порыв ветра, расшалившись, швырнул в лицо подобие раскисшего снежка, слепленного неумелой детской рукой. Ванька, опомнившись, наклонил голову навстречу ветру и поспешил вслед за финнами.


– … ко-мната на фтором эт-таше, – мучительно подбирая слова, объясняет мужчина…

… который и правда оказался учителем и почтмейстером по совместительству, и, наверное, сейчас у него есть ещё какие-то обязанности, но…

– Немецкий? – поинтересовался Ванька, устав терпеть эти бесконечные гласные и высокий гладкий лоб переводчика, собираемый в беспрестанные морщины, – Французский?

– О, вы говорите на немецком? – обрадовался учитель, и общение стало значительно проще, хотя и не сказать, что вовсе уж лёгким!

Хозяйка дома, немолодая бесцветная вдова, и так-то, смолоду, некрасивая, рано постаревшая, не знает решительно никаких языков, кроме родного шведского, да притом аландского его диалекта. Нервно теребя руками фартук, она постоянно переспрашивает учителя, опасливо дёргая глазами в сторону мигранта, то бишь Ваньки, и кажется, решительно уверена в том, что молодой парень непременно захочет изнасиловать и ограбить её…

… ну или в обратном порядке.

– Комната на втором этаже, – ещё раз повторил господин Андерс, – фру Элла согласна показать вам её.

Ванька…

«– Ежи, – ещё раз напомнил себе попаданец, – Ежи Ковальски, поляк!»

Ежи, уставший стоять в небольшой гостиной, прея в одежде, закивал головой. Обтерев ещё раз ноги о домотканый половичок, он поднялся по поскрипывающей деревянной лестнице вслед за учителем, своей широкой спиной ограждающего поджарый зад и сутулую спину хозяйки дома от нескромных взглядов похотливого мигранта.

– Вот, – широким жестом обвёл комнатку господин Андерс, и собственно, комнатка была немногим шире этого жеста.

– Хорошо, хорошо, – закивал паренёк, обозревая узкую комнатку, в которой, кроме кровати и узкого прохода к окну, нашлось место несуразному самодельному шкафу возле входа, и полкам над кроватью, – меня устраивает.

Учитель перевёл, и фру Элла поджала губы, недовольная не то недостаточным восхищением, не то тем, что подозрительный иностранец в принципе будет находиться в её доме, пусть даже и за деньги.

– Она просит…

Господин Андерс назвал цену, и Ванька, то бишь Ежи, аж поперхнулся.

– Дешевле не хочет, – не понял его швед.

– Да, да… хорошо, – покивал попаданец, – серебром, верно? А… погодите, господин Андерс, мне после плавания помыться надо, и одежду хорошо бы постирать, это возможно? Да, и поужинать, разумеется.

Швед перевёл, и женщина, ещё сильней поджав губы, задумалась, а потом выпалила цену так, что ясно – не отступит!

– Это за всё, – чуть погодя уточнил Андерс, кажется, чуточку обескураженный запросами фру Эллы – если, разумеется, попаданец правильно расшифровал короткий взгляд, который тот кинул на родственницу.

– Да, хорошо… – покивал Ежи, давя нервный смешок и сделав трагическое лицо человека, вынужденного соглашаться на грабительские условия с приставленным с горлу ножом.

Три рубля серебром… с учётом ситуации, это совсем недорого, и притом, судя по реакции учителя, цену она задрала безбожно… провинция! Здесь, наверное, и живые деньги не особо в ходу…


Оставлять вещи в доме не хотелось до дрожи, до одури, но и таскаться по окрестностям с мешком, не выпуская его из рук – так себе затея. Наверное, не ограбят… здесь, но слухи, по крайней мере, поползут. Ненужные.

– Турист-экстремал, – пробормотал попаданец, вновь выходя на морской берег и поглядев на неспокойное море свинцового цвета. На берегу несколько рыбацких баркасов, вытащенных достаточно далеко и уложенных на бок.

Подходить к финнам, в темпе бега вытаскивающих из своего баркаса какие-то тюки, он не стал – и говорить не о чем, да и так… на черта?

Не зная, чем себя занять, прошёлся по посёлку, обнаружив, что он несколько больше, чем показалось вначале, и у него есть не то чтобы выселки… но часть домов, и значительная, стоит в достаточном отдалении – по-видимому, некоторым аландцам и таком крохотном поселении слишком тесно и многолюдно.

Вернувшись в посёлок, обнаружил на одном из домов вывеску. Потрёпанная временем и северными ветрами, она выглядит несколько сомнительно, но всё ж таки даёт повод зайти, чем Ванька и воспользовался.

Скрип дверей… и посетители разом обернулись на него, промерили взглядами, и, сочтя не слишком интересным, вернулись к своим занятиями. Одни – пить, другие – перебирать образцы товаров.

Непривычная, но наверное, естественная для такого посёлка помесь кабака, магазинчика и почты выглядит в глазах попаданца достаточно странно и эклектично… но наверное, ничуть не менее странно в глаза местных выглядит он.

Немолодая тётка в длинном, как бы не домотканом, и уж точно – дешёвом, но добротном и практичном коричневом платье, выйдя откуда-то из теней и небытия, вопросительно уставилась на паренька, и ему вдруг стало неловко. Вроде бы и не делает ничего…

– Аквавит, – зачем-то буркнул Ванька, вручив даме серебряный рубль и прошёл к свободному месту у одного из столов. Компания, сидевшая за ним, чуть потеснилась, чуть покосилась и продолжила свои разговоры.

Усевшись, он уставился в окно, за которым разыгралась непогода с быстро темнеющим небом, шквалистым ветром и дребезжанием стёкол, и, цедя по капле дрянную водку, настоянную на травах, как никогда ранее остро почувствовал всю мимолётность бытия и свою ничтожность перед лицом Вечности.

С подозрением покосившись на опустевшую рюмку, и чувствуя тепло, разгорающееся от желудка, а заодно и разгорающийся аппетит, он вышел прочь, и, всутулив голову в поднятые плечи, поспешил во временное пристанище через непогоду.

Скомкано кивнув хозяйке, возящейся внизу, в небольшой гостиной, совмещённой с кухней, Ванька дёрнул глазами туда-сюда, ища таз с водой, но – нет. Фру Элла, не отрываясь от готовки, развернулась в его сторону, настороженная, и, кажется, готовая защищать свою заплесневелую честь с помощью кипятка, половника и Господа Бога, так что подходить к ней с вопросами или разыгрывать пантомиму паренёк не стал, от греха.

– Ладно, – пробурчал он, – не готово ещё что ли…

Недовольный, ощущая себя распоследним бомжом, поднялся наверх… и чуть не споткнулся о деревянную лохань, поставленную у двери. Впрочем, больше её, собственно, и негде особо ставить.

На маленьком столе у окна – большой кувшин с кипятком, черпак и ведро, заполненное холодной водой примерно на треть, ну и, разумеется, кусок мыла – серого, вонючего.

– Однако, – озадачился он, не вполне понимая, как здесь, собственно, мыться, не наплескав воды на пол и главное – на кровать. Впрочем, справился…

– Д-дубак, – простучал Ванька зубами, косясь в сторону окна, из которого вполне ощутимо тянет ледяным сквозняком, и растираясь полотенцем, – чтоб не свалиться потом с простудой после такой помывки!

Одевшись в чистое и спустив вниз ком грязного белья, свалив его у двери, он получил приглашение к трапезе – так, во всяком случае, он предпочёл расценить взмах половником в сторону стола и поджатые губы фру Эллы.

– Данке, – неловко буркнул он, стараясь не глядеть в глаза полудурошной тётке.

Трапеза немудрёная – рыба да картошка, и не то чтобы прям вкусно, но – много. А чуть погодя фру Элла поставила на стол кофейник, молочницу и сахар в сахарнице, большую фарфоровую чашку с надколом на ободке и печенье – не слишком свежее, но – сладкое и достаточно вкусное, и Ванька, отмытый и сытый, осторожно поверил, что всё у него будет – хорошо…

… пусть и не сразу.


Спал он не слишком спокойно, но крепко, проснувшись с тяжёлой, но, в общем, ясной головой, ноющими мышцами и суставами, ощущая себя полуразобранным и вымотанным, и не то чтобы (ха!) бодрым, но хотя бы, чёрт дери, живым…

До этого, как он ни держался, как ни храбрился, но некое ощущение ненастоящести, потусторонности, постоянно держалось где-то на краю сознания. Настроение, несмотря на то, что ничего ещё не закончилось и впереди у него не самая простая часть квеста, боевитое и уверенное… почти.

– Гутен таг, фру Элла, – с вымученной доброжелательностью поздоровался он, спустившись вниз, но хозяйки на кухне нет.

– Ну и слава Богу, – пробурчал он, потягиваясь и некрасиво, с вывертом и завыванием, зевая, – с такой ёбнутой в одном доме – как на пороховой бочке с папиросой сидеть!

– С другой стороны, – он философски пожал плечами, вспомнив, что сейчас в каждом доме гостят люди, желающие покинуть пределы гостеприимного, так сказать, Отечества… и тот факт, что фру Эллу её родственнику пришлось натуральным образом уговаривать принять постояльца, – могло быть и хуже!

Хозяйка хоть и отсутствует, но кофейник и накрытые миской какие-то булочки, вот они. Как выяснилось чуть позже, булочки пресные и совершенно безвкусные, но – с маслом…

… масло, правда, он нашёл, только когда поел, и как это бывает у мужчин, на вполне очевидном месте.

Отсутствием хозяйки Ванька нимало не расстроился, и, собрав в багаж выстиранное и уже высохшее у печки бельё, отправился на поиски давешнего почтмейстера, дабы не было потом разного рода… инсинуаций.


Погода с утра ветреная, злая, но притом на удивление безоблачная. Пряча физиономию от порывов ветра, он прошёлся по посёлку – без особой, признаться, нужды, а движимый скорее долгом туриста, который и не хочет ехать на эту чёртову экскурсию, предвидя скуку, но раз уж уплочено…

– Уезжаете, герр Ковальски? – для почтмейстера, встреченного (кто бы мог подумать?!) непосредственно у здания почты, судя по всему, утро началось куда как раньше, чем у попаданца.

Он отвратительно бодр, румян и пребывает в прямо-таки солнечном настроении, то и дело весело щурясь куда-то в небо, не иначе как на бледное северное солнце, которое в южных краях сошло бы разве что за луну.

– Да, герр Ульссон, – отозвался попаданец, машинально покосившись, вслед за собеседником, наверх, и не обнаружив там решительно ничего для себя интересного, – Ничего не имею против вашего чудесного острова, но знаете ли, для меня даже тень Российской Империи достаточно осязаема и неприятна.

– Понимаю вас, герр Ковальски, – хохотнув, отозвался почтмейстер, – Нам, шведам, пришлось жить под властью этих…

Не договорив, он поморщился, сделав руками странный жест, будто сбрасывая налипший сор.

«– Зараза, – весело и зло подумал попаданец, – вот как такое может быть? Я к Российской Империи отношусь ничуть не лучше, но мне – можно! А когда при мне иностранец ругает, аж зубы ноют, так неприятно!»


Отдав седому, как лунь, возчику полтину серебром, Ванька занял своё место в повозке, вынудив потесниться на скамье двух мужчин, как выяснилось чуть позже, эстонцев. Багаж, с некоторым сомнением, пришлось засунуть под скамью, а ноги поставить на грубо сколоченный деревянный ящик с ещё живой рыбой, и только он успел угнездиться на своём месте, как повозка тронулась, покатившись по неровной каменистой дороге.

Сидеть пассажирам полагается спиной к кучеру, обозревая ящики и корзины с рыбой, да ме-едленно уплывающий вдаль горизонт. Из развлечений – ухабы, полёт чаек в небе, песенные завывания возчика, перемежаемые невнятными бурчаньями, покашливаниями и отхаркиваньями, да разглядывание каменистых пейзажей, среди которых время от времени можно было заметить отдалённо стоящие дома. Апофеозом экскурсии стали две встреченные по дороге повозки и недолгие переглядки с их водителями.

В самом начале Ванька сделал попытку разговорить эстонцев, но те, зажатые и неловкие, на русском почти не говорили, а их немецкий был таким бедным и жаргонным, что вскоре они, к взаимному облегчению, прекратили всяческое общение. Попаданец, скучая, старался не косится в их сторону вовсе уж рьяно, да гадал лениво, не зная, чем себя занять – в какой степени родства находятся эти двое.


Наконец, вдали показалась крепость Бомарсунд – огромное, восхитительно-циклопическое, бессмысленное сооружение, носящее следы не такой уж давней битвы, но впрочем, не слишком значительные. Кое-где щербины от ядер на стенах, следы копоти, да, Ванька подозревает, на земле наверняка остались осколки ядер и пули.

Последних, к слову, вряд ли слишком много – свинец недёшев, и большую его часть собрали если не сами солдаты, ставшие здесь лагерем, то местные жители, весьма дружелюбно встретившие победителей.

И очень много флагов, трепещущих на ветру, рвущихся в Небо, хлопающих полотнищами и прямо-таки кричащих – это Мы Победили! Британские, французские, сардинские, и…

… Османской Империи, и последнее Ваньку почему-то покоробило. Чёрт его знает… наверное, он привык воспринимать Турцию как нечто вторичное, и – победители…

Не родная, не любимая, ненавистная ему Российская Империя… но от чего тогда горечь во рту и мыслях? С трудом, и, наверное, не до конца, он постарался выкинуть эти мысли из головы, потому что – какого чёрта?!


А вокруг – военный лагерь, удивительно пёстрый, широко раскинувшийся, но, к слову не слишком многочисленный. Захватив крепость, и окончательно утвердившись на Балтике, союзники вывезли большую часть своих войск, и сейчас здесь не более полутора тысяч человек, да и то, разве что если считать вместе с экипажами стоящих на якоре судов.

И снова – флаги, флаги… везде, и так много, что попаданцу даже показалось…

… снова, будто это какая-то историческая ярмарка, всё не по-настоящему!

А всего-то – каждый из флагов показывает расположение не только войск и полков, батальонов и рот, но и, во избежание путаницы, отдельных канцелярий, и последних – много!

Есть здесь и флаги Прусские, Австрийские, унитарные флаги Швеции и Норвегии – как представителей стран с дружественным нейтралитетом, и, в случае Швеции и Норвегии, или вернее – Швеции, как страны, которой будут переданы Аландские острова, но последнее – по слухам…

И флаги государств, приславших сюда военных наблюдателей или разного рода представителей – наверное, десятки… Во всяком случае, попаданец уверенно опознал флаг США, на котором пока не достаёт привычного числа звёздочек. Флаги немецких княжеств, герцогств, Вольных Городов. Итальянские…

… и разумеется, сами представители, и все, разумеется, в мундирах!

От этой пестроты и так-то рябит глаза, а человеку военному, выучившему наизусть всё это разноцветье ещё в Севастополе, это всё ещё и личное… и опасное! Пришлось даже напоминать себе, что он – Ежи Ковальский, и…


– Ещё один? – поинтересовался сухопарый и немолодой британский капрал, начальствующий над патрулём, остановившим повозку, уже по сути заехавшую в лагерь, – Кто? А, поляк…

Он сразу потерял интерес к попаданцу, сделавшемуся не иначе как частью пейзажа, скучного и давно приевшегося.

– Билли, отведи этого к французам, – коротко велел капрал одному из подчинённых, такому же немолодому и сухопарому, – да не вздумай задерживаться! А то…

Не договорив, он сдвинул брови, и Билл, изобразив служебное рвение, потянул за собой попаданца.

– А эти? – услышал Ванька за спиной, уже уходя, – Эстонцы? Да сколько их… они все, что ли, эмигрировать собрались?


Покосившись на сопровождающего, вопросы попаданец задавать не стал, да тот, судя по брюзгливой физиономии, не горит желанием общаться со всякими там…

… славянами.

Впрочем, демонстрировать своё пренебрежение славный выходец из Альбиона не стал, а большего от него Ванька и не ожидал.

Далеко идти не стали: завидев весёлую компанию французских солдат, Билл, не думая долго, передал им паренька, буркнув что-то неразборчивое, и удалился, не прощаясь, по-английски.

– Поляк? – поинтересовался француз, мельком, и не очень ласково, глянув в спину удаляющегося британца.

– Да, месье, – едва заметно поклонился попаданец, – сложные жизненные обстоятельства заставили меня…

– Да ясно, – грубо прервал его француз, – у вас тут всех сложные жизненные обстоятельства… Ладно! По-человечески говорить можешь, и уже хорошо, а то знал бы ты, как меня от собачьего языка русских воротит! После Севастополя, после…

У Ваньки по спине прошлись мурашки и чуть было, сам по себе, не проявился на лице совершенно волчий оскал, но… справился.

– Пошли! – приказал француз попаданцу.

– Парни, подождите здесь, – тут же попросил служивый товарищей, – я его к Андрэ отведу, и тут же назад.

– Есть тут у нас один, – пробурчал он, повернувшись к пареньку, – тоже… из ваших. Сами между собой…

… и они сами, между собой, и разобрались – Ванька, то бишь Ежи Ковальски, и Андрэ Новак, рыжеватый, несколько тщедушный, но задорный и задиристый так, что куда там французам! А какие у него усы…

… и гонор!

Но главное – звание сержанта и должность при штабе, позволяющая… да много чего позволяющая, и Андрэ Новак, француз польского происхождения, сын политического эмигранта, участника восстания 1830–1831 гг., пользуется этим, ничуть не стесняясь…

«Jeszcze Polska nie zginęła»[1], и всё хорошо, что идёт во славу Родине и её народу!

Это всё очень странно и сюрреалистично…

… и попаданцу приходилось постоянно напоминать себе, что он – Ежи Ковальски, поляк, потомок сосланных в Сибирь участников Ноябрьского восстания, и очень может быть, что его, Ежи, родители, воевали рядом с родителями Новака, и…

– … да, да, вероятнее всего! – кивал Андрэ, азартно бегая вокруг стола, – Тем более, вы говорите, не рядовым ваш отец был?

– По обмолвкам, – вздыхает Ежи, – только по обмолвкам, пан Новак. В ссылку он пошёл, как я понял, не под своим именем, да и потом, может быть…

– Да, да… – снова закивал Новак, – Знакомо, знакомо… а матушка?

– Умерла, когда совсем ребёнком был, – закаменел лицом Ежи, – так что и по-польски, собственно, не с кем говорить было, кроме как с отцом, а тот всё время то на службе, то в делах. Энергичный человек был!

– Да… – загрустил пан Новак, – был, увы… Ничего, пан Ковальски, отыщем, непременно отыщем! Я же вижу по вашему поведению и манерам, что вы из шляхты, и если ваш отец сумел дать вам такое воспитание и образование, не обладая достаточными средствами, то просто поразительно, какими талантами и каким образованием обладал он сам!

– Это значительно сужает круг поиска… – пробормотал пан Новак, – хотя… Нет, пан Ковальски, боюсь, не всё так просто! Если ваш отец был сослан под чужим именем, да ещё, как вы говорите, даже от вас таился? Хм… это интересно, это очень интересно…

– Да, пан Ковальски… – спохватился сержант, – уж простите, но я встречаю земляков реже, чем хотелось бы, а тем более – ваша судьба и судьба ваших родителей…

– Давайте документы оформим, – пан Новак, чуточку успокоившись, переехал на бюрократические рельсы, – есть у меня, знаете ли, возможности…

Он развил очень бурную деятельность, заполняя кучу бумаг, выбегая из своего кабинета и забегая назад, чтобы схватить Ежи за руку и потащить с собой, знакомя с поляками, французами и (вовсе уж неожиданно!) ирландцами.

– … месье Георг Ковальски, сын одного из наших польских героев, месье Леблан…

– Очень приятно, месье, – пожимается очередная рука, короткий разговор, и снова…

– Да, да! – уверенно кивает месье Новак, вцепившись в писаря с капральским званием, – По особому списку, да…

Оглянувшись на Ежи, пан Новак быстро-быстро заговорил на французском, поминая какие-то долги…

– Месье лейтенант, месье лейтенант! – завидев офицера, пан Новак замахал рукой, с зажатой в ней пачкой бумаг.

– Ждите, пан Ковальски, – повелительно бросил он, повернувшись к попаданцу, – Месье лейтенант…

Лейтенант, немолодой парижанин, выдернутый откуда-то из глубокого резерва, курил, молчал, и слушал подчинённого, а потом, смерив Ежи Ковальски взглядом, кивнул…

… и всё закрутилось снова, но уже – на более высоком уровне.

Бог весть, как так вышло! Быть может, пан Новак оказался достаточно убедительным и авторитетным? А может, манеры бывшего лакея, выдрессированного, как не каждый дворянин, сыграли свою роль? В общем…

… и знакомства с офицерами, в том числе не только французскими, и рекомендательные письма, и документы – всё ему дали по высшему разряду, и так, как он не смог бы и мечтать.

Но…

… попаданец понял, что теперь он – Ежи Ковальски, и это отчасти удобно, а отчасти…

… обязывает, и очень, очень сильно! А как с этим быть, и стоит ли оставаться паном Ковальски, или, может быть, безопаснее примерить шкуру Моисея Израилевича Гельфанда, Бог весть! Или Б-г…


… а утром следующего дня был трюм транспортного судна, отправляющегося во Францию, и место в нём среди прочих пассажиров – не слишком уютное, не слишком…

… но зато – полный набор документов, рекомендательных писем, адресов, и – все его вещи, в целости и сохранности.

А думать о том, что за всё это придётся расплачиваться… право слово, а стоит ли? Ведь если что-то и будет, то потом, а ему надо выжить – здесь и сейчас!

… не так ли?

## Глава 1 Всё будет хорошо!

– Давайте, давайте! – палубный матрос, подпуская в высокий голос низкой хрипотцы, без нужды поторапливает щурящихся пассажиров, выбирающихся из едва освещённого душного трюма на залитую солнцем палубу, открытую всем ветрам, – Поторапливайтесь, тысяча чертей!

Матрос совсем ещё молод, отчаянно носат, ещё более отчаянно прыщав, физиономия его едва начала обрастать неровным разномастным волосом, и, наверное, своей грубостью он компенсирует неуверенность в себе и…

… но впрочем, плевать.

Выбравшись из затхлого, едва освещённого трюма на палубу, Ежи вдохнул портовый воздух полной грудью, и, чёрт подери, никогда ему так вкусно не дышалось! Не чтобы портовый воздух Руана наполнен изысканными ароматами, но после трюма, и так-то затхлого, да вдобавок, дополненного за время плаванья нотками рвоты, мочи, немытых тел и обкакавшихся детей, запахи порта такие вкусные, что куда там лесному санаторию в горах!

… и да, это ещё и запах свободы! Непонятно пока, как сложится дальнейшая жизнь, и сложится ли она во Франции, но здесь, чёрт подери, рабства нет, и это – уже ах какой весомый плюс…

– Поторапливайся, мамаша! – прыщавый юнец прицепил несколько скабрезностей выползшей из трюма некрасивой, рано увядшей молодухе, обвешанной детьми и узлами. Та, не зная языка, но понимая, что обращаются к ней, улыбнулась вопросительно и застенчиво, оказавшись неожиданно очень милой.

– Вот это шлюха! – громогласно восхитился юнец, привлекая внимание, – Поль, глянь…

И он, улыбаясь и глядя женщине в лицо, очень подробно объяснил ей – где, как и в каких позах он её драл, дерёт и будет драть.

Попаданец поморщился, но заступаться не стал – спасибо, учён.

Отвернувшись, он прошёл к трапу и спустился на раскачивающуюся землю, присоединившись к остальным мигрантам, столпившимся на пристани блеющей овечьей отарой в ожидании пастуха.

– Месье Георг, вы не знаете, нас здесь кормить будут? – путая русские, французские и немецкие слова, обратился к нему один из нервничающих финнов, немолодой хуторян, вляпавшийся в неприятности и решивший сбежать от них на чужбину.

– Та-а, херр Ежи, вы не могли бы ска-азать этим тостойным госпота-ам… – начал тянуть многодетный эстонец, обременённый болезненной блеклой женой, выводком ещё более блеклых дочерей и синдромом тревожности.

Ванька, то бишь Ежи, вздохнул, чертыхнувшись про себя. Во всей этой пёстрой трюмной компании свободный французский только лишь у него, да и то – с оговорками. Ещё двое могут, с немалым трудом продравшись через завалы и пропасти в памяти, построить громоздкое и несуразное лексическое построение, но не факт, что француз его поймёт! И уж совсем вряд ли эти знатоки поймут ответившего им француза…

– Господин Георг, вы должны… – протолкавшись к нему, с напором начала говорить немолодая женщина, матриарх многочисленного, очень шумного семейства невнятного этногенеза, и очень даже может быть, что еврейского.

Интересоваться… да не особо и хочется, тем более, любой интерес, это чуть большая эмоциональная близость, и опомниться не успеешь, как окажется внезапно, что ты всем – должен.

– Все на месте?! – истошно заорал подбежавший француз, – Мы с месье Моро не собираемся ждать!

Загалдели, кажется, все разом, но подошедший месье Моро, парижский буржуа средних лет, решивший под конец войны внести Свой Вклад в Победу, рявкнул, отдал приказ подчинённому ему месье Трюдо, и эмигрантское скопище двинулось за ним по Руану, всё больше напоминая попаданцу овечью отару на горных дорогах.

Сходство тем разительней, что месье Трюдо заметался сзади, натурально гавкая на эмигрантов и разве что не кусая, но зато не скупясь на пинки и затрещины. Сами же мигранты, боясь всего на свете, но больше всего опасаясь остаться в одиночестве в чужой стране, грудились, теснились и устраивали натуральные заторы где только можно, а временами и где нельзя, вызывая негодование горожан, которых принято почему-то называть добрыми…

… но уж точно – не сейчас, и совершенно точно – не по отношению к (фу!) эмигрантам.

Месье Моро, шествует впереди, как новое воплощение одного из библейских патриархов…

… и Ванька, то бишь Ежи, не долго думая, на правах почти приятеля поделился с ним этим наблюдением.

Француз, обернувшись на ходу, окинул взглядом растянувшуюся, только что не блеющую процессию, и расхохотался громогласно.

– Вот за что люблю вас, поляков, так это за задор и чувство юмора, – сообщил он, снисходительно похлопав паренька по плечу, – Есть в вас что-то…

Некоторое время он, ничуть не стесняясь, рассуждал о величии Наполеона, превосходстве одних наций над другими, и…

… в общем, обычный для Старой Европы набор расизма, шовинизма, национализма и всего того, что сейчас, в 1856 году считается естественным приложением к Настоящему Патриоту, а никак не поводом для суда.


Ванька, уже почти уверивший себя, что он Ежи, к подобным разговорам привык…

… еще в России, где, с поправками на географию и государственные границы, рассуждают примерно в том же духе.


– Сейчас доведу эту… отару, – скривился месье Моро, – сдам их по головам, и – свободен! Ох, Георг, знали бы вы, какая это мука, отвечать за этот человеческий двуногий скот!

Француза нимало не смущает тот факт, что Ежи, некоторым образом, относится к этому самому скоту…

… но ведь это же другое, верно?! Да и отношение месье Моро к попаданцу весьма и весьма… даже не покровительственное, а почти что через губу, да и оно вызвано разве что тяготами путешествия и некоторой его ценности в качестве переводчика. В противном случае, пожалуй, он не дождался бы и этого.

Сказать, что это неприятно…

… и в тоже время вполне привычно, и даже – более чем. В бытии крепостного лакея, есть, знаете ли, определённые особенности!

И Ванька… то бишь Ежи, Георг! Он понимает, что отношение к эмигрантам далеко от толерантности, и в большинстве стран, даже при наличии образования и капитала, своим, полностью своим, он вряд ли станет. Быть может, дети, а скорее – внуки…

… ну или капитал должен быть очень большим!


Собственно, у него нет необходимости сопровождать месье Моро с его эмигрантской… хм, отарой. В отличие от… в общем, документы у него в несколько другом исполнении и качестве, спасибо земляку!

Он может… да нет, не так уж и много, но хотя бы свободно путешествовать, без опасения, что его, скажем, арестуют как подозрительного бродягу…

… но опасения всё ж таки есть, потому что он, чужак в чужой стране, виден издалека, и полицейский, если не первый, то десятый, вполне может остановить его, и вероятнее всего – обыскать. А там… возможны варианты!

Поэтому путешествие эмигрантской группой, с хамски-любезным месье Моро, какая ни есть, а защита!

И хотя рабства в Прекрасной Франции уже давно нет, но коррупция – есть! Свободу, если вдруг что, он вряд ли потеряет, а вот всё… хм, честно награбленное, более чем наверняка.

Да и свобода… каторга, она во Франции тоже – есть… и одна из самых бесчеловечных в истории. А подозрительный иностранец с мешком денег и странными документами, это ж такая возможность!

Поэтому…

– … да, месье Моро! – кивнул попаданец, краем уха слушающий рассуждения буржуа.

«– Какая архитектура! Чёрт подери, это готическая музыка, средневековая поэзия, запечатлённая в камне…»

– … вероятнее всего, Мартиника, – рассуждает тем временем месье Моро о судьбах эмигрантов, – не во Франции же их оставлять, ха-ха!

– Не обижайтесь, – снизошёл он до паренька, – вы, Георг, и сами должны понимать. Одно дело вы – образованный, молодой, не обременённый семьёй и детьми. Через несколько лет вы, вероятно, найдёте себя, и будете спокойно жить, работая, к примеру, приказчиком в галантерейной лавке, а лет через двадцать, быть может, и сами откроете магазинчик! А?! Угадал?

– Да, – почти искренне улыбнулся попаданец, – вы, вероятно, правы, месье Моро.

– Конечно, – самодовольно кивнул тот и постучал себя по киску согнутым пальцем, – образование и опыт, дорогой мой Георг! Образование и опыт, а ещё – здравый смысл!

Он снова покосился назад, не скрывая досады и нетерпения.

– Ну куда таких… Нет, в колонии, только в колонии! Там для всякой швали…

Не договорив, месье Моро махнул рукой, да и что говорить? И так ясно, что эмигранты, да ещё без собственных средств, надеющиеся на помощь государства – это даже не второй, а третий сорт, где-то на уровне ссыльных бандитов и проституток, высылаемых в колонии, а скорее – ниже.

Потому что воры, сутенёры и проститутки, это всё ж таки французы! А это… так, эмигранты.


Слушая месье Моро и не забывая поддакивать, попаданец не забывает и вертеть головой по сторонам, буквально впитывая готическую архитектуру Руана, радуясь, как старым знакомым, зданиям, известным ему по учебникам архитектуры или просто тематическим альбомам.

Впервые за долгое время он задумался об учёбе… и эта мысль вызвала не чувство горечи и безнадёги, а показалась вполне интересной!

Профессия архитектора, она и так-то одна из самых интересных. А градостроительство? Урбанистика?! Он знает…

– О чём вы думаете, Георг? – поинтересовался месье Моро, сбив с мыслей.

– Об архитектуре, – машинально отозвался попаданец, – Да, месье Моро… в Сорбонну, кажется, может поступить не только француз?

Резко остановившись, месье Моро смерил паренька взглядом, и, хмыкнув, ухватился за подбородок, украшенный бородкой в подражание Наполеону Третьему.

Эмигрантская отара, будто врезавшись в невидимый барьер, начала тормозить, и кое-кто упал, на что француз не обратил никакого внимания.

– Сорбонна, – со вкусом сказал месье Морой, глядя попаданцу в глаза, которые тот и не думал опускать, – Что ж… почему бы и нет? Да, Георг, во Франции всё возможно.


– … месье Георг, – оборачиваясь, кричит матриарх, подталкиваемая в спину толпящимися за ней людьми, – вы непременно…

Не слушая её, тот кивает с вымученной улыбкой, провожая глазами многочисленное семейство, загоняемое, вместе со всеми прочими эмигрантами, в один из складов, из которого сделали подобие карантина или общежития. Здесь они, предположительно, проведут какой-то срок, за время которого им сделают полный комплект документов, снабдят необходимыми вещами, и, может быть, оружием и инвентарём, полагающимся будущим колонистам, да получше проверят на наличие болезней.

Бог весь, какие там геополитические пласты сдвинулись после победы Союзных войск над Российской Империей, но и беглецов, и просто желающих переселиться, во Францию натекло вполне достаточно, чтобы её власти озаботились созданием разного рода комиссий, общественных организаций и прочих институтов, подробностями которых с эмигрантом Ежи Ковальски, никто, естественно, делиться не подумал.

Вероятнее всего, победа сдвинула географические границы в колониях, а может, просто расширила некие возможности, и, как это всегда бывает, потребовались люди, готовые ехать в неудобья, умирать от малярии и отстреливаться от дикарей, попутно раздвигая границы страны, не будучи, в полном смысле этого слова, её гражданами.

– … херрр Георг, мы непременно… – а это уже финны, и главное – верят!

Верят, что будут писать, и что он, Ежи Ковальски, за каким-то чёртом будет писать им, что-то делать, хлопотать…

Отчасти, наверное, это своеобразный импритинг на человека, который был посредником и связующим звеном с французами. А отчасти – от полной безнадёги, от…

… но впрочем – плевать!

Они ему не родня, и, как бы не старались некоторые завести дружбу – не друзья. А жалеть каждого…

– Месье Моро, – решительно повернулся он к французу, – вы, наверное, не ждите меня, – Если месье Новак не ошибся, здесь, в Руане, мне будет проще получить кое-какие документы, чем в Париже, но это может занять немало времени.

– Да, бюрократия… – неопределённо высказался месье Моро, и, приподняв шляпу, добавил с равнодушной вежливостью, – был рад знакомству, месье Ковальски.

Ванька, знающий этикет так, как месье Моро и не мечталось, прекрасно понял всю подоплёку – то бишь то, что знакомство было и далее не предполагается. В будущем, стоит им увидеться ненароком, месье Моро, быть может, вежливо коснётся пальцами полей шляпы…

… но вернее всего, просто предпочтёт не заметить или не узнать Ежи Ковальски.

– Был рад знакомству, – отзеркалил попаданец, которого это равнодушие, признаться, несколько задело. Впрочем, душевная заноза тут же смешалась с некоторым злорадством – он не без оснований полагает, что имеет все шансы если не войти в Историю, то по крайней мере, устроиться куда как получше и повыше, чем француз.

Хотя, конечно, ему, в отличии от месье Моро, предстоит преодолеть много «Если»…


Постаравшись выкинуть из головы месье Моро и недавних товарищей по несчастью, Ванька пошёл прочь, демонстрируя уверенность, и только когда он отошёл подальше, задумался – а что, чёрт подери, ему нужно делать?!

Нет, адреса и примерные алгоритмы он и помнит, и записал, спасибо Анджею, но вот детали…

После некоторого размышления, он решил снять номер в гостинице, вымыться как следует, отдохнуть и поесть, и уже потом соображать, что же ему делать дальше. Голова работает много хуже, чем хотелось бы – здесь и утомительное путешествие, и резкая смена климата, и очередная жизненная веха, давящая на душу и сознание разом.

– Месье, будьте так любезны… – вежливо, но решительно обратился он, выцепив глазами степенного старичка, прогуливающегося с тросточкой и таким видом, будто у него в запасе – Вечность, и он намерен провести её со вкусом, как и положено настоящему французу.

Месье оказался достаточно словоохотлив и подсказал нужное направление, а там ещё один немолодой месье – совершенно конкретный, но приличный отель, и пятнадцать минут спустя, расплатившись с портье, Ежи поднимался вслед за ним на третий этаж по узкой и крутой лестнице, ступени которой не только отчаянно скрипучи, но и, кажется, изрядно трухлявы.

Комната, а вернее, комнатка, оказалась мала и узка, и вдобавок к этим несомненным достоинствам, обладает заодно скошенной стеной с окошком в переулок, который (в чём попаданец нисколько не сомневается!) вполне аутентично зассан. В Руане он совсем недавно, но уже успел проникнуться не только готической архитектурой, найдя её совершенно восхитительной, но и отчасти – прилагающимся к этой готике образом жизни…

… не слишком, впрочем, разительно отличающимся от Петербурга.

Цена… впрочем, об этом он старается не думать, и так-то понятно, что завышенная, и хорошо, если всего-то в полтора раза. Так было, так есть, и так будет…

– Воды? – портье, немолодой уже, полноватый, в поношенной, несколько вытертой, а местами так даже и лоснящейся одежде, держится с большим достоинством. Достоинство это окутывает его, дополняясь запахами вина, табака, ветчины, и, разумеется, пота.

Последнее, впрочем, ощущается не слишком явно – быть может, потому, что от попаданца едва ли пахнет лучше.

– Быть может, стирка? – предложил портье, всё ещё не уходя, и, поняв запинку постояльца по своему, добавил великодушно:

– Всего два франка, месье!

Быть может, цена и завышена, но Ванька смирился с тем, что добрые французы, равно как и все прочие добрые граждане, обладают, скажем так, своеобразным пониманием гостеприимства по отношению к не гражданам. Это потом он освоится, научится торговаться по здешним правилам, а пока… Пока он, собственно, не понимает толком, от чего отталкиваться, на какие цены ориентироваться, и как понимать, когда тебя послали и надо или идти по адресу, или отвечать в морду, а когда – это не оскорбление, а часть торга!

– Хорошо, месье Гранвилле, – согласно кивнул попаданец, расплачиваясь сразу и за постой, и за воду, и за стирку…

Поучив деньги, месье сразу подобрел и пригласил постояльца посидеть с ним за бокалом вина, и это – уже не за деньги, а в знак дружеского расположения.

Ну… дружеское или нет, но учитывая, что месье Гранвилле изрядно его нагрел, оно, расположение, несомненно наличествует, и притом вполне искренне…


– Пся крев… – бубнил попаданец, даже в не слишком трезвом состоянии не забывая, что он – поляк, а не какой-то, чёрт бы его подрал, русский!

В том, что поляк, как представитель одного из народов, населяющих Российскую Империи, знает русский язык, ничего удивительного нет. Но учитывая недавно отгремевшую войну, которая, между прочим, формально продолжается, раз мирный договор ещё не подписан, говорить на русском – поступок не самый умный.

Собственно, именно поэтому Ежи даже наедине с собой старается говорить на польском или французском. Во избежание…

– Матка Бозка… – и он наконец взошёл на третий этаж, не сразу открыв дверь.

Бокалом дело не ограничилось, месье Гранвилле, оценив восторг эмигранта от и вправду недурственного вина, а затем и сидра, распушил усы, и… в общем, надегустировался попаданец изрядно – на пустой-то желудок. Нет немного сыра, ветчины и зелени на тарелке присутствовало, но в количествах почти что символических.

– А… – он не сразу сфокусировал глаза на нужном предмете, – вода. И корыто. Ага… помыться, точно!

Горячей воды в кувшине немного, да и остыла она за время дегустации изрядно. Благо, в стоящем рядом ведре есть и холодная, так что, пусть и без комфорта, помыться он сумел вполне нормально.

На остатках сил он спустил воду вниз, только потом сообразив, что это, наверное, должна сделать прислуга, выставил за дверь тюк с грязной одеждой, заперся, и, растянувшись на чистой, хотя и достаточно грубой простыне, почти сразу заснул.


Проснулся затемно, не сразу сообразив, вечер сейчас, или утро? Но за окном, пусть и медленно, становится светлей, так что уже утро, понял он с запозданием, и, с учётом времени года, не такое уж и ранее.

Протерев глаза, сделав вялое подобие зарядки и одевшись в чистое, Ежи спустился вниз, поздоровавшись с портье, уже зевающим на посту по всю нечищеную пасть.

– Доброе, месье, – не сразу отозвался Гренвилле, часто моргая, – умыться? Одно су[2], месье… сами должны понимать, воду покупать приходиться, и не речную!

Попаданец, нисколько не сомневаясь, что вода именно что речная, кивнул обречённо, соглашаясь с расценками, и пять минут спустя некрасивая, упитанная, тяжело дышащая супруга портье подняла наверх кувшин и таз, получив взамен су и расплатившись на сдачу щербатой улыбкой, сделав заодно попытку завлечь молодого постояльца изрядно увядшими и обвисшими прелестями. Постоялец предпочёл сделать вид, что ничего не заметил, и дама, покрутившись немного, пару раз задев паренька грудью, удалилась с видом оскорблённой добродетели.

Умывшись и кое-как почистив зубы тряпочкой с мелом и зубной нитью, дежурно проверил деньги и документы, и, чуть поколебавшись, взял их с собой – это та ноша, которая не тянет. Да и месье Гренвилле с супругой… ну их к чёрту! Не внушают.

Давешний месье, рекомендуя отель как приличный, имел, вероятнее всего нечто иное, а может быть, просто порекомендовал его, будучи знаком с портье или с его нанимателем. Ничего нового…


– Позавтракать хотите, месье? – поинтересовался месье Гренвилле у постояльца, собравшегося на улицу, – Если хотите, моя супруга приготовит вам отменный завтрак всего за франк!

– Благодарю, месье Гренвилле, – сладко отозвался Ковальски, – но не стоит утруждаться.

Не дожидаясь ответа, он выскользнул, с облегчением переводя дух. По опыту… притом по собственному, он знает, что такие вот мелкие людишки, как портье, помочь почти никогда не могут, а вернее всего, не хотят, а вот нагадить, это от души!

А сейчас месье Гренвилле, несмотря на свой невысокий статус, всё ж таки француз, да притом руанец, а он, Ванька, то бишь Ежи Ковальски – подозрительный мигрант, существо заведомо злокозненное и бесправное. Ссорится ему нельзя решительно ни с кем!

Но и идти навстречу всегда и во всём таким людям тоже нельзя! Вот и приходится – между струйками.


Улицы Руана залиты весенним светом и теплом, здесь во Франции, уже самый разгар весны! Запахи молодой листвы, моря, цветущих растений и выпечки…

… и если не заходить в переулки, то нотка нечистот в этой симфонии запахов почти не ощущается. Хотя так-то пованивает…

После хмурого Петербурга, вечно затянутого тучами и скверным настроением, после Финляндии, после Аландов и штормового моря, после трюма, в котором он путешествовал вместе с нищими эмигрантами и выздоравливающими французскими солдатами, контраст разительный настолько, насколько это вообще возможно!

Город – портовый, и потому не то чтобы очень уж чистенький, но всё равно – нарядный, праздничный, с фахверковыми домами, барельефами и прочей готикой, которая, пусть не всегда удобна, но смотрится… ах, как она смотрится, особенно если вы архитектор, пусть и не доучившийся!

И люди! Не всегда хорошо одетые, но… черт дери, какой контраст!

Всё они, бедные и богатые, граждане Франции, и права у них, пусть даже формально – равные. Никто не спешит прочь с тротуара при виде офицера, не сдёргивает издали старую фуражку, ломаясь в поклоне, при виде чиновника.

Это…

… странно!

Настолько всё отличается от России, от Петербурга, да ещё и солнечный свет, весна, тепло…

Попаданца закоротило, и он долго, не замечая времени, ходил по улицам и улочкам, вглядываясь в дома, в лица, в быт… но прежде всего – в людей. Не лучше, не хуже… но другие, совсем другие.

Ошалевший и наконец проголодавшийся, он остановился, и, достав из кармашка часы, сверился со временем, которое, оказывается, приближается к полудню. Сразу, будто получив разрешение, забурчал живот и загудели ноги, истоптанные на булыжчатых мостовых Руана.

– Нужно найти какое-нибудь кафе, – постановил он, не слишком разбираясь в разновидностях французской системы общепита, но задача оказалась не такой простой, как казалось, ибо всевозможных кафе, кабачков и едален оказалось слишком, чёрт подери, много! И везде – носатые, усатые и отменно любезные месье, готовые предоставить услуги своего заведения.

«– Да почему они, чёрт возьми… – внезапно разозлился Ванька, – почему они… почему они – такие?!»

Он не может сформулировать даже для себя, а почему он, собственно, разозлился?! Здесь, наверное, всё разом – и французы, и русские, и…

… ничего из этого, ему, чёрт подери, не нравится! Всё не так…


Ссутулившись, крепче вцепившись в саквояж, он хмуро побрёл куда глаза глядят, но управление в итоге перехватил голодный желудок, и он сам не заметил, как оказался возле неприметного заведения в переулке, где, судя по запаху, подаются рыбные блюда. Во всяком случае, доминирует здесь не запах мочи, а морепродуктов, притом без сладковатой мусорной нотки.

В сравнении с несколькими заведениями аналогичного типа, чешуя, косточки и раковины моллюсков не создают возле заведения того, что, пусть и с некоторой натяжкой, можно назвать «культурными слоями».

– Месье желает позавтракать? – коротко и деловито осведомилась вышедшая навстречу немолодая хозяйка, грязным полотенцем вытирая красноватые натруженные руки от рыбьей чешуи и кишок. Низенькая, коренастая, ширококостная и широкоскулая, с массивной челюстью и выпирающими вперёд кривыми зубами, она очень далека от разрекламированного типажа француженки, и таких, как уже успел отметить попаданец, здесь как бы не большинство.

– Да, – буркнул месье, несколько настороженно озираясь по сторонам, – что там у вас? Недорого и сытно чтоб, и без риска нагадить в штаны.

– Шестьдесят сантимов, месье, – не обратив внимания на лёгкую колкость, равнодушно ответила женщина, тряпкой указывая на стол в полутёмной глубине заведения, – подавать?

– Да, подавайте, – буркнул попаданец, проходя внутрь и усаживаясь. Саквояж под ноги, на пол сомнительной чистоты, и ногами же придерживать, во избежание. Чёрт его знает…

Сидр в качестве аперитива несколько поднял настроение, а еда за шестьдесят сантимов хотя и выглядела сомнительным набором всего того, что не доели предыдущие клиенты, оказалась очень даже вкусной, и кажется, свежей. Заедая моллюсков неопознанной зеленью и ещё горячим хлебом, он оглядывается по сторонам, желая к хлебу – зрелищ.

Лица соседей уже не кажутся маргинальными – обычные, в общем-то, мелкие клерки, припоздавшие работяги да тому подобный люд, не всегда интеллектуальный, но в общем, вполне законопослушный. В меру – с поправкой на среду и эпоху.

Былая злость непонятно на что прошла, к чему он отнёсся философски. Не первый раз накатывает этакое, и наверное, не в последний. Бытие эмигранта, оно и так-то усеяно разного рода сравнениями и ностальгическими ловушками, а умноженное на временну́ю инаковость, и подавно.

– Кофе, месье? – коротко осведомилась хозяйка, увидев, что он завершил трапезу.

– Нет, благодарю, – поспешил отказаться парень, выкладывая на стол шестьдесят сантимов и матерно вспоминая предложенный наглым портье завтрак за франк, и прикидывая, насколько его уже обманул месье Гранвилле, и насколько обманет ещё.

Вопреки подсупдным ожиданиям, останавливать его, запрашивая дополнительные су и сантимы хозяйка не стала, и он спокойно вышел на улицу. Там, постояв некоторое время, тревожно ожидая оклика и не дождавшись его, он пошёл мерить шагами улицы, бездумно глядя по сторонам, выискивая, куда бы сесть с чашечкой кофе.

Заведений, как нарочно, полно, и это тот случай, когда избыток выбора – зло! Отвык…

Да, это далеко не туристические улочки в будущем, с заведениями где только можно, и где нельзя – тоже, но выбор, чёрт подери, есть, и на любой вкус! А его сознание, исковерканное лакейством, всё время ищёт какие-то подвохи, какие-то незримые, но явственные для местных социальные границы, из-за которых могут…

… попросить. Вот просто подойти, и, едва заметно морща нос, предложить удалиться из заведения, в котором не место таким, как он. Здесь, сударь, бывают приличные люди…

А это… ну его к чёрту! Самолюбие, гордость, гордыня – называйте как хотите, но он, Ванька, уже не раб!

За намёк, пол намёка – в морду, и это – если где-то по-простому, в кабаке. А так… стреляться, драться на шпагах, на ножах… насмерть!

Он представил, как во Франции ему попадается кто-то из былых хозяев, или офицеров, бездумно и очень часто – бессмысленно, гнобивших его в штабе, или позже, на Бастионе, и как он, посреди бульвара или людной улицы, да в морду шакалу, в морду! А потом стреляться… или лучше – на саблях, да не до первой, чёрт бы её побрал, крови, а насмерть!

Здесь, во Франции, это можно… и нет, смерти он не очень-то боится, отбоялся. А вот унижения больше не потерпит…

Да и… х-ха! Офицер русской армии с саблей… в Европе, притом, наверное, в любой стране, это анекдот! В училищах дурно учат, а после они, наверное, и вовсе не берут в руки боевое оружие[3].

Усмехнувшись криво, он постарался выбросить из головы нелепые мысли, несколько раз глубоко вздохнул, и кажется, помогло.


Наконец, нашлась кофейня средней руки, и он, по-прежнему настороженный, уселся за столиком на улочке, глазея на прохожих, и всё ещё не до конца осознавая, что вот так вот – просто сидеть в кафе, за чашечкой кофе, это не привилегия, а право!

Не только у него, но и вообще, любого человека…

… просто не везде. Не в каждом государстве.

Не почувствовав толком вкуса кофе, он расплатился, сгрёб, не глядя, сдачу, и пошёл к ратуше. Где-то там он может получить комплект документов, максимально возможный для человека, не являющегося гражданином Франции, но дающий не то чтобы равные… но всё-таки – права!


– К кому? – вяло поинтересовался медалированный немолодой швейцар при входе.

– К месье Леблану, документы получать, – коротко ответил попаданец, избыточно ясно ощущая каждое произнесённое слово, и пространство вокруг, и готовый, если надо…

– А… так нет его, уволился зимой ещё, – отозвался служащий, – это вам теперь к месье Карно.


Месье Карно оказался одышливым красномордым мужчиной титанических пропорций, которого не интересовали договорённости прежнего хозяина кабинета ни с поляками, ни с кем бы то ни было ещё. Он, не то после вчерашних излишеств, не то в принципе, брюзглив и недружелюбен.

– Да, месье, – кивает попаданец, пришедший от такой встречи едва ли не в отчаяние, – вот…

В потную руку месье Карно ложится очередной документ, выписанный на Аландах, а вместе с ним и сто франков банкнотами.

– Эт-то что?! – месье Карно брезгливо откидывает взятку в сторону, не слишком, впрочем, далеко.

– Прошу прощения, месье… – Ежи рассыпается мелким бесом, и, надеясь, что делает всё правильно, протянул оставшиеся документы, а к ним ещё сто франков, – всё что есть, месье…

Физиономия чиновника исказилась в презрительной гримасе.

– Ладно, чёрт с вами, давайте! – он небрежно цапнул купюры, скидывая их в ящик стола, – Понаедут тут…

… документы, впрочем, месье Карно выдал.


Выйдя из ратуши на подгибающихся ногах, Ежи достал из портсигара папиросу и прикурил, оперевшись спиной о стену. На вопросы швейцара покивал, не понимая толком, чего тот спрашивает, и, сделав несколько затяжек, от которых ещё больше закружилась голова, пошёл прочь.

В себя он пришёл после двух чашек кофе и ощутил совершенно зверский аппетит, будто и не ел менее получаса назад. Оглядевшись в поисках официанта, понял только сейчас, что зашёл не в классическое кафе, а, кажется, в патиссерию[4]… и пообещал себе непременно разобраться во всех эти особенностях французского общепита. Ну, неважно…

Разложив на столе бумаги, ещё раз проверил их… и да, всё в порядке. Аппетит, тем временем, разыгрался совершенно зверский, так что пришлось закинуть в топку изрядное количество сладостей, в основе которых были засахаренные фрукты и орехи в меду.

Сладкое наконец-то включило мозг, и он, пусть не сразу, начал работать.

Ещё раз покосившись на саквояж с деньгами, стоящий возле столика, попаданец прикусил губу. Руан не то чтобы центр цивилизации, и очень может быть, что в Париже ему предложат условия чуть лучше.

С другой стороны, какая разница, где именно находится филиал Французского банка? Нет, если потом окажется, что в Париже условия чуть лучше, он переведёт деньги в парижское отделение…

– Но это всё будет потом, – решил он наконец, и, подхватив саквояж, решительно отправился в сторону банка, отделение которого он видел, пока шёл к Ратуше.

Сейчас, почти на финише очередного жизненного этапа, всё разом обострилось. И паранойя, и…

… шарахнувшись от группы подозрительного вида людей, он крепче сжал ручку саквояжа. В конце концов, если у вас паранойя, это не значит, что за вами не следят!


– Да, месье, открываем, – равнодушно кивнул немолодой, уже хорошо за тридцать, плотный клер с интересными бакенбардами, – иностранцам тоже, если документы в порядке.

Он выразительно покосился на Ежи, и то, чуточку суетясь, протянул их все разом – и от месье Карно, и выписанные на Аландах.

– Лишнее, – клерк, месье Пиноше, всё ж таки покосившись в них, отодвинул выписанные на острове документы в сторону.

– Да, да… всё в порядке, – заключил наконец он, – не вижу никаких препятствий для открытия счёта.

– Я… – у попаданца разом пересохло во рту, – Я сумел вывезти наличные, и… хм, понимаете, достаточно заметная…

Перенервничав, он замолчал, на что месье Пиноше, правильно поняв и его волнение, и рыскающий по общему залу взгляд, пригласил эмигранта в отдельный кабинет.

Ни саквояж, ни некоторая мозаичность средств, банковского служащего ничуть не удивили. Пробурчав что-то по поводу дикой России, он принялся оформлять вклад, заодно пересчитывая его, и…

… – двести семнадцать тысяч франков, – выдохнул попаданец вместе с дымком от сигары, подаренной клиенту в знак приязни и дальнейшего сотрудничества.

От таких сумм кружится голова, и всё не верится, что это всё – его…

И вроде не первый день, а вернее даже – неделю, он таскает с собой саквояж, но… это было как бы не взаправду, понарошку! А сейчас, когда банковский служащий подтвердил и само наличие денег, и сумму, и то, что эта сумма – его…

… вот теперь, и только теперь, он поверил в это. Да и то, наверное, не до конца.

В планах… многое и немногое одновременно. Много всякой мелкой суеты с арендой квартиры, учёбой в Сорбонне, знакомству (непременно!) с будущими Великими.

Может быть… да что там может, непременно вложит деньги – ведь он помнит пусть не всё, но достаточно, и уже самые громкие названия грядущих Гигантов никак не пропустит! А патенты? Пусть не сразу и не все, но если поковыряться…

Но в первую очередь – жить, просто жить. Никаких приключений!

Ну, может быть, скачки, охота, да прогулки под парусом, и лет через десять или двадцать – неспешное путешествие на собственной яхте по самым интересным и живописным местам! Охота на слонов и буйволов в Африке, Китай, Патагония…

Если, разумеется, к этому времени он захочет какой-то новизны и приключений.

… а в том, что у него через десять лет будет собственная яхта, Ванька, он же Ежи Ковальски, нисколько не сомневается!

## Глава 2 Прибытие провинциала в Париж

Небо над Парижем тёмное, грозовое, с низко нависшими, почти чёрными тучами с еле заметной проседью и ледяными высверками молний. Опасное, давящее на подсознание, чуть ли не эсхатологическое, наводящее на непрошеные мысли о Всемирном Потопе.

С тревогой поглядывая наверх – туда, где живёт грозный Яхве и целый пантеон разнокалиберных богов и божков, Ванька, поплотнее зажав саквояж подмышкой, ускорил шаг, время от времени срываясь на неприличную для уважающего себя человека трусцу, спеша поскорее убраться из порта. Попадающиеся ему нечастые прохожие, выглядящие чуть ли не через одного клошарно, а иногда и откровенно опасно, быть может, в другое время стали бы серьёзной проблемой, но сейчас и они больше озабочены тем, как укрыться от приближающегося ливня, а не погоней с весьма сомнительным результатом.

Одна из таких компаний, с дурным гоготом курившая под низким козырьком какого-то обветшалого склада, передавая по кругу бутылку не иначе как с абсентом, припустила было за ним, выкрикивая что-то подходящее случаю, но быстро отстала, не пробежав, наверное, и полусотни метров.

С неба начали срываться первые капли – крупные, тяжёлые, холодные, оставляющие после себя мокрые разводы на грязных улицах, начавшиеся собираться в такие же грязные ручейки.

Чуть погодя, будто специально выждав время по всем старинным канонам драматургии, поднялся сильный ветер, порывистый и резкий, норовящий бросить в лицо всякий сор с земли. Сощурившись и брезгливо прикрыв лицо рукой, Ванька ещё сильнее наклонил голову и поспешил прочь.

Капли застучали всё чаще и сильней, так что попаданец, забыв о достоинстве, вздел саквояж над головой и припустил со всех ног, выискивая какое-нибудь подходящее укрытие. Меж тем, по земле уже потекла вода, неся с собой не только обычный сор, но и фекалии, и трупики мелких животных, так что к необходимости спешки прибавилась ничуть не меньшая необходимость внимательности. Не дай Бог навернуться в этакую клоаку!

Несколько минут спустя, заскочив в первое же попавшееся бистро, он весело улыбнулся скучающему в одиночестве хозяину, немолодому худощавому мужчине с роскошными пышными усами и неожиданным для такой комплекции солидным брюшком.


– Успел, – выдохнул парень, сняв с себя сюртук и шляпу, и стряхивая капли воды на пол, – добрый день, месье!

– Добрый, – улыбнулся в ответ владелец заведения, – воистину добрый для вас.

Будто в подтверждение его слов, на улице разразился сущий ад – с потоками воды, неистовыми порывами шквалистого ветра, молниями с громами и прочими вещами, кои в старину приписывали гневу богов. Да что там в старину…

Они поулыбались друг дружке как хорошие знакомые, стихия, неистовствующая за дверью, разом сблизила их. В такую погоду инстинкты, требующие объединяться в стаю, чтобы переждать опасность, обычно берут верх над всяким хищничеством.

– Жан Пюэль, – благожелательно представился владелец бистро, – но постоянные посетители зовут меня папаша Пюэль.

– Ежи, или Жорж, – представился в ответ попаданец, добавляя в порыве откровения, – и как легко догадаться – поляк!

– А-а, как же! – расплылся в улыбке месье Пюэль, и, напрягшись, сказал несколько фраз на чудовищно искажённом польском.

– Дед у Наполеона офицером был, – с ноткой ностальгии сказал он, – лейтенантом шевольежеров в отставку вышел.

– Москву брал! – приосанившись, добавил месье Пюэль, разглаживая усы, – Да… славные времена были! Если бы не морозы…

– Да, морозы… – с трудом скрывая сарказм, согласился попаданец, которого эта ностальгия скорее позабавила.

– Славные времена были, – снова вздохнул француз и снова расправил усы, – только чудо тогда спасло Россию. Чудо и английские деньги…

Вскоре они болтали, как старые знакомые, и Ванька, то бишь Ежи Ковальски, имея единственного зрителя, легко и без напряжения отыгрывал роль. Его легенда ещё не в полной мере обросла подробностями, и сейчас, подпитываемый рассказами старого бонапартиста, он начал облицовывать её грубую кладку барельефами подробностей.

О поляках, служивших Наполеону, он неплохо знал ещё в России, но есть, как говорят, нюансы… ну или точка зрения, не суть. Одно и то же событие, прочитанное в русском источнике, и рассказанное противной стороной, звучит очень по-разному, и иногда настолько по-разному, что будто бы о разных событиях рассказывают!

А ему, Ежи, нужна как раз не русская версия событий… Тем более, папаша Пюэль – отличный зритель, совершенно не критично воспринимающий его игру, и, напротив, вольно или невольно подыгрывающий изо всех сил. Когда ещё будут настолько идеальные условия для прогона спектакля?

Месье Пюэль, почти не закрывая рот и размахивая руками так яростно, что кажется, немалую часть сквозняка в бистро он сам и создал, о работе не забыл. Попаданец и опомнится не успел, как заплатил (вперёд!) один франк за ранний обед или поздний завтрак, и, не всегда впопад кивая собеседнику, уютно устроившемуся напротив с бокалом вина, начал есть.

Впрочем, нужно признать, что если папаша Пюэль и нагрел его, то может быть, самую малость! Омлет из полудюжины мелких яиц с зеленью, ветчиной, и ещё какими-то секретными ингредиентами, отличные гренки, полдюжины сортов сыра на отдельной тарелке, ветчина, прекрасный вестфальский окорок, паштет, а чуть погодя круасаны с маслом и абрикосовым вареньем, и чудесный кофе…

… и особенно вкусно всё это на контрасте с непогодой снаружи.

Дождь, впрочем, вскоре прекратился, рваные остатки туч разогнал ветер, и на небе появилась несколько тусклая, но несомненная радуга, огромная, раскинувшаяся, кажется, решительно над всем Парижем!

Выйдя из бистро и чувствуя некоторую переполненность, вполне, впрочем, приятную, хотя и явно избыточную, попаданец решил, что жить – хорошо! По крайней мере – так…

Солнце принялось неспешно, но уверенно припекать, так что лужи на улицах начали ощутимо парить, и попаданец, одетый с некоторым избытком, стал потеть. Это, впрочем, большой проблемой он не видит, вот холод, это да…

Завидев омнибус, он поспешил к нему, не слишком даже интересуясь конечным маршрутом, а лишь полагая, что из припортового района ему в любом случае нужно убраться побыстрее. Он пока не знает, на что нужно обращать внимание, как отличить добрых парижан от недобрых, и как правильно отвечать, чтобы, при некоторой удаче, разойтись мирно.

Плата за проезд, а Ежи уточнял этот момент ещё в Руане, не фиксированная, зависит от количества остановок, да и то, кажется, можно поторговаться… впрочем, последнее не точно!

– Латинский квартал?! – глуховато переспросила пожилая тётушка, вцепившаяся в него как клещ, даже, для верности, ухватив за рукав, – Студент? Из Анжу?

Рассказывать ей, что он вовсе не из Анжу, попаданец не стал, да и по правде, не успел. Если послышался ей за стуком колёс и топотом подкованных копыт по булыжчатой мостовой знакомый акцент, то так тому и быть.

А потом тётушка дополнила свои придумки, и, гордясь проницательностью, навесила кружева подробностей так славно, что и захочешь, а лучшей легенды и не сочинишь!

– … отличное вино там, – причмокивает губами ветхий старичок, обращаясь не то к студенту из Анжу, не то к тётушке, не то ко всем пассажирам омнибуса разом. Старичку скучно, ему хочется общения, – вот помнится, наш полк был на постое в Анжере…

– Непременно! Да, да, возле Булонского леса генгет[5], там ещё такая рыженькая выступает, горячая штучка! – перегнувшись вперёд, брызжет слюной жизнелюбивый плотный мужчина средних лет, желающий срочно, вот прямо сейчас, поделиться полюбившимся ему адресом с молодым человеком из провинции. Кто ещё, как не он, опытный и повидавший жизнь мужчина, может дать полезные советы славному юноше?!

У мужчины не то тик, не то он беспрестанно подмигивает, от чего его рассказ, вполне невинный по содержанию, приобретает нотки скабрезности.

– … племянница двоюродного мужа покойного, тот ещё шалун был! Он, помню…

– … а я ему подсечку, и ногой по голове, чтоб знал! – делится с приятелем подробности свежей драки мастеровой, одетый не без претензии на щегольство. Ссадины на его лице тоже свежие, и, судя по разного рода обмолвкам, дело это вполне привычное – как собственно ссадины, так и драки.

– Ост-Индская компания, говорю тебе! – горячо убеждает собеседника немолодой рыхловатый месье, сидящий наискосок от Ежи, – Да, да! Патронаж отменён, но я тебе говорю, именно поэтому самое время покупать! Путь падают, пусть! Я тебе говорю – сейчас, именно сейчас покупать! Ты же умный человек, и должен понимать, что сейчас Виктория непременно от России такой кусок отломит, что крошек от него на всё и на всех хватит!

– Да! – дёрнула тётушка молодого человека, с возмущением глядя тому в глаза, – Я ж о племяннице начала, ты мне почему не сказал, когда я на мужа сбилась?!


Вывалившись из омнибуса несколько более взъерошенный, чем был до поездки, по крайней мере, ментально, Ванька некоторое время приходил в себя, пока снова не стал Ежи…

Проводив взглядом омнибус, он потряс головой, тщетно пытаясь вытрясти из неё племянниц, покупку и продажу акций Ост-Индской компании, рыженькую из генгета и прочие, столь же несомненно важные сведения. Вышло так себе…

– Привыкну, – чуточку нервно пообещал он себе, а позже и заулыбался, найдя ситуацию скорее забавной. Ну, в самом деле… был он как-то с мамой в Ростове, ещё в шестом классе, так там в трамвае ещё больший гвалт стоял. Юг!

Это после… отвык, всё-таки и время иное, и место. Да и Петербург, несмотря на всю его столичность и светскость, довольно-таки чопорный и неспешный город – настолько, что кажется иногда, что от холода и беспрестанной сырости эмоции его жителей ржавеют.

⁂

– Да, мадам Шерин, всё устраивает, – покивав, сообщил Ежи старой грымзе и её ещё более старой служанке, высушенной временем так, что она стала похожа на подкисший, начавший плесневеть урюк.

– Никаких девочек, – проскрипела мадам, назидательно поводив перед его лицом узловатым пальцем и кашляя, – вы понимаете, юноша?

– Да, мадам, – кивнул попаданец, – понимаю.

– И вы должны быть благодарны, что я, француженка и парижанка, даю вам приют…

Ежи изо всех сил демонстрировал эту самую благодарность, и мадам, ещё немного позудев, ушла, одарив эмигранта на прощание подозрительным взглядом.

– Вот же сука старая… – беззвучно произнёс он, закрыв наконец дверь.

… но впрочем, ничего нового!

«– Сдаём только славянам!» – мелькнуло в голове, но он решительно вытряхнул эту нелепость, потому что это – другое!


С жильём в Париже во все времена непросто, а сейчас началась его османизация[6], и столицу прекрасной Франции залихорадило разного рода земельными спекуляциями.

К тому же, как это обычно и бывает, дома, улицы и кварталы сносятся уже сейчас…

… а строятся, разумеется, очень не вдруг, и временами – очень и очень.

Многие из сносимых кварталов были переполнены просто невообразимо, потому что сто тысяч человек на квадратный километр при низкоэтажной застройке, это что-то невозможное! Нужно ведь понимать, что там не только жильё, но и какие ни есть улочки, магазины и магазинчики, бистро, всевозможные мастерские и полноценные фабрики.

Как?! Ну вот как это всё можно уместить на клочке земли?!

По слухам, которые попаданец проверять не собирается, в таких кварталах народ строится всё больше не вверх, а вниз, создавая настоящие катакомбы и заселяя уже имеющиеся. Да и живут там… можно без особой натяжки сказать, троглодиты.

И вот этот вот человеческий материал выплеснулся отчасти на улицы Парижа обывательского, благополучного, и тоже, в свою очередь, возжелав и благополучия, и…

… в общем, в Париже сейчас непросто не только с жильём. Поэтому два франка в день за дрянной пансион в Латинском квартале, это, можно сказать, не слишком дорого. Да, можно поискать и получше… и вот этим-то он и займётся.

Ещё раз оглядев комнату в мансарде – узкую, неудобно низкую, скошенную, с влажными потёками на потолке, узкой кроватью и…

… да, он проверил – горшок под кроватью, несколько облупившийся, но кажется, достаточно чистый, тоже на месте.

– Это всего-то на неделю, – тихонечко сказал он, но потом посмотрел на ночной горшок… и утешиться не получилось, потому что горшок – это почти символ Эпохи.

– Надо побыстрее разбогатеть, – пробурчал он на польском, начав разбирать пожитки.

Разобрав и разложив их, он открыл дверь и вышел, но почти тут же остановился – там, внизу, этажом ниже, уже кто-то возится с замочной скважиной. Не желая толкаться с соседями на узенькой крутой лестнице, расшаркиваясь и фальшиво улыбаясь, Ежи решил чуточку переждать.

– Чортовы лягушатники, – услышал он, не сразу поняв, что говорят на русском…

… и чёрт его знает, как к этому относится! Потому что с одной стороны – соотечественники, а с другой, учитывая его не самую простую биографию, то ну их к дьяволу!


Выждав для верности несколько минут, он спустился вниз, и, раскланявшись с одним из постояльцем, немолодым, поеденным молью мужчиной из провинции, отошёл чуть поодаль и встал в задумчивости, поняв, что он решительно не представляет, а что же ему, собственно, делать?!

Ну то есть план покорения Парижа в целом – есть, но вот частности…

– Пум-пу-пу-пум! – бездумно пропел он, и, качнувшись на носках ботинок, так же бездумно вытащил часы, без всякой цели пощёлкав крышкой, и только потом глянув, раз уж достал, на циферблат, согласно которому сейчас три пополудни.

«– Кстати, – мелькнула запоздалая мысль, – надо что-то делать с драгоценностями!»

В Руане он решил не продавать их, потому что настоящую цену ему вряд ли дали бы, да и к эмигранту, только что прибывшему в страну, могли появиться вопросы, ну или по крайней мере – слухи, которых он предпочёл бы избежать. А Париж видывал ещё и не то, он всё переварит!

Проблема… хотя и сложно назвать наличие драгоценностей этим словом, но всё ж таки – проблема! Таскать с собой, зная о парижских карманниках, это такое себе… тем более он, чужак в чужой стране, свежий иммигрант, привлекает внимание, как фонарь на мачте в ночном море. Оставлять в пансионе…

– Н-да, дилемма, – пробурчал он, решив всё-таки оставить драгоценности в номере, потому что… а какие у него, собственно, альтернативы?

Живот тем временем заурчал голодным хищником, не помня, что не так давно был заполненным свыше всякой меры. Пожав плечами, попаданец решил поддаться греху чревоугодия, полагая его не таким уж и смертным.

– Я ж расту! – подбодрил он себя, и, постаравшись получше запомнить окрестности, решительно зашагал в поисках подходящего бистро. Ну или чего-то иного…

… надо, чёрт подери, разобраться со всеми этими особенностями французского общепита!


Меряя шагами Латинский квартал, и с любопытством вертя головой, он решительно не боится показаться провинциалом! Потому что – да, провинциал бывает смешон, но провинциал, пыжащийся показать себя искушённым столичным жителем, смешон вдвойне и втройне!

А смотреть здесь, чёрт подери, есть на что. Он, как будущий архитектор, прекрасно знает, пусть и «вприглядку», многие города Европы и мира, в том числе и их былой и грядущий, или вернее – предполагаемый облик.

Но никакие альбомы не могут передать атмосферу настоящего, с цоканьем копыт и громыханием колёс, с запахом навоза, с бесчисленными стройками, с говором, и главное – с поведением людей, их манерами и привычками. Вроде и есть что-то похожее, знакомое… но, тысяча чертей, совершенно не то!

Облик квартала в целом узнаваем, но вот детали… они складываются плохо. Паззл не сходится.

– Деревенщина! – натолкнувшийся на него парень зол, и, не стесняясь в выражениях, поведал Ежи, куда ему нужно иди, и маршрут – очень подробный. Не слишком рослый, несколько даже костлявый, он, тем не менее, местный…

Попаданец, чувствуя за собой часть вины и не желая ввязываться в дурацкую ссору, забормотал что-то извинительное, попытавшись отступить. Но парижанин, шагнув вперёд, с силой толкнул его на двух молодых парней, и те, заругавшись, отвесили ему пару тумаков и…

… проинспектировали карманы.

Он успел перехватить руку с часами… с его часами (!), и, озверев, саданул сверху локтем в переносицу, вырубая так надёжно, как это вообще возможно. Напарник воришки, невысокий длиннорукий коротышка с отменно кривыми ногами потомственного парижского рахита, тут же вцепился в него обезьяной, даже попытавшись обхватить ногами.

– Жорж, давай! – заорал прямо в ухо обезьяноподобный, и Ежи, не дожидаясь удара сзади, подсёк ногу коротышки и рухнул на него, попытавшись максимально впечатать того в мостовую. Судя по болезненному вскрику, получилось…

… и он тут же, стараясь не думать, что за дрянь может быть на мостовой, перекатился под коротышку, и как оказалось – вовремя!

Жорж… или кто он там, не успел в полной мере сдержать удар, и пинок пришёлся куда-то в бок его кривоногого напарника, вскрикнувшего ещё раз и засучившего ногами.

Воспользовавшись этим, попаданец поднырнул рахиту под руку, вывел на болевой, и вывернул руку к чёртовой матери! Вряд ли это разрыв сухожилий или перелом, но вывих, и притом качественный – ручаться можно!

На этом его победа едва не обернулась фиаско, ибо долговязый Жорж достаточно умело лягнул его в голову. Он, в общем, почти успел убрать её… но почти не считается, да и твёрдый носок ботинка, это ни разу не босая нога, так что прилетало знатно.

Впрочем, вырубить попаданца не удалось, и, пусть несколько оглушённый, он ушёл в защиту, отбиваясь от нападающего и достаточно грамотно держа дистанцию – благо, для фехтовальщика это основа-основ. Жорж атаковал странно, непривычно и довольно опасно, целя в лицо и горло растопыренной пятернёй и пытаясь обрабатывать голени носками ботинок.

Но эффект от нокдауна у попаданца быстро прошёл, и он, получив несколько чувствительных ударов по ногам и одну почти неощутимую оплеуху, выждав момент, шагнул навстречу и всадил колено под рёбра – в лучших традициях тайского бокса. Потом, ничуть не стесняясь, добавил с другого колена в лицо, обхватив голову руками, и только потом опомнился, с немалым трудом удержавшись от…

… контроля.

А зевак вокруг… и только телефонов не хватает, и что интересно – вмешаться никто и не подумал.

– … на провинциала Жоржи со своими молодчиками, а тот – даром что ворон всех посчитал, малый не промах!

– … да, часы решил…

– Нарвался, да и давно нарывался! – громогласно рассуждает красномордый, самодовольного вида тип, из тех, которые всегда и всё знают и умеют лучше других, – Я ему много раз обещался задать хорошую трёпку, но парень и без меня неплохо справился!

Из контекста Ежи понял, что эти молодчики в Латинском квартале известны если не хорошо, то достаточно, но они – не то чтобы свои… но и не вполне чужие. В отличие от…

Плюнув на это, злой, он кое-как отряхнулся и пошёл прочь, сопровождаемый взглядами и комментариями разной степени комплиментарности. Позади, за спиной, поскуливающий от боли рахит, поняв, что прямо сейчас его не будут вбивать в мясо, начал сыпать вслед угрозы, обещая найти…

… и вот если бы не зеваки, то ей-ей, попаданец бы вернулся и переломал бы ему к чертовой матери руки, а заодно и челюсть! Эти угрозы ох как нередко стараются воплотить в жизнь… потому что всё, что есть у таких молодчиков, это наглость и репутация.

Настроение резко поползло вниз, и мысленно костеря вагантов, обитателей Латинского квартала, парижан и всех французов разом, он дохромал было до брассери[7], но заметив там компанию очевидных студентов, только что более благополучную, нежели большинство их товарищей, решил не заходить. Ну их к чёрту!

Ноги тем временем изрядно разболелись, и по-хорошему, не помешало бы закатать штанину, да посмотреть – а что там, чёрт подери, такое?! Да и алкоголем, наверное, стоит промокнуть… во избежание. До антибиотиков ещё очень-очень далеко, и чёрт его знает, что за дрянь могла попасть на ссадины!

Достав было портсигар, он сунул было папиросу в рот, но, опомнившись, спрятал её назад.

– Нужно поменьше курить, – пробормотал он, даже в мыслях не держа бросать, потому что, ну а смысл? Когда все вокруг курят, когда деловые переговоры или дружеская попойка, встреча в ресторане и кажется, решительно всё на свете, окутано клубами табачного дыма, не курящий человек выглядит как белая ворона, притом, что пассивное курение, оно как бы тоже не полезно…

– Вот и сходил на экскурсию, – усмехнулся он, совсем другими глазами глядя на вагантов и… хм, экскурсантов, передвигающихся по кварталу преимущественно группами. В голову полезла всякая ерунда в стиле «Их нравы», но попаданец не быстро, но неуклонно выдавил их по капле, решив не спешить с суждениями…

… а ещё – купить, в самом деле, трость! Ну и, пожалуй, носить с собой револьвер.

Не без труда подавив желание вернуться в пансионат за револьвером… и вообще – вернуться, он на одном упорстве дошагал до расположенного неподалёку крохотного бистро в перекопанном переулке, перепрыгнув через груду булыжников.

Внутри народа вполне порядочно, хотя, как и надеялся Ежи, не так и много, не в последнюю очередь благодаря ремонту мостовой, отпугнувшему часть посетителей. Публика пёстрая, но, на взгляд парня, научившегося понимать такие вещи, вроде бы не буйная.

Во всяком случае, ни дурного гогота, ни шалых глаз, озирающихся вокруг в поисках приключений, он не заметил. Две разнополые парочки, изрядно потрёпанные вином и жизнью, маленькая компания из трёх человек, негромко обсуждающая что-то в дальнем углу, да несколько одиночек.

– Месье… – хозяин, немолодой крепыш явно с военным прошлым, вышел из кухни в облаке таких запахов, что моментально захотелось не то что есть, а – жрать!

– Жорж, – отозвался попаданец, – Жорж Ковальски.

– Жак Меланшон, – чуточку поклонился мужчина, – владелец этого заведения, к вашим услугам!

– Рад знакомству, месье Меланшон, – улыбнулся парень, подмечая машинально, что светских манер у владельца парижского бистро будет побольше, чем у большинства офицеров, с которым ему довелось встречаться в Севастополе.

– На ваш вкус чего-нибудь, – попросил он, и спохватился, – Да! Не слишком плотно, пожалуй, и не слишком дорого! И… для начала рюмку самого крепкого пойла, что у вас есть, месье Меланшон.


– Понимаю, – кивнув мужчина, позволил себе задержаться взглядом на ссадине, набухающей кровью на скуле попаданца, – Абсент? Самое то, чтобы забыть неприятности.

– Это… – начал было Ежи, но тут же заткнул фонтан красноречия, – Да, абсент будет в самый раз.

Не прошло и минуты, как перед ним на небольшом подносе появилась рюмка абсента и несколько ломтиков сыра.

Чистый носовой платок у попаданца всегда с собой, и он, не долго думая, смочил его в абсенте, и, протерев сперва скулу и лицо, задрал штанину, принявшись протирать ссадины на ноге. Выглядят они… не слишком хорошо, и по опыту он знает, что дальше будет хуже! Всё это набухнет кровью, схватится корочкой, покроется иссиня-чёрными разводами и будет изрядно болеть.

Протирая ногу и шипя от боли, он ругался тихохонько на польском, потому что – курва, и что тут ещё добавить?!

– О… месье из Польши?! – услышал он, сказанное с необычайной экспрессией.

– Absolutnie racja, – машинально отозвался попаданец, настороженно поднимая голову и глядя на молодого рослого парня со статями молотобойца, подошедшего от соседнего столика, – с кем имею честь?

– О, прошу прощения… – повинился тот, – Матеуш Вуйчик, из Познани!

– Ежи Ковальски, – отозвался попаданец, – из Сибири.

– О… – уже привычно отозвался Матеуш, – понимаю! Не будет ли бестактностью с моей стороны пригласить пана за наш столик?

Сказано было, разумеется, на польском, и Ежи, чувствуя лёгкий холодок в груди, согласился. Легенда его, пусть и кое-как обкатана, но…

… всё обошлось.

Его новые… хм, друзья, оказались людьми достаточно деликатными, чтобы задавать неудобные вопросы…

… и достаточно опытными, чтобы понимать, что у человека могут быть такие особенности биографии, о которых не стоит упоминать лишний раз.


– Да… – крепко ухватившись за рюмку с абсентом, Матеуш тяжело уставившись куда-то в угол, – тяжкие были времена!

– Но славные, – жарко выдохнул Якуб Шимански, невысокий, заросший бородой по самые брови, и больше похожий на еврея, чем на потомка славного шляхетского рода, – Вся Польша…

Не договорив, он снова выдохнул, помотав головой, будто отгоняя от себя что-то.

– Вся! – ещё раз добавил он, будто убеждая кого-то…

… а быть может, и себя.

– В крови, в крови потопили, – кликушески затряс головой Бартош Камински, непримечательный ничем, пока не взглянешь в его глаза – большие, необычайно красивые…

… с огоньками фанатизма в них, а быть может, и безумия.


Разговор дался попаданцу тяжело. Оно и так-то…

… а слушать, как русские войска карали четверть века назад восставших, слушать о зверствах… не хотелось, да и откровенно говоря, не верилось.

Враги, как известно, всегда очерняют…

… но с другой стороны, обмолвки старых солдат о покорении Кавказа он слышал своими ушами, а там подчас всплывали такие подробности, что…

… в общем, он решил об этом не думать, просто чтобы с ума не сойти.


– Прошу прощения, панове, – спустя два часа Ежи решительно встал из-за стола, – пора! Сами понимаете, дела…

Дел, собственно, никаких нет, просто и у этой компании их тоже нет… и судя по всему, они продолжат пить, только что не здесь, а после, к гадалке не ходи, пойдут искать приключений, и поэтому – ну их к чёрту!

Уйти, впрочем, удалось не быстро. Были поцелуи, клятвы в любви, обещания непременно познакомить с очень важными людьми…

Но вырвался и пошёл прочь, не оглядываясь и испытывая очень сложные чувства. Парни, с одной стороны, хорошие, с другой…

… он уже начал сомневаться в том, что ему стоит оставаться поляком.


– В ломбард, – постановил он, собираясь с нетрезвыми мыслями. Как-то так странно вышло, что вроде и не хотел, а заплатил не только за себя… притом даже не просили, а…

– Чёрт! – ругнулся он, не зная, как к этому относиться. Становиться кошельком ему решительно не хочется, но… видно будет.


Вспомнив снова, что хотел купить трость, Ежи зашёл в первый попавшийся ломбард, не смущаясь ни обилием дешёвого хлама, ни впечатлением общей засаленности и самого заведения, и его хозяина. Ему, в конце-концов, ехать, а не шашечки!

– Покрепче, да? – владелец, пожилой бодрый еврей такого почтенного профессорского вида, что это невольно настораживало, вплоть до желания покрепче держать кошелек, подёргал себя за бороду.

– И недорого, – уточнил паренёк, – Все эти… с женскими фигурами и прочими излишествами не стоит.

– Зря, молодой человек, зря, – осуждающе качнул головой еврей, и его завитые пейсы качнулись подтверждающее, – молодость даётся один раз…

– Впрочем, кто я такой, чтобы судить? – поправился он, заметив, что клиент не в настроении.

Несколько минут спустя перед попаданцем было уже с дюжину тростей, и он, не долго думая, выбрал одну из них – дубовую, не слишком длинную, с увесистой рукоятью. Такой достаточно удобно фехтовать, а при необходимости можно перехватить за другой конец и использовать на манер палицы.


В пансионат Ежи вернулся незадолго до ужина, успев обойти изрядное количество магазинов, ломбардов и лавок старьёвщиков, приглядываясь и прицениваясь. Гардероб ему обновлять решительно необходимо, но не сходу же!

Неделю, а то и две походить, прицениться, посмотреть, во что одеты обыватели в разном возрасте и статусах, и только потом…

Деньги есть, да… но карман они ему не жмут! Да и знает, пусть не за собой, так за другими, такую штуку, что стоит только начать тратить, так и не остановишься, пока не потратишь.

Париж, культурная столица, соблазны… к чёрту! Лучше, хотя бы на первых порах, быть жмотом… да и потом, пожалуй, тоже.


– Ба-а… какие люди! – услышал он, подойдя к пансиону, и остановился невольно, насторожившись и приготовившись ко всякому.

Двое. Физиономии… он просканировал их, пытаясь вспомнить в антураже барского дома и бастионов Севастополя…

… но нет, решительно незнакомы. Средних лет, выправка… а вернее её остатки, показывают, что эти господа некогда служили, но вероятнее всего, давно и не слишком долго.

# Сноски

1

«Jeszcze Polska nie zginęła» Ещё Польша не погибла – первая строка из гимна Польши, известного так же как «Мазурка Домбровского» или «Марш Домбровского», написана изначально для Польских Легионов, служивших Наполеону Бонапарту. Песня стала гимном Ноябрьского (1830) и Январского (1863) восстания. С 1927 г. – национальный гимн Польши.

2

Су – в просторечии до перехода на Евро 5 сантимов, ну или если хотите – копеек. Такой монеты в описываемый период НЕ существовало, это именно просторечие для обозначения нужной суммы – так сказать, по старой финансовой памяти.

3

Все (!) источники сходятся на том, что обучение фехтованию (за исключением фланкирования, то есть штыкового боя) в армии Российской Империи было поставлено из рук вон плохо. Какие-то мастера были, но мало, а в описываемое время отмечалось (по результатам Крымской войны в основном, а так бы, наверное, и не спохватились), что и кавалеристов в России из рук вон плохо обучали не то что фехтованию, но даже рубке и верховой езде.

В это же время в армии Франции, да и в обществе в целом, фехтование было поставлено отлично, какие-то навыки имели едва ли не все, кто хотя бы пыжился относиться к среднему классу. В Пруссии, в Германии вообще – аналогично.

4

Патиссерия – кондитерская, специализирующаяся на сладостях.

5

Генгет – Развлекательное заведение на открытом воздухе, где подают еду и напитки, часто с музыкой и танцами.

6

Османизация Парижа – градостроительные работы под руководством барона Османа (Хаусмана) при Наполеоне Третьем.

7

Брасери – Заведение, предлагающее более плотное питание, чем кафе, но с менее изысканным меню, чем ресторан. Часто работают целый день и подают блюда традиционной французской кухни.