Светлана Шемена
Век чудовищ

Глава 1

Тем летом нам обоим стукнуло по двенадцать. И почему-то казалось, что важнее этого возраста просто нет. Мы чувствовали себя почти взрослыми, значительными личностями! Надо сказать, мы жутко гордились собой, хотя, казалось бы, нашей заслуги в происходящем и быть не могло. Но это с какой стороны посмотреть… Порой, оглядываясь назад, я вообще поражаюсь, как мы не свернули себе шеи, упав с дуба (прямо на наш девятый день рождения) или не утонули в реке, когда надувная лодка напоролась на камни (десятый день рождения). Еще на пятые именины нас спокойно мог загрызть соседский дог, которого мы дразнили почем зря, а потом он сорвался с цепи и погнался за нами следом. Кстати, ума не приложу, как нашим коротким ножкам удалось от него удрать. В общем, попадать в истории каждого двенадцатого августа стало доброй традицией.

Сначала мама переживала, а затем, наверное, смирилась, что растут сорванцы, и махнула рукой. Но седых волос мы ей добавили, как пить дать!

А тем летом мы задрали носы еще по одной причине – только раз в жизни двенадцатый день рождения может выпасть на двенадцатое августа. Дед сказал, что такое совпадение чисел называют Днем ангела. Тогда мы заворожено присели на коврике у камина, прямо у его ног, а дед своим глубоким зычным голосам продолжил: «В этот день Бог говорит Своим ангелам особенно сильно следить за своими подопечными и охраняет их от всяких бед».

Сперва это известие нас взбудоражило, мы даже подрались, заспорив два у нас ангела-хранителя или один на двоих. Ну, потому что один на двоих – куда такое годится? Мне хотелось иметь своего собственного и ни с кем его не делить. Но к вечеру, накануне дня рождения, мы подуспокоились, посчитав себя уже слишком взрослыми для сказок и тому подобной чепухи.

Утро двенадцатого августа выдалось облачным и пасмурным, небо походило на белый альбомный лист. Но ничто в целом мире не было способно испортить нам настроение – мы наконец-то вырвались из пыльного города, деревня распахнула свои зеленые объятия, а внутри клокотало предвкушение праздника! День обещал быть грандиозным!

Мы слетели по лестнице, словно два торнадо, потеряв по дороге тапочки и шлепая босиком по неровной древесине пола. На кухне уже сидел дед и прихлебывал черный кофе. На плите дымилась турка, запах был терпкий и бодрящий.

Мы в недоумении переглянулись, конечно, мы не ожидали фанфар, но в глубине души надеялись на них, на поздравления, украшения, воздушные шары и подарки в яркой оберточной бумаге. Но легкий ветерок трепал марлевые занавески, молочный свет падал на бледные обои в цветочек, и все было по-старому.

Дед, конечно, сверкнул улыбкой из-под густых усов, пробасил «с Днем Рождения» и потрепал нас по волосам. Мы дружно разделались с подгоревшей яичницей, после чего он сказал, что мама уехала в город и вернется к вечеру. Мы вот-вот собрались приуныть, как дед почти шепотом добавил: «С сюрпризом… И я слышал, что в нем двенадцать слоев… Только никому». Известие о двенадцатислойном сюрпризе прогнало печаль, и мы отправились на улицу – весь день был в нашем распоряжении.

За первые же три часа мы переделали все, о чем мечтали, пока тряслись по проселочной дороге в старом мамином «жуке».

Залезть на вяз посредине поля, не обломав сухих веток. Сделано.

Устроить соревнование по «блинчикам» на реке. Сделано.

Наловить лягушек и закидать ими овчарку соседей (раньше у них жил тот самый злосчастный дог, он умер уже лет пять назад, но отныне мы считали своим долгом отомстить каждой собаке, обитавшей в той будке). Сделано.

Построить шалаш. Развести костер. Наесться диких яблок и груш. Насобирать ежевики. Сделать себе боевой индейский раскрас. Сделано. Сделано. Сделано.

Слишком банально. Слишком заурядно для такого незаурядного дня. Подобные шалости зашли бы в любые другие каникулы, но только не сегодня. И тут нам в головы пришла идея: сегодня же День ангела, так? Ангелы, конечно, ерунда, выдумки и все такое, но… Но почему бы не рискнуть? И мы решили посмотреть на чудовищ.

Раньше чудовища жили повсюду. В болотных зарослях. В темных чуланах. В скрипучих половицах и под кроватью. Они прятались там, под деревянными перекладинами, в уютной черноте и ждали подходящей минуты. Они шуршали, стрекотали и стучали, подражая звукам дома и изобретая свои собственные. Чудовища были коварны, это мы знали наверняка. Они умели мастерски маскироваться, принимать вид даже самых обычных вещей, баскетбольного мяча, к примеру, или сливаться с тенями, пляшущими на стенах. Для них не было преград. Они не боялись музыки, света ночника или настольной лампы и даже приоткрытой двери. Они выходили на охоту ночью, когда громче всего тикали секундные стрелки. Иногда они крались, как кошки, иногда стелились, как змеи, а иногда просто появлялись прямо перед тобой, выглядывали из-за угла, глазели в окна. На своем опыте мы знали, что от них было не спрятаться, не убежать.

А потом чудовища вдруг исчезли.

Мы искали повсюду. Замирали. Прислушивались. Но вой был просто воем ветра, скрежет – веткой, бьющейся в окно, шепот – не выключенным на кухне радио. Мы специально вставали посреди ночи, не зажигая света. Распахивали настежь дверцы шкафов и кладовок. Специально бродили по коридорам и спускались в сад, где было темно, хоть глаз выколи. Но чудовища больше не выходили встречать нас, не клацали челюстями и не забирались под кожу горстью мурашек. Они остались только в воспоминаниях.

И еще в старом альбоме проектов.

Это была толстая потрепанная тетрадь на спиральке. Ее подарила нам мама после того, как мы впервые вломились в ее комнату, оба залитые слезами, наперебой заикаясь о том, что кто-то наблюдал за нами из угла. Мама нас успокоила, напоила теплым молоком, а на следующий день вручила тетрадь. Сказала, что в ней будут жить наши защитники.

Идея захватила нас с головой! Мы тут же достали карандаши и нарисовали на обложке желто-черный знак радиации и размашистую надпись: «Опасно! Посторонним не открывать!». Мы гордились своими проектами и могли часами корпеть над ними, уставшие, сонные, усыпанные цветной пылью от мелков.

«Проект №1»: робот-трансформер, вышиной с небоскреб, тогда под рукой у нас был только жесткий простой карандаш и ластик. И мы так старались сделать первый проект идеальным, что в некоторых местах протерли лист до дыр. Но потом дела пошли в гору. Так на свет появился пес-космонавт, огромный оранжевый тигр, ловец злодеев с супер-сачком и полицейский с черным пистолетом. Все они должны были защищать своих хозяев…

Но с поставленной задачей не справлялись.

Мы из кожи вон лезли, чтобы найти спасение. Но чудовища ушли внезапно, не попрощавшись, не предупредив, ушли вслед за отцом, громко хлопнув дверью.

Как найти чудовищ в мире, где их больше не осталось? О, мы знали ответ на этот вопрос. Старое сгоревшее поместье Бьерков. Табу. Категорическое «нет». Запретная зона. И, как следствие, запретный плод. Если чудовища и ушли, то мы точно знали, куда.

Пять лет назад мы с мамой заключили договор: на улице нам можно делать все, абсолютно все (разумеется, в законных пределах), кроме двух вещей. 1) Уходить куда-либо с незнакомцами; 2) Забираться в поместье Бьерков.

Бьерки не были местными вампирами или знаменитостями – просто обычной пожилой парой. Мы видели их три раза. На похоронах бабушки. В бакалейной лавке. И в церкви, куда нас первый раз взял дедушка. Потом они умерли. Дом по какой-то причине наполовину сгорел и так остался стоять в низине, обугленный, пустой и немного покосившийся (Бьерки, кажется, прожили в нем всю жизнь, так ни разу и не отремонтировав).

Наша мама всегда была удивительно миролюбивой и спокойной женщиной, но по поводу поместья она выразилась вполне однозначно: «Клянусь, я своими же руками поотрываю вам головы, если вы туда залезете». И в правдивости ее угроз мы ни капли не сомневались. Она угрожала крайне редко, но всегда поступала так, как предупреждала. Но если уж ангелы-хранители и следили за нами в этот особенный день, они должны были уберечь нас и от расправы или, по крайней мере, не проболтаться маме. Головы ведь не полетят с плеч, если она ни о чем не узнает.

Из-за обильных дождей поля пуще прежнего заросли травой, она доходила до пояса даже взрослому человеку. Нечего и говорить, что нас она скрывала почти по самый подбородок (мы и среди ровесников не отличались высоким ростом), а при беге больно хлестала по плечам и щекам плоскими зелеными стеблями. Так мы заработали несколько тонких «бумажных» порезов и пару синяков. Земля под ногами чавкала и хлюпала, кое-где засасывая подошвы кроссовок. Рядом разливалось болото, и змей в округе, наверняка, было несметное количество, но мы не наткнулись ни на одну. Похоже, что-то нас действительно оберегало, потому что позднее мы подслушали, как наш сосед (врач местной клиники) жаловался деду на десятки фермеров, ежедневно приходивших на прием со змеиными укусами разной степенью тяжести.

Мы бежали изо всех сил, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, это было одно из тех решений, которое нужно было осуществить как можно скорее, пока здравый смысл не взял верх и не заставил передумать. Мы неслись с такой прытью, что за зарослями не заметили край обрыва и, столкнувшись друг с дружкой, кубарем полетели вниз. Хорошо, что склон был не слишком крутым, иначе переломов было бы не избежать, а так мы отделались только рассеченной бровью и ободранными коленями.

Мы остановились только у самого крыльца дома Бьерков, когда носы кроссовок стукнулись о первую деревянную ступеньку. Сердце билось как сумасшедшее, в груди болело. На более безрассудные поступки мы еще никогда не отваживались.

Вблизи дом напоминал огромную черную головню, такие остаются в костре, когда огонь совсем прогорел. На втором этаже в окнах еще стояли стекла и даже висели занавески, наверное, еще не добрались бездомные и такие как мы. На первом просто сверкали чернотой пустые рамы. В голову запоздало юркнула мысль, что ведь мы не захватили с собой ни фонарика, ни даже спичек. Но ведь мы пришли искать чудовищ, кто же ищет чудовищ с фонариком?

Входная дверь поддалась на удивление легко, хоть проем и был перекошен. Мы оказались внутри. Знаете, говорят, что, если чего-то сильно хотеть, а потом получить – немного разочаровываешься, потому что реальность не оправдала ожиданий? Так вот мы были в полном восторге!

Мы были героями. Шпионами. Первооткрывателями. По пять комнат на этаже. Плюс чердак. Плюс подвал. С верхом мы управились быстро. Путь на чердак был закрыт, часть потолка сгорела, поэтому карабкаться было просто некуда. Пожар, видимо, начался в одной из нижних комнат, а затем пополз вверх. Если честно, мы понятия не имели, что именно здесь начало гореть много лет назад. Поэтому про себя отметили, что нужно так исподволь узнать у деда схемы распространения огня в помещении.

Кое-где на полу еще валялись обрывки газет и журналов. Шурупы. Обломки досок. Но никаких тебе сокровищ или таинственных сейфов, спрятанных в стене за картиной. Тут и картин то не было. Мы снова спустились вниз и решили исследовать первый этаж более обстоятельно. Стандартная планировка, как почти у всех домов в поселке: прихожая, круглая гостиная, столовая, кухня с верандой и кабинет, наверное. У деда на первом этаже всегда располагался кабинет. Мы обменялись кивками, и так секретные агенты, а по совместительству охотники за кладами и привидениями, отправились на сверхзадание. Оно состояло в том, чтобы как можно аккуратнее и незаметнее пробраться от входа к подвалу, при этом не попадаясь на глаза вражескому агенту (в данном случае друг другу). Победит тот, кто соберет больше всего трофеев и лучше всего проявит себя в маскировке.

Вначале это все напоминало игру, мы словно бы стали героями одного из любимых приключенческих шоу по телевизору. Половицы скрипели. Под порывами ветра шелестела черепица на крыше. Стонали стены. Мы крадучись обходили комнаты по периметру, заговорщицки поглядывая друг на друга. Но в них не было ничего кроме отслаивающихся полос обоев и обугленных кусков дерева, которые когда-то были стульями и ножками столов. Наше приключение постепенно теряло свою увлекательность, и становилось больше противно, чем интересно. Мы перепачкали кроссовки плесенью и гарью, и из-за сырости все странно пахло, а волосы с легкостью впитывали любой запах.

Обойдя весь дом, мы зашли на кухню. Неработающий холодильник. Треснувшая столешница гарнитура, а в покосившемся выдвижном ящике лежала разная утварь, кастрюля и пара сковородок. Дальше все завертелось.

– Защищайся! – Я первым пошел в наступление.

Вилка пролетела мимо Дэни и с шумом ударилась о стену.

– Сам защищайся! Индейцы не сдаются! – выкрикнул он и нырнул за тумбу.

С «каской» на голове и половником наперевес мы бросались друг в друга всем, что попадалось под руку, и истошно кричали, прикладывая ладони ко рту.

Стук. Бум. Треск.

Вой ветра через щели.

Стон стен… А, может, и не стен.

– Перестань, страшно. – Дэни резко остановился, рука так и застыла во взмахе над головой.

– Что страшно? Ты просто проигрываешь! Трус! – я попытался продолжить игру, но Дэни никак не отреагировал.

– Не правда, сам послушай. – Мы сложили оружие и прислушались.

Тишина. Черепица. Пол. Стены.

– Да нич… – я осекся на полуслове.

Стон. Совсем не от ветра. Низкий. Протяжный. Настоящий. И из подвала.

Мы оба как вкопанные уставились на небольшую дверь в облупленной зеленой краске.

Стон. По спине молнией пробежал холодок.

– Мы нашли чудовище! – Глаза у меня загорелись, я выпрямился, собрался, готовясь незамедлительно действовать.

– Не шути так! – огрызнулся Дэни. – Мы здесь понарошку искали чудовищ, а не всамделишных. – Ему явно стало страшно.

– Чудовища всегда всамделишные – мы их с тобой сами видели раньше дома. Кучу раз. Ты забыл, что ли? – мне тоже было страшно, но я храбрился и уж точно не хотел показывать свой страх Дэни.

В подвале словно бы лежал магнит – нас тянуло туда, несмотря на подгибающиеся колени. Ладошка вспотела и первый раз соскользнула с металлической ручки. Дверь поддалась, а прямо за дверью на нас смотрела темнота. Чёрная и густая.

В ящике под ложками лежал совсем крошечный фонарик, почти игрушечный, такие обычно вешают на брелок с ключами, чтобы подсвечивать замочную скважину. Мы его взяли. Бледный голубоватый расплывчатый круг выхватывал пространство размером с мячик для пинг-понга.

– Осторожно! – пискнул Дэни.

Под ногами начинались узкие ступеньки, каменные и немного скользкие.

– Пошли, раз мы считаем, что там чудовище – надо убедиться. Сегодня как раз потрясный день для поиска чудовищ. Все обалдеют, когда мы им расскажем. – Я зашагал чуточку быстрее.

– Да кому мы расскажем-то? Нас здесь и быть не должно. – Дэни замер и не спешил следовать за мной.

Чтобы немного успокоиться, мы стали считать ступеньки. Раз. Тишина. Два. Тишина. Три. Четыре. Пять. Тишина. Шесть. Семь. Восемь.

Все. Ступеньки закончились.

Чудовище молчало. Больше не было слышно ни звука. Не трещала черепица, не скрипели половицы. Но казалось, что удары сердца отдавались эхом, оно так сильно стучало, что, по-моему, даже ребра начали болеть.

Гххх…

Хрип не стон. Но это точно хрипело чудовище. Кто же ещё?

Ааа!

Стон стал громче. Мы подпрыгнули на месте, но как завороженные шли вперёд.

Хрип. Стон. Как в фильмах ужасов, которые нам запрещали смотреть, а мы все равно смотрели.

Не знаю, сколько бы мы ещё шли, если бы я внезапно не наступил в лужу чего-то липкого:

– Фу, посвети! Тут какая-то гадость.

Блеклый кружок приземлился на красно-коричневую лужицу.

Закричали мы одновременно. И бросились вверх по лестнице, словно нас несли крылья. Стон за спиной продолжался, громче и настойчивее, будто бы звал именно нас. Но мы бежали. Бежали ещё быстрее, чем неслись сюда через поля с высокой травой.

Мы были сорванцами. И это означало, что мы часто падали и приносили домой ссадины. Но если мы падали, это была наша кровь. Не чужая. Наша собственная, которую можно было всегда промокнуть салфеткой.

Так чудовища вернулись.

Когда мы наступили в кровь одного из них.

***

Мы не разговаривали с самого спуска в подвал дома Бьерков. Из крана лился кипяток. И мы неистово скребли зубными щетками по белым кроссовкам. Мы залили водой все ванную комнату, а зеленые и ржавые разводы все никак не отмывались. Мы так долго провозились, что даже не заметили, как наступил вечер. Мы убрали кроссовки подальше под кровать в надежде, что мама не станет слишком уж приглядываться к нашей старой обуви.

Дедушка сидел на первом этаже в гостиной и читал. На его коленях была раскрыта толстая книга в кожаном переплёте. Мы просто вытащили первые попавшиеся книги из груды на стеллаже и сели рядом. Мы часто читали вместе. Читали и молчали. Но в этот вечер мы просто пялились на страницы.

– Вы там на картинки уставились или читать разучились? – Дедушкин бас заставил нас подпрыгнуть от неожиданности.

– Почему? – хором откликнулись мы.

– Ну, вы книги взяли, а страницы не переворачиваете. Уже сорок минут строчки гипнотизируете. Не переживайте, мама скоро должна приехать. – Дедушка улыбнулся и подкинул еще одно полено в камин.

– Что? – Вопрос прозвучал довольно глупо.

– Я думал, вы из-за мамы переживаете. Она ещё в четыре часа должна была вернуться, а сейчас уже семь. – Дед сверился с часами.

Его слова немного вернули нас в реальность. Мамы действительно не было дольше, чем она планировала. Мы переглянулись, теперь переживания о грязных кроссовках отошли на второй план.

– Я думаю, она просто задержалась по делам. Такое бывает. – Голос дедушки звучал уверенно, и толика его уверенности передалась и нам. – Чай? Какао? Пойдёмте на кухню.

Мы все вместе сели за стол. Дедушка достал из шкафа пачку печенья со словами «не торт, конечно, но почему бы и нет». Так мы хрустели печеньем и отхлёбывали горячий чай из кружек. Часы пробили восемь. Дедушка начинал немного нервничать. Нет, он не показывал этого при нас. Просто постукивал пальцами по столешнице и поглядывал в окно.

– Наверное, мы можем помолиться за маму, да, ребят? Но, когда она приедет, ей об этом не скажем? – Дед заговорщицки подмигнул.

Мы пожали плечами, почему бы и нет? Мы отставили кружки с чаем и помолились за возвращение мамы. Дедушка после «аминь» ещё пару минут сидел с опущенной головой, и мы не стали его тревожить. Просто поднялись к себе и попытались взяться за игрушки.

В десять дедушка отправил нас умываться и чистить зубы. В пол-одиннадцатого разрешил посмотреть передачу по телевизору, где люди путешествовали по земному шару и исследовали редких животных. Мы сели на диван, завернувшись в одеяла, и наблюдали, как на экране неспешно движутся огромные, добродушные, существа, покрытые густым коричневым мехом – капибары. Они бродили по берегу реки, грелись на солнце, и что-то в их медлительности успокаивало.

– Ты когда-нибудь видел капибар? – спросил Дэни, не отрывая взгляда от телевизора.

– Нет, – ответил я, слегка прищурившись. – Но, наверное, хотел бы. Будто хомяка или морскую свинку увеличили с помощью суперлуча! Нужно будет попробовать их тоже нарисовать. – Дэни молча кивнул.

В одиннадцать мы уже лежали в кроватях. Дедушка пожелал нам сладких снов, поцеловал в лоб и снова ушёл в гостиную. Мы слышали, как он снова и снова звонит по телефону. А потом вдруг до нас сквозь сон долетело: «Алло, полиция? Я хочу заявить о пропаже человека… Моя дочь… Последний раз видел сегодня рано утром…».

– Эй, спишь? – прошептал Дэни мне прямо в ухо, я не спал, но глаз не открыл, тогда он пихнул меня локтем под ребра. – Говорю тебе, нашу маму могло похитить чудовище.

– Не гони. – Я зевнул и посмотрел на брата, выглядел он крайне серьезно.

– Я не гоню! Это точно чудовище. Разве еще какие-то варианты есть?

– Совсем дурак? – вспылил я. – Да целая куча еще разных вариантов может быть. Не неси чушь, спи.

Но Дэни не был дураком. И если бы я тогда был поумнее и прислушался, то понял бы, насколько он прав.

***

Начиная с той ночи мне стали сниться одни и те же сны. Будто бы я иду по бескрайней бетонной парковке с тысячами машин. Им не видно конца. Я иду, бегу, но понимаю, что никогда не смогу выйти за ее пределы. А когда я останавливаюсь и поднимаю голову вверх, то вижу темно-синее небо, космос, звезды. Сверху все такое же необъятное, как и внизу. И весь этот космос раскалывается, как зеркало, на острые блестящие пласты и начинает стремительно рушиться и падать вниз. И вся эта бесконечность меня вот-вот раздавит…

И я просыпаюсь.

***

Мы проспали до обеда, я и Дэни. Обычно на каникулах нас будила мама, расталкивала часов в девять, чтобы мы «не отлеживали бока», как она говорила, а больше помогали ей по дому, пока не заняты школой и домашними заданиями. Но сегодня нас никто не разбудил. Электронный будильник показывал 12:00. В животе урчало. Весь наш ужин прошлым вечером состоял только из чая и печенья. Мы наспех умылись и спустились вниз, аккуратно, глядя под ноги, не так, как вчера. На кухне слышались голоса. Хотелось верить, что это беседовали мама с дедушкой, и он по-доброму отчитывал ее за то, что она не привезла нам именинный двенадцатислойный торт на День ангела. Но голоса слышались мужские, один и вправду дедушкин, а другой хрипловатый такой, будто прокуренный.

В нашем доме действовало правило (среди многих прочих), что, когда разговаривают взрослые, нам нельзя вмешиваться, совать свой нос и влезать с комментариями. Но мы нарушили уже несколько более весомых правил вчера, поэтому пошли на звук голосов и открыли кухонные двери.

Дедушка, увидев нас, кивком подозвал к себе, и мы встали рядом. За столом сидел высокий темнокожий мужчина в синей униформе. Полицейский. Он что-то писал мелким убористым почерком на листе бумаги перед собой. Слева от него лежала коричневая папка и черная рация с антенной.

– Проверим факты еще раз, чтобы наверняка, – просипел он и послюнявил кончик карандаша.

Дед кивнул.

– Ваша дочь Александра, тридцати двух лет, проживает в Промышленном округе, приехала к вам с двумя сыновьями, – тут полицейский сделал паузу и покосился на нас, – одиннадцатого августа в шесть часов вечера. Утром следующего дня, а точнее в семь часов тридцать минут, она на личном автомобиле марки Фольксваген Жук уехала в центр, цитирую, «завершить дела по работе», а потом забрать торт для детей из кондитерской на пятой улице. Пока все верно?

Дед кивнул.

– Ваша дочь пообещала вернуться в четыре часа дня, не вернулась.

Дед кивнул.

– Вы звонили на ее рабочее место? – Мужчина следил за движением ручки в собственной кисти, и лишь изредка поднимал взгляд из-под козырька.

– Она сиделка по найму, в больницу приходит запрос, и ее посылают к больному на дом.

– Вы созванивались с больницей?

– Там ее не видели, но они сказали, что не владеют ее точным расписанием. Больные могут менять время посещений.

Голос деда по-прежнему звучал твердо и уверенно, но было едва заметно, как подрагивают его руки в карманах джинс. Вопрос – ответ. Вопрос – ответ. Мы почти синхронно поворачивали головы, чтобы смотреть то на одного, то на другого говорящего, словно бы они словами играли в теннис, а мы были болельщиками на стадионе.

– Вы звонили ее больным?

Дед помотал головой.

– Я не знаю номеров. В больнице мне их не дали – личная информация.

Полицейский вздохнул и снова стал что-то записывать и обводить.

– С кондитерской созванивались?

– Звонил, но вечером было уже закрыто.

Полицейский снял фуражку, почесал затылок и пробормотал себе под нос слово «кондитерская», потом снова что-то записал.

– Мой вопрос может показаться неудобным, сэр, но я обязан спросить, – полицейский прочистил горло. – Почему вы так уверены, что ваша дочь просто не уехала, скажем, к своим друзьям или к мужчине?

Внутри меня все закипело, до этого момента я будто бы и не осознавал реальность происходящего, не воспринимал всерьез. Я больше не мог молча наблюдать за этими взрослыми беседами, слова полицейского пробудили во мне такую злость, что она вылилась наружу криком: «Мама бы никогда…». Фразу я не закончил. Мой порыв, как ушат ледяной воды, остудила дедушкина рука, опустившаяся мне на плечо.

– Послушайте, молодой человек, я хорошо знаю свою дочь. Могу заявить об этом с полнейшей уверенностью и даже поклясться, коль такая нужда возникнет. Если моя дочь не вернулась к обещанному времени, не позвонила, и никак не дала о себе знать, то, помяните мое слово, произошла какая-то беда. Эти двое джентльменов, – дед ласково погладил нас по головам, – которых вы вывели из равновесия вопросами, самое дорогое, что у нее есть. Если она за ними не приехала, то точно не по своей воле.

Полицейский снова надел фуражку, поправил выбившиеся из-под нее волосы и встал. Постояв молча пару секунд, он собрал свои бумаги и повесил рацию обратно на пояс. Мне вдруг стало страшно, что он просто уйдет, обидевшись на дедушкины слова, и маму никто искать не будет. Хотя я понимал, что это глупые мысли. В фильмах полицейские всегда помогают людям и не бросают работу, просто потому что им кто-то нагрубил.

– Думаю, сэр, у меня есть вся необходимая информация. Мы обзвоним точки, которые вы указали, и сообщим, если что-то обнаружится.

– Она была на машине, может, ее засекли дорожные камеры?

– Возможно, сэр. Сначала звонки, потом остальные варианты. Возможно, все разрешится благополучно, когда мы переговорим с кем-то из ее пациентов. Может быть, ей экстренно пришлось сидеть с кем-то всю ночь. Такое возможно? Бывало раньше, чтобы она оставалась с больным на сутки?

Дед кивнул, но словно бы нехотя.

– Хорошо, – полицейский, – застегнул синюю куртку из шуршащей ткани. Вы же понимаете, что запрос на данные дорожных камер будет идти от семи до десяти дней, не молниеносно, как показывают в сериалах. Мы с вами находимся в провинции, у нас на всю округу один шериф и нехватка офицеров. Но мы сделаем все возможное.

Дед кивнул. Велел нам поставить чайник на плиту, и пошел провожать полицейского к выходу. Мы молчали, я и Дэни. Все эти кивки, «возможно», вопросы без ответов – все это было чересчур для первого утра после дня рождения.

***

Мне снился красный цвет. Красная земля, красные уступы, красное небо. Красные горы с острыми пиками, красное солнце, не дающее света, красные тучи и красный ветер. Красный гром и красный грохот, да такой, что все вокруг дрожало и ходило ходуном, готовое вот-вот рассыпаться в красную крошку. Красная пушка стреляла красными ядрами по красному горизонту. Красный страх сковывал движения. Красный липкий пот стекал по спине. И на меня вновь обрушивалось осколками небо. Красное небо.

***

Через два дня округу стали прочесывать добровольческие дружины. Главный пункт их штаба расположился внизу у нас в гостиной. Дед передвинул всю мебель и поставил в центре комнаты круглый обеденный стол, обычный журнальный не подходил – слишком низкий и узкий. На нем вместо скатерти расстелили огромную карту местности. Стоя на лестнице, мы наблюдали, как над ней склоняются люди, перешептываются, раздают поручения и что-то чертят нашими цветными карандашами. Карандашами, которыми мы раньше рисовали супергероев-защитников, теперь рисовали стрелки, по которым реальные герои разыскивали нашу маму.

Дружину организовал дед. Раньше, до пенсии, он работал пожарным в местной спасательной части. Его все знали, его заслуги помнили, и его все уважали. Большинство сослуживцев деда после выхода на пенсию переехало в другую часть страны, где климат был помягче, но кое-кто остался. Так все и получилось: дед позвонил своим друзьям, те – своим, и волна пошла. Через пару часов после его звонка у нашего крыльца стояло 23 человека, к вечеру подошло еще 34, а утром еще 16 добровольцев – итого 73 человека. И если учесть, что население нашего поселка насчитывало всего 517 человек, в возрасте от 35 до 100 лет, то дед собрал неплохую команду.

Во время совещаний дружины мы увидели его совершенно другим, будто бы он сильно помолодел, и старило его только тело. Он держался твердо, высокий, широкоплечий, в клетчатой фланелевой рубашке и высоких кожаных сапогах он был похож на ковбоя, но мы не смели над этим шутить. Мы вообще не смели улыбаться, это стало нашим первым личным правилом в доме: никаких улыбок, никакого смеха и никаких шуток до возвращения мамы.

– Смотри внимательно, – дед поставил на карте желтую точку и обвел ее широким полукругом циркуля, – разобьем площадь на десять секторов. Площадь округа 16,8 км2. Тогда на каждую команду придется почти по два километра, семь человек на команду, – дед замолчал и глубоко вздохнул.

– Ничего, осилим, – подтвердил мужчина с окладистой рыжей бородой, кажется, он ходил с дедушкой в одну церковь, – а троих раскидаем по сложным местам. Одного к реке можно добавить, там заросли, чтобы прошерстить все хорошенько. И двоих еще в заповедник прикрепить, чтобы точно не упустить ничего.

Дед одобрительно кивнул и отхлебнул большой глоток черного кофе. Он почти не спал. В доме постоянно работала кофеварка, казалось, запах кофе пропитал обои.

– Тогда с Богом, надо расходиться, чтобы до темноты успеть, – рыжебородый перенес все обозначения с карты-скатерти на свою карманную и вышел на улицу, за дверями было слышно, как он зычно раздает команды, потом молится, а затем глухо стучат по земле семьдесят три пары ног.

Дед ни разу не ходил на поиски вместе с дружиной. Мы знали, что он хотел, он с огромным трудом ждал их возвращения и вскакивал каждый раз, как звонил телефон. Но он оставался дома ради нас, потому что других родных у нас больше не было. Так мы втроем находились под одной крышей, но как бы не вместе, мы даже не разговаривали. Мы общались кивками, объятиями и прикосновениями, словно бы слова были лишними, словно бы их нужно было беречь, чтобы было чем поприветствовать вернувшихся спасателей, а затем и маму. Мы надеялись.

Мы надеялись. Точнее мы не теряли надежды. Полицейский, пришедший на первое утро после исчезновения мамы, перезвонил через день и сказал, что офицеры обзвонили маминых коллег и пациентов, но ее никто не видел. До кондитерской дозвониться так и не получилось – владелица уехала в отпуск, о чем гласило объявление на центральной витрине. Так мы остались с тем, с чего начали. Дело заглохло. Полицейские не собирались прочесывать местность, сославшись на нехватку персонала и большое количество других бытовых преступлений. Нам сказали ждать, что мол скоро, возможно, она «объявится, когда нагуляется». Возможно, она уехала по собственной воле – машина же не найдена. Опять «возможно». Дедушка тогда, впервые на нашей памяти, накричал на человека. Больше из офиса шерифа нам не звонили.

– Не велика потеря, – сказал дед нарочито спокойным голосом, хотя губы у него дрожали.

И через пару часов у нас под окнами уже стояла толпа его товарищей.

Люди приходили и уходили. Они называли какие-то цифры, производили расчеты. Мы не вникали, точнее мы очень старались, но никак не могли переваривать все эти гектары, километры и квадраты. За обедом дед обронил, что одной команде понадобится примерно 16 часов, чтобы на один раз обойти один сектор. Мы не знали, много это или мало, плохо или хорошо, и просто продолжили ковыряться вилкой в тарелке. Не хотелось доставать дедушку лишними расспросами. Ему и без нас хватало хлопот. Одно мы знали наверняка – наш городишко был совсем невелик, все друг друга знали, а даже, если и не знали лично, то просто регулярно встречались на улицах.

5887 человек. Такую цифру нам назвали в школе на уроке обществознания. По последней переписи населения в округе проживало почти шесть тысяч человек! И первый раз мне казалось, что это очень много. А потом нам с Дэни подарили книгу про разные страны мира, и я понял, что мы даже не точка на карте. Для всего мира нас не существовало. Тогда же я понял принцип относительности: наш городок был слишком мал, чтобы его проблемы волновали кого-то еще, но слишком велик, чтобы организовать полноценные поиски пропавшего человека.

***

На третий день дедушка открыл гараж, завел свой старый пикап, и мы поехали расклеивать по округе листовки. Большие, размером с альбомный лист. Сверху крупными буквами было написано «ПРОПАЛА», а ниже – фотография мамы, портрет как из паспорта, а еще ниже – рост, вес, комплекция, особые приметы и номер телефона. В то утро мама уехала в очках, но она всегда снимала их, когда нужно было фотографироваться. Я немного переживал, что без очков ее никто не узнает. Супермен в комиксах всегда маскировался одними очками.

«Телосложение среднее. Рост 1,70 м. Русые волосы. Темные глаза. Была одета в синие джинсы и белую футболку».

Так выглядела половина женщин города. Мы, я и Дэни, совсем не узнавали в этом описании маму. Но вместо того, чтобы спорить, просто прикусили язык. Мы мазали столбы и доски клеем, а потом лепили на них помявшиеся листы до самого вечера, пока не стало слишком темно, тогда мы отправились назад домой.

Дорога петляла через лес, фары выхватывали куски серого асфальта, желтой разметки и зеленые ветки магнолии, пикап слегка потряхивало на кочках.

– А вы знаете, почему на проселочной дороге в темное время суток лучше всего держаться ближе к середине полосы? – несмотря на явную усталость, тон у дедушка был оптимистичный.

Мы знали. Чтобы было место для маневра, если на проезжую часть вдруг выбежит олень, енот или другой дикий зверь. Но бас деда звучал успокаивающе, и мы спросили: «Почему?».

– Да чтобы было место для маневра, если на проезжую часть вдруг выбежит олень, енот или другой дикий зверь.

Мы снова ответили хором: «Ясно».

– А я ведь прожил здесь, считай, что всю жизнь. Родился, правда, на юге, а как увидел объявление, что землю можно получить на строительство дома, да еще и большой участок, сразу решил переезжать. А потом бригада пожарная, как бросишь, когда на тебя рассчитывают? Хотя, кем я только ни успел поработать… – в конце фразы дед специально оставил интригу и загадочно замолчал.

Мы уже и прежде играли с ним в эту игру и составляли список профессий, которыми он занимался. Но сейчас мы все боялись тишины, поэтому притворились, что этого никогда не было.

– Врачом?

– И врачом.

– И полицейским?

– И полицейским.

– И космонавтом?

– Один ноль в твою пользу, – рассмеялся дед, подмигнул мне и добавил, – считается, если я механиком был на аттракционе «Космический корабль» в луна-парке?

– Думаю, считается, так что по нулям, – заключил я.

Лес остался позади, и мы въехали в нашу деревушку. С горки виднелся каждый домик, каждая пристройка и каждый сарай. Неужели так сложно найти среди всего этого только лишь одного человека?

– А потом я бабушку вашу встретил, поженились мы, тогда ведь быстро женились, не встречались по паре лет, а познакомились да расписались… – Дед продолжил говорить, как радио, которое часто играло фоном на кухне старые мелодии уже никому неизвестных композиторов.

Когда мы вылазили из машины, Дэни наклонился ко мне и прошептал:

– Мы должны рассказать ему про чудовище.

Честно признаться, на тот момент я уже не был ни в чем уверен. Я не был уверен, что мы слышали рычание и стоны. Я не был уверен, что жидкость, в которую мы наступили, на самом деле была кровью. Я ни в чем больше не был уверен. Этот поход в поместье Бьерков казался теперь невероятно глупой и бесполезной затеей. Ведь мы могли бы потратить время на нечто более ценное – на поиски мамы, например.

Глава 2

Лицо очень болело, и царапины были повсюду. С чего все началось, сказать уже невозможно, но, скорее всего, с ночи, когда Дэни разбудил меня шепотом: «Просыпайся, пожалуйста! Скорее. Там стул шевелится!». Стул шевелится…

Накануне мы снова ездили в город расклеивать объявления с фотографией мамы. На какие-то улицы в первый раз мы просто не успели зайти, а с каких-то досок наши листовки просто срывали, чтобы освободить место под открытие нового магазина обуви. Казалось, что мы стираем ноги и режем пальцы об бумагу просто так, просто, чтобы через пару минут на месте объявления красовалась другая цветная картинка или пустой квадрат. За два дня по объявлению не позвонил ни один человек. Будто бы ее совсем никто не видел. Будто бы она стала невидимкой.

Однажды на уроке естествознания в школе нам показывали эксперимент: в банку с чистой водой налили йода, и вся вода стала ржаво-коричневого цвета, а затем в нее капнули всего одну капельку отбеливателя – и йода как не бывало, вода снова стала кристально-чистой. Но это несерьезно, всего лишь опыт. Разве может человек раствориться так же запросто, за мгновенье, и исчезнуть в никуда, насовсем?

Бригады добровольцев продолжали прочесывать местность, некоторые участки заповедника они проходили уже на второй раз, чтобы убедиться, что ничего не упущено. Они ходили по лесу цепочкой, внимательно вглядывались в каждый куст и выкрикивали мамино имя. Нам объяснили, что потом нужно сделать паузу и прислушаться – вдруг человек отзовется и закричит в ответ. Но им в ответ еще никто не кричал. Ни единого следа. Ни обрывка ткани на ветке. Ничего. После они приходили в наш дом и садились за стол, на котором скатертью еще была расстелена карта. Они говорили, а потом склоняли головы, закрывали глаза и вместе молились. В те минуты мне очень хотелось верить, верить, что если Бог действительно всеведущ, то может проговорить им, где же на самом деле мама.

***

Под вечер четвертого дня снова приехал тот самый темнокожий полицейский, который уже заглядывал к нам сразу после того, как было подано заявление о пропаже. Дед в это время сидел с друзьями из бригады, пил кофе и рисовал новый маршрут предстоящих поисков. Полицейский несколько раз постучал в дверь, а затем попросил деда выйти к нему на крыльцо. Через витражные стекла нам были видны лишь тени. Сперва они стояли спокойно, а потом та, что повыше, стала размахивать руками. Слов было не разобрать, но глубокий бас деда сотрясал воздух, подобно тому, как сильнейшие подземные толчки сотрясают целые здания, разбивая их в бетонную крошку. Низкий гул прорывался сквозь щели и отдавался эхом внутри. Дед вернулся в дом уже через несколько минут, он распахнул двери настежь да так и остался стоять на пороге. В гостиную ворвался душный августовский воздух, а вместе с ним и крупные ночные мотыльки. Они принялись кружить вокруг горящих огней люстры, изредка врезаясь в матовое стекло абажура. Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Таким же размашистым движением дед резко захлопнул дверь, показалось, что даже зазвенели стекла в раме. Он пригладил ладонями бороду, поправил подтяжки и произнес всего два слова: «Приступим. Наверх». Первое слово было адресовано товарищам по поисковой группе, а второе – нам. Взмах широкой ладони безапелляционно указывал на лестницу. Мы вышли из комнаты, а бригада, как многие часы до этого, снова принялась рассматривать карту и пить кофе.

Поскольку дед не уточнил, что подняться нам нужно было именно в свою комнату, да и не пошел следом проверить исполнение своего приказа, мы присели на площадке у самых перил, в надежде уловить хотя бы какие-то крохи информации. До нас долетали слоги и обрывки фраз.

– …не… б…т ис…ть …ет…

– Утром пой…м рано…

– С соб…к…и надо поп…р…ть…

– Надо все рассказать, – прошептал Дэни над самым ухом.

– Тихо, и так неслышно, – огрызнулся я.

– Нельзя молчать, надо сказать, – не унимался Дэни.

– Отстань, говорю, не слышно! – Я шикнул на него так громко, насколько было возможно.

Но он не отставал. Рассказать. Рассказать. Рассказать. Рассказать. Рассказать. Рассказать. При последнем «рассказать», внутри меня лопнула какая-то невидимая струнка, потому что терпеть уже больше не было сил:

– Заткнись! Заткнись! Заткнись! Заткнись! Заткнись! Заткнись!

Звуки нашей ссоры просто невозможно было не услышать с первого этажа. Дед поднялся из-за стола и за один прыжок его огромные сапоги уже стояли перед нашими носами. Он не проронил ни звука, сгреб нас обоих за шиворот и как котят бросил в нашу комнату. В скважине мелькнул ключ. Щелчок. Назад дороги нет. Но Дэни не унимался, он отряхнулся, будто бы на него вылили ушат воды, и заговорил громче:

– Нельзя больше молчать! Как ты не понимаешь? Нельзя молчать, надо рассказать все! Исправить! Если там настоящее чудовище, то надо рассказать! Всем рассказать!

На долю секунды я почувствовал то, что, должно быть, чувствует вулкан перед извержением – в нем накапливается лава, а потом просто огненным столбом выплескивается наружу. Прежде я никогда не кричал на брата. В штуку, понарошку – да, бывало. Мы часто играли в секретных агентов, я часто был начальником и отчитывал Дэни за провал особо секретной миссии. Но ведь, на самом деле, начальником я не был, а Дэни не был агентом, и не существовало в реальности никакой секретной миссии. А, значит, и вся ссора была ненастоящей. Выдумкой. Обычной игрой. Но только сейчас хотелось кричать по-настоящему. Обидными словами. Чтобы он понял, как неправ. Чтобы замолчал, хотя бы на мгновение. Мы были не агентами. Мы были братьями. И на этот раз все было взаправду.

– Что рассказать? Мы даже не сделали ничего! – прокричал я Дэни прямо в лицо, подойдя вплотную. – Мы не виноваты ни в чем! Мы просто сходили в это дурацкое поместье и по-дурацки перепугались! Мама пропала, а ты хочешь сознаться, что гуляли мы в неположенном месте? Ты нормальный вообще?!

У Дэни задрожали губы.

– Ты что, правда не понимаешь? – Выдавил он, шмыгнув носом. – Это все из-за нас… там кровь была… и чудовище… оно… оно… Это мы все!

Губы стали дрожать еще сильнее, и больше он уже не мог говорить. Он не мог говорить, а я уже не мог остановиться.

– Кровь? Ты шутишь? Да не было там ничего, мы как малявки перетрусили! – Я кричал, чтобы перекричать собственные мысли.

Я ни на йоту не верил своим словам. Мы явно что-то видели и что-то слышали, но было это так давно и мимолетно, что с уверенностью нельзя было заявить, что же именно. В ответ Дэни встал на колени и полез под кровать. Он достал оттуда картонную коробку, а из нее наши кроссовки.

– В-в-видишь? – Он всегда заикался, когда очень нервничал.

– Что «видишь»? – отмахнулся я. – Ты сам-то посмотри.

На обуви не было живого места. Грязь. Гарь. Плесень. Ил с речки. Все слилось в одно огромное черно-зеленое пятно. И видели ли мы настоящую кровь, по кроссовкам понять уже было нельзя.

– Н-н-надо… Н-н-надо… Н-н-надо… – Дэни попытался несколько раз, но так и не смог перейти к другому слову, его заело как старую пластинку в проигрывателе.

– Да молчи ты со своим «надо»! Н-н-надо! Н-н-надо!

И Дэни замолчал. Он молча убрал кроссовки назад в коробку. Молча задвинул ее обратно в угол. И молча улегся на кровать лицом к стене. Он наконец замолчал, это и было нужно. В тот вечер я вдруг понял, что впервые нарушил данное брату обещание – я обещал никогда его не передразнивать и никогда не смеяться над его заиканием.

***

– Просыпайся, п-п-пожалуйста! С-с-скорее. Там стул ш-ш-шевелится.

Дэни тряс меня за плечи, что есть мочи. И тряс так сильно, что во сне мне казалось, что земля уходит из-под ног. На меня смотрели его огромные от страха глаза, а лицо в полной темноте казалось особенно белым. Я присел, а Дэни как заведенный продолжал повторять «ш-ш-шевелится».

– Может, кот залез, – пробормотал я в полудреме, и сам же окончательно себя разбудил, живот скрутило ледяным узлом, потому что кота у нас в доме никогда не было.

Стало страшно. По-настоящему, а не так, когда посмотришь на ночь ужастик. Непонятно, сколько мы просидели, пялясь на стул. Ничего так и не зашевелилось. Тогда я просто встал и включил свет. На стуле высокой грудой была навалена одежда. Грязные носки. Толстовки. Футболки. Плед. От одного прикосновения груда повалилась на пол. Внутри тоже ничего не оказалось.

– Я т-т-точно видел! Ш-ш-шевелилось! – настаивал Дэни.

Что произошло дальше, доподлинно сказать невозможно. Никто из нас этого не помнил. Мы пришли в себя тогда, когда руки деда оторвали нас друг от друга и приподняли над полом. Лицо очень болело, и царапины были повсюду. Лопнула еще какая-то струнка.

Мы с Дэни были близнецами. Мы родились с разницей лишь в пару секунд. Врачи положили нас на стол и перепутали, и уже не смогли точно определить, кто старше. Мы знали друг друга всю нашу непродолжительную жизнь. Смотреть на брата было тоже самое, что смотреться в зеркало. Порой мы даже играли в такую игру и днями напролет зеркалили каждый жест друг друга. Мы всегда были вместе. Мы вставали в одно и тоже время. Мы выбирали одни и те же вещи. Нам нравился один и тот же вид лимонной газировки и мороженое с шоколадной крошкой.

Мы были «мы».

Всегда.

Но сейчас напротив меня висел совсем незнакомый человек, с кровоподтеком под глазом и разбитой губой. Раньше мы никогда не дрались, ни разу. Потому что, ну, никто ведь не бьет свое отражение в зеркале. Но я ударил, и отражение раскололось.

***

Гроза началась еще ночью и лишь усилилась утром. Черные тучи, словно огромные корабли, плавали по небу и поглощали любое проявление света. Гремел гром, и по всей округе трусливо повизгивали сигнализации автомобилей. Дождь лил с неба плотной завесой, даже не делясь на капли. Остаток ночи мы спали в разных комнатах, а когда я спустился на кухню, дед сидел там один, прислонившись к стеклу. Вместо привычного «доброе утро», я услышал только «вот и разверзлись хляби небесные». Стук дождя по водосточным трубам, крыше, мостовой, веткам стал белым шумом всего оставшегося дня. Поисковой бригаде наконец-то выделили специально обученных собак, но отправиться на поиски из-за грозы, они, конечно же, не сумели. По телефону дед, вздохнув, сказал, чтобы собак отдали назад, чтобы не простаивали поиски других пропавших, потому что вряд ли они хоть что-то унюхали бы после такого потопа. Все следы смыло.

Впервые за пять дней дед переоделся в пижаму и прилег в своей спальне, а не на диване. Он отправился спать еще днем, но сначала зажег камин и выкрутил вентили отопления до максимума. От былой жары и мохнатых мотыльков не осталось и следа. Температура опустилась, и старый дом промерзал, впуская холод через множество мелких щелей.

Оставшись внизу один, я перелистал все альбомы, большинство фотографий были постановочными, и я задумался, а были ли мы тогда действительно счастливы. Мы позировали на фоне картин в музее, американских горок в парке и клеток с кенгуру. Мы широко улыбались и обнимались, но по-настоящему ли? После альбомов в ход пошли дедовы энциклопедии с картинками, детские книжки в стихах и старые журналы. Антенну, видимо, повредило ветром, потому на всех каналах показывали только серую рябь. Слов было почти невозможно разобрать, но это было веселее чем ничего. Рябь укачала меня до такой степени, что под ее хруст и новые раскаты грома я заснул прямо в кресле.

Я проснулся от того, что у меня сильно замерз нос. Входная дверь была распахнута настежь, и дождь заливал прихожую. А прямо напротив меня стоял дед, его глаза были открыты так же широко, как у Дэни, когда он разбудил меня из-за стула:

– Лео, где твой брат?…

***

Стыдно признаться, но Дэни, как правило, всегда оказывался прав. Он выигрывал практически в каждом споре. И именно поэтому я никогда с ним не соглашался.

Давай не будем, собака может сорваться с цепи.

И она срывалась.

Лодка такая старая, наверняка она пропускает воду, давай не поплывем.

И лодка тонула, мы нахлебывались воды, а соседи вылавливали нас из озера большими сачками.

У дерева такие сухие ветки, давай не полезем, обломаются.

И они обламывались, а мы с треском падали на землю.

Он был не в восторге и от похода в поместье Бьерков, но мы все равно пошли.

И как бы ни было стыдно признаваться себе, и в этот раз он мог оказаться…

«Где твой брат?!»

Я не сразу уловил смысл слов. И потом на опознании офицер задавал мне этот же самый вопрос, и в ушах он почему-то отдавался голосом деда. Но ответа у меня не было, ни тогда, ни позднее. Все, что приходило в голову: «Я что сторож брату моему…».

Дождь лил так сильно, что казалось, будто бы стоишь под водопадом. Капли были большими, тяжелыми и холодными. Гравийка закончилась довольно быстро, а дальше только грязь – чавкающая, тягучая. Я старался бежать как можно быстрее, но каждый шаг давался с огромным трудом, такое ощущение встречается в ночных кошмарах, когда ноги наливаются свинцом. Я уже не слышал криков деда где-то за спиной, а может он остался сбоку, я так часто сворачивал, что уже не различал направления. Он звал меня, звал Дэни, но объяснять было бы слишком долго, слишком сложно. Поэтому я побежал. Я совершенно точно знал, куда надо бежать. Вот только дорога казалась намного длиннее, чем ещё шесть дней назад.

С последнего холма я скатился кубарем. Ступня подвернулась, а глинистая земля просто ушла из-под ног. Бровь я рассек второй раз за неделю. Я промок даже не до нитки, до костей, до костного мозга, но было все равно жарко. Дождевая вода смешалась с потом и струями стекала по спине.

– Дэни! Ты где? – Я пытался кричать, но дождь поглощал все прочие звуки.

Запах гнили и плесени в поместье усилился. Капли стучали по черепице так неистово, что вполне верилось, будто бы они, а не пожар, понаделали в ней кучу дыр и даже сломали потолочные перекладины.

Дэни стоял у входа в подвал, спиной ко мне. Грязь толстым слоем облепила штанины почти до колен, а рукав рубашки порвался. Он стоял не шевелясь, а мне нечего было сказать. Мы просто одновременно сделали наш первый шаг и стали молча спускаться по лестнице. Ливень шумел, как помехи на радио. Мы шли медленно. Ни рыка. Ни стона. Ни шепота. Тишина. И ещё свет фонарика, который Дэни вытащил из кармана. Ступени закончились, а коридор продолжал идти под уклон. Ноги скользили, я снова подвернул ступню.

– Дэни, давай вернёмся. Нет тут ничего. – Теперь упрашивал я.

Он приложил палец ко рту и одними губами произнес:

– Слышишь?

Я не слышал. Только дождь. Только капли по дырявой крыше. Только стук в висках. Мы будто поменялись местами. Наступила моя очередь канючить:

– Пойдем назад, тут пусто, вот смотри. Пойдем, ну, пожалуйста. – Я вырвал из его пальцев фонарь и шагнул за угол.

Баланс сил был восстановлен. Все вернулось на круги своя. Я снова, как и прежде, был неправ – в темноте не было пусто. На земле, в желтом круге света, лежало оно – чудовище. И оно было уж слишком сильно похоже на меня самого.

***

После побега Дэни словил пневмонию, и его положили в больницу. Вообще он часто болел, но ни разу чем-то серьезным. Я отделался простудой, врач прописал мне сироп, и кашель прошел. Поэтому я сидел рядом с дедом на каждом слушании. Здание суда было самым старым в городе, по субботам здесь даже проводили экскурсии для туристов. Они восхищались дубовыми половицами и фотографировались на скамье подсудимых. Все скамьи были жесткими и лакированными до блеска, и от долгого сидения на них болела спина и прилипали штаны. С моего места были хорошо видны шеи и затылки, и ещё высокий пьедестал судьи. В кино я видел, что судьи всегда громко стучали по подставке деревянным молотком и кричали «к порядку», но наш судья ничего такого не делал. Вместо молотка он держал в руках колокольчик, и когда люди начинали слишком сильно шуметь, по залу разлетался острый, неприятный звон, похожий на школьный звонок.

Я рассказывал обо всем Дэни, когда навещал его. О ненастоящем судье без молотка, парика и мантии, от которого пахло нафталином. Об охраннике с огромным пузом и о том, как прямо посреди одного слушания китель у него порвался, а пуговицы разлетелись в разные стороны. И потом в перерыве он пришивал их, сидя в коридоре. То есть все совсем не как в наших любимых шоу. Но все было без толку.

Дэни больше не разговаривал со мной, он разговаривал только с дедом. Дед рассказывал ему последние новости, а тот задавал вопросы. Сколько бывает присяжных? Как они совещаются? А могут присяжные наврать? Обо всем этом Дэни я уже рассказывал, но мои слова он будто бы и не слышал, они были прозрачными, невидимыми, легче воздуха. И сам я стал невидимкой. Мне оставалось смотреть в окно. А за окном показывали дождь. Он так и не переставал. Говорят, если дождь сильный, то не может идти очень долго и скоро закончится. Наш дождь лил почти неделю напролёт, и в тучах все никак не заканчивалась вода. Без особой надобности никто не выходил на улицу. Пусто. Под кустом сирени сидела только маленькая синица. Она хлопала крыльями и барахталась в неглубоких дырках в асфальте. Она выглядела счастливой, если, конечно, синицы могут быть счастливы.

Столько воды.

Учёные говорят, что человеческий организм способен максимум протянуть без воды около недели. Обычно смерть наступает дня через 3-4. Без еды все протекает ещё быстрее. Жажда. Клейкая слюна. Сухость во рту. Сморщенная кожа. Сложно моргать. Холодно. Немеют конечности. Слабость, судороги. И, наконец, полное истощение. И все это сопровождается специфическим запахом.

Мы вернулись в поместье Бьерков на шестой день. Шесть дней. Шесть дней без воды и еды. Шесть дней с открытым переломом лодыжки. Интересно, какого это чувствовать, как гниет собственная плоть? Дед запрещал мне о таком говорить. Да если бы я и захотел ослушаться, говорить мне было не с кем. Дэни со мной не разговаривал. Дед был слишком занят звонками, бумагами и юристами.

Тогда мне и начали снова сниться кошмары, я не знаю, снились ли они Дэни. Он ведь не разговаривал со мной. Каждый раз я оказывался ночью посреди леса. Я слышал, как колышутся ветви сосен, как летучие мыши пролетают над самой головой, но совершенно ничего не видел. Только густая как деготь темнота. Я бродил, вытянув руки, бродил, пока не замечал вдали яркий голубой огонек. Я бежал к нему со всех ног, но в самый последний момент он исчезал. И в бледном свете я успевал различить на земле лишь круглые лужицы крови. И вот, когда глаза снова привыкали ко мраку, огонь опять загорался вдали. И история повторялась. Он горел. Я бежал. Он исчезал и снова загорался на горизонте. А потом я просыпался. Без крика. Может, я и кричал во сне, откуда мне было знать. Дед принимал успокоительное, а потому спал очень крепко, вряд ли мои крики были способны его разбудить.

После кошмара я уже не мог заснуть. Я бродил по дому, из комнаты в комнату, но в доме было скучно. Я стал выходить на крыльцо, а после крыльца – гулять вверх и вниз по улице. Я останавливался у небольшого пятачка, где соседи оставляли пакеты с мусором, когда были забиты баки. На этом пятачке всегда копошились ежи. Они прогрызали пакеты и лакомились старой выпечкой и подгнившими фруктами. При виде меня они сердито фыркали, будто в каждом еже скрывался крохотный парогенератор, и скатывались в круглые комочки.

Дед о моих ночных прогулках ничего не знал, потому что, знай он, наверняка запирал бы дверь на верхний замок. И мне даже начало казаться, что меня и вовсе не существует, что я всего лишь наблюдаю за живущими людьми со стороны, хожу за ними попятам, пытаюсь общаться, но совсем никто не меня не слышит. Так я не существовал еще неделю. Пока прокурор ни произнес мое полное имя и ни вызвал в свидетели.

В то утро я надел клетчатый пиджак, он жал в плечах, а воротник колол шею. Охранник с пузом провел меня к стулу прямо у трона судьи и приказал сесть. Я был у всех на виду. От этого пиджак стал жать еще сильнее. Судья спросил, знают ли одиннадцатилетние мальчики слово «присяга», я поправил его, сказав, что мне уже исполнилось двенадцать. Я пересмотрел слишком много детективов, чтобы не знать значение этого слова. Судья коротко кивнул, а я поклялся говорить правду и только правду.

Прокурору не терпелось начать задавать вопросы, я видел, как он вертел в руках ручку и буквально подскочил с места, когда судья передал ему ход.

– Как дела, Лео? – Он разговаривал со мной так, будто мы были лучшими друзьями, а я видел его впервые в жизни.

– Нормально. – Я пожал плечами.

– Готов ответить на пару вопросов? – Тон у прокурора походил на ведущего викторины.

Я не был готов, но, скажи я это вслух, ничего бы не изменилось, поэтому я просто кивнул.

– Вы с братом ходили в поместье Бьерков, так?

– Да

– Больше, чем один раз?

– Больше, чем один раз. – Когда мне было не по себе, я всегда дублировал слова собеседника.

– Когда был первый раз?

– Двенадцатого августа.

– Нашли там что-нибудь интересное? – Мужчина так широко улыбался, что мне стало некомфортно, и я опустил взгляд.

– Не особо, там было грязно и плохо пахло. – Я пожал плечами и продолжил рассматривать свои ладони.

– Может, какие-то странные пятна или следы?

– Нет.

– А вот твой брат сказал, что вы обнаружили в подвале лужу крови. Это правда?

Правда была в том, что мне до слез стало обидно, что Дэни поговорил даже с прокурором, но отказывался разговаривать со мной.

– Я не знаю, что мы видели, у нас не было нормального фонарика. – И это тоже была правда.

Прокурор замер и записал что-то в свой блокнот с желтыми страницами:

– Тогда вы уже знали, что ваша мама пропала?

– Нет, позже мы вернулись домой, а она – нет.

Раздался резкий звон колокольчика и голос судьи:

– Переходите ближе к сути.

– Лео, ты знаешь, кто это? – Прокурор достал из папки фотографию размером с альбомный лист.

Глянцевый снимок лег прямо перед моими глазами. Я прекрасно знал, кто это. Никаких сомнений. Это было то чудовище, чей стон мы слышали в подвале. Черные волосы. Две руки. Две ноги. Этим самым чудовищем был мой отец. Справедливости ради, он был не только моим отцом. Он был нашим отцом. Моим и Дэни. И мы оба были в равной степени на него похожи. Возможно, я чуточку больше, потому что у меня волосы постепенно начинали темнеть, а у Дэни так и остались светлыми. На фотографии точно был он. Бледный. С лиловыми кругами под глазами. Я запомнил его совсем другим.

Интересно, но есть запахи, способные вызвать целый шквал воспоминаний. К примеру, сухая листва пахла школой. Сахарная вата – ярмаркой и аттракционами. Попкорн – новыми фильмами. А алкоголь – отцом. Я вспоминал о нем каждый раз, когда чувствовал запах спиртного. Не знаю, были ли у Дэни такие же ассоциации.

И отца я не видел давно. Но на вопрос прокурора: «Насколько давно?», – ответить не смог. Год? Десять? Сто пятьдесят лет? Я не знал. Знал лишь – давно. Я не скучал, поэтому не вел счет времени. У меня был Дэни, дед, мама и друзья в школе. Жизнь под одной крышей с ним начинала казаться чем-то далеким и ненастоящим.

Я не ответил больше ни на один вопрос. Я не знал ответов. Не знал, где отец работал, где жил, и звонил ли нам. Судья напомнил, что я поклялся говорить только правду. Это и была правда, но почему-то она ему не очень нравилась. Дед потребовал прервать допрос. Я вернулся и сел на скамью рядом с ним, дед обнял меня за плечи и подвинул поближе к себе. Пиджак уже не так сильно кололся.

***

Дэни выписали из больницы в среду. Температура спала, и больше ему были не нужны антибиотики. От больничной еды он похудел и стал каким-то угловатым. А еще он попросил деда поселить нас в разные комнаты. С рождения мы никогда не спали порознь. Больницы не в счет. Мы всегда делили одну комнату на двоих, а дома у нас даже стояла двухъярусная кровать. Мы делили одни и те же игрушки, мы менялись одеждой и делали друг за друга домашнюю работу.

Дед попросил, чтобы я позволил Дэни забрать любые вещи, какие он только захочет. И он забрал из шкафа красную рубашку в клетку и синюю футболку с роботом, которую я носил намного чаще него. Дед пообещал, что уже на днях мы съездим в город и купим все недостающее.

По словам деда, о том, чтобы ехать в квартиру, где мы жили с мамой, «не могло быть и речи». Он сказал, что сперва полиция хочет во всем хорошенько разобраться, а мы можем помешать расследованию. Ещё он спросил, понимал ли я, что происходит. Я кивнул, дед остался доволен ответом и погладил меня по волосам. Я соврал, потому что, на самом деле, ничегошеньки не понимал. Мне просто захотелось его порадовать. Дед выглядел уставшим и будто бы постаревшим. Каждые каникулы, когда мы приезжали его навещать, он выглядел немного старее, и это нормально, он ведь старел потихоньку на протяжении всего года. Но сейчас на его лице появились новые морщины, словно целый год прошёл всего за пару недель.

Вместе с дедом мы съездили в магазин за новой одеждой. Уже на кассе он спросил: – Ты рад? – В ответ я снова кивнул, и он снова погладил меня по волосам. В этот раз я не соврал.

Я был рад, наверное. А, может, и не был. Я не понимал, что чувствовал.

Я радовался ярко-желтой футболке с рычащим медведем – символом города.

Было странно спать одному в комнате и скучно играть одному.

Я грустил, что Дэни со мной не разговаривал.

Я скучал по маме.

Я злился на отца и теперь одновременно с этим, неожиданно для себя, скучал и по нему тоже.

Меня раздражали постоянные вопросы прокурора, судьи и социального работника.

Какое слово подобрать, если чувствуешь все вышеперечисленное разом?

Я искал в словаре, но не нашёл.

Я не знал, что чувствовал.

В понедельник, когда мы с дедом снова вышли из здания суда, я заметил, что пожелтели листья. Солнце слепило, но уже не грело. Запахло осенью. Сентябрь подкрался, пока мы были слишком заняты своими проблемами. Обычно в это время мы уже были дома, готовились к первому дню занятий и слышали деда только в телефонной трубке, когда созванивались. Но сейчас у меня не было ни учебников, ни тетрадей, ни малейшего представления, что будет дальше.

Точнее одно представление всё-таки было – после своего последнего визита соцработник долго чесал затылок и записал меня и Дэни на беседу с психологом. Раньше психологов я видел только по телевизору. Они с умным видом кивали, окруженные десятками развешанных по стенам дипломов, давали советы, а если нужно, если человек не мог вспомнить нечто важное, то и гипнотизировали. Хоть мне и было очень любопытно, я совершенно точно не хотел, чтобы меня гипнотизировали.

Мой визит был лишь отчасти похож на фильм. В кабинете психолога на полную катушку работал кондиционер, и было очень холодно. При встрече он пожал мне руку и налил чашку чая. Мы присели на мягкие кожаные кресла, которые поскрипывали от каждого движения. У Горана был толстый блокнот с вопросами, и вначале я даже испугался, что не смогу уйти, пока не отвечу на каждый из них. Психолог разрешил называть его просто Горан, без фамилии. Прежде я даже не знал, что такие имена бывают. Но он объяснил, что просто родился в другой стране и переехал с семьёй сюда ещё в детстве. Название страны я тоже услышал впервые и тут же забыл.

– Ну, Лео, расскажи. У тебя большая семья? – Горан откинулся назад и закинул ногу на ногу.

Я пожал плечами, потому что не знал, большая у меня семья или нет. Какие семьи считаются большими, а какие маленькими? Сколько в семье должно быть человек, чтобы она стала большой? Раньше нас было четверо, или даже пятеро, если считать отца. А теперь я не знал, можно ли его считать, и можно ли считать даже маму.

Горан увидел мое замешательство и подался вперёд:

– У тебя есть брат, верно? Кто ещё?

– Брат Дэни, мы близнецы. Есть дедушка и мама. – Я почему-то инстинктивно стал загибать пальцы.

– А папа? – Голос Горана звучал спокойно и ободряюще, будто пытался подсказать слова из стихотворения, которое я учил наизусть, но забыл.

– Папа тоже есть, – менее уверенно добавил я.

– Вы живёте все вместе?

– Нет. Мы с мамой отдельно. Дедушка тут, в поселке. Папа тоже где-то отдельно, не знаю, где именно. – Я так и не разогнул пальцы, которые загнул при счете, мне стало немного неудобно, и я расправил ладони на коленях.

– Почему папа живет отдельно?

Я не знал, почему. Мы никогда о нем не разговаривали. И не потому что нам кто-то запрещал, просто его не было, – и точка. Если чего-то нет, то о нем нет смысла и говорить. Я плохо помнил, как было с ним, но без него не стало хуже. Было даже хорошо. Я знал только, что однажды вечером он ушёл, а в руках у него был маленький чемодан.

– Тебе нравится жить с мамой и братом?

Это был странный вопрос, я снова замялся, не зная, как лучше ответить. Как мне могло не нравится жить с мамой и Дэни? Мы всегда-привсегда были вместе. Не разлей вода. Мы никогда не разлучались надолго, а с Дэни раньше не расставались вообще никогда.

– Наверное. Я не знаю. Наверное, нравится. – Я поежился, мне захотелось исчезнуть или сделаться невидимым из-за того, как глупо я отвечал на самые простые вопросы.

Горан заметил, что я прячу руки в рукава толстовки и убавил кондиционер. Затем он перелистнул страницу в блокноте и подался еще ближе, переходя на шепот:

– Мне тут подсказали, что у вас дома водились привидения… – В конце он улыбнулся и даже подмигнул мне, будто у нас теперь был общий секрет.

– Привидений никогда не было. Мы жили хорошо. – Чем ближе Горан был ко мне, тем дальше мне хотелось отодвинуться, я опустил глаза.

– Привидений не было? Ааа… – разочарованно протянул он. – Наверное я все напутал и совсем неправильно понял. Я просто говорил с твоим братом, с Дэни, он мне сказал, что у вас в доме еще кто-то был. И я предположил, что в домах часто встречаются привидения.

– У нас не было привидений, были чудовища, – осторожно поправил я, хотя дедушка всегда нас учил, что исправлять взрослых невежливо.

– Чудовища? – Горан присвистнул и снова откинулся на спинку кресла. – Ты их видел, чудовищ?

Я кивнул.

– Сам? Какие они расскажешь? На что похожи? Я раньше никогда их не встречал. – Горан поправил очки на носу и с интересом взглянул на меня.

Описать было сложно. Я пытался вспомнить хоть что-нибудь, искал в памяти образы, звуки, но в голове был просто чистый белый лист. Пустота.

– Давай немного помогу, хочешь? – Мне нравился голос Горана, было уже не так неуютно. – Когда вы встретили свое первое чудовище?

– Не знаю. – Я задумался, силясь вспомнить один конкретный момент, Дэни бы точно назвал. – Мы были маленькими…

– Насколько маленькими? Три-четыре года? Пять-шесть лет? – Горан зачем-то приподнял ладонь над полом, будто показывая наш рост, то ниже, то выше.

Я кивнул и тут же покраснел. Нам тогда могло быть и три года, и четыре, и шесть лет. Я отчетливо помнил только то, что мы были маленькими, потому что у нас были эти крошечные пижамы с серыми кроликами, которые мы бы уже не надели, учись мы в школе. Мы были маленькими, потому что мама с папой спали на очень узкой кровати, а мы вдвоем влезли тогда к ним, и место еще осталось.

– Как чудовище выглядело? Может, звук какой-то издавало или запах? Часто хорошо запоминаются цвета.

– Оно появилось у нас в комнате, – неуверенно заговорил я, – стояло в углу и смотрело на нашу кровать. – Горан взял ручку и стал быстро писать в блокноте. – Дэни меня разбудил и сказал, что оно на человека похоже, но красного цвета. Мы испугались и побежали в комнату к маме спать.

– Ты видел красного человека?

– Он был очень высокий, упирался головой в потолок. Весь узловатый, как ствол дерева, с когтями и с большой челюстью с зубами.

– Ты сам его видел? – Горан слегка прищурился.

Я кивнул и осекся. Я был уверен, что видел его сам. Я помнил лицо чудовища с горящими щелками глаз. Я помнил длиннющие пальцы и проступающие наружу ребра. Я помнил чувство липкого ужаса, помнил, что боялся дышать и шевелиться. Но…

– Дэни его увидел первым и разбудил тебя, так? Потом ты сам посмотрел, а потом вы побежали к родителям? – Горан использовал слова как ступеньки, как лестницу, как карту, потому что без него я бы через эти мысли не пробрался.

Наверное, так и было. Та ночь вспыхивала кусками, урывками. И мы были такими маленькими, и это случилось так давно. Я открыл рот, чтобы ответить Горану на вопрос, чтобы попытаться распутать тугой клубок моих воспоминаний, но вырвалось совсем не то, что я планировал:

– Почему это важно? – От волнения я подпрыгнул на месте. – Мы говорим про чудовище, и я не понимаю, почему это сейчас важно.

Горан лишь снова широко улыбнулся и отложил записи в сторону:

– Это важно, потому что далеко не каждый человек в своей жизни видит чудовищ, тем более, лицом к лицу, – вкрадчиво произнес он. – Большинство их видят только в кино, понимаешь, а твой брат очень много про них говорил. Вот я и решил узнать, что ты думаешь на этот счет. Но если не хочешь говорить об этом, мы сменим тему.

– Я думаю, я видел, но забыл многое от страха, – замялся я. – А сейчас я не уверен… Дэни на утро мне потом его нарисовал, красного человека. И он был похож. Чудовищ вообще было много. Черные когти в коридоре, ночные крикуны, еще такие белые на длинных тонких ногах, они жили под ванной… – Картинки в голове сменяли друг друга, как слайды в фильмоскопе.

Горан прервал меня кашлем:

– Расскажи про каждую встречу по отдельности. Вот ты назвал «черные когти». Что это?

– Ну… Такие огромные когти, только без всего остального тела, они могли сильно поцарапать. Они прятались в коридоре, и выползали ночью, мешали проходить, если надо было в туалет или на кухню.

– И тебе мешали?

– Они мешали только Дэни почему-то, он боялся из-за них ходить в туалет. Он тогда звал меня, и я их прогонял.

– Смело. Очень смело. Не каждый ребенок осмелится прогнать чудовище. – Горан одобрительно закивал. – Как ты их прогонял?

– Я включал везде свет и сильно шумел, у нас был игрушечный барабан, и я в него бил, и когти уходили. Папа тогда еще жил с нами, однажды ему это надоело, и он сильно ругался, а потом сломал барабан… – Еще он тогда довел Дэни до слёз, а в меня кинул обломками палочек, но это Горану было необязательно знать.

– А когти после этого случая приходили?

– Да, Дэни обычно будил меня, когда они скреблись под дверью. А один раз он меня не смог сразу растолкать и от страха опи… – Я прикусил язык, я поклялся ему никому не рассказывать.

Горан понимающе закивал и долил мне еще чая в кружку.

– Не страшно, со всяким случается. Про крикунов еще интересно узнать, если можно.

– Они выскакивали по ночам из-за угла и пугали, кричали громко прямо в лицо. – Я говорил и вдруг поймал себя на мысли, что еще никто из взрослых по доброй воле не садился и вот так спокойно не слушал про наших чудовищ. Папа сильно ругался, дедушка тоже, только с мамой все было иначе.

– Крикуны на что были похожи? – Я помотал головой, я не помнил. – Их первым кто встретил? Дэни?

– Нет, – прежде я об этом даже не задумывался, – мама, а уже потом Дэни. А потом они меня позвали, чтобы держаться вместе.

Горан нахмурился, попросил минутку и низко склонился над своим блокнотом, будто записи вел кончиком носа.

– А белые длинные под ванной? Обещаю, про чудовищ это будет последний вопрос. – Горан прикусил кончик ручки.

– Дэни однажды пошел чистить зубы и вернулся с большой царапиной на руке, сказал, что это чудовище на него напало. Сказал, что их там много, что они были белыми и длинными, с лапами как у пауков и жили в трубах.

– Итог по чудовищам, – Горан коротко прокашлялся, – красный, когти, крикуны, белые – кого из них ты лично сам видел?

– Всех.

– Сам, без Дэни?

– Всех, – произнес я уже более твердо, даже чересчур.

Признаваться Горану я ни в чем не хотел, потому что это было бы нечто вроде предательства. Мы всегда боролись с чудовищами вместе, я и Дэни, и были они реальнее некуда. Страшные, мерзкие, с глазами, светящимися в темноте, с когтями, что царапали половицы. Они были рядом – или под кроватью, или в шкафу, или где-то между потолочными балками, если хорошенько прислушаться. Но, чисто технически, встречал ли я хотя бы одно чудовище сам, без Дэни? Нападали ли они когда-нибудь только на меня? Видел ли я их своими глазами или, скорее, глазами Дэни, когда тот, схватив карандаш, рисовал их для меня на обрывке бумаги? Дэни мог так хорошо описать их в мельчайших деталях, так живо, что я слышал, как их дыхание скользило по моей коже. Он рисовал их пасти, когти, всегда чуть иронично прищурившись, как будто он один из нас двоих понимал их по-настоящему.

Иногда, когда я закрывал глаза и лежал, затаив дыхание, мне казалось, что я тоже чувствовал чудовищ рядом. А иногда, во время наших ночных дозоров, я ловил себя на том, что очень хотел заглянуть Дэни через плечо и убедиться, что они всё-таки есть, что он их не придумал. Но вместо этого, я следил за ним, а он – за чудовищами.

Дальше Горан задавал только скучные вопросы о школе, оценках, повседневных делах. Наконец, мы перешли к поместью Бьерков.

– Лео, расскажи мне про тот день в поместье Бьерков, когда вы там были последний раз. – Он оперся на подлокотник и закинул нога на ногу.

Не знаю почему, но сердце застучало быстрее, язык прилип к небу. Я залпом допил остывший чай и попросил стакан воды.

Что же тогда было?

Я искал Дэни. Промок. Подвернул ногу. Рассек бровь. Прибежал в поместье. Мы вместе спустились в подвал. Было холодно, и я хотел вернуться домой, но храбрился. А потом прямо на каменном полу мы нашли отца. Он был бледным, с синими губами, а прямо над ботинком из ноги торчала острая белая кость. Дальше меня стошнило. Пахло плохо, как пахнет в общественном туалете на автозаправке. Помню, что приехала машина скорой помощи с мигалкой. У врачей были металлические носилки и темно-серая униформа с красным крестом. Помню, что дед крепко обнимал меня за плечо. Помню, что меня стошнило снова, а потом мы оказались уже в больнице, где по груди и спине водили холодным стетоскопом.

На прощание Горан пожал мне руку и сказал, что позвонит, если возникнут ещё вопросы. Я был не против, даже рад, что есть кто-то, кому интересно меня послушать. Но он больше не позвонил, а если и звонил, то вопросы у не возникали не ко мне.

Я словно бы жил во сне, где эпизоды сменялись один на другой без всякого логического объяснения, где слова ничего не значили и складывались в полную белиберду. Я бродил в вязкой трясине, не понимая, куда свернуть и как выбраться из этого болота. Из трясины меня вырвал звонок. Судья позвонил в свой колокольчик и произнёс: «Виновен».

Глава 3

Ты понимаешь, что живешь в маленьком городе, когда все знают тебя еще до того момента, как лично с тобой познакомятся. Деда и так знали все. Он тушил пожары всю свою жизнь, а почти в каждом доме в городке что-нибудь хоть раз да горело. А теперь все знали еще и нас. Мы больше не были обычными мальчишками, сорванцами, приезжавшими погостить. Мы стали теми, о ком шептались прохожие, кого жалели, качая головой, или с высоты осуждали, потому что, как говорят, «яблочко от яблони недалеко падает». Но нам было не до чужих разговоров.

За день до последнего слушания дед усадил нас всех вместе за стол на кухне и разлил по чашкам чай. Пахло розой. Дед часто засушивал цветки из своего сада и раскладывал по тряпичным мешочкам, чтобы потом заваривать чай. Несколько минут мы сидели в полной тишине, а потом он произнес то, что внутренне мы, кажется, уже знали, просто не озвучивали.

– Мама не пропала… Полиция провела расследование… И…

– Ее убили. – Слова сорвались с губ как-то сами собой, я не думал, что смогу вынести еще одну длинную паузу.

– Ее убили, – глухо повторил дед.

Семь. В моей кружке плавало семь крошечных темно-розовых бутонов и два зеленых листочка. Пять тридцать. Время на часах замерло. Секундная стрелка силилась бежать вперед, но продолжала стоять на месте. Батарейка села. Нужно завтра купить и поменять. Одна пальчиковая батарейка.

Я украдкой взглянул на Дэни. Он сидел ровно, словно кол проглотил, и так сильно сжимал край столешницы, что побелели пальцы. Нижняя губа тряслась, и он полностью ее закусил и так и остался сидеть только с верхней губой.

– Полиция установила, что это сделал, – дед глубоко вздохнул, набирая в легкие и воздуха, и решимости, – Леонард. Он сознался.

Леонард. При первом звуке имени Дэни сорвался с места и убежал вверх по лестнице в свою комнату. А я остался считать квадратики на клеенчатой скатерти. Леонард. Так звали нашего отца. Меня назвали в его честь, даже не знаю, почему. Но даже, когда мама злилась, она всегда звала меня Лео. Никто и никогда не звал меня Леонардом. Но я прекрасно знал, откуда мне досталось мое имя. Леонард. С этой самой минуты дед всегда звал его только так, больше он ни разу не произнес слова «ваш отец» или «папа».

Я не вникал в детали дела, точнее очень хотел в них вникнуть, но дед сделал все возможное, чтобы до нас не дошла никакая лишняя информация. Я знал только факты. Знал, что мама мертва. А наш отец, мой отец – убийца.

***

До этого дня мы были на похоронах лишь однажды, когда умерла бабушка Роза.

Она умерла во вторник. Похороны назначили на субботу. Всю неделю лил страшный дождь, на улицу и носа нельзя было высунуть, а в субботу погода вдруг неожиданно прояснилась назло всем синоптикам и их прогнозам. Мы тогда еще не понимали смысла случившейся трагедии, помню только, что бегали по дому в накрахмаленных белых рубашках и черных костюмчиках. Ткань жутко кололась, руки и ноги чесались, но мама запретила нам их снимать. Мы не понимали, почему нельзя выйти попинать мяч или поехать на карнавал в центре города.

Пели птицы. Цвела сирень. Но в доме, кроме нас, больше никто не смеялся. Сейчас я уже не понимаю, почему мы тогда ничего не понимали. Наверное, в шесть лет это нормально, никто ничего не понимает. Мы видели, что мама украдкой плакала, но скрывать слезы получалось плохо. У нее опухли глаза, и покраснел нос. Вместо привычных джинс на ней было длинное черное платье. Но для нас точно так же вертелась земля, дул ветер и шелестели листья, на рынке так же продавали сахарную вату и замороженный сладкий сок на палочке, но на этой привычной вертящейся, полной чудес земле, больше не жила бабушка Роза.

Накануне вечером мама сказала, что нам всем вместе нужно будет пойти и выразить свою скорбь. Она сказала «всем вместе», а если всем вместе, то значит, должен быть и папа, – эта мысль вспыхнула у нас в голове подобно зажженной спичке. Мы все утро представляли, как будем гордо шагать с ним за руку. Он появлялся дома редко. Мы толком не видели его с апреля. Стыдно признаться, но тогда мы ждали похорон, только потому что могли снова увидеть отца.

Шерстяные брюки жали и стесняли все вообразимые движения. Наверное, такие костюмы люди придумывают специально для особых случаев, для начала учебного года и похорон, чтобы постоянно напоминать их обладателям о горечи и трагичности момента.

В полдень мы вышли за порог, но отец так и не появился. Тогда мы потеряли к походу всякий интерес, и впервые за долгое время нам стало по-настоящему грустно. В машине мама постоянно разговаривала с кем-то по телефону. Ей звонили десятки людей, и всем она отвечала одно и то же: «Спасибо за соболезнования, мы тоже скорбим, что Роза ушла».

В тот день, как и позднее, больше всего на свете мы боялись попасться маме под горячую руку. Но решили все-таки, что обязательно спросим у нее, когда буря уляжется, что значит «ушла». Куда могут уходить умершие люди, если они мертвы? И если бабушка ушла, будут ли похороны? И если люди уходят, могут ли они когда-нибудь вернуться?

Сейчас мы уже слишком хорошо все понимали, хотя двигался я словно во сне. Слова «мама» и «похороны» мозг отказывался ставить рядом в одном предложении. В зале для прощаний было тесно и очень холодно. Люди заходили внутрь и становились по периметру комнаты. Их было не так уж и много, в основном друзья деда, те, что были в розыскной бригаде. У мамы не было друзей, может, и были, но они никогда не приходили к нам в гости, не приглашали к себе, и мы не отмечали вместе с ними праздники.

Люди по очереди выходили в центр, ко гробу, чтобы положить на него цветы. Искусственные гвоздики. Живые розы. Никто не произносил ни слова, был слышен лишь шорох подошв по паркетному полу и пронзительный писк комаров, охотившихся на неподвижных людей, слишком занятых и стесненных, чтобы отгонять насекомых.

Гроб был закрыт. Массивный, с гладкой лакированной крышкой, он стоял на высокой платформе. На похоронах бабушки гроб был открыт. Но тогда я был таким маленьким, что не смог заглянуть во внутрь.

В кино на похоронах люди всегда плакали и рассказывали друг другу интересные истории из жизни умершего, чтобы получше запомнить, каким он был. Но здесь присутствующим рассказывать было нечего. Люди переминались с ноги на ногу, мы слышали, как хрустели коленки уставших мужчин и женщин. Все были крайне серьезны и, казалось, специально старались делать еще более скорбные лица. Мама выросла в этом городе, но не пришел никто из ее одноклассников или школьных учителей. Единственным, кто мог что-то рассказать, был дед, но он молчал. А потом он открыл потрепанную Библию в кожаном переплете и стал зачитывать оттуда отрывки. Его голос слился с комариным писком, хрустом, звоном колоколов и завываниями ветра. Я пришел в себя, когда хлопнула дверца автомобиля, и мы уже ехали домой. В дом деда, а теперь и наш. Позади оставалось кладбище с рядами одинаковых серых плит, а за деревом чернела земля от свежей могилы, куда опустили мамин гроб.

***

Почему мамин гроб был закрыт я узнал от одноклассника. Его звали Сид, и это было первое, что он сказал мне при знакомстве. Просто подошел к моей парте и выпалил:

– А ты знаешь, почему твою маму хоронили в закрытом гробу? – Я даже не успел ничего сказать, а он уже сам ответил на свой вопрос. – Потому что не было там ничего – просто взяли и пустой гроб закопали!

Потом он почему-то засмеялся. Я не ожидал такого в первый же день в новой школе, поэтому так и не нашелся, как в таких случаях верно среагировать, а пока я думал, в класс зашла учительница.

Проблемы начались с переклички. Когда очередь дошла до меня учительница почему-то запнулась, замолчала и внимательно глянула в мою сторону. Затем очень быстро произнесла что-то похожее на «Линад» и пошла дальше по списку. Я был полным тезкой своего отца, а все местные газеты, радиостанции и телеканалы продолжали обсуждать произошедшее. Мое имя, и одновременно с этим, не совсем мое имя, продолжало мелькать повсюду. По этой причине дед перестал покупать газеты и даже убрал приемник в кладовую.

Дед сказал просто не обращать на Сида внимания. И я не обращал, по крайней мере, старался. Моего старания хватило ровно на неделю, точнее совет деда сработал, Сид перестал обращать на меня внимание, но он переключился на Дэни. На тот момент Дэни почти не разговаривал, особенно при незнакомых людях. Его заикание ухудшилось, и он с большим трудом выжимал из себя слова.

Это был урок по литературе, и мы слушали лекцию об очередном важном писателе, который своими произведениями изменил судьбы людей. Я его книги никогда не читал, поэтому с моей судьбой ничего не произошло. Потом настал черед вопросов, и учительница из всего класса ткнула пальцем именно в Дэни. Он опустил глаза и помотал головой.

– Это еще что значит? Давай-ка отвечай. Это все должны знать. – Ее строгий тон только усугублял ситуацию.

Я не знал ответа, и не знал, знал ли Дэни. Больше мы не делали домашнюю работу вместе. Даже если он и знал, то продолжал молчать.

– Я до трех считаю, а дальше уже последствия начнутся. Можем год и с двоек начать.

Дэни вертел в руках колпачок от ручки. Тот выскользнул из его пальцев и приземлился на другой половине комнаты. Все засмеялись.

– Раз, два… – Учительница принялась отбивать счет ладонью по столу.

– Й-й-й-й-а-а з-з-з-зн-зн-зна-й-у п-п-п-пр-пр-пр…

Мучения Дэни прервал звонок. Разойтись мы, к сожалению, не могли, потому что у нас стояло две литературы подряд. Он резко замолчал и весь сжался, будто хотел спрятаться под стол.

Большинство людей вышло из класса, я подошел к учительнице.

– Дэни заикается, – попытался объяснить я. – Он ни с кем почти не говорит.

– Я уже поняла, ничего страшного, научится. – Она даже не подняла глаз от журнала.

– Но он всегда так… – Я попытался снова.

– Обойдемся без советов. Я разберусь. Садись на место. – Жестом учительница указала мне на мою парту и больше вообще не обращала на меня внимания.

Второй урок прошел так же скучно, как и первый, правда, вопросов никому больше не задавали.

***

Мне никогда не было так больно. Голова раскалывалась, в глазах двоилось, а на грудь словно положили наковальню, и еще правая рука не сгибалась до конца. Автобус уехал без меня, и идти пришлось пешком. Радовало лишь то, что по пути до дома нигде не нужно было переходить дорогу. Я шел очень медленно. Меня дважды стошнило. Когда я открыл входную дверь, дед тут же принялся ругаться, он даже не сразу заметил кровь и порванную одежду. А когда заметил, побледнел и пробормотал что-то похожее на: «Конца и края этому не видно».

Доктор сказал, что у меня сотрясение, вывих, ушибы и переломы ребер. Все это он определил на глаз, в больницу меня не забрали, но прописали постельный режим, эластичный бинт и через месяц провериться у окулиста. Я никогда раньше не ввязывался в драки, только понарошку во время игр. Все ребята во дворе и в старой школе были выше нас с Дэни примерно на голову, но никто нас и не задирал.

Я не мог спать и слышал, как внизу, на кухне, дед разговаривал с Дэни.

– Что случилось? На него напали? В школе? Мог ведь и инвалидом остаться! – Голос у дедушки дрожал.

– Я не знаю, я не видел. – Дэни ответил уверенно, без заминки, ни разу не заикнувшись.

Вот только он знал, и он видел. Это был Сид и его компания. Они окружили Дэни на школьном стадионе сразу, как тренер собрал футбольные мячи и закрыл за собой дверь в зал. Их было пятеро, и связываться с ними никто желанием не горел, остальные ребята из класса просто ушли и даже ни разу не оглянулись. Было промозгло и накрапывал дождь. Я не слышал, что именно они ему говорили, но интонации не сулили ничего хорошего. Дэни молчал, он будто бы врос в землю и даже не предпринимал никаких попыток вырваться из кольца. И, может, так нужно было поступить и мне. Может, Дэни снова был прав и проще было бы «притвориться мертвым» и переждать. Но когда Сид толкнул его в плечо, и тот с размаху приземлился в одну из неглубоких луж на поле, в голове у меня что-то щелкнуло. Мне не хотелось, чтобы дед вечером пил из-за Дэни успокоительные, и еще больше не хотелось снова отвечать на вопрос: «где твой брат».

Дальше я оказался между молотом и наковальней. Удар. Удар. Удар. Я очень быстро рухнул на землю, лицом в мокрую траву, а удары продолжались, сильные, хлесткие, как дождь по жестяному забору. Я чувствовал, как боль растекалась по животу, спине, плечам. Штаны, куртка – всё промокло, прилипло к коже, пропиталось грязью. В нос бил острый запах земли, сырой и горьковатый. Голос Сида, словно откуда-то издалека, кричит: «Ты же хочешь, давай!»

Больше я уже ничего не различал. Всё слилось в один раскаленный ком, будто выжигавший меня изнутри. Я едва успел глотнуть воздуха, когда увидел перед собой кроссовки Дэни. Они мелькали и ударялись об меня вместе с пятью другими парами.

– Хватит. Пошли! – крикнул Сид.

– Пошли, – тихо отозвался Дэни.

***

Весь следующий месяц в школу я не ходил. Первую неделю просто лежал в кровати и смотрел в потолок. Я насчитал на нем пять трещин и парочку желтоватых пятен от клея, еще с тех времен, когда мы пытались приклеить светящиеся фосфорные звезды на обычный канцелярский клей. Звезды, конечно, отвалились, чего и следовало ожидать, но нам было по семь лет, и мы ничего такого не ожидали.

Дед старался как мог: поднимал меня, чтобы отвести в туалет, как бы я не сопротивлялся, и даже кормил с ложки. Иногда его друзья приходили помочь приготовить ужин или помыть полы, или просто посидеть со мной, чтобы не было скучно, особенно, когда дед уезжал по делам в город. Ни про отца, ни про суд он больше не говорил, а на все мои вопросы только твердил: «Скоро все закончится».

Когда лежишь, освобождается много свободного времени, даже слишком много, и я стал думать обо всем подряд: о прошлом лете, о нашей старой квартире, о встречах с доктором Гораном, но чаще всего о маме. Сначала я вспоминал, как она выглядит. Потом представлял, как она что-то мне говорит, чтобы вспомнить ее голос. Мне все казалось, что она куда-то уехала, очень далеко уехала, так далеко, что я туда попасть не могу. Еще я думал про наш с Дэни старый альбом, тот, который появился еще до альбома секретных проектов, в нем мы рисовали всех чудовищ, которых когда-либо встречали в доме или во дворе. Рисовал почти всегда Дэни, а я выглядывал у него из-за плеча или подавал карандаши нужного цвета. Иногда он и мне давал порисовать, когда сильно уставал, или когда я видел то, чего не видел он сам. Помню, как однажды вечером вылезал из ванны и наступил на что-то липкое и волосатое – я был уверен, что это чудовище хотело ухватить меня за ногу и затянуть в канализацию! Я выскочил из комнаты как ошпаренный и принялся звать маму, ее почему-то нигде не было, сейчас даже и не знаю, почему, но на мой крик прибежал Дэни, бледный и напуганный. Язык у меня заплетался, поэтому я схватил альбом и стал рисовать что-то черное мохнатое и непонятное. Дэни следил за моими руками, затаив дыхание. Если честно, через примерно пять минут я уже полностью успокоился и даже засомневался, правда ли это было самое настоящее чудовище, но тогда мне просто хотелось нарисовать что-то самому. Мне нравилось думать, что я наконец-то увидел нечто, чего не видел Дэни.

Но обычно, когда мне становилось грустно, я проигрывал в голове один и тот же день – летний день, когда мы с мамой вместе пошли на пляж. Я мысленно перебирал все детали, даже самые мелкие: как ребристые подошвы шлепанцев кололи ступни, как дул ветер за окном, как мама собирала большую матерчатую сумку в цветочек. Я начинал успокаиваться, когда доходил до середины маминого списка: полотенца, солнцезащитный крем, контейнер с бутербродами, книжка, формочки для песка, сначала зеленые, а потом оранжевые, желтые, синие…

За целый месяц в кровати я прокручивал этот день в голове снова и снова, и снова. В моих воспоминаниях были только я и мама и больше никого, хотя наверняка должен был быть и Дэни, и папа, потому что тогда он еще не ушел, но я помнил только себя и маму.

Конечно, я провел в кровати не целый месяц. Мне было так стыдно, что я заставил деда переживать, что я старался делать хоть что-то, чтобы он чувствовал себя лучше: относить свои вещи в корзину для грязного белья, мыть чашки, оставшиеся после завтрака, вытирать крошки с кухонного стола. Не знаю, замечал ли он это, но мне хотелось верить, что, вернувшись домой уставшим, ему придется делать хоть чуточку меньше. А уезжал он часто и по большей части в суд, потому что именно после суда он всегда молчал и подолгу сидел в своем кресле у камина.

Той ночью я все никак не мог уснуть, не получалось так повернуться, чтобы ребра не болели. Утром перед уходом дед поцеловал меня в лоб и сказал, что, когда болеешь, можно спать и днем, главное скорее поправиться. И я заснул, не знаю, надолго ли, но проснулся я от громкого шума. Бум. Бум. Бум. Сначала я никак не мог понять, сколько время, часов в комнате не было. Мне казалось, что я только-только закрыл глаза.

– Дедушка, это ты?

В ответ никто не отозвался.

Шум продолжался. Бум. Бум. Бум. Будто бы кто-то кидал мяч. А потом все вдруг прекратилось. Тишина. А буквально через секунду я услышал звук шагов вниз по лестнице и хлопок входной двери.

– Дедушка? Все хорошо?

Тишина.

Ходить было довольно больно, но терпимо, если держаться за стену.

– Дедушка?

Дэни я даже не звал, потому что он бы все равно не отозвался. В его комнате было пусто, а вот в ванной горел свет. Мне потребовалось несколько минут, чтобы переварить увиденное. По всей ванной комнате были разбросаны серые перья. Большие и маленькие, пух еще парил в воздухе. С полок все попадало, шампуни и лекарства валялись на полу, некоторые бутыльки открылись и вытекли цветными разводами, таблетки рассыпались, часть закатилась под стиральную машину. Но я мог думать только о том, что лежало в ванной. Сперва я заметил красные разводы на кафеле, а потом крылья, клюв и маленький глаз-бусинку. Голубь. Точнее то, что осталось от него. Все вокруг было забрызгано кровью. В ванной не было окон, сам залететь он бы никак не сумел. И все встало на свои места, когда в углу я заметил металлическую ложку для обуви, красную снизу с парочкой налипших серых перьев.

Деду точно ни к чему было все это видеть.

– Лео? Ты чего безобразничаешь? – дедов бас звучал сурово.

Внутри все похолодело. Я даже представить не мог, как объяснить деду мертвого голубя в ванной. Что если я пропустил кое-какие пятна?

– Лео, а? Негодник! – Дед перешагнул порог, широко улыбаясь, а я замер. – Ты лежать должен, а не дом надраивать! В ванной все сверкает и хлоркой пахнет, хоть топор вешай. Чего это нашло на тебя?

В коридоре за спиной деда промелькнула голова Дэни.

– Дэни, представляешь, что твой брат учудил? Должен отдыхать, а он все ванную отмыл до блеска, заходить теперь стыдно!

Дэни замер. Дед попытался приобнять его и протолкнуть в мою комнату, но тот не сдвинулся с места.

– Я зашел и уронил случайно много чего, пришлось помыть… – невнятно попытался оправдаться я.

– Больше не вставай, я тебе суп сейчас согрею. – Дед поцеловал меня в лоб и ушел вниз.

Я слышал, как на кухне он насвистывает какую-то мелодию. Мне нравилось видеть его таким, счастливым, пусть и ненадолго. Но чего мне снова не хотелось видеть, так это кровавых разводов и перьев, медленно опускавшихся по воздуху прямо перед моими глазами.

***

Месяца хватило, чтобы вся шумиха вокруг нас улеглась, по крайней мере, в школе. Учителя во время переклички на нашей фамилии больше не спотыкались, а темы для обсуждения на переменах появились поинтереснее: приближались футбольные соревнования между районами, четвертные экзамены, конкурс талантов и что-то еще, потому что афиш на доске объявлений становилось только больше. Новость о нас устарела. Она устарела для всех, кроме нас самих. Во сне бывает такое ощущение, будто летишь, а когда начинаешь падать, просыпаешься за секунду до касания земли. Мне казалось, что я сплю, что падаю и падаю, но никак не проснусь, потому что до земли еще очень далеко.

– Ты Дэни или Лео? – Учительница подошла ко мне в коридоре и сразу же протянула прямоугольный розовый конверт. Получить такой – явно плохой знак.

– Лео. – Она сощурилась, будто не сразу поверила.

Уже очень давно нас никто не путал.

– На самом деле, не важно. – Учительница тяжело вздохнула и покачала головой. – Бланк отдай опекуну, пусть распишется.

– Деду? – Я замялся. – А передать что?

– Передай, что без подписи пусть брат твой в школу не приходит. Еще одно предупреждение, и будет наказан. Понятно?

Я кивнул. В нашей старой школе тоже раздавали предупреждения, только голубого цвета. Больше двух – и тебя заставляют что-нибудь сделать. Сгребать листья во дворе. Мыть полы в коридоре. Мы с Дэни наполучали таких немало и отдувались за глупости тоже вместе. Как-то мы натерли доску воском… Но что он мог натворить в одиночку?

***

– Не по ошибке, точно? – Дед взглянул на меня поверх очков.

– Я не знаю, мне просто отдали.

– Ты видел что-нибудь? Да, да, да, не отвечай, больничный твой… – Дед еще раз перечитал записку.

– Что там? Что он сделал? – Я попытался перегнуться через стол, чтобы посмотреть, но дед свернул бумагу и убрал обратно в конверт.

– Наверное, ошибка. Я сам с ним поговорю.

Я никогда не понимал, зачем дед просил меня выйти, чтобы с кем-то серьезно поговорить, из-за тонких стен все можно было расслышать и с другого этажа. А уж если кричали… И прежде я не слышал, чтобы Дэни на кого-то кричал, это всегда делал только я.

– Дэни, мне передали жалобу, – голос деда звучал достаточно серьезно.

В ответ только ножки стула заскрипели по полу.

– Дэни, – бас стал тверже, – нельзя уходить, когда с тобой разговаривают. Дэни, стой. Будь любезен объяснить, что ты натворил. – Дед держался на удивление спокойно.

– Эттто ннне я. Не я сссделал. – Бедняга-Дэни снова начал заикаться.

– Хорошо, кто это сделал? Мальчику очки разбили, могли ведь и глаза поранить, стекло все-таки. Дэни, кто его ударил?

– Лео. Ударил. – Заикание прошло как по волшебству.

Фоном играло радио. Сначала мне показалось, что я ослышался. Он ведь не мог и вправду такое придумать?

– Лео, значит… И как все случилось, ты сам видел?

– Просто подошел и ударил! Он всегда дерется! – Дэни принялся тараторить.

– Дэни, твой брат тогда был дома, – вкрадчиво произнес дедушка. – И, насколько мне известно, били, пока что, только его самого.

– Я не делал! Не делал! Не делал! Не делал! – Дэни перешел на крик.

– Дэни, нельзя просто уходить. Дэни, кому говорю! – А вот на повышенные тона перешел и дед.

Кухонная дверь резко распахнулась, и меня чуть не сшибло с ног. Дэни вихрем пронесся мимо и в пару прыжков одолел лестничные ступени. Дед так и сидел за столом, медленно отхлебывал чай и смотрел в окно, за которым уже стемнело. Холода еще не настали, и в саду пели сверчки.

– Как же так, Лео? Что с нами со всеми происходит?

И я бы с радостью ответил деду, если бы сам понимал хоть что-нибудь.

На следующее утро Дэни вёл себя как ни в чем не бывало. О его вечерней истерике помнили, кажется, все, кроме него самого. Будто бы накануне вечером обошлось без криков и хлопанья дверями. Он зашёл на кухню широко улыбаясь, что-то насвистывая и даже…

– Лео, слушай, давай после школы в торговый центр сгоняем? Его открыли давно, только мы с тобой не были.

…и даже заговорил с братом.

– А как же твои н…– На великах вообще быстро доедем, если без дождя. Ну как? – Он радостно смотрел на меня, а я в ответ мог только часто моргать.

– Езжайте, конечно, можете допоздна. Вдруг кино там какое показывают. – К словам дела прилагался ещё и многозначительный взгляд в мой адрес.«Новые друзья», хотел было сказать я, но дед меня опередил:

– А что случилось, ты упал? – От удивления у Дэни брови подскочили.– Хорошо, – согласился я, – поехали, но быстро я не смогу, бок ещё болит.

Он двигался будто бы в ускоренной съемке, когда меняешь режим на камере. Он уже два раза пересел со стула на стул и намазывал третий по счету тост, малиновое варенье он тоже обычно не любил.

– Все-таки, что… – Меня прервал кашель деда.

– Ты же упал тогда, Лео, сам сказал, что упал. – Особое ударение дел сделал на слове «сам».

Это было правдой. Упал я сам, с небольшой помощью. Про драку я отказался рассказывать наотрез, ни полицейскому, ни врачу.

– Упал, – глухо повторил я.

Торговый центр и вправду был огромным! Ничего масштабнее я прежде не видел, разве что хоккейный стадион, но и тот немного уступал. Мы прошлись по всем этажам. Съели по мороженому. Дэни взял шарик клубничного щербета, хотя обычно ел ванильное, а я – шоколадного с орехом. Мы купили билеты на вторую часть фильма, который смотрели еще в прошлом году. Я почти не обращал внимания на экран. Я совсем не помнил, о чем была первая часть, поэтому диалоги и происходящее не имели никакого смысла. Диалоги и происходящее по эту сторону экрана тоже наводили на мысль, что я что-то упустил.По дороге до школы мы болтали о разной ерунде и за обедом даже сидели вместе. На всякий случай, я несколько раз ущипнул себя. Для перестраховки. Нет, я не спал. На перемене Дэни ни разу не заговорил с Сидом, держался рядом со мной и без умолку трещал о новом торговом центре. Ехать туда было недолго, каких-то семь километров по прямой, но рёбра ещё болели. Врач обещал, что окончательно срастется все через месяц, а вот болеть может несколько лет. Когда тебе двенадцать, несколько лет равносильно нескольким световым годам. Я все-таки сумел докрутить педали и с облегчением выдохнул, когда на горизонте замаячило большое здание, выкрашенное ярко-синей краской. Мы припарковали велосипеды у входа, то есть просто прислонили к стене, тут никто и никогда не пользовался замками, и отправились внутрь.

Темнело осенью быстро, обратно пришлось возвращаться уже по сумеркам, когда чернота густела, а фонари ещё не зажигали. Крутить педали было больно. Из-за этого дыхание часто сбивалось. Чем темнее становилось, тем сильнее я начинал волноваться. Потеряться здесь было невозможно, особенно если не сворачивать на узкие лесные тропы и постоянно ехать по шоссе. Я знал дорогу как свои пять пальцев. Но вот дед, скорее всего, уже начал переживать. Он всегда повторял, неважно, насколько хорошо ты видишь встречные автомобили, главное – чтобы они тебя видели. Ещё он повторял, что самые печальные аварии те, где ты все делал правильно, следовал правилам, а пострадал из-за ошибки другого. Крутить педали было больно. Дыхание постоянно сбивалось, и я притормаживал. Дорога петляла в гору, извивалась вверх по холму, я смотрел как спина Дэни мелькает вдали и скрывается за перевалом.

В предночной тишине пение птиц казалось громче, а каждый шорох ты словно бы начинал ощущать кожей. За всю жизнь я не видел в этих лесах животного крупнее оленя. Волки здесь точно водились, ими нас пугали в детстве, чтобы мы не убегали далеко. Но город рос, и они уже не подходили так близко к человеческому жилью. Дед, вроде бы, встречал как-то медведя, медведицу и трёх медвежат, когда ходил с товарищами в поход. Они тогда ночью забрели в их лагерь и разворошили ящик с припасами, но было это давно. Дед прогнал их, выстрелив в воздух из ружья. И вот как человек, тушивший всю жизнь пожары, не боявшийся медведей и вообще ничего, так переживал, что в сумерках мы не найдём дорогу назад?

Обычно дед встречал нас на крыльце, руки на груди, на носу очки, чтоб лучше видеть. Сейчас на крыльце было пусто, у лестницы на траве валялся велосипед Дэни. Я положил свой рядом и вошёл в дом. С кухни раздавался плач, плакал Дэни навзрыд, так что слов было не разобрать.

– Это все он! – Дэни ткнул в меня пальцем, как только я перешагнул порог. Его лицо все покраснело от слез, поперёк лба была приклеена широкая марлевая повязка.

– Лео, на пару слов. – Дед встал и подал знак рукой, чтобы я шёл за ним, я послушался. – Я всего лишь хотел, чтобы вы вместе сходили в кино. Как раньше, понимаешь?

Я кивнул. Я прекрасно это понимал.

– Вы же братья, вы же близнецы, в конце-то концов! – Дед всплеснул руками и замолк в ожидании моего ответа.

Но здесь понимать я переставал. Там на склоне я упустил Дэни из виду минут на десять, что могло случиться за десять минут?

– Чего глазами хлопаешь? – Устало вздохнул дед. – Он говорит, ты его задирать начал, что ты за ним на горе погнался. Говорит, испугался и с управлением не справился. Весь лоб себе рассек. Я врача вызвал, швы наверняка нужны.

Я переваривал услышанное несколько минут, а потом почувствовал, как внутри все начало закипать. Будто кровь стала подступать все ближе и ближе к коже, так резко поднимается красный столбец термометра, если окунуть его в кипяток.

– Вот ты гад! – Я метнулся в сторону Дэни. – Хотел, чтобы я погнался за тобой, ну, давай!

От неожиданности Дэни вздрогнул, хотел увернуться и упал с табурета, не удержав равновесия. Я запрыгнул на него сверху и схватил за ворот рубашки.

– Хватит врать! Почему ты все время врешь? Все проблемы только из-за тебя!

– По углам! – Прогремел над ухом бас деда. – До трёх считаю, а то сам расставлю!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.