# Возвращение в СССР. Книга первая. Американский пирог

Савелий Громов

Для поклонников жанра Young Adult (YA - 18-25 лет).

Молодой российский врач погибает при загадочных обстоятельствах и обретает вторую жизнь в Америке в бурные 70-е в теле обычного школьника Майкла. Первое правило выживания: никаких странностей, иначе прямой путь в психиатрическую лечебницу. Оказавшись в чужом теле, в чужой стране и в чужой эпохе, он вынужден заново выстраивать отношения с «своей» семьей и друзьями, полагаясь лишь на свою память и интеллект. Его маска — образ тинейджера. Его цель — адаптировать и выжить в новой для него реальности. Диалоги героев книги адаптированы в стиле перевода американских фильмов пиратского видео 80-х годов.

-Угомонись ненадолго, дорогуша. Будь покладистей.

-Покладистей?!

-Черт возьми, Мейсен! Ты где таких слов нахватался? Твою мать, а?

-Возьми свою покладистость и засунь ее себе в свой покладистый зад.

## Глава 1


Будущее не определено. Нет судьбы, кроме той, что мы творим сами – Джон Коннор Thefutureisnotset. There is no fate but what we make for ourselves – John Connor.

TheTerminator-Терминатор 1984


Глупцы говорят: «Время лечит!» Время не лечит, оно убивает! Кого-то быстро, кого-то медленно, но неотвратимо! Единственное, что мы можем сделать – это сопротивляться! Так что не дай раньше времени обвести себя мелом!

Из неопубликованного: «Разговор с учителем и великим мастером Сунь-Цзы»


Это смерть потрясла меня! Она заставила по‑новому взглянуть на мою жизнь!

Случилось это на третьем году моей самостоятельной работы врачом‑анестезиологом‑реаниматологом. Иван Иванович находился в отдельной палате нашего госпиталя пятый месяц – у него обнаружили рак. Ему сделали одну за другой пять операций, борясь с расползанием метастазов по всему организму, но безуспешно. Понимая тщетность хирургических мер, консилиум врачей принял решение оставить в покое изнурённого до предела Ивана Ивановича, которого между собой мы уважительно звали Ван Ваныч.

В тот день дежурство выдалось тяжёлое: больные шли нескончаемым потоком, приходилось заниматься сортировкой поступающих пациентов и определять приоритеты лечения. В палату Ван Ваныча я смог добраться лишь глубокой ночью – совершенно вымотанный не только от суеты и беготни сегодняшнего дежурства, но и от общения с множеством физически и психически больных граждан.

Некоторое время я постоял перед дверью, пытаясь привести дыхание в порядок и собраться с мыслями. Затем решительно потянул на себя дверь и шагнул в темноту душной палаты, освещаемой только аппаратурой мониторинга пациентов и вспышками июльской грозы за окном.

Едва я вошёл в палату, как со стороны кровати на меня уставились совершенно нечеловеческие глаза. В черноте этих глаз, затянутых кровавым туманом невыносимых страданий, горели беспощадными инквизиторскими кострами неподвижные зрачки умирающего человеческого существа.

До этого дня Ван Ваныч находился под постоянным воздействием наркотических средств и снотворных препаратов, что исключало возможность его долгого сохранения в сознании. Он практически не приходил в себя.

Теперь же взгляд его был совершенно ясным, осознанным и пугающим.

– Сделай это, парень! – сказал он странно изменившимся голосом, который казался мне чужим, и попытался поднять свою руку.

Я потерянно смотрел в его глаза, горящие адским пламенем боли. Его зрачки словно притягивали мой взгляд. Угнетающее молчание заполнило комнату.

– Сделай! – тяжело прохрипел он. – Ты слышишь меня?

– Что сделать? – тупо переспросил я, пытаясь уклониться от тягостного для меня разговора.

– Помоги мне уйти!

В его голосе зазвенела сталь металлического троса, натянувшегося тугой струной от неподъемного груза.

– Что мне нужно сделать? – вновь переспросил я, стараясь хоть как‑то оттянуть время.

– Последний укол! – и его голос оборвался в приступе кашля.

Аппаратура мониторинга тут же отреагировала тревожными сигналами, указывая на критическое состояние пациента. Я подошёл ближе к его кровати, успокоил монитор, взял шприц со столика и уже собрался сделать Ивану Ивановичу новую дозу наркотика, но он перехватил мою руку.

– Сынок, – свистящим сиплым шёпотом проговорил он, – смерти нет! Есть только страдание слабой человеческой плоти! Ты не убьёшь меня, я уже мёртв! Как врачи, мы оба это знаем! Ты просто освободишь меня от этой разлагающейся заживо плоти! Ты же знаешь, как это делается?! Эта инъекция должна быть последней!

Он замолк и упорно смотрел на меня тяжёлым, полным невыносимой боли и отчаяния взором.

Конечно же, я знал, как быстро и безболезненно отправить человека туда, откуда никто не возвращается. Ведь по своей сути наркоз – это искусственно созданное состояние, при котором человек некоторое время балансирует на грани жизни и смерти. И в руках врача – вытащить его из этого состояния или же послать за грань того, что мы называем жизнью!

Но сейчас, глядя в глаза нашего Ван Ваныча, который был моим самым строгим и авторитетным наставником, и видя, во что превратился этот недавно казавшийся несгибаемым человек, я не находил в себе сил и решимости совершить то, о чём он меня просил.

Ван Ваныч всегда презирал смерть; мало того, он всегда с ней сражался, как разъярённый берсерк. Больных, которые умирали на его глазах – будь то операционный стол, или противошоковая палата, или ещё какое‑то место больницы, – он реанимировал с каким‑то маниакальным упорством, пытаясь вырвать их из холодных рук смерти. И только трупные пятна и окоченение заставляли его отступить.

Сейчас же он сам был во власти своего вечного и непримиримого врага; мало того, он решил сдаться ему и просить у него пощады. Мой разум боролся с чувствами, а те, в свою очередь, разбивались о гранит морали. Ван Ваныч всегда учил меня никогда, ни при каких обстоятельствах не идти на убийство, какие бы железные аргументы ни были предложены.

А сейчас он сам толкал меня перейти эту запретную черту.

Я понимал, что он прав и я разговариваю, по сути, уже с мёртвым человеком, потому что всё, что у него осталось в этой жизни, – это постоянная нестерпимая, выматывающая боль. Стоило ли держаться за эту жизнь, если это жизнь – сплошная непрекращающаяся невыносимая боль, после которой ты всё равно умрёшь?

К горлу подкатил ком, на глаза выступили слёзы. Дрожащими руками я взял шприц и, пропальпировав локтевой сгиб Ван Ваныча, сделал ему внутривенную инъекцию обычной дозой наркотического анальгетика. Вдруг я почувствовал, как он легко коснулся моей руки. Подняв полные слёз глаза, я увидел, что он улыбнулся и ободряюще кивнул мне.

И тут меня осенило!

– Чёртов Ван Ваныч! Это была проверка. Последний экзамен от моего строгого учителя!

Его не сломали: ни многочисленные операции, ни месяцы непрекращающейся, невыносимой, нечеловеческой боли. Он остался несломленным и уходил настоящим бойцом: проигравшим свою последнюю схватку со смертью, но не сдавшимся. До самого последнего мгновения он был верен своим медицинским принципам: «Не навреди!» и «Не убей!». Он всё видел, всё понял и остался доволен своим учеником!

Больше я уже не мог сдерживаться и, чтобы не разрыдаться перед своим учителем, как сопливый мальчишка, опрометью выскочил из палаты на лестничный марш. Заскочив в пустую курилку, я прислонился к стене; слёзы катились неудержимым потоком, в горле стоял ком, а в голове была пустота. Сознание обожгла шальная мысль: только бы никто не вошёл в курилку и не увидел меня в таком состоянии. Прислушался.

Из‑за стены, где находился кабинет завхоза, доносился ядреный многоэтажный мат. В этом замысловатом вологодском кружеве непереводимых идиоматических выражений иногда проскакивали вполне осмысленные фразы на общепринятом литературном языке:

– Михалыч! Ты когда свой строительный мусор уберёшь с моей территории?! – спрашивал завхоз своего невидимого собеседника.

И после минутной паузы вновь слышался его раздражённый голос:

– Михалыч! Ты радуйся, что твои долбозавры успели закончить ремонт крыши до дождей, а то бы я сейчас с тобой так ласково не разговаривал!

– Ну да! Ну да!.. – вторил завхоз своему невидимому оппоненту, по‑видимому, разговаривая с ним по телефону.

– Михалыч, объясни‑ка ты мне, старому дурню: за каким ху… (раскат грома) твои джамшуты обрезали контур заземления на больничном корпусе?!

– Что? – переспросил удивлённым голосом завхоз.

Дальше снова раздался убойный поток забористого русского мата, которым с незапамятных времён на Руси изгоняли из человека бесов и прочую вселившуюся в него нечисть или просто несусветную дурь.

Немного успокоившись, я вытер лицо внутренней стороной своего медицинского халата и на ватных ногах побрёл обратно в палату.

Ван Ваныч был мёртв! Монитор пронзительно пищал; по экрану двигались две одинаково ровные линии, напоминающие боковые разметки дороги – той самой, которую называют дорогой в один конец. Его голова на подушке чуть повёрнута к двери. Складки и морщины на лице Ван Ваныча разгладились, и в полутьме палаты лицо казалось ровным и помолодевшим. В его распахнутых глазах застыло вселенское спокойствие; тьма из них исчезла, заполнив их полным умиротворением. Глаза смотрели на белый потолок палаты.

Как заворожённый, я смотрел на это преображение – «Смерть‑избавительница». Ван Ваныч обрёл своё долгожданное избавление от страданий и вечный покой.

Я медленно подошёл к окну. Немного постояв в задумчивости перед запотевшим окном, я открыл его и распахнул настежь. В палату ворвался свежий, влажный воздух, густо пропитанный озоном июльской грозы. На улице лил дождь.

Так я и стоял у окна, держась руками за обе створки распахнутого настежь окна, когда совсем рядом ослепительно сверкнула молния, а мне в грудь ударил её высоковольтный разряд. Моё сознание сжалось в одну маленькую светящуюся точку, словно изображение на отключившемся после короткого замыкания экране монитора.

Когда через секунду прогремел гром, палата уже погрузилась в непроглядную мглу. В углу чадила обуглившаяся проводка медицинской аппаратуры, серые клубы дыма вырывались на улицу из открытого настежь окна. Воздух помещения наполнился сероватыми снежинками пепла, которые, кружась под потолком палаты, в медленном хороводе плавно оседали вниз, покрывая равномерным слоем всё вокруг.

На запотевшем оконном стекле осталась надпись, которую я написал пальцем в задумчивости стоя у окна:

Смерть достанет тебя рано или поздно!

Единственное, что ты можешь сделать – это сопротивляться! – Ван Ваныч.

## Глава 2.

Терминатор: Мне нужна твоя одежда, ботинки и мотоцикл.

Байкер: Ты забыл сказать «пожалуйста».

Terminator: I need your clothes, your boots and your motorcycle.

Biker: You forg