# Дело №306

Матвей Давидович Ройзман+

Матвей Ройзман (1896–1973) – видный советский писатель, друг Сергея Есенина – по праву считается одним из создателей и лучших мастеров детективного жанра в нашей стране. Загадочная интрига, твердая логика следствия, хорошее знание работы милиции – вот что отличает эту уникальную книгу, которая держит вас в напряжении с первой до последней страницы. Это не просто детектив! Для современного читателя «Дело № 306» – это энциклопедия советской жизни, увлекательная и правдивая. Эту книгу любят и ценители остросюжетного жанра, и те, кто неравнодушен к чувству ностальгии по советскому прошлому, по его благородным людям, которым противостояли коварные враги. У этой повести два пласта: уголовный и шпионский. Темный мир взаимосвязан – и он мешает гармоничному существованию советского человека. Но сотрудник милиции Мозарин на страже порядка. Он мужествен и проницателен. А нам остается следить за его действиями и мыслями с наслаждением и сопереживанием. Недаром экранизация этой книги стала самым популярным советским милицейским детективом.

# Матвей Ройзман. Дело № 306

Тайный фронт


© Ройзман М., 2024

© ООО «Издательство Родина», 2024


Матвей Ройзман


## Суровое обаяние угрозыска

Много лет в советской литературе считалось дурным тоном писать об уголовных преступлениях, о работе милиции… Зачем ворошить эту грязь? Но читатели всегда любят остросюжетные книги. Как же без преступников и сыщиках? На одних контрразведчиках кашу не сваришь. Поэтому писатели скрестили шпионскую тему с уголовной – и получилось совсем недурно. Новые подходы к милицейской теме проявились в хрущёвском СССР, когда ежедневная жестокость войны подзабылась, мирный быт потихоньку налаживался и рассказы о преступлениях могли производить сильное впечатление. Именно тогда стали выходить на экраны фильмы о милиции (а не только о контрразведчиках). Лучшим из них можно признать «Дело № 306» режиссёра (не путайте его с тезкой и однофамильцем-писателем!) Анатолия Рыбакова (1956) – очень логичный, динамичный и захватывающий рассказ о следствии, которое всё-таки приводит к иностранной шпионке. Встречей со шпионом, как известно, завершается и милицейская история «Дело пёстрых» (1958). Зато авторы «Ночного патруля» (1957) обошлись без шпионского следа: клубок убийц, воров и расхитителей распутывает рассудительный комиссар милиции (Л.Свердлин), который сидит на простоквашной диете, но при случае может и приём из самбо продемонстрировать. От этого фильма началась традиция мирных милицейских историй – без международной политики.


Дело номер 306 – киноплакат


Заметным явлением стали фильмы Герберта Раппопорта о молодом сотруднике ОБХСС Александре Алёшине (А.Збруев). Впрочем, из трёх фильмов цикла («Два билета на дневной сеанс», 1967, «Круг», 1972, «Меня это не касается», 1976) полноценной удачей был только первый. Д.Горелов в 2002 году связал эти фильмы с американским жанром «film noir, черного кино – падчерицы американского послевоенного криминала». Действительно, преступный мир у Раппопорта пропитан опасной порочной романтикой сбившихся с пути красоток и тяжёлых мужских кулаков. Горелов убедителен: «Притягательность вестернизированных малин с торшерами, коктейлями и заграничными журналами, особая аура прибалтийского транзита, разор свежих могил с очными ставками над гробом, в котором скрипичный футляр, в нем драгоценности, а в них как кощеева смерть, – вся эта пряная таинственность графично контрастировала с акварельными шестидесятническими свиданиями под зонтом, реками озабоченных прохожих на улице и дневной, легальной жизнью лейтенанта ОБХСС Александра Алёшина». Об Алёшине нужно сказать особо – получился очень современный городской парень, а совсем не сухарь-отличник. Ему к лицу и одёжка, и молодёжная московская скороговорка тех лет. Очень уж Збруев-Алёшин подошёл к торшерному свету шестидесятых, а по обаянию не уступал самым колоритным любимцам официантов – расхитителям.


Жеглов и Шарапов


Пятисерийный «фильм на одну неделю» «Место встречи изменить нельзя» резко выделялся из ряда кино и теледетективов. Режиссёру Станиславу Говорухину удалось каждую эпизодическую роль превратить в праздник. Реплики и гримасы Копчёного-Куравлёва («Вы бы сняли пиджачок, гражданин начальничок?»), Маньки Облигации-Удовиченко («Не бери на понт, мусор!..»), Ручечника-Евстигнеева («Лучше в клифту лагерном, на лесосеке, чем в костюмчике у Фокса на пере») очень быстро стали фольклором, их изображали два поколения зрителей. Но главное – в этих сериях наконец-то была дана воля дьявольскому обаянию Владимира Высоцкого.

Его Жеглов нахрапист и самоуверен. Нередко он закипает от ненависти к тем, кто знай себе воровал, пока страна воевала и продолжает воровать в условиях послевоенной разрухи. Классическое противопоставление «злого» и «доброго», «жестокого» и «гуманного» следователя в «Месте встречи» обостряется. Скажем, в кинофильме 1972 года «Инспектор уголовного розыска» конфликт лишь был намечен, а второстепенный недостаточно интеллигентный следователь легко посрамлялся. Можно вспомнить «Жестокость», где отрицательный начальник угрозыска не стесняется в средствах, как Жеглов. Но начальник из «Жестокости» – личность малосимпатичная, а капитан Глеб Георгиевич Жеглов всё-таки стал любимым персонажем популярнейшего сериала. И жегловская манера лес рубить так, чтобы щепки летели большинству зрителей была ближе гуманного буквоедства Шарапова. Вроде бы по сценарию Жеглов и в деле Груздева, и в операции по захвату банды «Чёрная кошка» допустил немало промахов: поддался первому подозрению и посадил невиновного доктора, который раздражал респектабельной интеллигентностью. Потом не сумел проследить за бандитским фургоном «Хлеб», едва не упустил банду, едва не погубил Шарапова. Зрители всё прощали Жеглову за страсть и ярость.

Перед 1980‑м в обществе царило олимпийское спокойствие. Именно в это время Говорухин, вслед за Вайнерами, вспомнил о жестоком послевоенном бандитизме, вооружённом пистолетами и обрезами. Большинство наших современников ориентируется в послевоенных годах именно по «Месту встречи…», где солдат угощал Жеглова «союзническими» папиросами «Камель». Говорухин не стеснялся не по-советски жестоких сцен, в фильме несколько кровавых убийств, снятых с напряжением и натурализмом. Это привлекало не меньше репризных диалогов и вкусных примет ретро.

Изначально у фильма был беспросветный финал: Жеглов убивает Левченко, боевого товарища Шарапова, который помог Володе заманить банду в ловушку. И тут разочарованный в Жеглове Шарапов узнаёт, что погибла его любовь – нежная Синичкина. Он забирает из детского дома ребёнка (когда-то Шарапов и Синичкина впервые посмотрели друг другу в глаза, устраивая жизнь этому брошенному ребёнку) и теперь будет отцом-одиночкой, храня верность трагической любви. Начальство подумало-подумало и решило не травмировать советского зрителя тяжёлым финалом. Эпизод с убийством Левченко оставили (кто видел – не забудет, как Жеглов-Высоцкий прицеливался, потом в колебании опускал руку и, наконец, стрелял по бегущему Левченко). А вот Синичкину оставили в живых. И ребёнка они будут воспитывать вместе: в новом финале авторы пошли на вполне оправданную сентиментальность.

Бандиты у Говорухина говорят на странном сказочном высокопарном языке, пересыпанном смачными фразочками – как индейцы у Фенимора Купера. Всё это звучало бы искусственно – если бы не общая атмосфера, которая заставляет поверить всему разом. К тому же утрированную манеру «орлов Горбатого» оттеняют мастеровитым реализмом актёры, окружавшие Жеглова и Шарапова в коммуналке и в МУРе. Да и Евгений Фокс (Александр Белявский) получился образцовым полувоенным повесой сороковых годов. А с каким первозданным шиком он входит в «Асторию»! – ни прибавить, ни убавить.

Имело смысл произвести немало провальных, средних и добротных милицейских историй, чтобы разразиться удивительным «Местом встречи…». Популярность сериала перешла в рекламные ролики, в названия кабаков, в субкультуры. Например, художники-примитивисты Митьки сделали из «Места встречи…» сущий культ! Согласимся с Алексеем Зензиновым: «О «Месте встречи» что ж писать – это любовь навсегда, это цитаты на любой случай жизни, нескончаемый праздник на несколько часов; нет женщины, ради которой я б оторвался от этого фильма». С годами популярность этой муровской истории только возрастала. В 1990‑е в историю Жеглова и Шарапова мы вглядывались пристальнее, чтобы не видеть Егора Гайдара и Бориса Моисеева, чтобы отгородиться от мира, в котором Горбатый стал орденоносцем и у Ельцина, и у патриарха, «смрадные гады» учат нас уму-разуму, а открытки «для кобелирующих личностей» преподносят как высокое искусство.

Цитатами из «Места встречи» аукаются разные поколения: каждый месяц фильм повторяют центральные телеканалы. Социологи анализируют – сколько миллионов россиян считают Глеба Жеглова идеалом? А есть и такие, кто согласен с Шараповым, что «мы не должны шельмовать», а иначе «это не закон будет, а кистень». «Место встречи» – никакой не «блокбастер», и не «культовая картина». Фильм с первых аккордов, с песни «Брянская улица» взлетел к надёжной славе. А от эры милосердия мы теперь дальше, чем в 45‑м и 79‑м. Только и остались ностальгические утешения.

А вот сериал «Рождённая революцией» («Комиссар милиции рассказывает») не блистал репризными фразами. Этот чёрно-белый телецикл вышел предельно серьёзным, с трагической патетикой и ароматом реализма. Пожалуй, в советском кино это был единственный детектив, концептуально лишённый юмора, да и обязательный оптимизм главных героев вышел суровым. По жестокому натурализму в сценах убийств «Рождённая революцией» не уступала «Месту встречи…». Главный герой – Коля Кондратьев (Е.Жариков) – в первой серии предстаёт наивным деревенским парнем, мастером кулачных боёв. Его берёт на воспитание сверхположительный рабочий Бушмакин (Шульгин), и вскоре они оба поступают на службу в уголовный розыск. А в последней серии генерал Кондратьев разгуливает по благополучной брежневской Москве в седом парике и морщинистом гриме: прошло около шестидесяти лет, и сын помогает генералу разоблачить уголовника-оборотня. Закадровый текст в этом сериале выдался чересчур официозный, выверенный с линией партии и МВД, на фоне индустриальной и парадной хроники. Уж так писали Гелий Рябов и Нагорный. Перестрелки и драки, гибель жены главного героя, суровое положительное обаяние Евгения Жарикова, смерть правоверного Бушмакина в блокадном Ленинграде, тревожная Москва осени 1941 года – всё это создало аскетическую, строгую атмосферу сериала.

С некоторым чувством превосходства авторы брежневской эпохи показывали скудную оснащённость чекистов и милиционеров первых лет советской власти. Неопытность, непрофессионализм первых защитников правопорядка контрастировала с компетентным подходом современных асов с Петровки и Лубянки.

Детективы часто и зло пародировали, критиковали – и, честно говоря, было за что – за штампы. Например, фильм Цуцульковского «Три ненастных дня» хочется назвать иначе: «Юрий Яковлев скучает». Видно, как трудно замечательному актёру перебарывать апатию к этой режиссуре и драматургии. Насколько азартнее, сочнее Яковлев озвучивал героя Юрия Коваля – тоже милицейского следователя – в мультфильме «Приключения Васи Куролесова». Своенравных актёров сла-абенькая драматургия утомляет быстро.

Две трёхсерийные экранизации поздних повестей Аркадия Адамова «Инспектор Лосев» (1982) и «Петля» (1983), а также пятисерийная история «Профессия – следователь» (1982) показывают не столько кризис жанра советского детектива, сколько предгрозовую духоту советского образа жизни. Обаятельный инспектор Лосев лихо дерётся модным каратэобразным стилем, лихо входит в контакт с дамами полулёгкого поведения. В этом фильме вообще было много драк, и даже действовал полупрофессиональный наёмный убийца. Вор на наших глазах обчищает номер воротилы теневого бизнеса в гостинице «Минск». Увы, нынче мы можем судить о ковровых дорожках снесённой гостиницы только по кинолентам… Индустриальный минималистский стиль этой брежневской гостиницы соответствует духу эпохи и фактуре «производственных» будничных милицейских историй. «Петлю» снимали в андроповский год, и это, право слово, чувствуется. Центральную роль угрюмоватого правдолюба следователя Васильева сыграл Леонид Филатов, а инспектор Лосев в этой мрачной картине погибает от шальной пули. Коррумпированный начальник главка (внимание, Андропов у власти!) доводил до самоубийства честную советскую девушку, как водится, идеалистку.

Советский подход к криминальной теме объединяет одно. Этот принцип лапидарно выразил Глеб Жеглов: «Вор должен сидеть в тюрьме». И мы обязательно должны видеть его крах, в том числе и моральный, чтобы оценить, как опасно и неуютно преступать закон.

Перестройка «смазала карту будня» – и лет через пять после премьеры мирные милицейские сериалы сразу перешли в разряд ретро. При этом «Место встречи изменить нельзя» с каждым годом горбачёвской перестройки и ельцинских реформ становился всё популярнее: преображённая реальность сороковых привлекала сильнее гиперреализма времён заката советской державы.

Но прежде, чем появляется сценарий, зачастую, выходит книга. Автор лучшего советского милицейского детектива Матвей Давидович Ройзман (1896–1973) был удивительным человеком. Про таких говорят – призванный революцией. Коренной москвич, в 1916 году он поступил на юридический факультет Московского университета. В 1918 работал переводчиком в Красной Армии, вел культурную работу в красноармейских и рабочих клубах.

В 1918–1920 годах он был членом нескольких литературных обществ, Ройзмана приняли во Всероссийский союз поэтов, где работал заведующим издательства. В 1920 году он вошел в литературный орде имажинистов, стал секретарём организованной есенинской «Ассоциации вольнодумцев». Стихи он писал, например, такие – о России:

Ещё задорным мальчиком
Тебя любил и понимал,
Но ты была мне мачехой
В романовские времена.

А разве ты не видела,
Что золотой пожар возник
От зависти и гибели
И человеческой резни?

Что снеговыми вихрями
Кружился выщипанный пух
И сам кружил притихшую
И сумасшедшую толпу?
И я, покорный пасынок,
Тужил, что вместе не погиб,
Тужил над жёлтой насыпью
Единоплеменных могил.

И ждал, пока ты, добрая,
Придёшь на утренней заре
Усталого и скорбного
По-матерински пожалеть.

И вот в пушистом пурпуре,
Седая, светлая, стоишь,
И слёзы, слёзы крупные
Сбегают на глаза твои.

Ах, что сказать мне наскоро?
Каких же не хватает слов?
И я целую ласково
Морщинистый, спокойный лоб.

Ведь я задорным мальчиком
Тебя любил и понимал,
Но ты была мне мачехой
В романовские времена.

весна 1923


Сергей Есенин в окружении имажинистов


О, мне, быть может, и отрадно
Запеть на языке отцов
О том, что яхонт винограда
Так ароматен и пунцов.

Что так пленительны олени
С Ермонской голубой горы,
Так чётки притчи и веленья
И так торжественны пиры.

Так целомудренны законы
И первородные грехи,
Так любят посох Аарона
Воинственные пастухи.

И, может быть, в том чья-то милость,
Что тело смуглое моё
В славянском городе родилось
И песни севера поёт.

Душа же – белая голубка
Из девственной страны отцов —
Грустит о винограде хрупком,
Чей яхонт сладок и пунцов.

Он стал заметным и ярким литературным деятелем. В 1932 году на радио с успехом шла его пьеса «Король пианистов», которую поставил знаменитый актёр Осип Абдулов. И вдруг в середине 1930 – он обратился к жанру детектива, в котором переплетались милицейские и шпионские истории. И получилось мастерски! Жаль, что писал он в этом жанре немного. В последние годы работал над воспоминаниями о Есенине – фантастически интересными. Словом, перед нами книга большого мастера. И – его главная удача. А фильм, снятый по этой повести, пожалуй, остаётся одним из лучших в мире кинодетективов.


Арсений Замостьянов,

заместитель главного редактора журнала «Историк»

## Дело номер 306


1

В распахнутое окно со свистом ворвался ветер. Жесткие листья комнатной пальмы затрепетали с сухим шелестом. Клавдия Федоровна Былинская подбежала к подоконнику, сняла с него пальму, взглянула на небо и закрыла окно. Весь день на синем июльском небе не было ни единого облачка, а сейчас высоко над домами как бы дремал легкий, прозрачный полумесяц. Но с севера наплывали лиловые тучи.


На стенных часах уже без семнадцати минут десять! Муж обещал заехать за Былинской в половине десятого. Они собирались, сделав по пути на вокзал кое-какие покупки, успеть к дачному поезду, отходившему в десять двадцать пять. Видно, опять замешкался на службе – вероятно, вызвал директор треста… В последнее время это случалось часто. Клавдия Федоровна решила ехать одна. Переложив из плетеной сумки в небольшой чемодан кулечки и свертки, она оделась, взяла зонтик и вышла из квартиры.

Еще шумевшие на ступеньках подъезда подростки посторонились. Былинская вышла на улицу. На Тверском бульваре светились в полутьме молочные шары фонарей, бесшабашный ветер вздымал мелкий песок, задорно трепал листья на деревьях. Высоко над городом сияли глазастые звезды. К ним уже подбирался дымящий лохматый край тучи. На углу Пушкинской площади продавщица поспешно складывала букеты цветов в корзину. Ветер рвал из ее рук газету, которой она пыталась закрыть цветы.

Былинская поравнялась с пожилой женщиной. Та шла, наклонив голову, потом повернулась спиной к ветру, закашлялась.

– Вот это погодка! – сказала Клавдия Федоровна, придерживая рукой шляпу. – Недаром днем так парило.

– Да, – кивнула женщина, застегивая легкое пальто. – Быть грозе!

Былинская внимательно взглянула на нее: голос звучал молодо, но лицо иссечено морщинами. Из-под пестрого, веселого платка выбивались седые волосы. Женщина повернулась и зашагала вперед, Былинская – за ней. Им оказалось по дороге. Они пересекли площадь и пошли по правой стороне улицы Горького к площади Маяковского.

Тучи уже закрыли почти все небо. Месяц с минуту просвечивал сквозь лохматую тучу, как китайский фонарик, затем сразу погас. С дробным стуком упали крупные капли дождя, печатая на асфальте мостовой черные звездочки. На углу переулка незнакомка, сойдя с тротуара, стала переходить мостовую. Ослепительно-рыжая молния рассекла тучи, и в мгновенном, призрачном свете Былинская увидела, что на ее случайную спутницу летит автомобиль. Та метнулась в сторону, потом неловко побежала. В ту же секунду раздался пронзительный вопль, заглушённый раскатом грома и шумом бурно хлынувшего ливня.

«Почему шофер не дал ни одного гудка? Ведь он видел ее, видел!» – подумала Клавдия Федоровна, раскрывая дрожащими руками зонт.

Милиционер-регулировщик, стоявший неподалеку, бросился наперерез автомобилю. Шофер так резко вильнул машиной, что ее занесло по мокрому асфальту вбок. Она сшибла регулировщика, рванулась вперед и скрылась за углом ближайшего переулка.

На мокром асфальте лежали два неподвижных человека… Через две-три минуты прибежал постовой милиционер. С помощью прохожих он перенес в угловую аптеку женщину и своего товарища. Дежурный фармацевт хлопотал возле пострадавших, стараясь привести их в чувство. Женщина не подавала признаков жизни. Регулировщик открыл было глаза, но веки его тотчас же бессильно опустились.


Постовой вызвал по телефону машину «скорой помощи» и сообщил о происшествии дежурному по городской милиции.

Записав донесение постового, дежурный позвонил в отдел регулирования уличного движения. Лейтенант Михаил Дмитриевич Мозарин получил приказ выехать на место происшествия.

2

Открытое лицо Мозарина, его серые с хитринкой глаза располагали к себе. Отличный покрой кителя, подтянутость и выправка выдавали в нем столичного офицера милиции. Вообще лейтенант был, как говорится, ладный парень: строен, щеголеват, движения уверенные и точные, как у тренированного спортсмена. Каждый, кто схватывался с ним в самбо, сразу попадал в сильные, на редкость цепкие руки.

Недавно демобилизовавшись из армии, лейтенант был еще полон фронтовыми воспоминаниями. Он видел себя в маскировочном халате с гранатами, ножом и пистолетом за пазухой, бесшумно ползущим со своими товарищами в разведку. Услыхав отдаленный шум или увидев взмывающую в небе ракету, он, припадая к земле, вползал в ложбину или кусты и как бы растворялся во мраке. На фронте Мозарин научился по хрусту сучка, звуку вкрадчивых, почти неслышных шагов, легкому покашливанию точно определять, сколько метров отделяет его от врага, умел неслышно и ловко накинуть на голову «языка» мешок.


Фильм шел во многих странах


Старшина разведроты, встречая их, охотников за «языками», словно отец сыновей, отводил в приземистую, вросшую в землю баньку, топившуюся «по-черному», и после баньки торжественно отдавал каждому документы. Потом, угощая хлопцев солидной гвардейской чаркой, старшина пускался в рассказы о легендарных приключениях и подвигах армейских разведчиков, начиная с первых месяцев войны. Старшина был великим знатоком фронтовой бывальщины и мог рассказывать часами. Сам он недавно вернулся из госпиталя и не мог еще участвовать в дерзких вылазках разведчиков, но был замечательным хранителем боевых традиций батальона и отличным наставником молодежи.

От старшины Мозарин перенял хитроумную науку чтения и расшифровки различных следов: человека, животных, автомашин, танков. Эта наука пригодилась теперь, когда он вступил в ряды московской милиции и его профессией стало расследование автомобильных аварий, катастроф, наездов на пешеходов. Да, что поделаешь, именно так: расследование наездов автомобилей на пешеходов… Слов нет, конечно, наш лейтенант, как и все молодые следователи, мечтал о более громких, сложных и запутанных делах, которые бы он с опасностью для жизни молниеносно и блестяще распутывал!

Выслушав приказания начальника, Мозарин четко повернулся кругом и пошел к выходу. Надевая фуражку, он по военной привычке приставил к носу и кокарде ребро ладони, чтобы головной убор сидел «по форме». У двери он снял с гвоздя непромокаемый плащ и выбежал из комнаты, ухитрившись надеть его, когда спускался по лестнице к уже ожидавшей его машине.

– Здравствуйте, товарищи! – бодро сказал он, захлопывая за собой дверцу автомобиля и чувствуя, как за шиворот ползет холодная капля.

Машина помчалась под бушующим звонким ливнем. Вместе с лейтенантом в машине ехали пожилой дежурный врач и молодой эксперт научного отдела Надя Корнева.


Товарищ Мозарин за работой в милиции


Как случилось, что девушка, готовившаяся было в аспирантуру химического института, вдруг пошла работать в научно-технический отдел Управления милиции? Еще в школе она увлекалась химией, писала содержательные доклады в научном кружке юных химиков, не раздумывая, поступила в Институт имени Менделеева. Но однажды Наде попалась под руку в кабинете отца, известного хирурга, книга по судебной медицине. Эта отрасль криминалистики очень заинтересовала ее, увлекла. Отец познакомил Надю с судебно-медицинским экспертом. Она побывала вместе с ним в криминалистической лаборатории. И девушка твердо заявила родителям: «Буду химиком-криминалистом! Химия поможет раскрывать самые загадочные преступления!» Мать встревожилась: она жаловалась всем, что ее дочку влечет к себе «мир ужасов». Но Надя упрямо стояла на своем. Окончив институт, она стала сотрудницей научно-технического отдела Уголовного розыска. Для получения специальных знаний отдел командировал ее на курсы при Институте судебной медицины. Так, в двадцать три года Надя Корнева обрела профессию, которая захватила ее целиком.

Лейтенант Мозарин чувствовал к Наде некоторую неприязнь. Уж очень независимо она держала себя, иногда даже подшучивала над ним. И он, чуть сердясь и посмеиваясь над собой, вспоминал, как в детские годы кипятился, когда какая-нибудь озорная девчонка вмешивалась в мальчишеские игры. Мозарин понимал, что Корнева своей тонкой и скрупулезной работой помогает розыскам, но все же при встречах ершился и не мог удержаться от колкостей. Надя отвечала тем же.

Мозарин оглянулся на девушку. Взгляды их встретились.

Лейтенант с подчеркнутой любезностью сказал:

– В такую погоду, Надя, я не очень надеюсь на химию… Сплошное аш-два-о. Все смоет…

– А вы и в хорошую не надеетесь на науку! – с милой улыбкой ответила Корнева.

Машина остановилась.

В аптеке толпились пережидавшие ливень люди. Мозарин, Надя и врач пробрались в кабинет управляющего, где лежали регулировщик и неизвестная женщина. Постовой доложил лейтенанту о том, что произошло. Но много ли он мог рассказать? Ведь самый момент катастрофы он не видел, лишь издали заметил автомобиль, бешено выскочивший из переулка.

Лейтенант наклонился к регулировщику. Тот приоткрыл глаза, губы его дрогнули: он пытался что-то сказать. Вслушиваясь в едва уловимый, прерываемый судорожными вздохами шепот, Мозарин узнал, что «Победа» мчалась с незажженными фарами, наехала на женщину, потом, резко повернув, сбила с ног его, регулировщика. Милиционер откинул голову, замолчал. Мозарин с безмолвным участием посмотрел на него. Он по своему опыту знал, как трудна работа регулировщика в таком городе, как Москва, да еще на центральной улице.

На первый взгляд кажется, что милиционер, играючи, поднимает и опускает жезл, время от времени предостерегая свистком рассеянных пешеходов. На самом деле работа регулировщика очень напряженная, изнуряющая, требующая мгновенной реакции. Это беспрерывное утомительное наблюдение за сотнями машин и потоком пешеходов. В какую-нибудь секунду надо рассчитать – удачно ли проедет автомобиль, автобус, троллейбус, перехватить нарушившую правила движения машину, предупредить образование «пробки» на перекрестке в «часы пик». Регулировщик сразу определяет наметанным глазом, что за водитель сидит за рулем: не новичок ли он, не дремлет ли, ведя машину, – не пьяный ли «лихач». И кто этот пешеход, который пересекает улицу в неположенном месте: больной, близорукий, замечтавшийся? Дежурство регулировщика – это часы напряженной бдительности среди водоворота уличного движения.

– Узнайте, как фамилия этого товарища, его адрес! – приказал офицер постовому. – Надо известить о случившемся его родных.

Женщина лежала без сознания. Ее голова и правая нога были уже забинтованы. Дежурный врач, складывая резиновые трубки фонендоскопа, покачал головой: вряд ли пострадавшая выживет…

Корнева тщательно осмотрела через лупу пальто пострадавшей – она искала отпечатка шин. Но шелк не сохранил их характерного рисунка. В карманах не нашлось никаких документов. Лишь в правом оказалась горсть мелких клочков бумаги, исписанных с обеих сторон. Корнева завернула их в пергаментный лист и опустила в свою служебную сумку.


Киноплакат


В кабинет вошли санитары «скорой помощи», осторожно положили на носилки пострадавших и унесли их.

Корнева и врач уселись за стол. Девушка начала писать акт. Мозарин опросил очевидцев. Его особенно заинтересовали показания Былинской. Клавдия Федоровна рассказала все подробно, начиная с той минуты, когда увидела неизвестную женщину. Лейтенант спросил, не слышала ли Былинская автомобильных сигналов?

– Какие там сигналы! – ответила Былинская. – Машина мчалась прямо на нее…

– Фары были зажжены?

– Нет! Оттого она и спохватилась так поздно, оттого так и заметалась.

– Номера машины не видели?

– Приметила при блеске молнии последние цифры: восемьдесят пять.

– А какого цвета и какого типа машина?

– Серебристая «Победа».

– Вы разбираетесь в марках автомобилей?

– Слава богу, на своей три года езжу. Теперь она в ремонте…

– Может быть, вы запомнили, как выглядел шофер?

– Нет, зря не стану говорить. Мелькнуло за стеклом что-то белое… Может быть, рубашка…

Большинство очевидцев подтвердило: автомобиль – серебристый, марка – «Победа», фары погашены. Но никто не успел заметить номера, разглядеть шофера. Только экономист Новосибирского строительного треста Петр Иванович Грунин – словоохотливый франтоватый человек средних лет, с тонкими усиками, в зеленой шляпе и с большим ярко-красным портфелем в руках, – сообщил, что, идя в аптеку за содой, подошел к стоящей в переулке, недалеко от угла, машине «Победа», чтобы попросить спичку. Но у шофера спичек не оказалось. Вглядевшись, Грунин увидел, что за рулем сидит девушка лет двадцати – двадцати двух, в белом платье. Именно эта машина через минуту обогнала его в переулке на огромной скорости и при выезде на улицу Горького сшибла женщину.

– Пожалуйста, поподробнее опишите внешность водителя, – попросил Мозарин.

– Если бы знал, что это понадобится, уж я бы рассмотрел ее как следует! – вздохнул Грунин. – А так, знаете, очень спешил – ведь хлынул дождь. Одно могу сказать: на лицо – приятная! Я немного отошел от машины, как она резко взяла с места и обогнала меня.

– Номер видели?

– Тоже только окончание. По-моему, гражданка Былинская ошибается: не восемьдесят пять, а тридцать пять.

– Может, и тридцать пять, – согласилась Клавдия Федоровна. – Машина мчалась быстро – я могла и ошибиться.

– Вы, гражданин Грунин, уверены, что это та самая машина, которая наскочила на людей?

– Да. Я шел по тому же направлению, куда она поехала. Буквально через минуту услыхал крик, потом свисток милиционера.

Лейтенант записал адрес Былинской. Грунин был в столице проездом и, дожидаясь свободного номера в гостинице, ночевал то у одних знакомых, то у других. Экономист спросил номер телефона Мозарина и старательно вывел цифры в своей записной книжке.

Лейтенант надеялся, что найдутся какие-нибудь вещественные доказательства на мостовой. Обычно, если автомобиль наезжал на человека, разбивались стекла фар, а иногда и электрические лампочки, на дороге оставались осколки. По форме и материалу стекла определяли марку машины; по характеру осколков – какой фаре они принадлежали. Если линии излома этих осколков и уцелевших в фарах совпадали, это служило уликой против шофера.

При наезде автомобиля на человека могли помяться буфер, решетка радиатора. Часто в радиатор попадали осколки. Все эти повреждения передней части кузова легко бросались в глаза, и оповещенные о них милиционеры задерживали шофера-лихача. Если это не удавалось сделать на улицах, то по тем же признакам искали машину в гаражах.

Ливень затихал. Люди выходили из аптеки на улицу. Мозарин вышел вслед за ними. В лицо дохнуло влажной прохладой, запахом мокрой листвы. Тротуары и асфальт мостовой блестели, как черные зеркала, в них зыбко отражались электрические фонари. Постовой подвел офицера к прикрытому брезентом месту катастрофы. Лейтенант тщательно осмотрел каждый сантиметр мостовой. Изредка он нагибался, тщетно пытаясь найти хотя бы крошечный осколок стекла. Стало ясно, что фары серебристого автомобиля не были повреждены. Но, по словам регулировщика, его сбило левой стороной кузова. Вероятно, эта сторона помята или поцарапана милицейским жезлом, который в момент наезда был в руках регулировщика.

Лейтенант вернулся в аптеку, спросил заведующего, кто из сотрудников остается на ночное дежурство. Фармацевт вызвал из рабочего помещения сотрудницу.

Худощавая брюнетка в черном платье с подкрашенными губами и подведенными глазами кивнула Мозарину. Через ее руку был перекинут белый халат, который она еще не успела надеть на себя.

– Что вам угодно? – с холодной учтивостью спросила она.


Худощавая брюнетка в черном платье


Лейтенант объяснил, что, вероятно, родные или знакомые неизвестной женщины спохватятся, станут ее разыскивать, может быть, зайдут в аптеку. Офицер просил немедленно известить его об этом по телефону. Написав в блокноте номер телефона и свою фамилию, он отдал листок дежурной. Она прочитала, вскинула ресницы и, поправляя костяную брошь с искусно вырезанным паучком, сказала:

– Хорошо, товарищ Мозарин. А если вы не окажетесь на месте, тогда как поступить?

– Запишите фамилию и адрес того, кто будет спрашивать о женщине, и позвоните мне еще раз.

– Все будет сделано, товарищ! Можете не беспокоиться.

Застегнув плащ, лейтенант взглянул на часы. Прошло два часа восемь минут с тех пор, как он приехал на место происшествия.

Корнева и врач уже сидели в автомобиле. Надя встретила Мозарина язвительным вопросом:

– Вы, конечно, уже нашли какие-нибудь следы серебристой машины, Михаил Дмитриевич?

– Очень туманные, Надя. А как у вас?

– Я не столь проницательна, не умею так быстро анализировать… Даже туманно…

3

Всем постовым, регулировщикам, милицейским патрулям и заставам было приказано задержать серебристый автомобиль марки «Победа» с окончанием номера «35» или «85», управляемый шофером-девушкой лет двадцати – двадцати двух. В приказе говорилось, что левая сторона кузова машины, возможно, помята или поцарапана; может быть, у нее испорчены тормоза.

В эту ночь милиционеры, каждый на свой лад, изощрялись, придумывая разные предлоги, чтобы останавливать и осматривать «Победы» серебристого цвета с шоферами-женщинами, не вызывая никаких подозрений. Однако серебристая машина с окончанием номера «35» или «85» так и не попалась им.

Утром в комнату, где работали уполномоченные ОРУДа, вошла Надя Корнева. Она отдала одному из офицеров химический анализ следов какой-то краски, потом положила на стол Мозарина прозрачный конверт.


Следствие ведет Мозарин


– Я сложила сюда клочки, которые нашла в кармане пострадавшей женщины, – сказала Надя.

– Узнали по записке имя или фамилию этой женщины?

– Нет, Михаил Дмитриевич. Я что-то мало поняла в ней. Может быть, вы разберетесь?

Офицер разложил на столе клочки, составил их и прочитал записку несколько раз, пожал плечами.

– Загадка не для детей младшего возраста…

– По вашему лицу видно, что она не по зубам и детям старшего возраста! – съязвила Корнева и вышла из комнаты.

Несколько озадаченный Мозарин посмотрел ей вслед. У этой девушки такое хорошее открытое лицо, – что правда, то правда! – чистые, синие глаза, милая, скромная улыбка, легкая походка. Почему она невзлюбила его? Зачем эти вечные колкости? Что он, дорогу ей перешел?

Лейтенант снова перечитал записку, на которой были наклеены аккуратно вырезанные из газет буквы и цифры:


Приказ № 672

День икс явитесь 22 ч. 30 м. район расположения 3КБ. По сигналу вместе с 311, 222, 483 нападение на дежурного 3КБ, обезоружьте, свяжите его, возьмите карту лист С-б, доставьте в УЮН. Сигнал – два свистка, длинный и короткий. У4БЛПИ.


На обратной стороне записки, в правом углу, была жирно-фиолетовыми чернилами зачеркнута строка.

Офицер подумал, что, вероятно, кроме номеров 311, 222, 483, другие тоже получили такой же приказ. Они нападут на дежурного пока неизвестного 3КБ и овладеют военной картой. Надо немедленно принять меры! Бить тревогу!

Мозарин положил записку в дело № 306 о происшествии на улице Горького, взял папку и бегом поспешил в кабинет к начальнику ОРУДа. Тот также встревожился, тут же позвонил начальнику Управления милиции и доложил о странной записке.

– Комиссар приказывает снять фотокопии этой записки и немедленно отправить ему, – сказал начальник, кладя телефонную трубку. – А вам приказано явиться к майору Градову и энергично продолжать следствие под его руководством.

Начальник дружелюбным взглядом окинул Мозарина и продолжал:

– Вам повезло, лейтенант! Я рад, что вы поработаете с Виктором Владимировичем, по его указаниям. Майор Градов – опытный, проницательный оперативный работник. Наши лучшие молодые работники – его воспитанники. Он ведь по совместительству преподает в нашей офицерской школе. В прошлом году стал кандидатом юридических наук. Вот как! Силен и в практике и в теории.

Еще на четвертом курсе юридического факультета Виктор Градов твердо решил стать оперативным работником милиции. Это решение пришло к нему после летней практики в районной прокуратуре. Знакомясь там с различными материалами, он особенно заинтересовался делами, поступающими из Уголовного розыска. Вначале его завлекла загадочность, сложность, запутанность некоторых преступлений. Потом, побывав в Уголовном розыске, он узнал о тонкостях оперативной работы, о связанных с ней опасностях. Ему рассказали о разлагающем влиянии уголовной среды на некоторую часть нашей молодежи. Он увидел, какой ущерб приносит преступность нашему обществу и как превращаются в опасных зверей люди, ставшие на путь уголовщины. Студент Градов понял: его место здесь, на переднем крае борьбы с преступным миром.

Окончив Московский университет, Виктор пришел в отдел, руководимый полковником И.А. Аникановым. Старый чекист стал учителем и другом молодого Градова и, как говорится, поставил его на ноги. Когда Аниканов перешел в министерство, он оставил в кабинете Градова портрет Феликса Эдмундовича Дзержинского, под которым можно было прочесть слова этого великого солдата пролетарской революции: «Чекистом может быть лишь человек с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками. Тот, кто стал черствым, не годится больше для работы в ЧК».


Мозарин и Градов


Теперь Градов работал старшим оперативным уполномоченным Уголовного розыска. Он блестяще раскрыл ряд запутанных преступлений, ликвидировал несколько преступных гнезд. Имя Градова становилось все более известным. Он выступал с докладами в научном обществе криминалистов, изредка москвичи читали в газетах сообщения и даже очерки о его расследованиях, но подлинная фамилия Градова, по его просьбе, при этом не упоминалась или заменялась выдуманной. Однако о некоторых сложных и крупных следствиях он предпочитал не рассказывать газетчикам: нельзя описать в двухстах-трехстах строчках тонкую, кропотливую и опасную работу, которую под его руководством вели десятки людей.

Не медля ни минуты, Мозарин отправился с делом № 306 в портфеле к Градову, радуясь, что будет работать по его указаниям.

Он осторожно постучал в дверь кабинета.

– Войдите! – послышалось в ответ.

Лейтенант молодецки расправил плечи, раскрыл дверь и браво шагнул в кабинет к письменному столу, собираясь доложиться «по всей форме». Но за столом никого не было. Он растерянно оглянулся.

В углу комнаты на диване сидел майор в синем штатском костюме и просматривал на маленьком столике газеты, держа в руках цветной карандаш.

Это был коренастый, широкий в плечах человек, со смуглым крупным лицом. Градову было лет сорок, но сильная проседь в темных волосах и резкие морщины на лбу старили его. Черные пристальные глаза и густые, жесткие брови придавали ему суровый вид, от которого становилось не по себе даже самым развязным преступникам. Но стоило майору улыбнуться, как это первое впечатление улетучивалось. Все те, кто часто общался с Градовым, отлично знали отзывчивость и даже мягкость майора, никак не соответствующие его грозной внешности. Впрочем, в напряженные часы работы он действительно бывал грозен и беспощадно требователен к себе и другим.

– Садитесь, лейтенант, – сказал Градов. – Нашли серебристую машину? Я уже ознакомился в общих чертах с делом.

– Нет, машину не обнаружили, товарищ майор.

– Установили, кто пострадавшая?

– Утром звонил в клинику. До сих пор она не пришла в сознание.

– И это все, что вы можете доложить?

– Нет, не все! – Мозарин протянул Градову конверт с таинственной запиской.

Майор взял конверт, развернул записку и, подойдя к окну, стал внимательно, через лупу, исследовать ее.

– Н-да… Любопытный, странный документик… Что-то не очень квалифицированный… – сказал он, усмехнувшись. – Однако займемся уточнением происшествия. В котором часу автомобиль налетел на неизвестную?

– В двадцать два ноль пять! Но, товарищ майор, готовится диверсия! «День икс» – может быть, сегодня, завтра… – волнуясь, говорил Мозарин. – Надо спасать дежурного!

– Ну, об этом особый разговор… Значит, все случилось до того, как хлынул ливень?

– Да! Но ливень смыл, разумеется, все следы. А главное, на мостовой не найдено ни одного осколка.

– Это легко поддается объяснению. Женщина поздно заметила, что на нее мчится машина, испугалась, стала метаться, споткнулась и упала. Автомобиль, видимо, наехал на нее, когда она уже лежала на мостовой. Понятно, что фары, переднее крыло и радиатор не коснулись ее.

– Так, – подтвердил Мозарин. – Но машина, очевидно, была неисправная. Сигнал не действовал, фары не включены, тормоза, наверное, тоже были не в порядке…

– Слишком много неполадок для одной машины, – задумчиво произнес Градов. – Какой шофер, зная, что его машина неисправна, будет лететь сломя голову, да еще в непогоду, в потемках? Нет! Тут что-то другое.

– Во всяком случае, товарищ майор, виноват шофер! Думаю, что можно выяснить, какие шоферы-женщины проезжали в этот час по улице Горького. Я поговорю с ними повнушительней!

Градов покачал головой.

– Вижу, что вы не наметили план расследования! – воскликнул он, поднялся с дивана и, опустившись в кресло напротив Мозарина, посмотрел на стенные часы.

– Шаблон в нашем деле может завести вас на ложную дорогу. – Градов взял со стола прозрачный мундштук, вставил в него сигарету, закурил и пододвинул портсигар лейтенанту. – Следствие – дело щепетильное, творческое, не терпит трафаретных, решений. Зачем собирать улики, разрабатывать версии, вести допросы? По-вашему получается, что поговоришь «внушительно» с подозреваемым – и дело в шляпе! А ведь признание далеко не всегда является истиной. Вот на Западе додумались сажать подследственного посреди комнаты с зеркальными стенами. Допрос ведется через небольшое отверстие. Когда ставится вопрос о виновности, комната освещается зловещим зеленоватым светом. Куда ни взглянет обвиняемый, он видит в зеркалах свое лицо, похожее на лицо мертвеца. Западные криминалисты считают, что самые закоренелые преступники в зеркальной комнате признаются во всем.

– Да, в таком положении что угодно скажешь! – воскликнул Мозарин. – Это вроде инквизиции!

– Но это еще не все. Иногда на Западе применяют так называемый психогальванометр, – продолжал майор. – Подозреваемому вкладывают в руку небольшую пластинку и через его тело пропускают электрический ток, напряжение которого отмечается гальванометром. Если полицейский задает вопросы невинного свойства, испытуемый, конечно, остается спокойным и прибор ничего не показывает. Когда же полицейский задает вопросы, которые волнуют испытуемого, его железы, как известно, выделяют пот. А влажная ладонь уменьшает сопротивление проходящему току, и это сейчас же отражает шкала гальванометра. Что и требуется! Стало быть, любой невинный человек, который волнуется из-за того, что полиция его в чем-то подозревает, может быть признан виновным.

– Зато «по-научному»! – усмехнулся Мозарин.

– Да, но это «наука» людоедов! – продолжал майор. – Как и пытки в старое время, так и зеркальная комната с зеленым светом, и психогальванометр, и другие подобные фокусы вынуждают у обвиняемого лишь формальное признание в преступлении. Сейчас наше советское право не считает голословное признание подозреваемого достаточным основанием для того, чтобы осудить его. Судебная практика знает случаи, когда по каким-либо причинам человек берет на себя вину в преступлении, которого он не совершал. Учтите, в уголовном мире нередко главари шайки или банды заставляют третьестепенного соучастника под угрозой смерти взять на себя всю вину, и таким образом матерые рецидивисты ускользают от возмездия. Вот недавно мальчишка, несовершеннолетний, вдруг признался, что именно он совершил ограбление склада, нанеся сторожу тяжелое увечье. А на поверку оказалось, что мальчишка этот – подставная фигура, хотя все улики формально говорили против него. Просто главари банды рассчитали: с паренька спросу мало, он несовершеннолетний, еще не был судим. А из колонии они обещали вызволить его. Так-то… Я говорю это для того, чтобы вы твердо уяснили: надо искать и находить объективные улики и факты. Материал оперативного работника, как и следователя, должен выдержать испытание при самом дотошном, придирчивом судебном разбирательстве. Не забудьте также, что особо опасные преступники умеют подчас подсунуть молодым работникам «приманку», на которую они и клюют. Надеюсь, лейтенант, для вас все ясно?

– Так точно! – Мозарин вскочил с кресла, но Градов опять усадил его на место. – Я ведь потому несколько сбит с толку, что у меня нет ну никакого следа. Вслепую иду, товарищ майор!

– Да… Преступник неизвестен, личность пострадавшей до сих пор не выяснена. Обстоятельства наезда удивительны по наглости. Фары погашены, сигнал молчит… – задумчиво произнес Градов. – Что ж, нам не впервые решать такие сложные алгебраические задачи. И еще эта дикая записка! … Возьмите ее, отдайте нашим научным сотрудникам и попросите восстановить зачеркнутую строчку…


Милиция за работой


Выйдя из кабинета Градова, Мозарин прошел в научно-технический отдел, в лабораторию, где производили химические, биологические и прочие анализы и экспертизы. Он столкнулся с Корневой в дверях, протянул ей записку и объяснил, что надо сделать. Девушка кивнула головой.

– Когда будет готово? – спросил лейтенант.

– У нас не залежится, Михаил Дмитриевич!

– А все-таки?

– Ну, через сутки.

– На одну строчку – целые сутки?! Значит, на десять строчек – десять суток, на сто…

– Тоже одни сутки. Ведь это же химия, а не заказ на пошив сапог: если одну пару можно стачать за три дня, то десять пар – за тридцать дней…

– Это можно и без химии сообразить, – ответил офицер, неудачно пытаясь сострить. И подумал: «Определенно, она на меня за что-то зуб имеет… Или чванится своим высшим образованием».

– А вы, пожалуйста, пораскиньте мозгами, – продолжала Корнева. – Об анализах и восстановлении документов надо иметь представление…

– Я предлагаю прекратить прения! – перебил ее Мозарин, чувствуя, что всерьез начинает сердиться. – Кто за?

– Я воздерживаюсь… – Девушка высоко подняла голову, и в ее глазах, казалось, вспыхнули синие искры. Она стремительно скрылась за дверью.

Лейтенант отправился в Городскую автомобильную инспекцию. Там по карточкам учетного стола он составил список гаражей, где можно было обнаружить и осмотреть серебристые «Победы», номера которых оканчивались на цифру «35» или «85». Выйдя из инспекции, он уселся в мотоцикл и поехал по гаражам.

4

День разгорался – сверкающий, знойный. Синий столбик большого термометра на стене районного Совета поднялся до тридцати шести. Над витринами магазинов спустили полотняные навесы. Посреди мостовой серый пони вез в ярко-желтой двуколке мальчика, следом, шевеля огромными, как лопухи, ушами, шествовал слон с красным ковриком на спине, а за ним вышагивал рыжий верблюд, впряженный в высокую двухколесную тележку, на которой восседал усатый мужчина. Яркий плакат на задке коляски оповещал о предстоящем карнавале в Зоопарке.

Объезжая гаражи, лейтенант осматривал машины, начиная от аккумуляторов и кончая запальными свечами. Конечно, занимаясь этим, он незаметно проверял радиаторы и левую сторону кузова всех серебристых «Побед». Но те следы, которые он искал, не находил. К тому же, проверяя путевки, он убеждался, что вчера, двадцать восьмого июля, эти машины ходили по маршруту, лежащему далеко в стороне от улицы Горького.

Объехав все записанные им гаражи, Мозарин спохватился, что совсем забыл о подмосковных гаражах. Зайдя в отделение милиции, он позвонил в областную автомобильную инспекцию. Там ему дали несколько новых адресов.

Шел пятый час, когда он выехал на загородное шоссе. Навстречу неслись легковые автомобили, грузовики, автобусы. Он затормозил свой мотоцикл перед полосатым шлагбаумом, возле которого стрелочник трубил в медный рожок. Справа из-за хвойного лесочка выглянул синий купол церкви, замелькали темно-красные крыши домов, выплыло четырехэтажное здание санатория, и вдруг, словно выпрыгнув из-за холма, выросли высокие мачты радиостанции.

Офицеру было жарко в куртке, шлеме и защитных очках. Он проехал шестьдесят километров, осмотрел все серебристые «Победы» и снова не нашел той машины, которую с таким рвением искал. Черт возьми! Где же этот проклятый автомобиль, изувечивший неизвестную?

Так спросил себя лейтенант, повернув мотоцикл в обратный путь. Офицер мчался мимо дач. В проглядывающих сквозь зеленую листву окнах уже загорался свет, пахло левкоями, резедой. Когда Мозарин выехал на шоссе, по обеим сторонам все чаще и чаще стали возникать электрические огоньки. Их становилось все больше, больше, и вдруг целый огненный рой понесся навстречу лейтенанту. Москва, Москва!

Вернувшись в десятом часу вечера, Мозарин сразу направился в кабинет Градова. Туда же спешила Корнева с очередными срочными анализами в папке.

– Ну как, восстановили зачеркнутую строку на записке? – спросил лейтенант.

– Нет, Михаил Дмитриевич, – ответила она. – Я все же опасаюсь выявлять ее реактивом: эта строчка может совсем пропасть! Безопаснее это сделать монохроматором (монохроматор – оптический прибор, с помощью которого выявляется невидимый текст), но у аппарата испортился трансформатор. Сейчас его уже перематывают.

– Пока вы проявите эту несчастную строку, – с досадой проговорил лейтенант, – диверсанты могут не только оглушить дежурного и похитить карту, но все ваши реактивы утащить!

– При всем желании я не могу ничего сделать на испорченном аппарате, а второго у нас нет!

– Что же, свет клином сошелся на вашем отделе!

– Нет, зачем же? Поговорите с майором. Если он прикажет, перешлем в другое место. А кстати, – добавила она не без ехидства, – вы уже расшифровали, что означает 3КБ, которому грозит диверсия?

Мозарин не успел ответить – они уже были у дверей Градова.

Войдя с Корневой в кабинет, лейтенант сказал;

– Разрешите доложить, товарищ майор?

– Докладывайте!

– Осмотрел все серебристые «Победы». Подозрений нет. Остались еще «Победы» с окончанием номера на те же цифры, но коричневые, зеленые, голубые…

Градов поднял руку и, слегка прищурясь, пристально посмотрел на молодого офицера.

– Отойдите к стене, лейтенант… Так… А вы, товарищ Корнева, поверните выключатель. Так… Еще раз! Еще!

С потолка хлынул слепящий свет двухсотсвечовых ламп. На несколько секунд все трое зажмурились. Снова послышался голос Градова:

– Посмотрите, товарищ Корнева, на куртку лейтенанта и скажите: какого она цвета?

Надя взглянула на покрытую густым слоем пыли куртку Мозарина.

– Серебристая, – ответила она.

– Правильно, серебристая! – обрадовано воскликнул майор.

С мальчишеским проворством он подскочил к графину с водой и подбежал с ним к ничего не понимающему Мозарину. Вынув из кармана носовой платок, Градов смочил его водой из графина и стал вытирать влажным платком пыль с куртки лейтенанта.

– А теперь какого цвета куртка, товарищ Корнева?

– Синего! – ответила озадаченная девушка.

– Правильно, синего, друзья мои! – Градов поставил на место графин и присел на ручку кресла. – Итак, при блеске молнии сильно запыленная синяя машина показалась всем серебристой. Ну а после этого она сразу попала под ливень, он умыл ее хорошенько, и естественно она опять сделалась синей. Вот почему она свободно прошла мимо наших постов. Вам все ясно, лейтенант?

– Да, товарищ майор! Надо искать синюю «Победу» с тем же окончанием номера, – ответил Мозарин.

5

Лейтенанта разбудил яркий луч солнца, упавший на его лицо. Он повернул голову и увидел за окном сияющее летнее небо, крышу с высокой антенной. Возле нее мальчишка вынимал из-за пазухи белых голубей и подбрасывал их в воздух. Птицы, часто взмахивая крыльями, уносились вверх, то превращаясь в белую точку, то снова возникая в синем небе.

Одеваясь, Мозарин взглянул на свой рабочий стол. На нем стояли аккумуляторы, моторчики, измерительные приборы, детали карбюратора, роликовые подшипники, электрические фонарики разных систем, лежали лампочки, шнуры, изоляционная лента – десятки разнообразных предметов. Мать, убирая комнату, тщательно вытирала каждую вещь, но всегда ставила ее на прежнее место. К этому приучил ее покойный муж, техник электрозавода, оставивший сыну в наследство весь этот запас технического имущества и горячую любовь к инструменту, приборам, механизмам.

На этом же столе стоял портрет отца в деревянной рамке. В начале Отечественной войны отец был сброшен взрывной волной фугаски с крыши дома, где он тушил зажигательные бомбы с командой жильцов-добровольцев. Милый, чудаковатый человек, страстный любитель старинных русских книг и словотолкователей, собиратель и сочинитель мудреных, шутливых изречений! Лучший друг детства, юности, суровый, вспыльчивый наставник, утешитель в невзгодах, сотоварищ веселых забав.

За завтраком Михаил рассказал матери о Градове, о том, как превозносят его работники милиции, о деле № 306, которое он ведет под руководством майора.

– Что ж, – тихо ответила она, покачивая головой, – может, твой Градов первый сыщик на земле! А не по душе мне эта служба. То ли дело – инженер!

– Что ты, мама! Чем хуже работа Градова? Ведь это тоже наука, да еще какая интересная. А главное – полезная работа, необходимая народу, и к тому же боевая.

– А по мне хоть бы ее вовсе не было, – не сдавалась мать. – Конечно, и мне хочется знать, найдешь ли ты эту девчонку, которая задавила женщину. Кто же она такая, бедняжка, эта пострадавшая?

– Ага! – воскликнул сын. – Видишь, и тебе ее жаль. Так о чем же разговор?

Мать отвернулась, не в силах сдержать улыбки.

По пути на службу лейтенант заехал в клинику. Дежурный врач сообщил, что регулировщик отделался переломом ребра. Завтра с ним можно будет говорить. У неизвестной женщины сильное сотрясение мозга, перелом ноги, травма лица. Она еще лежит в забытьи. Справок о ней никто не наводил.

Мозарин написал регулировщику несколько теплых слов, послал папирос. Из кабинета врача он позвонил в аптеку на улице Горького. Дежурная, которой он давал номер своего телефона, ответила, что, к ее огорчению, никто ни лично, ни по телефону не справлялся о пострадавшей.

На работу офицер приехал мрачный, злой, недовольный собой.

– Я понимаю ваше состояние, лейтенант: следствие становится трудным, – сказал Градов, выслушав его доклад.

– Да, товарищ майор, я заезжал в автоинспекцию. Удивляюсь, как же я не принял во внимание пыль на машине?

– Не надо расстраиваться, лейтенант, – успокоил его Градов и похлопал по плечу. – Составили список синих «Побед» с подходящими номерами?

– Да, – ответил Мозарин. – По-моему, одна «Победа» номер восемьдесят два – тридцать пять требует проверки в первую очередь. Она была угнана.

– Ого! Чья она? Когда ее угнали?

– Двадцать восьмого июля, около двадцати одного часа.

– Приблизительно за час до происшествия на улице Горького? Дело, лейтенант! – оживился майор. – Узнайте, кто нашел угнанную «Победу», вызовите его сюда. И поедем, посмотрим.

Через полчаса Градов, Мозарин и сержант милиции катили в дежурной автомашине по людным улицам. Летний день пылал. Люди жадно пили в киосках розовую шипучую воду, толпились возле лотков с мороженым. Из корзинок продавщиц весело выглядывали гвоздики, левкои и розы. На бульварах под липами играла шумливая детвора. Ребятишки лепили гречишники из сухого, горячего песка, перебрасывались мячами, гоняли на велосипедах.

Градов с улыбкой поглядывал на детишек, думая о своем шестилетнем Гоге. Еще в мае он перевез семью на дачу, приезжал туда каждую субботу. Отправляясь купаться, он сажал сынишку на плечи, заплывал с ним на середину реки и учил плавать, поддерживая рукой под животик. Возились они в воде «до посинения пупов», как шутил Градов. Дома жена растирала Гогу жестким мохнатым полотенцем, клялась больше не отпускать его с отцом на реку, но проходила неделя, и все повторялось снова.

Машина мчалась вдоль ограды Сокольнического парка. Совсем близко мелькнула вертящаяся карусель; под музыку радиолы пролетали вокруг синего шатра юноши и девушки на вороных конях и в расписных санках; чей-то сиреневый шарф развевался, трепеща на ветру.