Наталья Олеск
Сказ и птице синей, или Как рай Уссурийский искали

По улице брёл парнишка, лет семнадцати-восемнадцати, не больше. Грустил, думал о чём-то, по сторонам мало смотрел. Росту был он среднего, одет не то, чтобы как дворянин*, но и не как крестьянин*, лицо умное, серьёзное. До Петербурга* добрался он из деревни своей на перекладны́х* только к обеду. Долго ли, коротко ли шёл, только встретил он старика.

– Здравствуй, дедушка, меня Николаем зовут! – поклонился молодой человек.

– Здравствуй-здравствуй, юноша! – отвечал ему ста́рец*, внимательно встречного разглядывая. – Меня Ксенофо́нтом кличут*. Куда направляешься, что ищешь?

– Ох, смута* везде, говорят, пришли времена последние*. Родителей у меня нет, и посоветовать некому. Вот и решил для себя: как встречу старца седовласого, спрошу у него, что делать, в какую сторону идти и как жить дальше. Даже в Петербург приехал, здесь мудрых людей больше, чем в деревне моей.

А к слову сказать, приближался тысяча девятьсот четырнадцатый год*, переломный год для России-матушки*…

Задумался старец, подслеповатые глаза прикрыв. После долгой думы ответил юноше:

– На востоке, где солнце встаёт, есть место одно – Белово́дьем* зовут. Леса там могучие, реки многорыбные, зе́мли урожайные, просторные, а жизнь свободная – всем места хватает. Рай* земной там, или И́рий* по-нашему. Синие птицы живут в тех краях, песни поют неземные, птицами счастья называются. Поезжай, не́ча* в Петербурге делать, думаю, и без тебя ту́тошки* разберутся.

– Дедушка, а как попасть в сторону́* та́мошню*?

– Я сейчас записку напишу. Береги её пу́ще глаза*. Заверни в несколько холщо́вин*, дабы* не промокла. И никому про неё не сказывай*. Помни: язык твой – враг твой*. Читать-то умеешь? – старик с хитрецой на Нико́лу поглядывал.

– Конечно, дедушка, умею. И языки разные знаю!

– Откуда же выискался такой, да не в царской одёже* ходишь? – старец смешли́во прищурился.

– Маменька с папенькой трудились не покладая рук, все деньги на моё образование тратили. Один я у них. Кроме французского и немецкого много наук разумею*. Родителей как два месяца не стало. Вот и мы́каюсь*, не знаю, как дальше жить.

В это время старец Ксенофонт на чистой белой тряпи́це* карандашом буквы старательно выводил. А вслух проговаривал:

– Край тот Ассири́йский называется, лежит близ Ти́хаво моря-окияна*. Место благодатное там. Возьми билет, по железной дороге поедешь. Будешь три недели добираться, но не пужа́йся*, время быстро пройдёт. Сердце своё слушай, оно тебе всё подскажет. Трудные времена сейчас, лихие*. Может, и спрячешься, спасёшься. Возьми! – и протянул записку.

– От кого прятаться-то, дедушка?

– Ох, беда-беда будет! – шептал старец, на вопрос не отвечая. – Помни: встретятся на пути люди разные. Но ты всегда товарищей в подмогу и в радость ищи, не будь один. И перо возьми. Оно тебе путь укажет. Это перо птицы Си́рин*. Сказочная она птица, но кто знает, что на пути далёком приключится. Перо ведь как-то попало ко мне, – подмигнул Ксенофонт и, пока Никола в поисках вокзала по сторонам оглядывался, старец, словно дым, рассеялся. Звал его Никола, звал, но дедушки нигде не было.

***

«Ладно, сам сыщу́* направление!» – решил молодой человек. Вспомнил, что вокзал должен быть недале́че*, и направился вдоль Невы́-реки*. В кармане записка заветная лежала и небесного цвета перо птицы Сирин.

«Сирин-Ассирийский… – вертелось в голове у Николы. – Похоже-то как! Уж не из тех ли краёв эта птица чудесная?»

Молодой человек размышлял-размышлял, а уж и к вокзалу приблизился. Тот был по́лон. Все куда-то ехали, спешили. Возле кассы совсем растерялся Никола. От волнения подзабыл, как место называется, куда ехать собрался. Сзади напирали, надо было вспоминать поскорее. Сквозь шум да гам плохо слышал, о чём кассир его спрашивал.

– Имя, имя своё говори, – подтолкнула сзади женщина.

– Николай… а, вспомнил! Ассирийский! – и десять рублей протянул.

Кассир, недолго думая, быстро что-то написал, дал незадачливому пареньку сдачу, затем билет. В нём было указано: город Нико́льск-Уссури́йский*, отправление через час.

«Ну, была не была!» – махнул рукой Никола, зашёл в вагон и место своё занял. Из вещей в кото́мке* у него была только чистая рубаха да сапоги. Не в его привычках принимать было скорые решения. Но то ли горе от кончины* родителей глаза как мгла какая застелила*, то ли старец словно околдовал, он и сам не понял.

«Будет плохо, вернуться всегда успею!» – рассудил Никола и задремал.

***

Снились ему луга заливные, реки молочные* полноводные, берега́ кисельные* плодородные… Всюду цветы яркие: голубые да красные, а посреди по́ля-по́люшка* сидела птица невиданной красы*: сине-голубого цвета, с длинным хвостом перели́вчатым*; перья сверкали то серебром, то золотом. Увидала птица Николу, не улетела, стала спрашивать:

«Куда ты, Никола, путь держишь?»

Удивился тот, что птица разговаривать умеет, имя его знает, но виду не подал.

«Еду в край Ассирийский, искать рай земной. Есть, говорят, место волшебное – Беловодьем зовут, всё для жизни там есть, благодать одна».

Птица долго на Николу смотрела, затем крыльями взмахнула, в воздух подня́лась и крикнула ему:

«Возьми перо моё, как станет невмоготу́*, подуй на него, загадай желание, и если светлое оно, то исполнится!» – и улетела.

Проснулся Никола. Уж ночь наступила, и так темно было, что и попутчиков не видать. На коленях искрилось что-то. Пригляделся юноша, потрогал и понял, что пёрышко это.

«Ох, как же могло оно из кармана выпасть?» – забеспокоился он. Но в кармане лежало другое, то, что старец Ксенофонт передал. «Так это был не сон?» – обрадовался Никола и снова уснул, теперь крепко и без сновидений.

На следующий день Никола уж после обеда проснулся. Долго глаза не открывал, всё руками-ногами шевелил.

– Любишь ты поспать! – раздался звонкий деви́чий голос.

Напротив него сидела де́вица*, его возраста, чернобровая, с длинной косою тёмно-русою, в платье голубом и синем, с бахромой, платке на плечах. Она насмешливо глядела на него. Никола сначала понять не мог, где находится, потом враз* всё вспомнилось, и первой мыслью было следующее:

«Что же я наделал!»

Сунул руку в карман, хотел пёрышки проверить, нашёл одно только.

«Неужто привиделось?» – расстроился он.

– Да всё хорошо! – словно угадала его мысли девица. – Ещё недельки две-три и доберёмся до Беловодья!

Никола недоверчиво смотрел на неё. Это же была тайна – его и Ксенофонта!

– Да никакая это не тайна! – снова, будто зная, о чём юноша думает, произнесла девица. – Все туда едут! В край Ассирийский – за раем земным и от зла повсеместного. Ты билет свой всю ночь в руках держал, вот я и подсмотрела, в какую сторону́ направляешься. И я туда же, так что нам по пути с тобой! А меня Саеда́на зовут. Старорусское имя это. Обычно меня все Седа́нкой называют. При жизни родители мои Беловодье всё искали. Не стало их – я и засобиралась, – благо, человек добрый путь подсказал. На последние деньги билет купила и вот – сижу с тобой в поезде. Уж не знаю, что меня ждёт в краю далёком, но, верно, не хуже будет, чем в Петербурге.

– Седанка… очень приятно. А я Николай, можно Николой звать, – представился молодой человек.

– Ух ты! Тебя как нашего царя-батюшку* зовут! В честь него самого́? – улыбнулась Седанка.

– Не знаю, только деда моего так величали*, – засмущался Никола.

– Мы в Никольск-Уссурийский едем, значит, судьба твоя там, ведь у города имя твоё!

Вчера это в голову ему и не приходило. Он только о птице Сирин думал да о крае заветном Ассирийском.

– Говорят, там много народу разного живёт. И море тёплое есть, – продолжала Седанка задумчиво, подперев рукой голову. Затем в окно глядеть стала. Там простирались леса бесконечные, густые, тёмные; станций мало, останавливались редко. Поезд шёл неторопливо, сильно ход на поворотах замедляя, и Николе казалось, что на лошади в Беловодье скакал бы пошибче*. О том, что он тоже сирота, Седанке не обмолвился*. Как-нибудь потом, при случае.

***

«Ух, шустрый какой!» – заговорила птица синяя.

Никола старался поймать её, по полю бегая.

«Как зовут-то тебя? Каждую ночь снишься, а имени твоего до сих пор не знаю!» – спрашивал он.

«Си́-и-и-рин!» – протяжно закричала птица и стала петь песни дивные. Голос её завораживал, проникал в ду́шу самую. Никола не мог с места двинуться – так прекрасно было птицы пение. А пела она о грядущем блаженстве, о счастье великом, о радостях человеческих.

«Только человек, чистый душой, может песни слушать мои, дурной человек рассудок теряет!» – такими словами закончила свою музыку птица Сирин и улетела.

«Чудо какое!» – радовался во сне Никола, стараясь повторить мелодию, но у него ничего не получалось.

Так и прошло время в пути. В разговорах, думах и снах. Юноша больше молчал, слушая Седанку да сны в голове перебирая. Он уж и не знал, что ему больше нравится: то ли на девицу смотреть, то ли синей птицы токова́ние* слушать.

…Однажды Никола смог всё же к птице Сирин подобраться. Как уж та не заметила – непонятно. Видимо, на синичек-невеличек* засмотрелась. Схватил птицу за хвост, насилу* та вырвалась. Взлетела с шумом и стала кружить над Николой:

«Неѓоже* так со мной!»

«Я до тебя дотронуться хотел, уж больно ты красивая и будто ненастоящая!»

«Как же – ненастоящая! Я ведь перо тебе подарила, куда девал его?»

«Не знаю, драгоценнейшая Сирин! Оно как сквозь землю провалилось!»

«А ты поду-у-умай!» – протяжно пропела птица и улетела. Затем вернулась и добавила: «Ты оберегать и леле́ять*меня должен! Счастье – оно хрупкое! А в Беловодье в самый раз пригодится!»

Никола боялся, что птица Сирин больше не явится в его снах и долго не хотел просыпаться. Но когда-нибудь делать это надо, и, открыв глаза, увидал, что Седанка подол платья своего зашивала.

– Ух, зацепилась где-то, надо же! – проговорила с досадой она, взгляд Николы заметив.

Слова птицы Сирин долго из головы не выходили у него. А Седанке про свои сны ничего не сказывал. Боялся, что засмеёт: девицы – они такие!

«И почему в Беловодье счастье должно пригодиться? Неужто нет его там? Значит, обманул старик?»

– А Ксенофонта многие знают, – произнесла Седанка, в который раз мысли Николы угадав.

– Почему ты о нём заговорила? – с удивлением спросил он.

– Да так, вспомнила. Ты во сне несколько раз имя его произнёс. Ксенофонт про́жил долгую, трудную жизнь. Он не обманщик. И не каждому совет даёт. Он с батюшкой и матушкой моими знако́м был, несколько раз к нам в дом ха́живал*. Всю Расе́ю* пешком обошёл. И про Беловодье столько нам сказывал! Но где находится, сам недавно вызнал*. Поведал*, что добраться в края те не сможет, сил уже нет. Вот за него я и решилась ехать в зе́мли дальние!

Только-только Никола заметил, что у девицы глаза синие-синие, искрятся и словно видят насквозь его. Аж головой замотал.

«Полюбилась* что ли?» – мелькнула мысль у него, но прогнал её тут же. Вслух только произнёс растерянно:

– Я и не знал, что во сне разговариваю…

***

В одном из снов Никола птицей Сирин любовался не в поле, а в саду яблоневом. Деревья молодые были, полностью усыпанные спелыми наливными яблочками. Птица Сирин ела яблочки одно за одним, семечки вниз бросала.

«Возьми эти семечки! Райские яблоки из них вырастут! Будешь взращивать их, жить безбедно да меня вспоминать!»

Подобрал Никола семечки. Все были крупные, досе́ле* таких не видывал*.

Проснулся, а Седанка яблочко доедает. Спелое, красное, хрустящее.

«Соседи угостили! – объяснила она. – Тебе тоже передали!» – и протянула Николе второе яблочко. Как съела своё, семечки в кармашек сложила: «Пригодятся: может, в саду райском яблони не растут!»

Никола же семечки со своего яблока Седанке о́тдал*.

«У тебя целе́е будут!» – сказал он.

***

– Скоро Никольск-Уссурийский! – было раннее утро; смотрители* ходили по вагонам, за́годя* станцию объявляя.

Никола с Седанкой встрепенулись. Чай допили с последними пирожками и были таковы́*. А что, вещей у них – по узелку́ на каждого да к выходу давно приготовились. Восемнадцать дней промелькнули в пути – не заметили.

– Никола, может, в новом краю́ будем вместе держаться? – робко, но с надеждой спросила Седанка.

Встрепенулся юноша, подумал враз: по-иному он и не мыслил. А вслух произнёс только:

– Конечно, Седанка! Как тебя я брошу?! Ты же девица и одна. Я оберегать и лелеять тебя должен!

Девушка поглядела на него с улыбкой и благодарностью. Погладила ко́су длинную, расправила небесного цвета платье и направилась к выходу.

А на перроне что творилось-то! Люди сновали туда-сюда, гомони́ли*, грузили вещи многочисленные. Это Никола с Седанкой налегке́ приехали, остальные везли с собой весь скарб* домашний: как-никак новую жизнь на краю света собрали́сь обустраивать.

Седанка первой шла, Никола за ней. Она спешила: словно знала, куда путь держать. Когда из толчеи́ выбрались, девушка остановилась.

– Дай отдышаться! Передохнуть надо, – а сама из кармашка записочку достала. – Вот адрес… Там живёт родня моя дальняя, давай у них остановимся, разузнаем, как в Беловодье попасть.

«Надо же, ока́зия* какая! – обрадовался Никола. – А Седанка не говорила, что есть у кого жить. Верно, испытывала меня!»

Встретили их родные очень гостеприимно. Рассказали, что рядом со столицей Уссурийской, городом Владивостоком*, есть уро́чище* такое – Седанка*.

– Это в честь девицы нашей назвали! – шутили родные.

Про Беловодье ничего не ответили. Только одно: все его ищут, а как привыкнут к месту, получат как переселенцы* казённые* деньги с землёю, вмиг забывают. Ведь переезжают семьями, с детьми и вещами. Кто и животи́ну* с собой берёт. Пока обустроятся, все мечты забывают.

– Это вам, молодым, есть время Беловодье искать. Вот и в путь вам доро́га*! Потом расскажете, где оно. Может, и нам кусочек счастья достанется!

***

Я жду тебя, ведь ты появишься,

Мой долгожданный, мой миленький.

Я вижу губы твои алые

И подарю платочек синенький.

Я жду тебя, когда ты явишься,

Когда войдёшь в мою ты дверь,

Как назовёшь меня по имени,

Хочу к тебе я поскорей¹, –

тихо напевала Седанка, то заплетая, то расплетая длинную ко́соньку.

У девушки получалось чисто, душевно, и слушать её голос всю жизнь хотелось.

– Седанка, откуда песню знаешь? – спросил Никола, услыха́в*мелодию, с детства знакомую. – Её маменька моя при жизни пела…

– При жизни? У тебя тоже матушки нет в живых?

– Да, я, как и ты, сирота. Не хотел говорить, всегда грустить начинаю, как вспомню, что я один… Раз уж вырвалось, так знай про это, – Никола понурил голову.