Агата Богатая
Моя мама – ведьма. Книга вторая

Про мою религиозную маму

Моя мама всегда была ужасно религиозной. Впрочем, я об этом уже писала. Однажды она придумала такую историю – нам срочно нужно отправиться в паломничество в Свя́то-Тро́ицкая Сергиева лавру, благо именно в тех краях жили наши дальние родственники.

Значит нужно пользоваться возможностью. Родных проведать, а заодно к мощам святых приложиться.

Денег особо тогда у нас не было. Кажется, в стране был кризис. Или это в нашей семье он наступил, я не помню. Мама взяла деньги в долг у своей знакомой, так как та охотно маму спонсировала. Она ведь на благое дело просила.

У меня была какая-то смешная сумма денег, которой нам все равно не хватило бы на билеты. Но она хранилась у меня на всякий случай. Кажется, это было что-то около двух тысяч.

Можно было, конечно, проесть или прокатать эту сумму. Но с ней я ощущала какое-то спокойствие. Тогда я нашла работу и приобрела статус госслужащей. Платили мне, разумеется, мало, но стабильно. И это в то время было счастье – многим людям не отдавали зарплату по полгода.

Отец мой пытался заняться бизнесом на Севере. И как раз сошелся со своей компаньонкой, к которой собирался уйти навсегда. Думаю, именно поэтому мама решила совершить такой тур. Она, видимо, верила в то, что Богу нужны такие жертвы, как паломничество.

Потом мама все-таки после этой поездки села на поезд и поехала возвращать мужа в семью. И даже обратилась к магии, чтобы отбить у отца желание любить другую женщину. Но я отступаю от темы.

В общем, мы купили билеты, что было не так легко. И отправились по святым местам. В то время уже складывалась странная экономическая и политическая ситуация в нашей стране.

Было много проверок, но нам каким-то чудом удалось избежать недопониманий с паспортным контролем. И вообще – разногласий или каких-то препятствий.

Все прошло вполне неплохо. На одном дыхании. Мы присоединились к какой-то группе религиозных туристов и даже вместе с ними трапезничали как паломники. Это было очень даже кстати. Поскольку денег было в обрез. А экскурсии были недешевыми. За то, чтобы поставить свечи и приложится к мощам, тоже нужно было платить.

Именно в том святом месте мама ощутила Присутствие. Она очень часто говорила об этом фанатичном состоянии верующих, которое ей никак не удавалось узнать.

Остановились мы, как и планировали, в столице у родственника отца, полковника в отставке, который в свои восемьдесят выглядел прекрасно. И, хотя овдовел, пользовался успехом у противоположного пола.

Все из-за отличной благоустроенной квартиры, которая находилась в самом престижном районе громадного города.

Петр Михайлович (тот самый родственник), узнав о том, что мы имеем цель богоугодную, прослезился и принял нас самым радушным образом, предоставив нам с мамой огромную кровать в одной из комнат с высокими потолками и объяснив расписание обеда и ужина в его квартире.

Старик питался и вообще жил по часам – привычка соблюдать режим у него осталась, несмотря на то, что он давно вышел в отставку.

И, похоронив супругу и единственного сына, продолжал радоваться жизни – вел научную деятельность в архивах, много читал и гулял даже до ближайшей булочной только в костюме или в выглаженных брюках и рубашке, считая, что трико или шорты – это исподнее и стыдоба.

Полковник за обедом обычно угощал нас наливочкой собственного производства. И пили мы ее всегда из малюсеньких хрустальных рюмочек дозированно, чтобы не пристраститься к алкоголю.

Застолье было лаконичным, непременно с хорошей сервировкой посуды, которую вытаскивала помощница этого деда из серванта и с благоговением выставляла для дорогих гостей.

Старик, облачившись в нарядную одежду, немного захмелев, всегда декларировал "Онегина". А когда я заикнулась о том, что люблю Булгакова, тут же подарил мне собрание его сочинений в редчайшем издании.

К слову, в этой чудесной квартире была громадная библиотека, старинные часы с кукушкой, много окон, смотревших на площадь, на которой уже тогда проходили то ли митинги, то ли сборища.

И одна из кузин, помню, потащила меня знакомить с невероятно красивым городом, утопающим в церквях и каштанах. А потом мы присоединились к какой-то компании. Все потому, что за лозунги тогда платили и хорошо кормили.

Нам выдали самые настоящие деньги, по бутылке воды и талоны на то, чтобы получить горячий обед. Это были какие-то бутерброды с бужениной, очень вкусные кстати. И по порции горячего супа.

Как сейчас помню, с каким аппетитом мы все, мама, кузина и я, лакомились этой отлично приготовленной едой. Или я была тогда просто голодной?

Петр Михайлович, кстати, рекомендовал моей маме перевести меня на усиленное питание, поскольку выглядела я до того тощей в своем сороковом русском размере, что могла не выйти замуж никогда.

И именно поэтому уже имела за плечами болезненный развод. Такое определение этой ситуации вынес полковник.

Мама тут же всю эту историю с митингами и прибылью от этого приурочила к нашей религиозности – мы смогли отлично устроиться и сэкономить на гостинице и питании. Это Бог о нас позаботился, повторяла мама.

Она самозабвенно прикладывалась к иконам и крестам. И молилась. Петр Михайлович всю эту деятельность приветствовал. Он рассказывал о том, что в древние времена жену могли запросто похоронить живьем вместе с мужем и его имуществом, если тот вдруг умирал по каким-то причинам.

Мама почему-то призналась, что хотела бы, чтобы такие традиции вернулись. Полковник был снова обескуражен таким религиозным фанатизмом и настолько, что снял с себя внушительных размеров крест из золота и вручил трясущимися руками маме.

Та сделала вид, что отказывается от подарка. Но потом приняла подношение, которое по приезду домой заложила в ломбард. Оказалось, что это какая-то древняя реликвия. И стоит так дорого, что можно жить на вырученные от нее деньги целый год точно.

Странно, что при проверках багажа никто не отобрал у мамы этот крест. Она выглядела в платке, повязанном, как у крестьянки, и в хлопковом длинном платье, прямо настоящей верующей матроной.

Мне она тоже велела не снимать платок с головы и выдала такое же платье, как у простолюдинки. Видимо для того, чтобы никто не сомневался в том, что мы – паломницы. В руках мама для пущей убедительности держала Библию, которую вручил ей папин родственник.

Вернувшись домой и открыв свою шкатулку с заначкой, я выяснила, что она украдена. Но кто мог это сделать, если дома оставался только мой брат Илья и сестра Злата со своим будущим мужем Ваней?

Я объявила маме о пропаже. И мы начали искать деньги. Мама с присущей ей хваткой следователя провела целое расследование. И стала упрекать меня в том, что я скрыла от нее факт наличия денег. Поэтому все так вышло. Она снова говорила о Боге.

Конечно, никто не признавался в том, что мог залезть в комод и перерыть все мои вещи. Но мама была упорна в допросах – это амплуа ей очень даже импонировало.

Не найдя виноватых, она решила обратиться к своему справочнику – толстой тетради с заговорами и начать совершать обряд.

Мы стали с мамой варить ключи и читать длинный текст с какими-то страшными словами. Они должны были вызвать вора на порог дома.

Всем этим процессом руководила мама с каким-то особым усердием. Но, когда я дошла до жутких проклятий обидчика, мне почему-то стало жалко потенциальную жертву. А вдруг это кто-то из своих, а я буду желать ему всякой кары, подумала я? И прекратила обряд.

Мама осталась мной недовольна и стала уверять в том, что мы не совершаем ничего крамольного. Воровство – это грех.

Но на душе у меня было странное предчувствие и просыпалась тоска. Я была уверена в том, что случится какое-то несчастье.

Так и вышло вскоре.

Про друзей

Сразу же после проведения обряда к нам во двор явился друг Ильи, простой парень Альтаир из бедной семьи матери-одиночки и больной бабушки. На некоторое время он исчез из поля нашей видимости – такое с ним часто случалось.

Мама его, вечно страдающая Гая, женщина неопределенного возраста, изможденная и тощая, с копной пакли на голове, пыталась дружить с моей мамой, но та встретила раболепие Гаи с отторжением.

А вот сына ее всегда принимала в доме, где непременно была кастрюля борща. Никогда я не видела такой сцены, чтобы подросток ел с таким аппетитом все – даже крошки со стола не смахивал, а отправлял в рот.

Альт, как называл его брат, был хитрым до ужаса и умел втираться в доверие. А промышлял тем, что шнырял по дворам и собирал металлолом – оставленные без присмотра ведра, лопаты, грабли. К этому же занятию приобщил и моего брата. До такой степени, что Илья потом имел проблемы с полицией – сам его друг выкрутился. То есть, подставил дурачка Илью.

Моя мама быстро раскусила натуру мальчика, который рос без отца – по этому поводу Гая ничего не смогла объяснить на допросе, который устроила ей мама.

Она (мама) все же заказывала у Гаи для себя платья, но сетовала на то, что портниха из ее новой знакомой так себе. Но что делать, надо людей выручать. Гая рада была хоть каким-то деньгам от своей покровительницы, которых в то время и в нашей семье не было.

Так вот, Альт появился на пороге нашего дома, как всегда, в приподнятом настроении, так как относился к людям улыбчивым круглосуточно.

Что маме в нем симпатизировало – она прощала другу Ильи периодические кражи столовых приборов из мельхиора из нашей кухни.

Альтаир держал в руках пакет с подарками для моего отца – он был к нему паталогически привязан, но не знал, что тот уехал на заработки. Щедрость Альта нас поразила. Обычно тот побирался по дворам и просил есть. Или сам добывал себе на пропитание махинациями.

В тот день он достал и выложил на обеденный стол, покрытый белоснежной скатертью, бутылку очень дорогого вина, несколько спелых гранат, мушмулу, еще какие-то фрукты. Дорогущие конфеты в красивой коробке. Колбасу, нарезанную порционно и завернутую во что-то блестящее.

Помню, глаза его сияли, а курчавые волосы развивались в разные стороны. И белые зубы сверкали, контрастируя со смуглой кожей нашего гостя.

Мама похвалила подарки, но предупредила Альта о том, что отца нет. Но можно все это съесть и выпить и без него – чего дожидаться какого-то повода, когда жить нужно здесь и сейчас!

Она попросила меня достать из старинного серванта бокалы и тарелки для сервировки стола. После того, как все мы пригубили отличного вина, мама перешла к делу – она с присущей ей хваткой бульдога вцепилась в Альтаира – откуда у него деньги?

Друг Ильи знал эту мамину привычку выводить всех на чистую воду и не раз выкручивался, уходя сухим от преследования людей в погонах, поэтому в очередной раз стал что-то придумывать на ходу, вращая глазами и размахивая руками.

И казался убедительным в своих аргументах, но мама не поверила ни единому слову этого лжеца, решив предупредить бедную Гаю о том, что сын может себе позволить купить вино по стоимости полугодовой зарплаты. А значит в их семью снова придут неприятности.

Пока шел спор между мамой и другом Ильи, которого тот принялся защищать, в гости явилась моя сестра с зятем Иваном. У того опухла рука от заражения инфекцией. Ваня нашел подработку у предпринимателя на ферме и перекручивал мясо на фарш. Свинина оказалась зараженной болезнью.

Иван поранил руку, поэтому она опухла. Врачи предупредили его о том, что если они не смогут устранить гниение тканей, то кисть придется ампутировать.

Злата стенала, заламывая руки. Это произошло так внезапно, что выглядело странно. Особенно для моей мамы, которая объявила сестре новость – у меня пропали деньги. И указала на правую пострадавшую руку Ивана – разве могут быть такие совпадения?

При этом у зятя забегали почему-то глаза и он пулей выскочил за дверь, а Злата стала вдруг оправдываться – она открывала шкаф и комод, но только для того, чтобы взять поносить мои вещи.

Хотя мы в то время не совпадали в размерах. Я весила всего сорок килограммов и походила на анорексичку. Злата была упитанной, и носила пятьдесят четвертый русский размер.

Все в итоге разошлись, упрекая меня в том, что я имею запасы денег в такие сложные времена. А могла бы поделиться с семьей.

Через пару дней Злата похвасталась новыми золотыми сережками, которые ей подарил Ваня. Того готовили к ампутации руки. И выглядела такая покупка неуместно.

Мама опять подняла тему пропавших денег, о которых я перестала вспоминать, но она с упорством ребенка расковыривала ранку на коленке. Ей хотелось докопаться до истины и найти вора.

Ужасная развязка

О своих деньгах, которые у меня пропали, я окончательно перестала убиваться. Это была ровно та сумма, которую я когда-то попыталась украсть у своей подруги в общежитии. Но потом вернула ей все деньги. Был у меня такой грех, в чем я потом жутко раскаивалась. И корила себя за соблазн.

Вета мне доверяла, а я ее подвела. Она меня любила. Но что-то между нами тогда треснуло в отношениях. После того, как она меня подставила, когда потащила в незнакомую компанию. Именно тогда я попала в сексуальное рабство.

Лихие девяностые. Главное, что мне удалось сбежать от бандитов и восстановиться в ВУЗе. Наверное, в момент, когда твое тело становится чужим, что-то происходит и с душой. Я долго не могла собрать себя по частям.

Но, наверное, мою склонность в то время к воровству, нельзя оправдать. До сих пор я периодически борюсь со своей клептоманией. И даже работала с психотерапевтами.

В общем, пропажу этих денег я четко проанализировала, поскольку привыкла быть честной с собой. И мысленно попросила у Веты прощения – она смотрела на меня тогда глазами преданной собаки. Наверное, она не хотела, чтобы меня изнасиловали те самые отморозки, с которыми моя подруга связалась.

Дома я сидела на диване в своем углу и проводила в своей голове корреляции, испытывая жуткие чувства. Мама же много говорила о Боге. Наверное, он, Бог, таким образом наказал меня.

Мама хотела докопаться до истины с маниакальным упорством Скорпиона – куда пропали деньги из дома, в который приходили только близкие люди? Она продолжала проводить допросы всем, кто попадался ей на глаза. И даже заставила брата отдать мне в качестве компенсации все его наличные деньги.

Он нашел временную подработку в качестве грузчика или мальчика на побегушках. Ему заплатили немного. Мама, требуя брата поделиться со мной, решила быть справедливой.

Я гордо не взяла деньги, понимая, что во всем, что произошло, есть моя кармическая вина. И, наверное, теперь мой долг погашен. Но те самые воспоминания о страшной истории и о прервавшейся дружбе с моей Ветой стали меня тревожить.

Вета, моя подруга и сестра. Девочка, которую я любила всем своим сердцем. Когда она потащила меня за руку в машину, я нисколько не сомневалась в том, что ничего страшного не произойдет. Зачем я осталась жива? Как мне жить теперь с клеймом шлюхи и воровки, стала добивать себя я?

Наверное, я могла бы сделать что-то в той ситуации? Отбиваться? Выпрыгнуть из машины? Убежать? Не быть такой доверчивой и красивой. Молодой и слишком инертной, чтобы не стать жертвой. Но ведь насилуют всех. И некрасивых тоже. Мужчин. Женщин. Младенцев. Старух и стариков.

Брату в это время принесли повестку. И мама стала хлопотать о том, чтобы Илью не забрали в Чечню. Именно поэтому она собирала деньги, чтобы определить своего сына служить где-то рядом с домом. Его забрали в стройбат. И там он столкнулся с дедовщиной. Но я снова отвлекаюсь от темы. И забегаю вперед.

В это время как раз вернулся папа. Ему не удалось ничего заработать на Севере. Я уже писала о том, что его ударили по голове тяжелым предметом и отобрали товар. Отец скитался, как бомж, по вокзалам. Но бывший его подчиненный, добрейшей души алкоголик дядя Коля, его спас.

К тому же, папа сошелся с женщиной, на которой собирался жениться. А мама упорно спасала рушившийся брак. Она периодически пила, а потом выходила из запоя и молилась. С содроганием вспоминаю тот страшный период в нашей жизни.

Альтаир пришел на проводы попрощаться с другом. И зачем-то закатил истерику – он сильно напился. Цеплялся за Илью и боялся, что больше его не увидит. Злата, которая уже работала учительницей в местной школе, отхлестала раскисшего Альта по щекам, отобрала у того бутылку с водкой и велела ему заткнуться.

Она набрала в рот холодной воды и обрызгала не только Альтаира, но и всех друзей Ильи, которые тоже были в разобранном состоянии. Помню, она обозвала их подростками с педагогической запущенностью.

Я – уроженка С. Кавказа. И тогда по нашему курортному маленькому городу шли танки. И солдаты, эти молодые и полные жизни мальчики, стояли под дождем, конвоируя бронетехнику.

Сердобольные старухи выходили на улицу и старались впихнуть испуганным пацанам в камуфляжной одежде пирожок или тарелку супа.

Больше всего я запомнила стоящего под проливным дождем и укутанного в громадную шинель чьего-то сына, который торопливо ел снедь, которую впихнул ему кто-то в руку из местных. В его глазах было много страха и непонимания.

На трассу, возле которой расположен дом родителей, выходили женщины, которые были одеты во все черное. Они рыдали и пытались обнять каждого солдата, которого встречали.

Мой брат не попал в горячую точку, но вернулся домой сломленным и с инвалидностью, которую позже с него сняли. Он весил при своем огромном росте под два метра всего сорок два килограмма. Мама привезла из госпиталя груду костей. Она несла Илью на руках, потому что ему отбили в части все, что можно было.

Помню еще, как она искала памперсы, чтобы не выносить постоянно из-под брата утки. Тогда с этим была напряженка, с товарами. Был дефицит. Или можно было купить, но у нас была вечная проблема с деньгами.

Хотя в свое время мы жили очень даже неплохо и ни в чем не нуждались.

Я не хочу возвращаться к прошлому. И его некоторые психологи советуют забыть. Но вот те события – это как какая-то кинолента в архиве, которую тебе упорно показывает память.

Руку моему зятю Ивану не ампутировали – мама стала читать над ним какие-то заговоры. И отек прошел. К тому же, с врачами тогда было сложно. Или в стране был бардак? И по какой-то причине об операции забыли.

Но Ваня, да и Злата с тех пор избегали меня и не смотрели мне в глаза. Мама давила на них и требовала признаться в воровстве. Она говорила, что это им облегчит душу. Исповедь грешникам необходима.

Альтаир и правда больше не встретился с моим братом, что и предчувствовал. Он, рыдая, рассказывал о том, что домой вернулся его дядя Видан из горячей точки, который превратил их жизнь с мамой в настоящий ад.

Вся их небольшая хата была напичкана порохом и оружием. Сам Видан устраивал домашним ежедневные квесты. Он стал чужим и плотно сидел на запрещенке. А однажды, когда кошка украла у него сосиску из тарелки, отрубил ей при всех лапы. А перед этим долго издевался над животным.

Альт дрожал, когда рассказывал эту историю и хватал за руки моего брата. Целовал его и называл "братишкой". Мама тогда сломала ногу и скакала на костылях. И выглядела смешной и одновременно жалкой. Папе приходилось самому накрывать на стол. И его почему-то это нервировало и то, что все вокруг пили много, до скотского состояния.

Мама металась и тоже закатила истерику, вцепившись в Илью на сборном пункте, где абсолютно все были пьяными и почему-то пели песни.

Мама, педагог по вокалу, заметила, что поют все задушевно и, как ни странно, хорошо поставленными голосами. И снова я обратила внимание на то, что все женщины, которые провожали своих сыновей и родных, были одеты в черное.

Почему столько вдов, подумала я? Мне снова стало страшно.

Потом я уехала на Север. И мама мне сообщила еще одну новость – Альт взорвался в той самой хате, которая была набита порохом. Его разбросало на мелкие кусочки. Это из-за Видана, который хранил боеприпасы в шифоньере.

Альт любил покурить прямо на кухне. В это время он был в доме один. Моя мама вместе с Гаей ходила собирать останки ее сына по всему двору. От хаты тоже ничего не осталось.

Потом были похороны. Альтаира, этого смуглого красивого парня, с потрясающей белоснежной улыбкой, закапывали в закрытом гробу.

Гая сошла с ума. И долго потом ходила по городу, как блаженная, и искала своего единственного сына.

Как только мне мама сообщила о том, что Альтаира похоронили, со мной случилась истерика. Я как раз уже нашла новую работу и получила статус госслужащей. Уже на Севере. В кабинете я была одна и выла, как белуга.

Сразу мне пришла в голову мысль о том, что наши заговоры сработали. Проклятые деньги. Разве стоят эти две тысячи чьей-то жизни? А, возможно, это была Судьба? Еще я почему-то вспоминал рассказ Альта о мучавшейся кошке, которой Видан отрубил лапы.

Когда разбирали завалы из строительного мусора, то именно на кухне нашли руки Альта. На том месте, где Видан казнил бедное животное. Он, кстати, тоже не пережил смерть племянника и повесился через пару дней после того случая.

Мама опять говорила о Боге. И я поняла, что он есть. Но почему, спрашивала я сама себя, к нам, грешникам, он так жесток?

И еще хочу добавить в эту историю один момент – мне хотелось бы отмотать все назад и изменить. Но, к сожалению, прошлое нельзя прожить заново.

Ну да Бог со всеми нами.

Ужасы из моей юности

С Адамом я познакомилась на экскурсии в горы, куда потащила меня подруга Юлька. Это была поездка паломников к водопадам, о которых ходили легенды, что они имеют свойства исцелять от всех болезней и несчастий.

Наша группа состояла из нескольких автобусов, набитых религиозными фанатками в платках и длинных платьях. Которые всю дорогу пели псалмы и читали акафисты. Выяснилось, что у них был с собой кагор, потому все были навеселе.

Среди верующих присутствовали и семьи с детьми. Их отцы были с бородами, в простых рубахах. Нас сопровождала съемочная группа, которая готовила передачу, рекламирующую туристический бизнес.

Это были операторы и их помощники. Среди них оказался знакомый моей Юльки, тот самый Адам, который, как только она нас с ним свела, ко мне прилип намертво. Он следовал за мной по пятам и фотографировал меня или снимал. Мне даже нравилось попадать в кадр, тем более, что мой новый знакомый меня убедил в том, что камера меня любит.

Я ведь в молодости подрабатывала моделью и знаю, как выгодно себя подать, и свои сильные ракурсы. Позже видеоролик с моим участием часто крутили на местном телевидении, а мои фото Адам использовал в рекламе туристических маршрутов.

Кажется, он хотел со мной сблизиться, но я оставила его в друзьях. Он был слишком не в моем вкусе – абсолютно рыжий, с выдвинутым вперед подбородком и красиво обрамленной бородой, Адам выглядел слишком манерно. Ведь относил себя к людям творческим, а они имеют склонность к тому, чтобы быть немного оторванными от реальности.

Мы стали с Адамом дружить, хотя он сделал несколько попыток склонить меня к интиму, что меня еще больше в нем оттолкнуло. Наверное, он рассчитывал на то, что со временем я ему уступлю. И стал давать мне уроки фотографии и видеосъемки. И даже шутил по этому поводу, говоря, что возьмет меня в свои помощницы.

Но оборудование было слишком тяжелым, а я была слишком хрупкой, чтобы таскать эти штативы, чемоданы с набором объективов, камеры.

Мы целыми днями потом с Адамом болтались по полям и горам, разыскивая красивые референсы. Он готовился к какой-то грандиозной фотовыставке и снимал фильм о местных обычаях.

Однажды Адам заехал за мной на своем старом джипе, чтобы предложить мне отправиться в горы, то ли в соседнее село, то ли в аул, я уже не помню.

Там был какой-то районный центр, типа клуба, где он должен был показывать свою программу для окультуривания местного населения.

Я согласилась его сопровождать, но Адам предупредил меня, чтобы я захватила с собой платок на голову и оделась скромнее. Я и сама знала о старинном обычае воровства невест. К тому же, я носила тогда длинные блондинистые волосы, чем могла бы к себе привлечь лишнее внимание.

Мы отправились в путь по изнурительной жаре. И мне пришлось пожалеть о том, что под тунику я надела еще и джинсы, в которых задыхалась. К тому же, рукава моего платья были длинными, чтобы выглядеть прилично.

Несколько раз по дороге мы застряли и приехали в указанное место уже тогда, когда было темно. Мне хотелось домой от усталости. К тому же, меня мучила диарея. По дороге я умудрилась съесть то ли чебурек, то ли хычин, от которого тут же получила несварение желудка.

Но Адам стал уверять меня, что мне понравится его фильм и выставка. Не возвращаться же обратно, ведь у него задание от местной администрации. И на это выделено финансирование.

Мы расположились в зале того самого клуба, который стоял особняком прямо на пустыре. Это было старинное здание с высокими потолками без канализации. Я обратила на это внимание, поскольку мне нужен был туалет постоянно. Никакого медпункта по пути мы не встретили, и я продолжала мучиться.

Фильм, который стал транслировать на экран мой друг, был, наверное, смешным. Поскольку в зале стоял хохот. Зрителями были молодые люди. Девушек среди них не было.

Кроме, одной, на которую я тут же обратила внимание, поскольку выглядела она на фоне всего слишком странно. Это была невероятно худенькая девушка, которой навскидку можно было дать лет восемнадцать, не больше. Может она и была старше, но из-за худобы выглядела невесомой.

Из-под короткого платья выглядывали тонкие ноги цыпленка. Но самое удивительное состояло в том, что девушка с распущенными длинными светлыми волосами была накрашена яркой помадой, что меня снова обескуражило.

На незнакомке не было платка. Да и вообще, выглядело это все нелепо. Наверное, она увязалась за своим братом, который находится среди всей этой толпы, подумала я. И уставилась в экран, когда потух свет.

Я сидела в первом ряду, а все остальные зрители – на задних. Не успел начаться фильм, как меня отвлекла возня молодых людей, которые шумели и громко хохотали. Мне пришлось сделать им замечание. И Адам, который появился в зале, тоже отругал молодых мужчин, предупредив их о том, что если они не успокоятся, то он свернет киносеанс.

Наступила тишина. Кроме нас с Адамом и вот этой стайки нескольких парней, никаких людей в этом здании я больше не заметила. И стала наблюдать, снова ощущая какую-то возню, что меня стало раздражать.

Повернувшись к молодым людям, я увидела сцену – единственную простоволосую девушку парни тискали, передавая из рук в руки друг другу, а она не сопротивлялась. Я не поверила своим глазам и молча минут десять пыталась понять, кажется мне все это или на самом деле происходит.

Потом у меня скрутило живот и я вышла из зала, чтобы найти туалет. Было уже темно настолько, что мне стоило огромных усилий отыскать отхожее место. Поскольку только луна, которая висела абсолютно круглым пятном в небе, освещала всю эту местность. Но жуткий вид всему придавали хаотично разбросанные деревья повсюду и горы, в которых выли то ли собаки, то ли дикие животные.

Легче было, наверное, расположиться со своей надобностью на улице. Как только я об этом подумала, то наткнулась на туалет, в котором слишком воняло и было так темно, что я побоялась вступить в дерьмо, извините за подробности.

Рядом были кусты и выглядело все настолько жутко, что от страха у меня еще сильнее заурчало в животе.

Но то, что я увидела перед собой, повергло меня в самый настоящий шок.

Шок

Молодые люди. Те самые, которые мешали мне смотреть фильм в зале, были там, возле уличного туалета. И они....насиловали ту самую девушку, которая поразила меня своими яркими накрашенными губами и тем, что совершенно не сопротивлялась всему этому процессу.

Я застыла в темноте, обескураженная увиденной сценой. В моей личности тут же произошло какое-то расщепление. С одной стороны, посторонние люди, которые занимаются сексом. А с другой – насилие? Хотя, повторюсь, никакого сопротивления не было.

Наоборот, вся дикость этой ситуации состояла в том, что все происходило по обоюдному желанию. Когда они успели опередить меня и все это устроить, вдруг пронеслась мысль у меня в голове? Ведь я вышла раньше, чем они. Или я так долго искала этот чертов туалет? Это вообще они или не они? Или все это мне кажется?

Девушка была раздетая и выглядела в этой темноте каким-то белым силуэтом на фоне невероятно черной ночи. Вдруг эти парни заметили меня и отвлеклись от своего занятия, не помню, сколько их там было, трое? Четверо? Пятеро? Сколько?

Я мгновенно стала мокрой от пота, испытывая состояние ужаса и непонимания ситуации. Как будто сработал какой-то триггер. Со мной уже была такая история. Тогда мне было тоже лет восемнадцать или чуть больше. Ровно столько, сколько этой бедняжке, снова пронеслось у меня в голове. Хотя, повторюсь, я не могла точно определить возраст этой молодой женщины. Выглядела она тряпичной куклой, которую измазали в грязи.

Незнакомцы стали переговариваться друг с другом на своем языке. И один из них обратился ко мне, подозревая, что я начну шум, уже по-русски:

– Это не ваше дело. Алика сама согласилась. Она – шлюха. И мама у нее такая же. Алкашка.

Я хотела закричать, разогнать эту компанию, вырвать из их рук это беспомощное существо, которое испуганно вытаращило на меня свои огромные глаза.

Но не могла пошевелиться, как будто от ужаса мои ноги кто-то зацементировал.

Горло мое сдавил спазм. Где-то вдалеке я услышала голос Адама, который с кем-то вел диалог. В этот момент самый главный этой компании, который разговаривал со мной, глазами показал своим друзьям знак – пора сваливать. И они тут же исчезли.

Осталась только эта девушка, которую назвали Аликой. Она беспомощно прикрывала свое тощее тело какой-то тряпкой, как мне показалось. Или это было платье?

В животе у меня снова заурчало. И я зашла в туалет, чтобы избавиться от мучительных спазмов, не ощущая уже никакой брезгливости. Тут же меня стошнило от невыносимости этой ситуации.

И снова я услышала голос Адама, который искал меня.

Когда я вышла из туалета, девушки уже не было. И парней тоже. Я почему-то обратила внимание на луну – она выглядела в этой простыне неба фантастически и зловеще.

Вдалеке загрохотал гром. И несколько раз пространство рассекла молния. Резко, как из ведра, хлынул дождь. И я мгновенно промокла.

По узкой тропинке, огибая кусты, ко мне навстречу торопился мой друг, который выглядел встревоженным. Он бросился ко мне, схватив меня за руку и потащив под ближайший навес.

Там же уже стоял, кажется, сторож этого клуба, грузный мужчина, тоже бородатый, который показал нам жестом, чтобы мы зашли в укрытие.

– Я тебя потерял! Куда ты пропала? Здесь шакалы в горах и волки. – Набросился на меня Адам. – И невест воруют.

Перед моими глазами все еще стояла та сцена, от которой я похолодела и оцепенела. Я молчала и все еще пыталась справиться со своим состоянием ступора. К тому же, мои спазмы в животе усилились. И тошнота не проходила.

– Она выглядит бледной и напуганной. – Заметил пожилой сторож, показывая на меня. – Моя ты хорошая, тебе плохо?

Я только кивнула головой, чувствуя, что голова моя кружится так сильно, что страшно вдруг вырубиться прямо здесь.

И, как ни странно, действительно начала оседать, стараясь схватиться за стоящие рядом фигуры.

Оба мужчины, Адам и тот самый старик, еле успели подхватить меня под руки, но я все равно, падая, сильно ударилась об угол здания головой.

Последнее, что я услышала – снова страшный гром уже где-то вблизи и разговор двух мужчин на непонятном мне языке, которые испуганно суетились вокруг меня.

Разочарование друзьями

Именно после той неприятной истории наши отношения с Адамом закончились. Скорее всего, не было никакой дружбы – мой приятель втайне надеялся со мной переспать. А я принимала его знаки внимания, искренне веря в то, что это от души. И от меня ничего не ждут взамен.

Я ошиблась.

Со мной случилось инфекционное заболевание и разочарование проникло во всю мою сущность. Когда я пришла в себя, то пристала к Адаму с тем странным эпизодом у туалета.

Он, оказывается, был прекрасно осведомлен о том, что творится в этой местности, куда меня привез. Знал эту Алику или Альку, как ее называли. И мать ее, Наташку, знал. Это была действительно падшая и пьющая женщина, которая за бутылку водки продавала свою дочь. И сама готова была на все ради спиртного.

Той, оказывается, уже исполнилось двадцать, но из-за тяжелых условий и рахита она не выросла, поэтому выглядела так странно. Альку таскали все, кто не имел стыда пользоваться придурковатостью и доступностью девушки. Она шаталась с компанией мужчин. И к ней стали относиться просто как к общей дешевой игрушке.

Меня накрывал ужас, когда Адам спокойно и с каким-то даже оттенком осуждения рассказывал мне все эти подробности. А я требовала все новых и новых подробностей. Он от меня отмахивался:

– Это не наше дело – спасать. Нравы. Да и вообще, она сама виновата. И мать ее – конченая. Что ты от меня хочешь? Я – фотограф, а не волшебник.

– Нужно помочь. Что-то сделать. Это ненормально. – Упиралась я.

– Что именно? – С какой-то ехидной улыбкой повторял Адам, который начинал меня раздражать своим узким мышлением.

Но ведь и я сама стала просто немым участником этой отвратительной сцены. И абсолютно ничего не предприняла тогда. При мне насиловали девушку, а я стояла и смотрела, оцепенев от ужаса.

Душа моя, видимо требовала своей реабилитации. Поэтому я напирала на Адама уже как юрист, напоминая статьи в законах. А он конфронтировал меня обычным – не забывай, в какой республике мы оказались.

Больше я, разумеется, никуда с Адамом не ездила. Я боялась снова наткнуться на какой-то беспредел. К тому же, нам стоило огромных усилий вернуться домой. Все дороги были оцеплены. Тот самый грохот, который я приняла за раскаты вестников грозы и дождя, оказались эхом настоящей войны.

Годы были неспокойные и непонятные, лишенные всякого смыла и права каждого из нас мечтать о чем-то стабильном, о светлом будущем. Девяностые годы, которые плавно перетекали в нулевые.

Та самая несчастная Алика, которая смотрела на меня обезумевшими огромными глазами, стала для меня символом целой эпохи, невероятного разврата, перемешавшегося с отчаянием и необратимостью.

Долго я не могла забыть этот взгляд святой и прокаженной. Отвергнутой и измазанной в чужих пороках души.

Лежа на больничной койке, я страдала не от мучившей меня диареи и рвоты, а от своего паталогического бессилия и от моей причастности к чему-то страшному и неотвратимому.

Адам приезжал меня навещать пару раз. И привез каких-то фруктов, которые врачи мне есть запретили. Я стала для него несексуальной и непривлекательной, превратившись во что-то сильно высохшее и изможденное.

Каждый раз, когда я включала телевизор и видела в нем яркие заставки, в которых мелькала и моя фигура, в моей голове происходил когнитивный диссонанс.

Все эти талантливые видеоролики никак не могли сложится в единую картину для составления портрета личности Адама, моего друга, который оказался таким же равнодушным к чужой беде, как и все остальные. Включая и меня, разумеется.

Мы боялись вляпаться во что-то грязное. И не выбраться из той неприятной ситуации. А это было очевидно. Адам научил меня не лезть со своим уставом в чужой монастырь.

Но чувство вины даже не за ту несчастную девушку, а за саму себя долго преследовало меня. Однажды я предала не Алику, а ту самую девушку, жившую внутри самой меня, которую не смогла защитить от рук бандитов и насильников.

Практически всю жизнь я покорно молчала о том, что со мной произошло. А сегодня, в подробностях описывая ту самую ужасную историю, я испытываю что-то вроде освобождения своей души.

Прости меня, Алика, прости меня Агата, прости.

Про способ наказать неугодных

Моя мама никак не комментировала мою дружбу с Адамом, предпочитая просто молчать. Такое поведение было ее визитной карточкой.

Самым страшным для меня в детстве было не то, что мама снова устроит порку или начнет давить морально, унижая и оскорбляя. Но вот этот способ игнорирования она применяла в качестве воспитательного маневра к нам, детям.

Впрочем, не только с детьми, но и со всеми людьми мама и до сих пор проделывает такой трюк – не общается, не замечает, давая понять человеку, что он для нее ноль. Хотя если тоже самое проделываешь с ней, страшно обижается – почему ты не звонила день/месяц/неделю? Разве так можно?

Самое удивительное в ее принципе всегда было то, что ты никогда не знаешь, за что именно с тобой так обошлись и когда это наказание закончится.

Мама могла обидеться на что-то и перестать общаться. Потом она могла человеку его несовершенства внезапно простить. И снова брала трубку или выходила из зоны инкогнито.

Отличный метод дрессировать неугодных. Особенно детей!

Однажды я вернулась из школы и обнаружила маму в таком состоянии – она просто молчала. Я задавала какие-то вопросы, спрашивала, в ответ – ледяная тишина.

Мама не спросила, как дела в школе, не стала просматривать дневник, не укоряла и не уничтожала за внешний вид, не прошла на кухню и не распорядилась, чтобы помощницы накрыли на стол, не заставила съесть борщ или рыбную котлету.

Она молчала. А я не знала, как быть. Я не умела быть самостоятельной и принимать решения.

За что? Почему? Что я сделала не так?

Потом эмоциональная блокада снималась. И снова мама была в настроении. Не улыбчивой и доброй, а разговорчивой. Я испытывала всякий раз облегчение, когда эта пытка прекращалась.

И желала, чтобы мама снова орала или как-то реагировала на мое поведение. Но не уничтожала равнодушием.

И снова этот прием повторялся. Так же внезапно, например, через месяц или через два. И нужно было привыкнуть к такому способу взаимодействия. Но я почему-то не могла с этим смириться.

Позже мама учила меня этому способу влиять на людей – не давать им себя в больших количествах. Оставляя что-то на потом. И еще более изысканный способ заставить с собой считаться – окатывать молчанием.

Не звонить, не писать, не навязываться. А если звонят и пишут, не отвечать. Это отлично действовало в отношениях и с мужчинами. Поклонники маму не просто боготворили, они ей были фанатично преданны. Ее добивались. Ухаживали. Она становилась в их глазах каким-то ценным трофеем.

Родственники непременно шли к маме на поклон, поскольку считали, что раз уж она их игнорирует, значит это они виноваты.

Ведь и я чувствовала себя виноватой в том, что мама со мной не разговаривает – значит это я обидела/что-то не так сделала/не оправдала ее ожиданий.

В жизни потом я все время сталкивалась с таким отвратительным поведением людей. В коллективе. От начальства. От друзей.

В школе мне устраивали бойкоты. На работе я переживала нечто подобное. Мужчины исчезали из отношений, ничего мне не объяснив.

Со временем к такому положению вещей я привыкла. Как привыкаешь к мерзкой погоде. Ты ничего не можешь изменить, если ураган или дождь. И это со временем пройдет.

Да и какая разница, обращают ли на тебя внимание или нет? Кто эти люди, которые делают вид, что обиделись? Почему это должно быть так важно?

Все эти вопросы научилась задавать сама себе я, повзрослев. И нашла им конкретное объяснение. Люди игнорируют, потому что так привыкли. И по-другому не умеют. Они такие, и я не могу их изменить.

Да и не должна. А самое главное – не хочу и не могу играть в эти игры. С этой данностью, которую я сама себе объяснила, я смирилась.

Более того, я сама научилась игнорировать. Просто потому что так хочу. И не рефлексировать на тему того, что я кому-то могу быть неинтересна или не нравиться.

Ну и что?

Про шлюх

Естественно, ту историю с девушкой, которую насиловали у туалета, я рассказала своей подруге Юльке, которая, собственно, и свела нас с Адамом. Она отреагировала совершенно спокойно, ответив, что ее ничуть не трогают такие подробности, которые мне кажутся ужасными.

– А что по-твоему должен был сделать Адам? – Подруга смотрит на меня с удивлением. – Он что спасатель? Фотограф, который ищет красивые виды. И делает качественные снимки. Все. С чего это он должен принимать участие в судьбе какой-то алкоголички и ее дочери? По-моему, ты слишком все драматизируешь. Кстати, вы уже переспали?

От откровенности своей Юльки я прихожу в ступор. Она продолжает есть у меня в гостях суп, причмокивая и нахваливая мои кулинарные способности. А я наблюдаю за тем, как она вылавливает клецки из бульона, в точности, как герой какого-то классика, который ел мучное точно таким же образом. Или это были галушки, которые сами залетали к нему в рот? Впрочем, неважно.

– А почему я должна тебе отчитаться на предмет своих отношений? – Огрызаюсь я. – Не поверишь, мы друзья.

– Я переспала с ним сразу же. Кто мне это запретит, если хочется? – Снова удивляет меня Юлька, поправляя жирными руками свои рыжие волосы. – У Адама, кстати, есть жена. Но она неинтересная и бледная. Похожа на подростка с короткой стрижкой. Тоже фотограф. Они нашли друг друга.

– Откуда ты это знаешь? – Недоумеваю я.

Не строй из себя святую. Я была у него в гостях. И меня принимала эта, как ее? Имя у этой женщины…Ака, кажется. Нет…Ая? Ия…Черте что за имя. И сама она выглядит богемой с претензией. – Тараторит Юлька, продолжая сметать со стола все, что я выставила на него.

В нашей семье гостеприимство возведено в культ.

– А она как отреагировала на тебя? – Я смотрю на свою Юльку с любопытством.

– Лениво и безразлично. Много курила, а я против. И, кстати, попросила ее не дымить мне в лицо. Она даже обиделась на меня. – Юлька вгрызается своими редкими зубами в ногу курицы из супа. – Вот, вспомнила, эту особу зовут, Юна. Дурацкое имя. Я сначала думала, что жена у Адама вполне традиционная. В платке там и в платье. Обязательно длинном. Нет. В шортах – было бы что показать – ноги тощие, жопы нет. Сама вся … даже не знаю, что он в ней нашел?

– Ты спокойно явилась в гости к жене своего любовника? – Восклицаю я.

– Да. А что нельзя? Или у тебя надо было спросить? Адам безумно сексуален, я тоже вроде ничего. И оба хотим друг друга. Я никому ничем не обязана. Почему я должна думать о какой-то там жене? Мне это зачем? – Возмущается Юлька, снова откидывая свои почти красные пряди волос. И вытирая салфеткой рот. – Переспали. Насладились друг другом и продолжили жить.

– Но он женат! – Упираюсь я.

– Ну и что! – Опять Юлька, которая начинает поглощать конфеты и торт, отламывая его прямо руками и подбирая крошки со стола. Это ее привычка жрать с безумным аппетитом и не толстеть мне давно знакома.

Я тоже худая. Особенно после болезни. Но боюсь набрасываться на еду из-за постоянной диареи. Врачи назначили мне строгую диету и лечение. А Юлька притащила торт и сама же его съела.

И выпила уже целую бутылку вина. Мне спиртное тоже нельзя.

– Агата, ты какая-то странная. Кто такая эта Юна? Посторонняя женщина, которая вышла когда-то замуж за мужчину, с которым у меня был отличный секс. Я не собираюсь за него замуж. Пусть живет на здоровье с этим пугалом. К тому же, у меня огромный выбор из тех, кто может удовлетворить мои половые потребности – начальник отдела, этот пенсионер Иван Алексеевич, его зам. – Эдуард Рафаилович, юрист Костя из соседнего отдела. Кто там еще? – Хохочет Юлька, шокируя меня подробностями своей личной жизни.

– Да, уж. – Выдавливаю из себя я.

– Самый крутой секс у меня был прямо на рабочем столе с Костей. Он женится через месяц. И отрывается по полной. Его приперла пузом к стенке, то есть к ЗАГСу невеста – очень толстая и прыщавая малолетка, которая не успела даже школу закончить. Вот попал, бедолага. Иван Алексеевич за небольшую ласку под столом не требует у меня появляться на работе. Прикинь, я в отделе не была уже два месяца. А премия мне капает! – Хвастается Юлька.

– Ну ты даешь! – Только и могу произнести я.

Потом Юлька перечисляет с дюжину своих любовников, которых соблазняет, не задумываясь ни о чем. И особенно об их статусе. Жены ее не беспокоят совершенно. Как и вопросы нравственности.

Моя подруга убеждена, что жить нужно в радость и ни в чем себе не отказывать. Ей хочется секса, а остальное ее мало интересует. Моя позиция относительно личной жизни ее обескураживает. Она не может поверить в то, что мой темперамент позволяет мне не бросаться на всех подряд.

Юлька в итоге родила сына. Хотя врачи прогнозировали ей бесплодие. Замуж она так и не вышла.

Мама про проституток

С мамой мы периодически болтаем и о моей Юльке. И мамин вердикт относительно поведения моей подруги меня вводит в диссонанс.

– Почему нужно осуждать ту, которая портит жизнь только себе? – Удивляется мама.

– Она спит с женатыми. – Упираюсь я, делая таким заявлением ссылку на папин роман с компаньонкой, с которой боролась мама.

– И ты веди себя точно так же. – Советует мне почему-то мама.

– У тебя двойные стандарты. – Кидаю ей я. – Когда речь идет о твоем муже, то ни в коем случае, а когда о других мужчинах, то очень даже здравствуйте.

– Юлька твоя ищет свое счастье. Плюс неплохо имеет с этих дураков, которые свои половые потребности поставили выше морали. – Спорит со мной мама. – Осуждать нужно мужчин, а не ту, с которой они спят.

– Зачем ты защищаешь Юльку? – Недоумеваю я.

– Она мне ничего плохого не сделала. – Смеется мама. – Нахватает венерических болячек и поймет, что нужно быть избирательнее и предохраняться.

– Ты меня удивляешь. – Бросаю я маме.

– Почему я должна относиться как-то по-особенному к той, которая зарабатывает деньги на чужих слабостях? А поведение твоей подруги – это ее способ получше устроиться в этой жизни. – Объясняет мама.

Она педагог и умеет все разложить по полочкам. Даже если будет убеждать вас в абсурдной идее. Но убедит. И выкрутит все так, что всегда будет права.

– Ты предлагаешь и мне стать проституткой? – Задаю маме вопрос я.

– Только дорогой проституткой, которой платят огромные деньги. – Мама поднимает указательный палец вверх. – И без извращений. Для души и отличного времяпрепровождения.

– Мне кажется, что ты романтизируешь это ремесло. – Говорю я.

Весь разговор мне напоминает диалог из какого-то дешевого кино. Почему мама так токсична, недоумеваю я? Неужели она настолько меня ненавидит, что готова оправдать эту потаскуху Юльку, чтобы досадить мне?

Она всегда использовала этот запрещенный прием, сравнивая меня с другими детьми. Разумеется, сравнение было всегда не в мою пользу.

– А вот твоя одноклассница Таня заняла первое место в трех конкурсах, а ты только первая в одной олимпиаде. Нужно лучше готовиться. – Вещала мама, вгоняя меня в комплексы.

Она обесценивала мои достижения, критиковала меня беспощадно, начиная с внешности и заканчивая характером и умственными способностями. Нет ничего хорошего в такой тактике, чтобы заставить ребенка достигать.

Меня же эта позиция мамы лишала здоровой самооценки, вынуждая считать себя человеком второго сорта и всегда сомневаться в своих талантах. В своей личности.

Такое поведение – природа ведьм. Они заставляют вас чувстовать себя ничтожиством и изводят придирками, попреками и необоснованными претензиями.

Мама проделывала этот трюк со всеми. Особенно со своими близкими и родными. Но на людях снова была необыкновенно любезной и той, которой ее хотели бы видеть.

Отвешивала комплименты моей Юльке, стараясь показать мне, что я – некрасивая и неумная.

Для чего? Зачем? Это стало мне ясно только, когда я прошла тысячи часов психотерапии. И повзрослела.

Но, кажется, до сих пор склонна застревать в этой травме.

Про мою маму-ведьму

Однажды в калитку родительского дома постучали. Я пошла открывать. На пороге стояла та самая безумная Гая, которая после похорон сына бродила по округе и пугала всех своим видом.

Мать Альтаира, погибшего друга моего брата Ильи, была простоволосой, и кудри ее, нечесанные и немытые, сбились в колтуны, как у собак сбивается шерсть. Платье, видимо сшитое ею самой, было грязным и простым, хлопковым. Сама Гая походила на привидение – настолько тощей она выглядела. Говорили, что она практически ничего не ела после тяжелой утраты.

Только звала своего единственного сына, которого родила для себя. Потом ведь еще ее брат повесился – горя она не перенесла. Сошла с ума.

Я остолбенела от жуткого вида женщины, на которой болталась чужая шинель. Была осень, а Гая стояла босая.

– Я за Альтом пришла. Он у вас? – Поинтересовалась она, как в былые времена, когда ее сын практически жил у нас.

Нужно было сказать, что его давно уже нет. Но я поняла, Гая отказывается верить в то, что Альтаир мертв.

Тут же мама вышла навстречу нашей гостье и серьезно ей ответила:

– У нас нет Альта. Ты заходи, Гая. Я платье хочу у тебя заказать. Ты шьешь, конечно, ужасно, строчки кривые и выгляжу я в обновах толстой, но куда деваться? Я привыкла менять гардероб.

В глазах Гайи мелькнуло что-то вроде здравого смысла. В ней проснулась портниха, хоть и не совсем хорошая.

– На тебе любая вещь будет сидеть криво. – Стала оправдываться сумасшедшая. – Одно твое плечо выше другого. Спина широкая, да и размах рук тоже ничего хорошего. Планку тяжело кроить. А те рукава, которые ты любишь, как раз и полнят.

На мгновение Гая превратилась в обычную портниху, которая привыкла к капризным клиенткам.

– Я бантики люблю и рюшечки. Оборочки и воланы. – Призналась мама. – Те фасоны, что ты мне советуешь, уродливые. Я в них буду выглядеть старухой.

В итоге Гая зашла в дом. Мама провела ее в летнюю кухню. Усадила за стол и велела мне вытащить из холодильника домашние вареники и сварить их.

– Я не хочу есть. – Запротестовала Гая.

– Надо. Мы за Альтаиром поедем завтра. Вот только договорюсь с соседом Колькой, чтобы он нас отвез. – Предупредила Гаю мама. – Поешь, а то сын тебя увидит и в обморок упадет. Ты стала страшной. И вши у тебя. Я вижу это невооруженным глазом.

Я вытаращила на маму глаза, зажигая газ на плите и отправляя в кипящую воду в кастрюле вареники. Но мама выглядела невозмутимой. Она вытащила из шкафа машинку для стрижки, и собралась подстричь гостью.

Та перестала упрямиться и послушно уселась на стул посреди комнаты и дала замотать себя какой-то тряпкой беспрекословно.

– Я мыть тебя пойду после этого. Ты чего по улице без калош шляешься? – Стала упрекать Гаю мама, показывая пальцем на грязные ступни гостьи. Была как раз ранняя осень, не холодная, но с дождями.

Гая потупила свой взгляд. Кажется, ей стало стыдно.

Обрив налысо гостью, мама поволокла ее ванную комнату в дом, причитая, что не намерена терпеть вонь, которая шла от матери Альтаира – она совсем плюнула на себя от горя.

Потом мама выдала этой замарашке мыло, барахло, которое нашла в шифоньере и полотенце.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.