Антон Иванович Первушин
Наука о чужих
Как ученые объясняют возможность жизни на других планетах

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© А. И. Первушин, текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Предисловие

В июле 1997 года в Голливуде разразился скандал.

В самом факте нет ничего удивительного, ведь скандалы там происходят чуть ли не ежедневно, однако на этот раз были затронуты интересы высшей власти США. Адвокат Чарльз Рафф, советник Белого дома, направил в офис компании «Уорнер Бразерс» (Warner Bros. Entertainment) суровое письмо, в котором порицал создателей фильма «Контакт» (Contact, 1997) за вставленные в фантастическую киноленту фрагменты реального выступления президента Билла Клинтона 7 августа 1996 года. Хотя в письме не содержалось каких-либо угроз, юрист напомнил режиссеру Роберту Земекису, что официальная политика Белого дома «запрещает использование образа президента в любом случае, предполагающем прямую связь между президентом и коммерческим продуктом или услугой». Пресс-секретарь кинокомпании немедленно ответил, что «по этому вопросу мы были полностью откровенными и искренними с Белым домом. Там видели сценарий и были уведомлены, когда фильм был закончен; мы отправили копию фильма задолго до премьеры 11 июля, и у нас есть подтверждение, что она была получена 2 июля». В то же время пресс-секретарь признавал, что компания не располагает разрешением на использование образа Клинтона. Дело дошло до президента новостного канала CNN Тома Джонсона, который публично признал, что было ошибкой позволить «Уорнер Бразерс» использовать в фильме фрагменты выступлений президента и ряда политических деятелей, а также пообещал, что подобное не повторится. Скандал замяли.

В этом инциденте отразилась вся многовековая и запутанная история науки, которую, по справедливости, следовало бы отнести к научной фантастике, но влияние которой на умы столь велико, что она очаровывает и привлекает к себе философов, политиков, учёных, теологов, писателей, журналистов, кинематографистов, художников и даже олигархов. Я, конечно, говорю о синтетической науке (или междисциплинарной ветви исследований), занимающейся поисками инопланетной жизни и называемой «астробиологией» (astrobiology).

Судите сами. Фильм «Контакт» был снят Робертом Земекисом по роману Карла Сагана, чуть ли не самого знаменитого и активного сторонника гипотезы существования инопланетной жизни XX века. Роман «Контакт» (Contact, 1985) рассказывает о специалистах, работающих по программе SETI (Search for Extraterrestrial Intelligence), которым удаётся получить мощный искусственный сигнал из космоса. За сигналом начинается целая трансляция, после расшифровки которой учёные обнаруживают, что получили чертежи некой транспортной машины. Человечество строит сразу три экземпляра (в фильме – два), на одном из которых персонаж отправляется в межзвёздное путешествие и устанавливает контакт с существами, более древними и могущественными, чем мы. Выясняется, что вся Вселенная пронизана сетью подпространственных тоннелей («червоточин» или «кротовых нор»), которая создана ещё более древним и могущественным разумом.

Очевидно, что такой сюжет был бы невозможен без сложившегося ранее огромного культурного пласта, в котором сформировались необходимые для понимания происходящего на экране стереотипные идеи и образы: древний инопланетный разум, тайна зарождения жизни, научный поиск внеземного «чуда», искусственный сигнал из космоса. Но и это ещё не всё. Земекис вставил в фильм видеоцитату из небольшого выступления Билла Клинтона, которое тоже было посвящено поискам инопланетной жизни, но в другом контексте: президент высказался по поводу открытия, сделанного американскими учёными при обследовании метеорита ALH84001 (Allan Hills Martian Meteorite 84001), который, как предполагается, прилетел с Марса: они якобы доказали, что внутри космического камня обнаружены наноразмерные образования, напоминающие окаменевшие бактерии. Клинтон объявил открытие «одним из самых потрясающих» в истории человечества и пообещал обсудить с другими политиками возможность предоставления дополнительного финансирования на поиски марсианской жизни и организацию комплексного подхода к проблеме. Менее чем через два года после этой речи и через год после премьеры фильма «Контакт», в июле 1998 года, Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства (National Aeronautics and Space Administration, NASA) учредило Астробиологический Институт (NASA Astrobiology Institute, NAI) – сетевую международную организацию, объединившую шестьсот исследователей из ста научных групп.

Признаюсь, мне не нравится термин «астробиология», хотя в последнее время он широко разрекламирован и считается общеупотребимым. Его, кстати, ввёл в оборот наш соотечественник – астроном Гавриил Адрианович Тихов, выпустивший в 1953 году книгу под таким названием. Американцы до середины 1990-х годов использовали слово «ксенобиология» (xenobiology), однако сегодня смысл термина поменялся: так называют новейшую научную дисциплину, изучающую искусственные биологические системы. Можно, конечно, прибегнуть к синониму «экзобиология» (exobiology), предложенному нобелевским лауреатом Джошуа Ледербергом, но и он кажется ограниченным. Всё же поиски жизни (и тем более разума) во Вселенной не сводятся к биологии – приходится привлекать астрофизику, радиоастрономию, планетологию, метеорологию, климатологию, палеонтологию, антропологию, футурологию и множество других областей познания.

Посему целям настоящей книги лучше соответствует альтернативный вариант – «ксенология» (xenology), который придумал популярный американский фантаст Роберт Хайнлайн для романа «Звёздный зверь» (The Star Beast, 1954) и который можно толковать как «наука о чужих»[1]. На мой взгляд, термин способен охватить всю совокупность наших представлений о внеземных существах вне зависимости от того, разумные они или нет. И, кроме того, этот термин очень любят фантасты. Например, Аркадий и Борис Стругацкие в знаменитой повести «Пикник на обочине» (1972) весьма остроумно охарактеризовали науку о чужих: «Ксенология – это некая неестественная помесь научной фантастики с формальной логикой». По большому счёту, так оно и есть, но нельзя согласиться с ними в том, что эта помесь «неестественная»: хорошая фантастика, особенно если она претендует на звание научной, всегда согласуется с формальной логикой. Игра воображения в опоре на прочный фундамент знаний ценнее пустопорожнего фантазирования.

Проблема ксенологии в том, что у неё нет полноценного предмета для исследований. Инопланетяне пока не обнаружены, что бы там ни говорил Билл Клинтон. Поэтому современные ксенологи вынуждены оперировать гипотезами и теоретическими соображениями. Но ещё они изучают земную жизнь во всех проявлениях, пытаясь выявить закономерности и пределы её развития. Можно даже сказать, что ксенология – наука не столько о чужих, сколько о нас с вами, о нашем прошлом, настоящем и будущем.

Книги о ксенологии, издававшиеся в последние полвека, почти всегда строятся по одному шаблону, который ёмко выразил советский астрофизик Иосиф Самуилович Шкловский в названии работы на означенную тему: «Вселенная, жизнь, разум» (1962). То есть сначала читателю рассказывают, как образовалась Вселенная, как зажглись звёзды, как сформировались тяжёлые элементы и сложные молекулы; затем приводится обзор далёкого прошлого Земли и излагаются новейшие сведения о происхождении и эволюции жизни; ближе к финалу читатель узнает, как зародился разум и каких высот он может достичь, если начнёт осваивать космические просторы. И на основании суммы известных фактов высказываются соображения, что следует предпринять науке для выявления признаков иной жизни и разумной деятельности.

Безусловно, подобные книги познавательны и интересны, но, думается, и сама ксенология давно заслуживает внимания как история идеи, пробуждающей неожиданные мысли, и как история людей, посвятивших себя увлекательному научному приключению. Я собираюсь выйти за общепринятый шаблон и именно в таком ключе рассказать о ксенологии, описав путь от первых робких озарений, выросших из примитивных религиозных представлений, до тонких экспериментов, которые дают нам надежду обнаружить настоящих инопланетян ещё до конца XXI века.

Разумеется, придётся много места посвятить и безнадежно устаревшим теориям, опровергнутым новыми открытиями, и ошибкам, порождённым энтузиазмом пылких исследователей, однако я убежден: всякое знание представляет ценность, а заблуждения предшественников учат тех, кто хочет учиться.

Часть 1
Жители солнечной системы

1.1. Братья по разуму

Первый контакт с иным разумом состоялся очень давно, и о нём, увы, не сохранилось ни записей, ни рисунков. На холодных равнинах Европы встретились два вида людей: неандертальцы и кроманьонцы.

Век назад учёные полагали, что неандертальцы были бессловесными дикарями, почти животными, во всём уступавшими нашим интеллигентным предкам – кроманьонцам. Сегодня установлено, что неандертальцы обладали развитой речью, имели навыки простейшей медицины, изготавливали разнообразные орудия и предметы искусства, заботились о стариках, практиковали похоронные обряды и устраивали пещерные храмы. Внешне они довольно сильно отличались от наших предков: были более светлокожими и коренастыми. Из-за плотного телосложения и укороченной берцовой кости, сокращающей шаг, энергетические затраты у неандертальцев были выше, поэтому считается, что они в большей степени зависели от мясной диеты, чем кроманьонцы. Впрочем, в эпоху описываемого контакта, около 40 тысяч лет назад, проблем с мясом не было, потому что в Европе господствовала мегафауна: мамонты, шерстистые носороги, пещерные медведи, пещерные гиены, большерогие олени.

Исследования генома неандертальцев и сравнение его с современным человеческим выявили две интересные детали. Во-первых, было окончательно доказано, что эти существа не могут считаться нашими прямыми предками (разделение линий произошло свыше 700 тысяч лет назад), а во-вторых, оказалось, что в геноме практически всех народов, за исключением коренных африканцев, есть небольшая примесь неандертальских генов (около 2,5 %). На основании полученных данных учёные сделали напрашивающийся вывод: наши предки контактировали с неандертальцами на протяжении тысячелетий как два обособленных человечества и в отдельных случаях имели общее потомство (причём «вклад» неандертальской крови оказался выше у азиатов, чем у европейцев).

Параллельно изучался вопрос территориального взаимодействия неандертальских и кроманьонских племён. Оказалось, что до прихода последних неандертальцы заселили практически всю свободную от ледника Европу и Ближний Восток, но пришельцы начали быстро вытеснять их, захватив Евразию за каких-то 10 тысяч лет и проникнув даже за полярный круг. Единый ареал неандертальцев распался на несколько изолированных областей, которые непрерывно сокращались; в итоге редкие группы неандертальцев сохранились только на юге Пиренейского полуострова, а также, возможно, на Балканах и в Крыму. Самые поздние их следы обнаружены как раз на территории Крыма: орудиям, найденным на палеолитической стоянке Киик-Коба (Дикая пещера), не более 37 тысяч лет.

Сразу возникает подозрение, что стремительное – по историческим меркам – исчезновение неандертальцев было непосредственным образом связано с вторжением в их среду обитания африкано-азиатских кроманьонцев. В итоге контакт двух протоцивилизаций сопровождался не только обменом генами и культурными достижениями, но и ожесточёнными схватками за ресурсы, что привело сначала к вытеснению, а затем и к уничтожению конкурентов. Получается, что наши предки виновны в полном истреблении родственного разумного вида?..

Впрочем, специалисты считают, что такой взгляд на исчезновение неандертальцев не подкреплён сколько-нибудь значимыми доказательствами и основывается на стереотипах, сложившихся в ходе нашей собственной (намного более поздней) истории: дескать, кроманьонцы умственно и культурно превосходили соседей по планете, посему создавали более совершенные орудия для охоты (тяжёлые копья, дротики, луки со стрелами), которые давали им преимущество при ведении военных действий, что в итоге и обернулось геноцидом, похожим на колонизаторскую деятельность европейцев на территории Тасмании, Австралии, Северной и Южной Америк. Но в том-то и дело, что новые орудия появились после того, как неандертальцы вымерли, а в период вышеописанного контакта технологии, которыми располагали протоцивилизации, находились примерно на одном уровне, не давая ощутимых преимуществ ни одной из сторон. Куда важнее то, что палеоантропологи до сих пор не нашли ни одного захоронения, которое однозначно указывало бы на место массовой резни. Даже знаменитая пещера в хорватской Крапине, в которой некогда обнаружили свыше девятисот фрагментов костей древнего человека и которую по этой причине определили как «поле битвы» между неандертальцами и кроманьонцами, оказалась «обманкой»: тщательные исследования показали, что все кости принадлежат неандертальцам, которые жили там 130 тысяч лет назад, то есть задолго до вторжения наших чернокожих предков в Европу.

Посему причины стремительного исчезновения целой протоцивилизации до сих пор остаются неясными. Одна из распространённых гипотез гласит, что неандертальцы были специализированным биологическим видом, эволюционно привязанным к определённым условиям (например, к кормовой базе и климату), а когда те начали меняться, то древние люди не смогли адаптироваться и вымерли. Кроманьонцы оказались более универсальными, поэтому заняли освобождающуюся нишу.

Косвенным свидетельством такого варианта развития событий может служить тот факт, что в костях детей «поздних» европейских неандертальцев выявлена преждевременная деградация, обусловленная неимоверными физическими нагрузками, словно им приходилось постоянно выживать на грани возможного.

Так или иначе, неандертальцы исчезли, оставив нам лишь смутную память о себе. Конечно, образы коренастых мохнатых людей можно разглядеть и в восточнославянских сказках о лешем, и в шумерском герое Энкиду, и в индуистском божестве Ханумане, однако предположение о связи страшноватых мифологических персонажей с исчезнувшим видом остаётся чистой спекуляцией, ведь первоисточник древнейших преданий, из которых вырастает весь наш фольклор, вряд ли когда-нибудь будет обнаружен.

Если так, то вполне правомерно сформулировать здесь ещё одну спекулятивную гипотезу. Сорок тысяч лет назад наши предки жили бок о бок с братьями по разуму (к ним, кстати, следует отнести не только неандертальцев, но и так называемых денисовцев, открытых сравнительно недавно) и, очевидно, многому научились у них. Затем «братья» в силу различных причин вымерли, и мы остались одни. С тех пор и по сей день люди испытывают странную тоску по себе подобным, словно рано осиротевшие дети – по родителям, которых они не могут помнить. В этой тоске сосредоточились и наши религиозные представления, и напротив, наше богоборчество, и конечно, наша мечта найти иной разум где-то во Вселенной.

Получается, что идея контакта с братьями по разуму является одной из фундаментальных составляющих человеческой культуры, сформировавшихся во времена палеолита. И хотя зачастую ксенология оборачивается чёрной ксенофобией, подсознательно мы убеждены, что одиночество ещё хуже.

1.2. Множественность миров

Первобытное воображение одушевляло окружающий мир, поэтому в глазах древнего человека разумом обладали практически все предметы, животные и даже явления природы. Таким образом, рассуждая о ксенологии в мифологии, мы говорим прежде всего не о гипотетическом контакте разумов, а об идее множественности обитаемых миров.

В космологии шаманизма, который, вероятно, наши предки практиковали начиная с неолита, Вселенная разделена на реальный и потусторонний миры, причём они во многом подобны: и в «верхнем» мире, где обитают могущественные духи-чудотворцы, и в «нижнем», куда отправляются души умерших, есть собственные солнце и луна, леса и реки. Получается, ещё на заре цивилизации сформировалась идея о близком присутствии неких эфемерных нечеловеческих существ, живущих в особом, хотя и очень похожем на наш, мире по особым законам.

В доклассической мифологии можно встретить две равноправные концепции множественности миров: мультиверсум и параллелизм. Первая утверждает наличие бесконечного количества похожих миров во внешнем пространстве или даже в другом измерении; вторая рассматривает Вселенную как фрактальную череду вложений, то есть внутри любого атома есть целый микрокосм, наш мир тоже представляет собой атом бесконечного макрокосма.

Обе концепции получили развитие в античности, когда впервые разгорелась философская дискуссия о природе небесных тел. Например, Фалес Милетский (начало VI века до н. э.), представитель ионийской натурфилософии, предположил, что они могут состоять из того же материала, что и Земля. Примерно в то же время Пифагор, известный своим вкладом в геометрию, одним из первых озвучил идею о шарообразности Земли, «висящей» в окружении пустого космического пространства. Следующий шаг в рассуждениях сделал Ксенофан Колофонский, современник Пифагора: если Луна подобна Земле, то на ней тоже могут быть «города и горы».

Пожалуй, наиболее изученной из самых ранних концепций, посвящённых интересующей нас проблематике, является атомистика, созданная древнегреческими мыслителями Левкиппом и Демокритом в V веке до н. э. Они были сторонниками геоцентризма, но при этом полагали космос бесконечным и разнообразным. Интересная деталь: атомисты считали, что многочисленные тела, рождающиеся во Вселенной, в движении взаимодействуют друг с другом, образуя единый вихрь. Другой важный момент: отвечая на вопрос о подобии иных миров, Демокрит говорил: «В одних из них нет ни солнца, ни луны, в других – солнце и луна бóльшие, чем у нас, в третьих – их не по одному, а несколько. Расстояния между мирами не одинаковые; кроме того, в одном месте миров больше, в другом – меньше. Одни миры увеличиваются, другие достигли полного расцвета, третьи уже уменьшаются. В одном месте миры возникают, в другом – идут на убыль. Уничтожаются же они, сталкиваясь друг с другом. Некоторые же из миров лишены животных, растений и какой бы то ни было влаги».

Что касается обитаемости соседних миров, то она подразумевалась. Например, Метродор Хиосский, последователь Демокрита, утверждал: «Было бы странно, если бы на большом ровном поле вырос один [только] колос и если бы в бесконечном [пространстве] образовался один [только] мир. А что [миров] бесконечное множество, это явствует из того, что причины [их образования] бесконечны… Ибо где бесконечны причины, там бесконечны и продукты их».

В рамках орфико-пифагорейской традиции, которая развивалась в VI–V веках до н. э. и представители которой имели собственный взгляд на устройство Вселенной, вопрос населённости космоса тоже не вызывал особых дискуссий. Легендарному Орфею приписывается определение Луны как «другой земли»: «Много на ней гор, много городов, много жилищ». Пифагорейцы считали Луну землеподобной обитаемой планетой, превосходящей нашу красотой, силой и энергией в пятнадцать раз – не больше, но и не меньше!

Следующее поколение античных философов вполне разделяло взгляды предшественников. Анаксагор, основоположник афинской школы и один из сторонников гелиоцентрической космологии, утверждал, что Солнце – не божество, а раскалённый камень, а Луна во всём подобна Земле. Кстати, он же ввёл в обиход концепцию вечных «семян» («гомеомерий»), которые рассеяны везде во Вселенной и движение которых, предопределённое разумным началом («нусом»), порождает жизнь. Можно сказать, Анаксагор первым сформулировал ключевую доктрину популярной ныне панспермии (гипотезы о зарождении жизни на Земле в результате занесения её из космического пространства).

Материалистическая школа Эпикура, достигшая расцвета на рубеже IV–III веков до н. э., сделала идею множественности обитаемых миров частью своего учения, объединившего наиболее прогрессивные взгляды того времени. Причём последователи школы полагали, что небесные тела во многом подобны Земле.

Убеждённым сторонником этой идеи был и римский философ Тит Лукреций Кар, который в своей знаменитой поэме «О природе вещей» (De rerum natura, ок. 99–58 гг. до н. э.) писал: «Остаётся признать неизбежно, что во вселенной ещё и другие имеются земли, да и людей племена и также различные звери». Его мнение оказалось востребовано в эпоху Возрождения, когда античность вошла в моду и новые мыслители искали достойных предшественников для обоснования собственных естественнонаучных теорий.

Однако в Древнем Риме и Средневековой Европе возобладала философская система, противоположная атомизму. Тут уместно вспомнить Платона, ученика Сократа, который был ярым противником концепции множественности миров, о чём высказался в трактате «Тимей» (Timaeus, ок. 360–350 гг. до н. э.): «Наш космос есть живое существо, наделённое душой и умом, и родился он поистине с помощью божественного провидения… Мы не должны унижать космос, полагая, что дело идёт о существе некоего частного вида, ибо подражание неполному никоим образом не может быть прекрасным… Однако правы ли мы, говоря об одном небе, или было бы вернее говорить о многих, пожалуй, даже неисчислимо многих? Нет, оно одно, коль скоро оно создано в соответствии с первообразом».

Дальнейший толчок развитию концепции разумной упорядоченности Вселенной придал афинский мыслитель Аристотель, ученик Платона и воспитатель Александра Македонского, живший в IV веке до н. э. и оставивший богатое наследие.

Если кратко охарактеризовать умозрительную космологию Аристотеля, изложенную в его трактате «О небе» (De caelo, 355–347 гг. до н. э.), то она была предельно геоцентрична и, как следствие, антропоцентрична. Конечно, философ признавал и аргументированно доказывал шарообразность Земли, но при этом полагал шарообразным и небо с закреплёнными на нём звёздами. В его представлении Вселенная выглядела вечным замкнутым механизмом, состоящим из вложенных друг в друга сфер и работающим по воле бога («перводвигателя»). Конечно, в такой картине мира не было места иным мирам и существам.

Рис. 1. Аристотель обучает Александра (Македонского). Иллюстрация Шарля Лапланта из книги: Louis Figuier. Vie des savants illustres – Savants de l'antiquité (tome 1), Paris, 1866.

В фундаментальном труде «Метафизика» (Metaphysica, IV век до н. э.) Аристотель так обосновывал свои соображения: «Что небо одно – это очевидно. Если небес множество, подобно тому как имеется много людей, то по виду у каждого из них было бы одно начало, а по числу – много. Но всё то, что по числу есть множество, имеет материю… Однако первая суть бытия не имеет материи, ибо она есть полная осуществлённость. Значит, первое движущееся, будучи неподвижным, одно и по определению, и по числу; стало быть, всегда и непрерывно движущееся также только одно. Значит, есть только одно небо». Проще говоря, если в центре Вселенной находится некое тело, то оно не может быть заменено другими телом, потому что место занято. И небо у этого тела тоже одно, а других не бывает.

Авторитет философа был настолько велик, что, хотя его космологическая модель стала противоречить астрономическим наблюдениям, её мало кто решался оспаривать вплоть до Николая Коперника.

Всё же интеллектуальные лазейки оставались. Пока учение Аристотеля не успело превратиться в набор догм, которые принципиально не обсуждаются, идея обитаемости небесных тел оставалась предметом для пространных умозаключений. Например, известный древнегреческий философ-моралист римской эпохи Плутарх, живший на рубеже I и II веков, в сочинении «Беседа о лике, видимом на диске Луны» (De facie quae in orbe lunae apparet) подробно останавливается на этой теме, предлагая свежий и удивительно современный взгляд: «Обитатели Луны, если таковые существуют, вероятно, телосложения не тучного и способны питаться чем приходится… Но мы не знаем ни этих существ, ни того, подходят ли для них иные места, природа и климат. Итак, подобно тому, как если бы мы, не имея возможности приблизиться и прикоснуться к морю, лишь издали видя его и зная, что вода в нём горька, не пригодна для питья и солона, услышали от кого-нибудь, будто оно содержит в глубине множество больших и разнообразных животных и наполнено зверями, которые пользуются водою, как мы воздухом, то нам казалось бы, что он рассказывает басни и небылицы; так мы, по-видимому, относимся к Луне, не веря, что там обитают какие-нибудь люди. А тамошние обитатели с гораздо большим удивлением смотрят на Землю, видя в ней отстой и подонки вселенной, что мутно просвечивает сквозь влагу, туманы и облака, как неосвещённое, низинное и неподвижное место, – дивятся, как это Земля производит и питает живые существа, одарённые движением, дыханием и теплотою».

Пожалуй, с опорой на эту цитату, Плутарха следует назвать основоположником ксенологии, поскольку он высказал оригинальную мысль о том, что инопланетяне могут значительно отличаться от землян, ведь их эволюция обусловлена специфическими условиями мира, в котором они появились на свет.

Через сорок лет после смерти Плутарха римский софист и сатирик Лукиан Самосатский, писавший на древнегреческом языке, создал первую известную историю о космическом путешествии, названную «Икароменипп, или Заоблачный полёт» (Icaromenippus, ок. 161). В ней рассказывалось о том, как дерзкий изобретатель Менипп решил превзойти подвиг легендарного Дедала, построив летательный аппарат и добравшись до Луны. Лукиан не удержался от насмешки в адрес тех соотечественников, которые выстраивали представления о ближайшем небесном теле на основе пустых умозаключений. К Мениппу обращается с жалобой сама Луна: «Я возмущена нескончаемой и вздорной болтовнёй философов, у которых нет иной заботы, как вмешиваться в мои дела, рассуждать о том, что я такое, каковы мои размеры, почему иногда я бываю рассечена надвое, а иногда имею вид серпа. Одни философы считают, что я обитаема, другие – что я не что иное, как зеркало, подвешенное над морем, словом, каждый говорит обо мне, что взбредёт ему в голову».

Одним рассказом Лукиан не ограничился. В «Правдивой истории» (Vera Historia, ок. 170) он, пародируя повести о волшебных путешествиях своего времени, отправляет на Луну целый корабль. Вообще-то корабль плыл через Атлантику, но по дороге его подхватил вихрь и унёс в космос. На восьмой день перелёта корабль достиг Луны: «Подплыв к ней, мы бросили якорь и высадились. Обозревая эту страну, мы убедились в том, что она обитаема, так как земля была всюду обработана. Днём мы не могли хорошенько осмотреть всего, но, когда наступила ночь, вблизи показались многие другие острова, некоторые побольше, другие поменьше, но все огненного вида… Мы решили отправиться дальше и вскоре встретили Конекоршунов, как они здесь называются, и были ими захвачены. Эти Конекоршуны не что иное, как мужчины, едущие верхом на грифах и правящие ими как конями. Грифы эти огромных размеров, и почти у всех три головы… Конекоршуны были обязаны облетать страну и, завидев чужестранцев, отводить их к царю. Нас они, схватив, тоже повели к нему». Познакомившись с местным правителем, путешественники узнаю́т, что назревает война: лунные жители собираются заселить «пустынную» Венеру, но им препятствует армия Солнца под предводительством завистливого Фаэтона. Земляне решают присоединиться к воинству Луны и включаются в боевые действия, описанные с большой фантазией.

Рис. 2. Битва обитателей Луны с обитателями Солнца. Иллюстрация из голландского издания «Правдивой истории» Лукиана Самосатского, 1647 год.

К сожалению, рассказы Лукиана Самосатского – это фактически первый и последний на целое тысячелетие образец литературы о контакте с инопланетянами. Огромная Вселенная скукожилась до нескольких сфер, вращающихся вокруг уникальной неподвижной Земли. Христианская церковь, идеологически и политически завоевывавшая Европу, могла выбрать атомизм в качестве основы для своей космологии, но предпочла философию Аристотеля, исключавшую концепцию множественности миров. Сегодня выбор может показаться странным, ведь таким образом христианские мыслители ограничивали всемогущество Бога, которое, как мы знаем, подразумевается априори. Более того, Иисус в своё время обронил загадочную фразу: «В доме Отца Моего обителей много» (Евангелие от Иоанна, 14:2), что при желании можно интерпретировать как указание на существование иных миров, созданных Творцом. Но церкви, вероятно, была важнее установка на соответствие модели мироустройства формальной аристотелевской логике, что само по себе свидетельствовало бы о разумном замысле при возникновении Вселенной.

В качестве примера можно привести греческого христианского теолога Оригена Адаманта, учившегося и проповедовавшего в Александрии в первой половине III века. Он, конечно, признавал космологию Аристотеля, благо к тому времени Клавдий Птолемей выпустил свой знаменитый труд «Альмагест» (Almagest, ок. 140), в котором под геоцентрическую модель были «подогнаны» накопленные за века данные астрономических наблюдений. Но Ориген никак не мог смириться с ограничениями божественного всемогущества, поэтому в собственном многотомном трактате «О началах» (De principiis, 220–230) предположил, что Господь вечно творит миры один за другим, каждый из которых появляется после гибели предшествующего (циклический апокатастасис). Впрочем, даже такая компромиссная позиция вызвала гнев отцов церкви: учение Оригена было объявлено еретическим ещё при его жизни, а позднее, в 543 году, византийский император Юстиниан издал эдикт, в котором осуждал Оригена Александрийского и всех, кто поддерживает «оригенизм».

Официальную позицию христианских идеологов по вопросу множественности миров сформулировал другой известный богослов – Аврелий Августин Иппонийский (Блаженный), епископ Гиппона Царского в Нумидии, написавший трактат «О граде Божьем против язычников» (De Civitate Dei contra paganos, 413–427), в котором резко критиковал атомистические взгляды, обосновывая свою позицию тем, что они явным образом расходятся со Священным Писанием: «Не может обманывать то Писание, которое удостоверяет действительность рассказываемых им событий прошлого исполнением на деле его предсказаний». Причём Августин отрицал существование не только каких-то других миров, но даже антиподов, то есть обитателей другого полушария, поскольку они, по его мнению, не выжили бы во время Потопа. При этом он не мог обойти проблему всемогущества и нашёл ей решение в разделении Бога и Вселенной: Господь находится вне времени и пространства, в момент Творения он изменил логику своего бытия, прервал вечность, наполнил её определённый отрезок конкретным содержанием, выражающимся через изменения в известном нам мире. При этом сам Бог остался вне процесса изменений, ведь – в силу его неземного совершенства – ему незачем меняться, а когда мир придёт к неизбежному концу, время снова исчезнет и наступит вечность в её абсолютной форме.

Однако накапливаемые в монастырских библиотеках сведения о других странах и народах пошатнули теорию Августина Блаженного если не в части множественности миров, то в части многообразия разумных существ. Мореплаватели, среди которых попадались священники-миссионеры, возвращаясь из дальних странствий, рассказывали поразительные истории, которые тут же превращались в легенды. Например, с античности широко обсуждался вопрос о кинокефалах (киноцефалах, псоглавцах, песиголовцах) – людях с собачьими головами, которые живут где-то на краю света, носят одежду, строят жилища, но разговаривают исключительно лаем, как обычные псы. Поскольку многие источники свидетельствовали о том, что кинокефалы реальны, для средневековых мыслителей стало проблемой, куда отнести их в космологической иерархии: к животным, людям или демонам.

Её взялся разрешить франкский монах-богослов Ратрамн из Корби, живший в IX веке: он пришёл к выводу, что поскольку кинокефалы носят одежду, а в их сообществе есть закон, то они тоже люди, потомки Адама, и могут претендовать на спасение души.

Языческие предания и народная мифология исподволь меняли мировоззрение европейских христиан, размывая твёрдость догматов. В хрониках постоянно появлялись записи о контактах с загадочными существами, которые вроде бы выглядели как люди, но не имели прямого отношения к человеческому роду. Скажем, в XIII веке английские летописцы уверенно сообщали о встречах с «морскими» или «зелёными» людьми, живущими в скрытом месте.

Рис. 3. Кинокефалы Никобарских островов. Иллюстрация неизвестного художника (предположительно из Фландрии, которого принято называть Мастером Мазарини) к рассказам итальянского путешественника Одорико из Порденоне, 1412 год.

Наиболее примечательной и необычной была история, изложенная Гервасием Тильберийским в «Императорских досугах» (Otia imperialia, ок. 1210). Прихожане одной британской церкви увидели якорь, опустившийся прямо из облаков и зацепившийся за надгробную плиту. Внезапно на удерживающем его канате появился «моряк», который спускался вниз. Прихожане, недолго думая, схватили его. «Моряк» задохнулся от влажности нашего воздуха и умер. Его товарищи наверху прождали час, потом перерезали канат и «уплыли», оставив якорь на земле. История вполне в духе современных нам паранаучных баек, но в XIII веке её воспринимали всерьёз.

Своеобразным сводом средневековых чудес стала Херефордская карта мира, изготовленная около 1290 года: на ней можно найти русалку, сирену, мужчин с лицом на груди, монопода (человека с одной огромной ногой), циклопа, кинокефала, птицеголовое существо, опирающееся на трость: все они, по мнению автора карты, обитали на границах известного мира. Однако францисканец Джованни де Мариньолли, отправившийся в 1339 году во главе папского посольства в Китай и целенаправленно искавший чудовищ, описанных в старинных хрониках, ничего похожего не нашёл. Тем не менее даже церковные лидеры признавали реальность людей чуждой природы – иначе зачем их было искать?

Не всё было однозначно и с идеей множественности миров. Рубежным для революционного переосмысления средневековой космологии стал, как считается, 1277 год, когда Этьен Темпье, епископ Парижский, провозгласил, что отрицание множественности миров является ересью, потому что всемогущество Бога подразумевает возможность сотворить один или много миров разной структуры. Демарш епископа имел последствия: прогрессивные теологи конца XIII века, среди которых можно назвать Генриха Гентского, Годфри Фонтенского, Ричарда Миддлтонского, Уильяма Уэрского и Фому (Томаса) Страсбургского, в своих трудах высказались в пользу того, что Писание не отвергает возможность существования других миров.

В начале XIV века к полемике присоединился англичанин Уильям Оккам, известный нам благодаря введенному им методологическому принципу минимализма при продуцировании гипотез (так называемая «бритва Оккама»). Тщательно анализируя популярный в то время среди теологов вопрос «Мог ли Бог создать лучший мир, чем этот?», Оккам нашёл три варианта решения: мир мог быть создан на другой, более совершенной основе; мир мог быть создан из того же материала, что и наш, но отличающимся по природе («отличным в числе»); мир мог быть создан совершенным по счастливой случайности. Из первых двух решений, согласно Оккаму, прямо следовало утверждение, что миров, создаваемых Богом, должно быть много. При этом Оккам не покушался на идею небесных сфер и геоцентризм Аристотеля и Птолемея, но подчеркивал, что такие же сферы с центральными землями внутри теоретически могут находиться вне известных нам сфер.

Со схожих позиций подверг ревизии аристотелевскую космологию французский католический натурфилософ Жан Буридан, вошедший в историю благодаря «буриданову ослу», к которому он имел лишь то отношение, что некогда писал о свободе выбора и был вместе с гипотетическим ослом упомянут в актуальном анекдоте. В комментариях к трудам Аристотеля, сформулированным в лекционном курсе, который Буридан читал в Сорбонне с 1328 по 1358 год, он указывал, что аристотелевское доказательство невозможности множественности миров не может считаться полноценным, поскольку в его основе лежит вера в определённый выбор, сделанный Господом, а это не имеет отношения к логике: Бог мог создать один мир, но с тем же успехом мог создать и бесконечное количество миров. Буридан также указывал, что Аристотель в своих рассуждениях исходит из принципа изотропии (то есть одинаковости) действия физических законов для всей Вселенной, однако всемогущество Господа таково, что Он способен задать любые законы для других мест вне Земли.

Критиковал аристотелевскую космологию и французский астроном Николай Орезмский (Орем), утверждавший в трактате «Книга о небе и мире» (Le livre du ciel et du monde, 1377), что куда логичнее выглядит предположение о связи наблюдаемого движения неба с вращением Земли, чем с вращением самого неба. Он также высказывался в том духе, что Бог, конечно, мог бы сотворить множество миров, но ограничился только одним. Поэтому Орема трудно назвать заметным реформатором воззрений Средневековья, зато его комментарии к Аристотелю оказали влияние на работы более поздних философов.

Не нужно думать, будто бы все прогрессивные теологи XIV века опровергали концепцию уникальности и ограниченности нашего мира. Наоборот, даже критикуя Аристотеля, они часто, как Николай Орезмский, приходили к согласию с античным философом. Среди них были, например, такие почитаемые сегодня мыслители, как Иоанн Жандунский и Альберт Саксонский: они вполне убедительно доказывали, что другие миры могли бы существовать только в том случае, если бы постоянно действовала некая сила, компенсирующая нарушение естественного равновесия, а если действия подобной силы не наблюдается, то нет и других миров. Такие рассуждения кажутся нам странными, но попробуйте представить себе мир с теми же самыми законами природы, включая прежде всего гравитационное взаимодействие, но с центром в одной конкретной точке, и вы сразу увидите, что консерваторы мыслили вполне здраво, а вот их оппонентам, которые не желали оставаться в рамках геоцентрической парадигмы, приходилось идти на различные схоластические ухищрения.

К примеру, в 1410 году теолог Хасдай Крескас, раввин Сарагосы, в своём главном труде «Свет Господень» (Or Hashem, Or Adonai) попытался опровергнуть аристотелевское учение с помощью отсылок к Талмуду, в котором искал и находил среди прочего подтверждение идей бесконечности Вселенной и множественности миров. Талмудическая цитата «Он [Бог] будет создавать миры и разрушать их» давала Крескасу основание утверждать, что известная нам Вселенная – лишь одна в ряду многих. Цитата «Мир будет существовать шесть тысяч лет и в течение тысячи лет будет разрушен» указывала на перспективу появления другой вселенной, более совершенной, причём в той же степени, как животное царство совершеннее растительного. Цитата «Бог проходит через восемнадцать тысяч миров» подводила к выводу, что либо сама Вселенная содержит как минимум тысячи обитаемых земель, которые управляются Господом, либо Он создаёт их одну за другой. Крескас полагал, что Бог занимается творением по своей благости, посему чем больше миров, тем больше проявляется божественная благость.

Ещё одним автором, подвергшим сомнению концепцию ограниченности Вселенной, стал кардинал Николай Кузанский (Кребс), обосновавший свою точку зрения в трактате «Об учёном незнании» (De docta ignorantia, 1440). Как и Крескас, он не желал согласиться с тем, что Бог предстает недостаточно всемогущим или находящимся за пределами бытия, поэтому описывал Вселенную априори бесконечной, а самого Господа отождествил с природой и, разумеется, высказал предположение, что, помимо людей, в необозримом космосе должны быть иные разумные существа. В этом месте учение Николая Кузанского противоречиво. С одной стороны, он называет человека высшим созданием, «немного уступающим ангелам», с другой – утверждает, что обитатели небесных тел могут быть ещё более совершенными: «…в области Солнца более солнечные, ясные и просвещённые разумные обитатели, ещё более духовные, чем на Луне, жители которой более лунатичны, как на Земле – более материальны и грубы… Мы полагаем так, исходя из огненного влияния Солнца, водянистого и вместе воздушного Луны и материальной тяжести Земли». Фактически кардинал воспроизвёл другими словами идею планетарного детерминизма, высказанную впервые Плутархом, то есть увязывал формы иной жизни с природными условиями, в которых она зародилась.

Однако Кузанский пошёл дальше: он писал о возможной обитаемости миров у звёзд! «В отношении других звёздных областей мы равным образом подозреваем, что ни одна из них не лишена обитателей и у единой Вселенной, по-видимому, столько отдельных мировых частей, сколько звёзд, которым нет числа». Заявление потрясающее с учётом эпохи, когда оно было сделано.

Соображения Кузанского вызвали резкую критику со стороны консервативных католиков, поэтому ему пришлось защищаться: в трактате «Апология учёного незнания» (Apologia doctae ignorantiae, 1449) он доказывал согласованность своих основных идей с положениями церковных авторитетов. Впрочем, его уловки вряд ли спасли бы от обвинений в ереси, если бы не покровительство римских пап, которым он помогал в политической борьбе.

В работах Николая Кузанского геоцентрическая система не отвергается, что можно отнести к ещё одному внутреннему противоречию его взглядов. Однако пересмотр традиционной космологической модели был не за горами: в 1506 году шотландец Джон Мейджор (Мэйер) в трактате «Суждение о бесконечности» (Propositum de inf nito) обратился к наследию атомиста Демокрита, показав, что мнение Аристотеля стояло в ряду других философских концепций, поэтому вопрос о множественности миров остаётся дискуссионным, а доводы противоположных сторон по своей убедительности примерно одинаковы.

Великий учёный и художник Леонардо да Винчи тоже обдумывал гелиоцентризм и множественность миров, о чём стало известно из его записных книжек рубежа XV и XVI веков. В частности, он пытался понять, почему Луна не падает на Землю, и делал умозаключение, что она обладает теми же элементами, что и Земля (водой, воздухом, огнём), и способна так же притягивать тела в своей области пространства, будучи местным центральным миром. Кроме того, Леонардо упоминал о своих планах доказать, что Земля благодаря морям и океанам, отражающим свет, выглядит в других мирах как яркая звезда, но, к сожалению, само доказательство не сохранилось, или мыслитель, увлечённый другими делами, забыл об обещании, которое дал самому себе. Леонардо не посвятил идее множественности миров отдельный труд, но из тех фрагментов, которые нам доступны, становится ясно, что он был готов к радикальному пересмотру христианской космологии.

Следующий шаг сделал итальянский врач Пьер-Анджело Мандзолли, опубликовавший в 1534 году под псевдонимом Марчелло Палиндженио Стеллато (или просто Палингений) поэму «Зодиак жизни» (Zodiacus vitae), написанную на латыни и состоящую из двенадцати книг по числу зодиакальных созвездий. В поэме были изящно объединены злободневная сатира, языческая мифология, неоплатонизм, герметизм, мистика, но главный интерес для нас, конечно, представляют взгляды автора на вопрос множественности миров. Мандзолли-Палингений полагал, что существует эталонный мир-архетип («превосходящий наш чувственный мир»), по которому «конструируются» остальные миры, причём Вселенная, внутри которой находятся эти миры, бесконечна и вечна (Бог создал её «безначально от века»). Свою точку зрения автор обосновывал через теологический принцип полноты Творения, но, в отличие от сторонников аристотелевской космологии, опирался на идею безграничности творческого потенциала Бога, которая набирала всё большую популярность среди интеллектуалов: «Если природа кончается Эфиром, то почему Бог не создал ничего сверх того? Неужели Ему не хватило Умения и Мощи? Ни одно, ни другое не приемлемо, так как Божественная Премудрость ничуть не ограничена и её Мощь – бесконечна… Мы должны заключить, что Творение Всемогущего – бесконечно, без чего Его могущество, и Его умение, и знание были бы напрасными». На основании этого умозаключения Мандзолли-Палингений отбрасывал гомоцентрические небесные сферы, придуманные Аристотелем, и утверждал, что внешний космос является беспредельным «духовно-световым» пространством.

Что касается идеи обитаемости миров, то тут автор «Зодиака жизни» сходился по взглядам с Николаем Кузанским с тем лишь отличием, что Мандзолли-Палингений считал населённым ограниченный объём пространства. И всё равно его мнение выглядит необычайно свежим для того времени: в 7-й книге поэмы под названием «Весы» (Libra) итальянский мыслитель вдохновенно сообщал: «И что же – надо думать, что лишь Земля и Море обитаемы? А Небо и всё, что зависит он него – нет? Но что Земля и Море в сравнении с беспредельным и вызывающим восхищение Пространством Мира? И если вы его рассмотрите со вниманием, то обнаружите, что Земная Орбита, на которой мы живем всего лишь точка. И самая наименьшая из Звёзд не крупнее ли её, если нам поверить в расчёты астрономов? И неужели столь малое и пустое место будет населено Рыбами, Людьми, Животными, Птицами, Дикими Зверьми и тому подобным, в то время как остальная Вселенная будет ненаселённой?»

В духе современной ему традиции Мандзолли-Палингений не просто населял многочисленные миры («места») гипотетическими разумными существами, но и проводил мысль о соответствии качества места достоинству его обитателей. В книге 11-й под названием «Водолей» (Aquarius) он писал: «Нужно думать, что самые превосходные Колонии населяют эти очаровательные Места и что их Блаженство пропорционально совершенству Мест, которые они населяют, и надо признать со всей откровенностью, что Земля – это последняя из Обителей и она ещё слишком хороша для Людей и Зверей. Но Воздух, расположенный выше облаков – вот блаженное и возвышенное Небо».

Церковь не простила вольнодумство и насмешки Палингения над религиозными догматами. Ещё при его жизни поэма изымалась из хождения, а в 1559 году папа Павел IV включил её в Индекс запрещённых книг. Самого Пьера-Анджело Мандзолли объявили еретиком, его тело извлекли из могилы и публично предали огню.

Впрочем, подобные меры уже не могли затормозить прогресс научной мысли. Вскоре к общетеоретическим соображениям добавились и практические. В 1543 году был издан труд польского астронома Николая Коперника «О вращении небесных сфер» (De revolutionibus orbium coelestium), в котором на основе наблюдений возвратного движения планет доказывалось, что в центре Вселенной находится не Земля, а Солнце. Правда, Коперник не рискнул покуситься на концепцию ограниченности мира – за него это сделал Джордано Бруно.

Рис. 4. Суд над Джордано Бруно. Барельеф на постаменте памятника Джордано Бруно работы Этторе Феррари на Площади Цветов (Кампо деи Фиори) в Риме, 1889 год.

Со школы мы знаем, что 17 февраля 1600 года итальянского монаха-доминиканца Джордано (Филиппо) Бруно по прозвищу Ноланец сожгли заживо в Риме на Площади Цветов по приговору инквизиции за учение о множественности миров. Историческая действительность, как водится, была сложнее: Бруно осудили прежде всего за «раскольнические» высказывания, в которых он подвергал сомнению достоверность евангельских текстов, за оскорбительную для церкви риторику, от которой он не отказался даже под страхом смерти, за намерение реформировать христианство в опоре на оккультную «египетскую» традицию. Тем не менее его имя чтят именно в привязке к первой серьёзной попытке философского обоснования ксенологии, посему о мировоззрении Бруно имеет смысл поговорить особо.

Свою космологию итальянский монах построил на основе воззрений античных атомистов, поэмы Палингения «Зодиак жизни», трактатов Николая Кузанского и гелиоцентрической системы Николая Коперника. В диалогах «Пир на пепле» (La cena de le ceneri) и «О бесконечности, вселенной и мирах» (De l'inf nito universo et Mondi), опубликованных в 1584 году, Джордано Бруно проводил чёткую границу между понятиями «мир» и «Вселенная», причём сразу определял «мир» как конечный объект, состоящий из материи, а «Вселенную» – как бесконечное пространство, включающее в себя материальные миры («бесчисленные тела вроде Земли, Луны, Солнца») и пустоту между ними.

Далее он отвергал геоцентризм: «Нет никакого основания, чтобы бесцельно и без крайней причины неисчислимые звёзды, являющиеся многочисленными мирами, даже бóльшими, чем наш, имели бы столь насильственную связь единственно с нашим миром». Геоцентризм, по мнению Бруно, предполагает слишком значительную асимметрию во Вселенной: одна шарообразная планета служит центром для всех остальных, которые по своей природе ничем от неё не отличаются. Для оправдания такой асимметрии необходимо специальное обоснование, которого поклонники Птолемея не дают.

Затем Бруно проводил аналогию между нашим миром, включающим Солнце, Землю, Луну и планеты, и другими, «внешними» мирами, заполнившими Вселенную, делая вывод, что они подобны, то есть существуют «неисчислимые солнца, бесчисленные земли», которые кажутся нам отдельными маленькими звёздами из-за больших расстояний до них, причём (что важно!) расстояния эти могут быть различны, а не одинаковы, как было бы в случае расположения всех звёзд на общей сфере.

Определив таким образом структуру Вселенной, Бруно переходил к вопросу обитаемости небесных тел. Тут надо отметить, что взгляды монаха-еретика были близки современному нам биокосмизму, то есть он воспринимал небесные тела, включая звёзды, как одушевленных существ («великих животных»), а Вселенную – как живое единство, созданное для того, «чтобы всякая часть могла участвовать в любой жизни, в любом порождении, в любом счастье». Больше того, в других своих работах он договорился до панпсихизма: «Дух находится повсюду, и нет частицы, сколь бы малой они ни была, которая бы не содержала частицу духа и тем самым не была бы одушевлена». Из этого сама собой формулируется гипотеза о том, что все без исключения миры населены: «Другие миры, следовательно, так же обитаемы, как и этот?.. Если не так и не лучше, то во всяком случае не меньше и не хуже. Ибо разумному и живому уму невозможно вообразить себе, чтобы все эти бесчисленные миры, которые столь же великолепны, как наш, или даже лучше его, были лишены обитателей, подобных нашим или даже лучших; эти миры суть солнца или же тела, которым солнце посылает свои божественные и живительные лучи, обнаруживающие благоденствие своего носителя и источника тем, что приобщают к своей разлитой благодати все окружающие миры».

Идеи Джордано Бруно были не столь чужды его образованным современникам, как можно подумать, зная о приговоре инквизиции и казни на Площади Цветов. Всё-таки он жил в эпоху позднего Возрождения, когда произошёл перелом в осмыслении действительности и из системы догм, продержавшихся целое тысячелетие, всякий философ выводил произвольные следствия, ограниченные только размахом воображения. Например, английский астроном Томас Диггес в работе «Совершенное описание небесных сфер, соответствующее древнейшему учению пифагорейцев, недавно восстановленному Коперником, и доказанное геометрическим способом» (А Perfit Description of the Caelestiall Orbes according to the most aunciente doctrine of the Pythagoreans, latelye revived by Copernicus and by Geometricall Demonstrations approved, 1576) утверждал гелиоцентрическую систему, дополняя её собственными доказательствами бесконечности Вселенной: хотя он считал внешний космос «обителью блаженства, украшенной вечно сияющими во славе бесчисленными огнями, далеко превосходящими количественно и качественно наше Солнце», но всё же приходил к выводу, что звёзды не закреплены на общей сфере, а рассеяны по всему пространству за пределами известных планет.

Процесс пересмотра аристотелевской космологии продолжился и в XVII веке, причём с учётом «еретических» концепций Джордано Бруно. У астрономов наконец-то появился инструмент, с помощью которого можно было перейти от пустопорожнего теоретизирования к непосредственным наблюдениям. И этот инструмент, названный «телескопом», очень быстро не оставил от геоцентрической системы камня на камне.

1.3. В гостях у селенитов

Великий итальянский математик Галилео Галилей, вошедший в историю созданием первого телескопа для профессиональных астрономических наблюдений, отличался вольнодумством ещё в молодости. На формирование его космологических взглядов, как считается, повлияли переводы трактатов Крескаса и фундаментальная работа Коперника. При этом, впрочем, Галилей придерживался концепции уникальности земного мира, поскольку доводы Аристотеля в этой части казались ему убедительными.

В начале своей научной карьеры Галилей занимался изучением движения тел с целью описать его средствами математики и таким образом заложил основы физико-математического метода, в котором видел единственный способ преодолеть ограничения чувственного познания и заглянуть в пространства, находящиеся вне нашего повседневного восприятия. На этом пути он неизбежно должен был прийти к пересмотру умозрительных построений античного философа, которые были оторваны от практики, базируясь исключительно на логических обобщениях.

На новые идеи Галилея навели труды немецкого математика-астролога Иоганна Кеплера, выпускника Тюбингенского университета, который был сторонником гелиоцентрической системы и, отталкиваясь от неё, пытался найти в «устройстве» неба геометрическое совершенство. Для этого Кеплер в 1600 году начал работу помощником у выдающегося датского астронома Тихо Браге, известного скрупулезностью наблюдений. К сожалению, Браге не смог отказаться от геоцентризма, однако благодаря анализу движения Большой кометы 1577 года предположил, что кометы не могут считаться атмосферным явлением, как полагал Аристотель, поэтому небесных сфер не существует, а между планетами Солнечной системы царит пустота. Используя данные датчанина применительно к гелиоцентризму, Кеплер быстро обнаружил, что, во-первых, у планет разная скорость обращения вокруг Солнца, причём она уменьшается с их удалённостью, а во-вторых, орбиты планет не круговые, а эллиптические. В конце концов Кеплер пришёл к выводу, что источник движения планет не может находиться на периферии, как считал Аристотель, а заключается в самом Солнце. Галилей, переписывавшийся с Кеплером, всячески поддержал обновлённую гелиоцентрическую модель, но, как ни странно, отверг идею о том, что орбиты могут быть не круговыми, а эллиптическими.

Интерес к серьёзным занятиям астрономией пробудился у Галилея осенью 1604 года, когда в небе вспыхнула звезда, впоследствии получившая название «сверхновая Кеплера», поскольку набиравший авторитет математик занимался её систематическими наблюдениями и написал по результатам большую статью «О новой звезде в ноге Змееносца» (De Stella Nova in Pede Serpentarii, 1606). Сам Кеплер считал появление сверхновой доказательством подобия небесных тел и Земли, то есть в её «рождении» он увидел факт слияния далёких планетоподобных объектов, произошедшего в силу какого-то природного процесса.

Рис. 5. Галилео Галилей показывает венецианскому дожу, как пользоваться телескопом. Фреска Джузеппе Бертини. 1858 год. Вилла Андреа Понти, Варезе (Италия).

Однако до тех пор, пока не было инструмента для изучения неба, любые теории оставались умозрительными. В мае 1609 года до Галилея дошло известие об оптическом приборе, который изобрёл производитель линз Иоганн (Ханс) Липперсгей. По преданию, дети Липперсгея, играя с испорченными линзами, обнаружили, что их сочетание позволяет «приближать» отдалённые предметы. Изобретение сразу заинтересовало моряков и военных, а Галилей понял, что его можно приспособить для наблюдений за небесными телами. Благодаря хорошим познаниям в оптике он быстро добился успеха: его телескоп давал десятикратное увеличение против трёхкратного у самых лучших подзорных труб. Демонстрация возможностей телескопа Венецианскому городскому совету произвела фурор, после чего Галилей стал авторитетным учёным и мог, не заботясь больше о деньгах, продолжить исследования.

Осенью 1609 года Галилей добился двадцатикратного увеличения и в ноябре направил свой телескоп на Луну. Зрелище поразило его: оказалось, что поверхность ближайшего небесного тела, которое считалось идеальным гладким шаром, имеет высокие горы и глубокие впадины. В отчёте о первых наблюдениях с помощью телескопа «Звёздный вестник» (Sidereus Nuncius)[2], опубликованном в марте 1610 года, Галилей писал: «Из часто повторенных наблюдений их мы пришли к такому мнению, что с полной уверенностью можем считать поверхность Луны не такой уже совершенно гладкой, ровной и с точнейшей сферичностью, как великое множество философов думает о ней и о других небесных телах, но, наоборот, неровной, шероховатой, покрытой впадинами и возвышениями, совершенно так же, как и поверхность Земли, которая то здесь, то там отмечается горными хребтами и глубокими долинами».

Также учёный сообщал о том, что Млечный Путь – это огромное скопление звёзд, а в созвездии Ориона и в Плеядах звёзд намного больше, чем способен увидеть человеческий глаз, но главное, у Юпитера есть спутники: «Мы имеем великолепный и наияснейший довод для устранения сомнений у тех, которые спокойно относятся к вращению в коперниковской системе планет вокруг Солнца, но настолько смущаются движением одной Луны вокруг Земли, в то время как обе они совместно описывают вокруг Солнца годичный круг, что даже считают необходимым отвергнуть такое строение Вселенной как невозможное. Теперь мы имеем не только одну планету, вращающуюся вокруг другой… но наши чувства показывают нам четыре светила, вращающиеся вокруг Юпитера, как Луна вокруг Земли».

Значение открытий Галилео Галилея для космологии и ксенологии трудно переоценить. Для пересмотра аристотелевской модели мироздания хватало бы и гор на Луне, однако наличие системы планетоподобных спутников у Юпитера подрывало основы здания средневековой астрономии, которое тщательно строили больше тысячи лет!

Ожидаемо многие образованные современники Галилея поначалу отказались признать его открытия реальными. Даже Кеплер высказался юмористически: «Непонятно, к чему быть [спутникам], если на этой планете нет никого, кто бы мог любоваться этим зрелищем». Но позже, получив экземпляр телескопа, он изменил своё мнение, подтвердил наблюдение спутников и горячо отстаивал открытия Галилея. При этом, будучи астрологом, он сделал необычный вывод: поскольку спутники Юпитера не видны с Земли невооруженным глазом и не могут влиять на наши судьбы, значит, Бог создал их специально для жителей и астрологов самого Юпитера.

Дальше – больше. В последующие годы Галилей открыл фазы Венеры, некую аномалию у Сатурна (позднее было установлено, что это кольца), пятна на Солнце, а затем и факт его вращения вокруг оси. Наблюдения подтверждали и другие авторитетные астрономы.

Казалось, под давлением наглядных доказательств церковь должна пересмотреть космологию Аристотеля и Птолемея в пользу идей Коперника, поэтому Галилей весной 1611 года направился в Рим, чтобы представить кардиналам и папе Павлу V плоды своих изысканий. Его встретили дружелюбно, благо Римская коллегия (Папский Григорианский университет) положительно оценила проделанную работу. Галилей также переговорил с кардиналом Роберто Беллармино, возглавлявшим инквизицию и ранее выступавшим обвинителем на процессе Джордано Бруно, и вроде бы сумел согласовать позиции.

Однако энтузиазм учёного вскоре встретил сопротивление, поскольку, как оказалось, затрагивал актуальную политику. В 1613 году Галилей выпустил книгу «История и демонстрация солнечных пятен» (Istoria e dimostrazioni intorno alle macchie solari), в которой ещё более настойчиво утверждал гелиоцентрическую модель. Многие церковные лидеры сначала приняли её одобрительно; среди них был и кардинал Маффео Барберини, будущий папа Урбан VIII. Благожелательность сменилась подозрением, когда Галилей, отвечая на запрос аббата Бенедетто Кастелли по поводу спора, возникшего вокруг теории Коперника при дворе герцога Пизы, составил большое письмо, в котором позволил себе по-своему трактовать Библию и даже намекнул, что не всему, что в ней написано, следует верить. Письмо вызвало неприятие у священнослужителей: кое-кто из них объявил Галилея еретиком, а в инквизицию стали поступать доносы.

Проблема состояла в том, что в разгар Реформации католическая церковь не могла позволить отклонений от канона, ведь это подрывало её авторитет. Официальную позицию выразил кардинал Беллармино в ответе на письмо неаполитанского кармелита Антонио Фоскарини, датируемом 12 апреля 1615 года: инквизитор заявил, что церковь не возражает против трактовки коперниканства как удобного математического приёма, но принятие гелиоцентрической модели в качестве описания реальности означает признание ошибочности прежних толкований библейского текста: «Утверждать, будто Солнце действительно находится в центре мира и вращается только вокруг себя, не перемещаясь с востока на запад, а Земля располагается на третьем небе и с огромной скоростью вращается вокруг Солнца, – очень опасно, и не только потому, что это раздражает всех философов и теологов-схоластов, но и потому, что это наносит вред Святой Вере, представляя Священное Писание ложным». Камнем преткновения в данном случае стала библейская легенда об Иисусе Навине, который при поддержке Бога остановил на небе Солнце и Луну, чтобы армии враждебных народов не смогли бежать с поля битвы под покровом ночи. Казалось бы, одна из многочисленных мифических историй, но она на столетия развела религию и науку, в результате чего идеологический раскол между ними существенен до сих пор.

В Риме вновь принялись обсуждать теорию Коперника с очевидным намерением её запретить. Встревоженный Галилей в декабре 1615 года явился в Римскую коллегию, чтобы помешать принятию негативного для него решения. Добровольный приезд учёного произвёл благоприятное впечатление на папу Павла V, однако выбор уже был сделан, оставалось закрепить его формальными процедурами. 19 февраля 1616 года одиннадцать теологов-квалификаторов Римской коллегии получили два тезиса, к которым была сведена вся теория Коперника: 1) солнце является центром Вселенной и не совершает никаких движений в пространстве; 2) земля не является центром Вселенной и не неподвижна, но движется как целое, совершая также суточное вращение вокруг оси. Пять дней спустя теологи назвали первое суждение глупым и абсурдным в философском смысле, а формально – еретическим. Второе суждение они определили таким же с точки зрения философии, а в плане теологии – «ошибочным в вере». 5 марта был предан огласке декрет о запрете учения Коперника как еретического. Книгу «О вращении небесных сфер» приказали временно изъять из обращения до внесения в неё одобренных цензурой исправлений: она вернулась к читателям через четыре года в качестве изложения математической гипотезы, ведь без неё, как выяснилось, нельзя было создать более точный календарь. Запрет гелиоцентризма действовал в разных формах больше двухсот лет и был окончательно отменён только в 1835 году.

Сам Галилей в то время не пострадал: Павел V удостоил его продолжительной аудиенции и заверил, что учёному ничего не угрожает, а доносы на него получат соответствующую оценку. Они и впрямь были отвергнуты как «ложные». Но кардинал Беллармино, по распоряжению папы, сделал Галилею внушение оставить учение Коперника и под угрозой тюремного заточения «в дальнейшем его более не придерживаться, не преподавать и не защищать никоим образом, ни письменно, ни устно». Учёный согласился и обещал повиноваться.

Дальнейшее развитие событий показало, что он не собирался выполнять обещание.

6 августа 1623 года римским папой стал Маффео Барберини, Урбан VIII, которого Галилей считал своим другом и единомышленником. В апреле следующего года учёный отправился в Рим и шесть раз беседовал с папой. Хотя обсуждали они бытовые вопросы, учёный надеялся, что эти встречи сами по себе поспособствуют смягчению позиции церкви в отношении его изысканий, но ничего не добился: декрет о запрете гелиоцентризма остался в силе.

Тогда хитроумный Галилей решил зайти с другой стороны, представив образованной части европейского общества возможность ознакомиться с доводами в пользу противостоящих космологических теорий и выбрать, какая из них наиболее соответствует реальности. За шесть лет он написал книгу «Диалог о двух главнейших системах мира – птолемеевой и коперниковской» (Dialogo sopra i due massimi sistemi del mondo, tolemaico e copernicano), которая была издана в феврале 1632 года на итальянском языке. Повествование представляло собой диалог между равновесными персонажами: Сальвиати, отстаивавшим гелиоцентризм, и Симпличио, защищавшим геоцентризм, – но симпатии автора явно находились на стороне первого, поэтому второй часто выглядел напыщенным болваном, отказывающимся от фактов во имя гладкости устаревших концепций. Был ещё третий персонаж по имени Сагредо, но он как раз играл роль типичного представителя общества, то есть дилетанта, задающего неудобные вопросы. В «Диалоге…» Галилей затронул широчайший круг проблем; нашлось там место и ксенологии, причём учёный подошёл к проблематике существования инопланетян скептически: «Я считаю Луну чрезвычайно отличной от Земли, так как если я даже и представляю себе, что это не пустые и не мёртвые страны, то всё же не утверждаю на этом основании, что там существуют движения и жизнь, и ещё меньше, что там рождаются растения, животные и другие вещи, подобные нашим; а если всё это даже там и есть, то оно совершенно отлично от нашего и далеко превосходит всякое наше воображение».

Появление «Диалога…» вызвало недовольство церкви и прежде всего иезуитов, а, поскольку пошли слухи о том, что в образе ретрограда Симпличио изображён сам папа римский, Урбан VIII почувствовал себя оскорблённым.

Рис. 6. Фронтиспис и титульный лист первого издания книги Галилео Галилея «Диалог о двух системах мира». 1632 год.

Через шесть месяцев книга Галилея была запрещена, а самого учёного вызвали на суд инквизиции по подозрению в ереси. Следствие тянулось с 21 апреля по 21 июня 1633 года, причём после первого допроса Галилея арестовали. Есть сведения, что к нему были применены пытки. От учёного требовали ответить, сознательно ли он нарушил положения декрета 1616 года, запрещающие пропаганду гелиоцентризма, и раскаивается ли он в содеянном. Кроме того, Галилей должен был отречься от своих «заблуждений», иначе его ждала участь Джордано Бруно. 22 июня был оглашён приговор: учёного признали «заподозренным в ереси» и осудили на тюремное заключение. Кроме того, стоя на коленях, он произнёс подготовленный текст отречения. В тюрьме Галилей оставался недолго, затем жил на вилле у друзей, после чего вернулся на родину, в Арчетри под Флоренцией, где оставался под неусыпным надзором инквизиции.

Осуждение и ссылка Галилео Галилея вызвали шок у образованных европейцев, благо копии приговора были разосланы во все университеты. Учёным дали понять, что церковь не остановится в утверждении догматов веры и покарает любого, кто попытается оспорить идеи Аристотеля и Птолемея, увязанные с Писанием.

Примечательно, что прецедент заставил проявить осторожность даже такого знаменитого учёного, как Рене Декарт: он открыто отверг теорию Коперника и изъял свой подготовленный к печати трактат «Мир» (Le Monde). В письме Марену Мерсенну, датированном 22 июля 1633 года, великий математик горестно сообщал: «Я был настолько поражён, что готов был сжечь все свои рукописи или по крайней мере спрятать их от постороннего взгляда, если уж итальянец и к тому же (как я понимаю) любимец папы был осуждён не по какой иной причине, но именно за то, что хотел установить движение Земли». В результате одну из версий «Мира», известную также под названием «Трактат о свете» (Le traité de la lumière), опубликовали после смерти Декарта, в 1664 году, причём полный авторский текст был утерян.

Только в 1758 году папа Бенедикт XIV повелел убрать из Индекса запрещённых книг работы о гелиоцентрической системе мира. Окончательно оправдали Галилея в конце XX века: 31 октября 1992 года папа Иоанн Павел II официально признал, что инквизиция совершила ошибку, силой вынудив учёного отречься от своих убеждений.

Впрочем, процесс пересмотра ключевых мировоззренческих идей Рим не мог остановить. Поразительно, но в 1634 году, менее чем через год после осуждения Галилея, было посмертно опубликовано сочинение его давнего друга Иоганна Кеплера «Сон, или Лунная астрономия» (Somnium, sive Astronomia Lunaris). «В 1608 году… – сообщал Кеплер, – я с головой погрузился в чтение богемских легенд. Среди прочих встретилась мне история о деве Либуше, известной своим искусством в магии. Однажды ночью, закончив наблюдения звёзд и Луны, я отправился спать и заснул глубоким сном. Во сне мне привиделось, будто читаю я книгу, принесённую с ярмарки. Вот что было написано в этой книге…» То есть это сон о книге, порождённый чтением другой книги. Далее Кеплер рассказывал, как некий молодой человек знакомится благодаря посредничеству своей матери-колдуньи с духом из Левании (с Луны), который излагает ему астрономические представления её обитателей. В такой необычной форме Кеплер попытался изложить собственные соображения, основанные на системе Коперника и наблюдениях за Луной.

По мнению Кеплера, все живые существа на Луне, которых он называл селенитами (selenitis), отличаются от земных более солидными размерами, вырастают быстро, но и живут недолго. «У обитателей… нет ни определённого жилища, ни постоянного места обитания. В один из леванских дней они толпами разбредаются по всей своей сфере, причём каждый избирает способ передвижения в соответствии со своей природой: обладатели ног, более мощных, чем ноги наших верблюдов, передвигаются пешком, другие предпочитают лететь на крыльях, третьи плывут на лодках, неотступно следуя за отступающей водой. Если возникает необходимость задержаться на несколько дней, то обитатели Левании заползают в пещеры… Наружные покровы (кора – у растений, шкура или то, что её заменит – у животных) составляют основную часть телесной массы: они пористы и напоминают губку. Живое существо, вынужденное в течение целого дня оставаться на открытом месте, обгорает, верхушка его твердеет, а с наступлением вечера наружные покровы отпадают… Повсюду на почве разбросаны предметы, напоминающие по форме сосновые шишки. Их раковины целый день жарятся на солнцепеке, а по вечерам эти существа, так сказать, раскрывают свою тайну и вновь обретают жизнь».

Удивительный факт: хотя Кеплер не был биологом, в своём «Сне…» он предопределил одно из будущих важнейших направлений ксенологии – изучение так называемых экстремофилов, то есть существ, способных жить в условиях и средах, смертельных для большинства известных нам организмов. Как мы увидим далее, такие исследования помогают не только переопределить границы распространённости жизни на Земле, но и ориентировочно представить себе облик возможных инопланетян.

В то же время модным становился античный атомизм, возвращённый из забвения новыми переводчиками. Если в Италии и Франции за приверженность подзабытым идеям можно было угодить под суд, то в протестантской Англии, наоборот, появилось целое общество неоатомистов, вошедшее в историю как Нортумберлендский кружок (Northumberland circle). Среди его членов были астроном-математик Томас Хэрриот (он, кстати, известен тем, что наблюдал Луну в телескоп раньше Галилея), литераторы Джон Донн, Джордж Чепмен и Джордж Пил, натуралисты Роберт Хьюз, Томас Аллен, Уолтер Уорнер, Натаниэль Торпорли, Роберт Нортон и Николас Хилл. Последний из перечисленных даже выпустил в 1601 году большую работу «Философия Эпикура, Демокрита и Теофраста, изложенная просто» (Philosophia Epicurea, Democriteana, Theophrastica propositer simpliciter, non edocta), в которой высказался и на тему множественности миров, утверждая, что «внешние сферы (как их обычно называют) сделаны из той же самой материи, как и сфера, в которой мы живём, и по аналогии содержат все те же вещества, которые мы имеем в нашем мире… включая живых существ, приспособленных к условиям их мира». Землю, Солнце и прочие «видимые небесные сферы» Хилл считал незначительными по сравнению с бесконечной Вселенной.

Члены Нортумберлендского кружка оказали серьёзное влияние на умонастроения интеллектуалов своей страны. Поэтому не приходится удивляться, что именно в Англии в 1638 году было опубликовано сочинение епископа Фрэнсиса Годвина под названием «Человек на Луне, или Необыкновенное путешествие, совершённое Домиником Гонсалесом, или Воздушный посол» (The Man in the Moone: Or a Discourse of a Voyage thither by Domingo Gonsales. The Speedy Messenger). В нём рассказывалось, как испанский дворянин приучил диких лебедей перевозить в специальной упряжи тяжести, а потом и хозяина.

При их помощи он перелетел с корабля, потерпевшего крушение, на вершину Тенерифского пика, а оттуда – в космос. Почти сразу персонаж столкнулся с необычным явлением: «Я был страшно удивлён, но удивление моё ещё возросло, когда я заметил, что прошёл целый час, а они подымаются всё выше, прямо вверх, с быстротой пущенной стрелы. Постепенно эта невероятная скорость замедлилась. Затем каким-то чудом птицы совсем остановились и замерли неподвижно, как если б сидели на шестах. Верёвки остались висеть сами по себе, так что весь аппарат и я сам застыли в неподвижности, как бы не имея веса…»

Рис. 7. Фронтиспис и титульный лист второго издания книги Фрэнсиса Годвина «Человек на Луне». 1657 год. Библиотека Хоутона, Гарвардский университет (США).

Похоже, епископ Годвин был первым фантастом в истории, правильно описавшим действие земного тяготения и состояние невесомости при равномерном и прямолинейном движении в космическом пространстве. До Луны его персонаж добирался одиннадцать дней: «Луна предстала предо мной огромным безбрежным морем. Суша простиралась лишь там, где было немного темнее. Что касается той части этого небесного тела, которая отбрасывала ослепительно яркие лучи, это, безусловно, был ещё один океан, усеянный такими мелкими островами, что их нельзя было различить издали…»

Успешно прилунившись, дворянин повстречал селенитов, очень похожих на людей, но четырёхметрового роста и с оливковой кожей. На Луне царила монархия, а местную цивилизацию, согласно преданию, создал пришелец с Земли. Благодаря последнему обстоятельству путешественника приняли очень тепло. Однако, проведя на Луне земную зиму, он был вынужден вернуться домой: лебеди начали дохнуть, и испанец опасался, что останется в лунном мире навсегда.

В том же 1638 году в Англии увидело свет ещё одно необычное сочинение на лунную тему, автором которой тоже был епископ – Джон Уилкинс. Пожалуй, его книга – первая из известных нам, где излагались научные соображения о том, как организовать и реализовать исследовательскую экспедицию на ближайшее небесное тело. В начальной главе сочинения «Открытие лунного мира, или Рассуждение в пользу доказательства, что на этой планете может существовать другой пригодный для жизни мир» (The Discovery of a World in the Moone. Or, a Discourse Tending, to prove, that 'tis probable there may be another habitable World in that Planet) Уилкинс высказывался по вопросу множественности обитаемых миров, фактически воспроизводя выводы Плутарха. Он приводил следующие утверждения, подкрепляя их ссылками на авторитетные источники: «Луна есть тело твёрдое, плотное и непрозрачное… Пятна и более яркие части, которые мы можем различить на Луне, показывают различие между морем и сушей в том, другом мире… На Луне есть высокие горы, глубокие долины и просторные равнины… Атмосфера или сфера грубого воздуха из паров непосредственно окружает Луну… Вероятно, в лунном мире могут быть обитатели, хотя и нельзя определить их природу…

Я не осмеливаюсь лично утверждать что-либо об этих селенитах, потому что не знаю оснований, на которых можно было бы строить какое-либо мнение. Но я думаю, что будущие века откроют нам больше; и наше потомство, быть может, изобретёт какие-нибудь средства для нашего лучшего знакомства с этими обитателями…»

Как видите, строгий декрет и даже суровый приговор Галилею не смогли помешать появлению произведений, которые и сегодня во многом выглядят современными.

Пожалуй, самым последовательным сторонником атомизма в XVII веке был французский философ и астроном Пьер Гассенди. В 1616 году, будучи ещё совсем молодым человеком, он получил кафедру философии в колледже Экс-ан-Прованс и преподавал там в том числе и аристотелизм, однако чем дальше, тем больше критиковал его. Знакомство с работами Коперника и сочинениями Бруно окончательно убедило Гассенди, что геоцентрическая модель ошибочна. Понятно, что такому курсу философии не было места в иезуитском колледже, поэтому в 1622 году Гассенди отстранили от работы. В ответ он издал анонимно первую часть своей книги «Парадоксальные упражнения против аристотеликов» (Exercitationes paradoxicae adversus Aristoteleos, 1624), в которой показал ущербность ортодоксального мировоззрения. Тогда же философ посетил Париж, где познакомился с ведущими учёными и увлёкся астрономическими наблюдениями, позволившими ему подтвердить рассуждения фактами. В 1645 году Пьер Гассенди был приглашен на пост профессора кафедры математики Королевского колледжа в Париже; там он читал лекции по астрономии, в которых разъяснял космологические «гипотезы», предоставляя слушателям возможность самим решить, какая из них лучше описывает действительность. Тогда же Гассенди издал сочинения об Эпикуре, однако главная работа учёного – «Свод философии» (Syntagma philosophicum, 1658), в которой он подробно излагал свои атомистические взгляды, – вышла только после смерти автора.

Понятно, что при пересмотре европейской космологии Гассенди не мог не коснуться проблемы множественности миров и подошёл к ней системно. Сначала он сформулировал главный вопрос: «Должен ли наш мир считаться уникальным как Вселенная?» – и отметил, что его обсуждение имеет почтенную историю, перечислив имена философов, которые отстаивали разные, зачастую противоположные точки зрения. При этом Гассенди был очень осторожен в оценках: «Одно менее всего вероятно, а именно будто, как утверждают некоторые, небесные светила – это одушевлённые, живые существа, и вдобавок ещё – боги. Ибо если мы даже признаем, что каждое из этих светил как бы некий мир или, вернее, некая земля, имеющая свой собственный воздух и даже эфир, то всё же, подобно тому как наша земля, производя живые существа, сама не есть в силу этого живое существо, точно так же не могут быть ими и небесные светила, сколько бы мы ни допускали, что кое-какие живые существа могут на них рождаться… Всё это вымыслы и чудачества и не здравые рассуждения, а бред философов». Таким образом Гассенди «разделался» с биокосмизмом Джордано Бруно, отделив его от мировоззрения античных атомистов, которое считал в этой части более здравым.

Далее кажется, что французский философ выступает на стороне ортодоксов: он сообщал, что в Священном Писании нет указаний на существование каких-то других миров, кроме нашего. В то же время могущество Бога столь безгранично, что он способен создать любое количество миров и, возможно, продолжает создавать их, посему «нужно признать, что не может быть ясно доказано отсутствие других миров». При этом следует учитывать, что условия на той же Луне очень отличаются от земных и «организация лунных существ» не имеет ничего общего с нашей: «Существа, рождающиеся и умирающие на том мире, совершенно иные, чем те, которые рождаются и умирают у нас, и мы не можем постигнуть, как они живут; точно так же и обитатели Луны, если они одарены разумом, не в состоянии постигнуть, каким образом можем существовать мы». Соответственно, и жители планет, если таковые действительно есть, должны заметно отличаться от землян: причём обитатели Меркурия и Венеры должны быть более чистыми и гармонично устроенными, поскольку живут ближе к Солнцу, а обитатели Марса, Юпитера и Сатурна – более грубыми, и чем дальше, тем грубее. В принципе, не исключена возможность обитаемости и самого нашего светила, но его жители вряд ли когда-нибудь смогут явиться людям: «Они созданы для такого режима, что если бы их перенести на поверхность Земли или другой какой-либо планеты, то они погибли бы от холода, подобно тому, как у нас животные, дышащие лёгкими, погибают в воде и водные животные погибают на воздухе».

Позиция Пьера Гассенди выглядит двойственной и противоречивой, но нужно помнить, что даже его невинные лекции вызвали негодование иезуитов, а в ситуации, когда сторонников гелиоцентризма изгоняли из Парижа, угрожая смертной казнью (были и такие прецеденты), он не мог излагать свои мысли прямо.

Впрочем, круг его общения выявляет особую точку зрения: Гассенди высоко ценил Галилео Галилея и в благодарственном письме учёному по поводу присланного экземпляра «Диалога о двух системах мира» сообщал, что полностью разделяет воззрения прославленного астронома. Такое же признание он сделал и в переписке с утопистом Томмазо Кампанеллой, жившим в Париже после выхода из тюрьмы.

Хотя Кампанелла вошёл в историю прежде всего как автор философского произведения об идеальном государстве «Город Солнца» (Civitas Solis, 1602–1614), при жизни он был больше известен как революционер с радикальными взглядами, в том числе по вопросу пересмотра космологической модели. Изначально он придерживался геоцентризма и оценивал концепцию Коперника лишь как изящную математическую гипотезу, позволяющую улучшить календарь, но открытия Галилея так потрясли его, что Кампанелла немедленно изменил свои взгляды, приняв, правда, за основу «компромиссную» космологию Тихо Браге, согласно которой все планеты вращаются вокруг Солнца, но само Солнце вращается вокруг Земли.

В 1616 году, после появления декрета о запрете гелиоцентризма, он написал небольшой трактат «Апология Галилея» (Apologia pro Galileo, mathematico Florentino. Ubi disquiritur, utrum ratio philosopahndi quam Galileus celebrat, faveat sacris scripturis, an adversetur), который был опубликован только в 1622 году и в котором итальянский революционер пытался формально увязать христианские догматы с новой картиной мира, утверждая, что землеподобие Луны и наличие спутников Юпитера не опровергают Писание, а наоборот, дают возможность по-новому трактовать его отдельные места. В частности, Кампанелла вполне здраво указывал, что наличие других миров и даже жителей на них вступает в противоречие не с Библией, а только с аристотелевской теорией центра мира. Если же предположить, что у каждого небесного тела, как и у Земли, есть свой центр, то для теологии ничего не изменится, зато она придёт в согласие с наблюдениями Галилея.

В более поздних работах – «Метафизика» (Metaphysiea, 1609–1623) и «Теология» (Theologia, 1613–1624) – Томмазо Кампанелла признал с оговорками, что космологическая система Коперника больше соответствует действительности, чем любая другая (то есть известные системы Птолемея и Тихо Браге). При этом утопист-революционер оказался куда менее сдержан в вопросе множественности миров, следуя принципу подобия: «Среди звёзд, состоят ли они из двух или из четырёх элементов, существует изменение и превращение, о чём благодаря телескопу свидетельствует и Луна, состоящая из моря и земли или как бы земли. И Венера имеет фазы подобно Луне. На Юпитере, как и на Луне, замечаются пятна. Вокруг Солнца вращаются испарения, почти затрагивающие солнечный диск, как показывают зрительные инструменты. Поэтому нет никакого сомнения, что и в небесных телах происходят те же изменения, что и на Земле… Из этого следует, что планеты не состоят из огня, а Солнце и звёзды огненны, и все звёзды суть как бы солнца, вокруг которых вращаются другие планеты, хотя и невидимые для нас… Если же кто с новым телескопом, лучшим, чем Галилеев, покажет, что небесные тела вращаются вокруг неподвижных звёзд, он даст аргумент величайшей важности в пользу того, что они являются солнцами».

Среди корреспондентов Пьера Гассенди был теолог-францисканец Марен Мерсенн, крупнейший теоретик музыки и основатель кружка парижских учёных, из которого в 1666 году была образована Парижская (Королевская) академия наук (L'Academie royale des sciences). В своей ранней работе «Известные вопросы Книги Бытия» (Quaestiones celeberrimae in Genesim, 1623) Мерсенн проанализировал все астрономические открытия, сделанные Браге, Кеплером и Галилеем, чтобы разобраться, насколько они способны опровергнуть геоцентрическую космологию. Он подтверждал, что гипотеза о множественности миров является очень сильным аргументом в пользу всемогущества Творца, однако Священное Писание не даёт чётких указаний на этот счет. В то же время и сама церковь не предоставляет серьёзных идеологических оснований для отрицания множественности миров и внеземных жителей, переводя проблему в область веры. Подытоживая, Мерсенн всё же занял нейтральную позицию, согласившись с мнением других теологов, что Бог, скорее всего, создал один мир из соображений рациональности, но никто не может запретить Ему создать в будущем любое количество миров с обитателями.

Химик, ботаник и королевский врач Пьер Борель, близкий друг Гассенди, тоже не остался равнодушным к теме: в 1657 году он выпустил трактат под длинным названием «Новое исследование, доказывающее многочисленность обитаемых миров: что звёзды суть обитаемые миры, а Земля есть звезда; что Земля находится в третьем небе, за пределами центра мира; что она вращается вокруг неподвижного Солнца, и много другого оригинального» (Discours Nouveau Prouvant la pluralite des Mondes, que les Astres font des terres habitees, et la terre une Estoile, qu'elle est hors du centre du monde dans le troisiesme Ciel, et se tourne devant le Soleil qui est fixe, et autres choses tres-curieuses). Содержание трактата полностью соответствует названию, то есть Борель в очередной раз попытался утвердить гелиоцентрическую космологию, доказывая при этом, что, по аналогии с Землей, все небесные тела должны быть населены. Обещанная «оригинальность» сводилась к тому, что учёный предлагал вступить в непосредственный контакт с инопланетянами путём организации межпланетных сообщений на воздухоплавательных аппаратах.

Ещё один мыслитель XVII века, считающийся учеником Пьера Гассенди и внёсший заметный вклад в начала ксенологии – поэт-философ Эркюль Савиньен Сирано де Бержерак, отличавшийся атеистическими взглядами. Его самым знаменитым сочинением стала сатирическая утопия под общим названием «Иной свет» (L'Autre Monde), которая состояла из двух частей, опубликованных, увы, после смерти автора: «Комическая история государств и империй Луны» (Histoire comique des Etats et Empires de la Lune, 1657) и «Комическая история государств и империй Солнца» (Histoire comique des Etats et Empires du Soleil, 1662).

Некий любознательный дворянин, от лица которого ведёт повествование Сирано де Бержерак, вступил в спор с друзьями по поводу природы Луны; при этом сам он полагал, что «Луна – такой же мир, как наш, причём наш служит для него луною». Он решил проверить теорию практикой и вознёсся в космос, используя склянки с утренней росой, однако до цели своей не добрался, а свалился на территорию Новой Франции (Канады). Через беседу дворянина с местным губернатором Сирано де Бержерак изложил свои взгляды на проблему множественности обитаемых миров: «Никак нельзя признать правдоподобным, что Солнце – огромное тело, которое в четыреста тридцать четыре раза больше Земли, – зажжено только для того, чтобы созревала его мушмула и кочанилась капуста. Я далёк от такой дерзости и полагаю, что планеты – это миры, вращающиеся вокруг Солнца, а неподвижные звёзды – тоже солнца, вокруг которых тоже есть планеты, то есть миры, которые мы не видим из-за их малой величины, а также потому, что их заимствованный свет не доходит до нас. Ибо можно ли представить себе, что эти огромные шаровидные тела всего лишь мёртвые пустыни, в то время как наги, только из-за того, что мы по нему ползаем, создан ради дюжины надменных плутов и предназначен господствовать над всеми остальными?»

Затем персонаж вновь пытается добраться до Луны, придумывая разнообразные способы, и самым эффективным оказывается связка пороховых ракет, загорающихся по очереди.

Рис. 8. Полёт Сирано на Луну при помощи пороховых ракет. Иллюстрация Лоренца Шерма из первого тома собрания сочинений Сирано де Бержерака, изданного в Амстердаме. 1710 год.

В результате он упал на лунную поверхность и оказался в Эдеме, что подтвердил местный житель – землянин Илия. Выяснилось, что Адам и Ева жили здесь в начале времен, однако сбежали на Землю, опасаясь гнева Бога за нарушение запрета. Впрочем, Луна обезлюдела ненадолго: до райского сада сумели добраться Енох и Ахав, от которых произошли «луниты» (lunaires). Вскоре любознательный путешественник получает возможность познакомиться и с «лунитами»: «Оказалось, что туловище и лицо у них как у нас. Это диво напомнило мне то, что некогда рассказывала мне кормилица о сиренах, фавнах и сатирах… Один из этих полулюдей-полузверей схватил меня за шиворот, подобно тому как волк хватает ягнёнка, вскинул себе на спину и понёс в их город, где я ещё более изумился, убедившись в том, что это действительно люди, хотя они все до одного ходили на четвереньках… Поразмыслив над этим впоследствии, я пришёл к заключению, что в таком положении тела нет ничего удивительного; особенно я убедился в этом, вспомнив, что пока у детей нет других наставников, кроме природы, они ходят на четвереньках и становятся на две ноги только по наущению кормилиц, которые приучают их к этому…»

Поскольку путешественник кажется «лунитам» забавным зверьком, они пристраивают его выступать перед зеваками на ярмарках, где он случайно встречается с «демоном Сократа», который родился на Солнце и бывал на Земле, просвещая философов и политиков, в частности, Кампанеллу и Гассенди. «Демон» вызволяет персонажа из рабства и представляет его местному двору, после чего преподает основы прогрессивной атомистической космологии и знакомит с тем, как функционируют местные монархии, которые во многих аспектах могли бы стать образцом для земных. Домой персонаж вернулся опять же благодаря случайности: беседуя с умирающим святотатцем, он становится свидетелем явления дьявола и, вцепившись в уносимую душу, переносится на Землю.

Во второй части утопического сочинения, которую Сирано де Бержерак не успел завершить, история продолжается: любознательный дворянин, побывавший на Луне, публикует книгу о своих приключениях и становится очень известным, однако его обвиняют в колдовстве, и даже активное заступничество графа М. де Колиняка не устраняет угрозу. В результате персонаж попадает в тюремную башню, где строит герметичную машину с особым хрустальным шаром, который за счёт перепада давлений под действием солнечных лучей поднимает её в космос. Сама собой машина летит к Солнцу.

Рис. 9. Полёт Сирано на Солнце при помощи специальной машины. Иллюстрация Лоренца Шерма из второго тома собрания сочинений Сирано де Бержерака, изданного в Амстердаме. 1710 год.

Очутившись на его поверхности, персонаж продолжительное время блуждает в сюрреалистическом мире, не имеющем центра, пока не просыпается под сенью золотого дерева с серебряными ветвями, изумрудными листьями и алмазными цветами. Плод, выглядящий как большой гранат, падает к ногам дворянина и оборачивается королём, правящим деревом, которое представляет собой целый народ. Пока король-гранат излагает историю своего государства, дерево распадается на тысячи мелких существ, окруживших собеседников и устроивших дикую пляску. Выясняется, что они могут составить любое животное или любой необходимый предмет: например, часть подданных короля-граната способна превратиться в реку, а другая часть – в корабль, после чего король со свитой отправятся в плавание.

После беседы с полиморфными существами персонаж встречает феникса, который сопровождает его в королевство птиц, но те отказываются признать в нём разумное создание, поскольку внешний вид землянина не похож на их собственный: «У него нет ни перьев, ни клюва, ни когтей, так как же у него может быть душа?» Тем не менее персонажа судят и приговаривают к «печальной смерти»: он должен сидеть на кипарисовом дереве и слушать заунывное пение птиц, пока не скончается от меланхолии. Однако вскоре власть в королевстве сменилась, и землянин был помилован. В ходе дальнейших странствий он встретил Кампанеллу, который устроил ему экскурсию по чудесным местам Солнца, и Декарта, прибывшего сюда сразу после смерти.

В «Ином свете» соединены утопия, сатира, философия, эзотерика, оккультный символизм и передовые научные знания. Но главное, перед нами самый ранний образчик фантастики нового времени, которая в игровой форме и на литературном языке (не на латыни!) пытается рассуждать о проблемах, находящихся за гранью обыденности.

Сочинение оказалось очень своевременным. Если вспомнить исторический контекст, в котором идея множественности обитаемых миров развивалась вопреки ожесточённому сопротивлению церкви, то мы увидим расширяющуюся экспансию Европы, охватывающую практически весь земной шар: её культура, как губка, начинает впитывать непривычные географические и этнографические образы, которые немедленно получают своё отображение в литературе. В связи с этим сама собой возникла проблематика относительности европейской морали, условности традиционных норм поведения и канонов, которые казались незыблемыми, что подмывало и непреклонную позицию церкви. Описания экстравагантных путешествий в иные миры, которые отлично ложились на этнографические открытия и средневековую мифологию, стали мощным инструментом для переосмысления действительности.

Точнее других общие соображения по этому поводу выразил известный пуританский теолог Ричард Бакстер в трактате «Основания христианской религии» (The Reasons of the Christian Religion, 1667): «Я знаю, что вопрос об обитаемости миров остаётся под сомнением. Но если принять в расчёт, что на Земле нет того уголка в воздухе, в воде, на суше, который не был бы обитаем, что люди, четвероногие, птицы, рыбы, насекомые или земноводные занимают почти всё пространство, тогда становится вероятным, можно сказать, даже достоверным, предположение, что другие части Творения, более обширные и более важные, чем наша Земля, также обитаемы; несомненно, на них существуют обитатели, которые по своей величине и развитию соответствуют относительным размерам светила, служащего им местообитанием. Число существ, обитающих на Земле, относится к числу обитателей остальных миров приблизительно как единица – к ми л лиону».

Таким образом, во второй половине XVII века французские и английские мыслители считали вопрос о существовании инопланетян решённым, расходясь лишь в отношении распространённости миров, то есть наличия других планетных систем, кроме нашей. При этом, заметим, все они приняли планетарный детерминизм как гипотезу о том, что инопланетяне, скорее всего, сильно отличаются от землян по анатомии, физиологии и образу жизни, поскольку на формирование облика живых существ оказывают влияние природные условия родных миров. Более того, отдельные авторы предприняли попытки вывести некий универсальный закон, согласуясь с которым можно было бы с некоторой долей уверенности сказать, как выглядят инопланетяне: больше они землян или меньше, массивнее или легче, человекоподобные они или нет.

Начала ксенологии были заложены, а своё развитие она получила в новорожденном направлении литературы – научно-популярной прозе.

1.4. Населённый космос

Основоположником научно-популярной литературы по праву считается Бернар Ле Бовье де Фонтенель, среди трудов которого особо выделяется сочинение «Беседы о множественности миров» (Entretiens sur la pluralité des mondes, 1686).

Рис. 10. Титульный лист одного из изданий книги Бернара де Фонтенеля «Беседы о множественности миров». 1701 год.

Хотя де Фонтенеля ждала юридическая карьера, он рано увлёкся литературой и полностью отдался ей: писал стихи и пьесы, работы по истории театра. Параллельно он интересовался философией, и ему пришла в голову счастливая мысль соединить вековую мудрость человечества с рассказом, доступным пониманию обычных людей. Метод оказался плодотворным, принёс ему известность и членство в трёх французских научных академиях.

Одним из источников вдохновения для де Фонтенеля стали работы французского математика Рене Декарта, прежде всего «Первоначала философии» (Principia Philosophiae, 1644), в которой тот изложил новую физическую систему мира, оказавшуюся ещё более революционной, чем предложенная Галилеем, и давшую толчок к появлению нового направления в осмыслении Вселенной, которое позднее получило название «картезианство» (от Cartesius – латинизированного имени Декарта). «Первоначала философии» были написаны в качестве развития идей Аристотеля, хотя и с критических позиций по отношению к античному предшественнику. Трактат довольно обширен по кругу затрагиваемых вопросов, но особое место в нём занимает космология, основанная на соображениях, которые ближе всего к классическому атомизму. Декарт, как мы помним, был очень впечатлен тем, сколь сурово церковь поступила с Галилеем, поэтому излагал свои умозаключения предельно осторожно: «Всё, о чём буду писать далее, предлагаю лишь как гипотезу, быть может и весьма отдалённую от истины». При этом он высказывал уверенность, что геоцентрическая космология имеет под собой больше убедительных доказательств, чем гелиоцентрическая, то есть заранее солидаризировался с позицией Рима. Однако в дальнейшем Декарт пошёл на уловку, доказывая, что, будучи центральным телом, Земля всё же находится в движении.

В начале Творения мир представлял собой хаос мельчайших частиц – «смешение всех частей вселенной». Однако со временем под действием физических законов, определённых, разумеется, Богом, частицы пришли к существующему порядку и продолжают оставаться в вихреобразном движении, из которого формируется всё сущее. В центре одного из вихрей находится Солнце, а Земля движется вокруг него внутри собственного вихря, относительно которого остаётся неподвижной. Таким образом гелиоцентрическая и геоцентрическая система согласуются друг с другом, а современные астрономические наблюдения перестают противоречить церковным догматам. Далее философ-математик распространял предложенный принцип на звёзды, показывая гипотетическую возможность существования других планетных систем, находящихся внутри своих вихрей, которые из-за удалённости мы различить не способны.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Оксфордский словарь указывает, что термин «ксенолог» (xenologist) впервые употребил американский фантаст Лайон Спрэг де Камп в небольшом рассказе «Магические крекеры» (The Animal-Cracker Plot), опубликованном в июле 1949 года.

Вернуться

2

Полное название: «ЗВЁЗДНЫЙ ВЕСТНИК, возвещающий Великие и Очень Удивительные зрелища и предлагающий на рассмотрение каждому, в особенности же философам и астрономам, то, что Галилео Галилей, Флорентийский Патриций, Государственный математик Падуанской гимназии, наблюдал с помощью подзорной трубы, недавно им изобретённой, на поверхности Луны, среди бесчисленных неподвижных звёзд, в Млечном пути, туманных звёздах и прежде всего на Четырёх Планетах, вращающихся вокруг звезды Юпитера на неодинаковых расстояниях с неравными периодами и с удивительной быстротой; их, не известных до настоящего дня ни одному человеку, автор недавно первый обнаружил и решил именовать их Медицейскими звёздами».

Вернуться