Кирстен Уайт
Смерть в прямом эфире

Kiersten White

MISTER MAGIC

Copyright © 2023 by Kiersten Brazier

This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency

В коллаже на обложке использованы фотографии:

© FotografiaBasica / iStock / Getty Images Plus / GettyImages.ru;

© RTimages, Andrey_Kuzmin / Shutterstock.com / Fotodom

(Используется по лицензии от Shutterstock.com / Fotodom)

© Бурдова О., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Это мрачное, захватывающее чтение, с каждой страницей которого ты ловишь себя на мысли: герои подвержены эффекту Манделы или же все было на самом деле? И что вообще происходило на съемках этой программы, если она все же существовала? Атмосфера странного дома без дверей посреди пустыни, жуткая ведущая подкаста, воспоминания, которые взрослые герои пытаются восстановить. Благодаря вставкам со страницами из Вики, страницами блогов, статей и т. д. все больше погружаешься в эту книгу. В послесловии автор делится своей личной историей, которая в какой-то мере легла в основу этого романа. Обязательно прочитайте его, и вы иначе увидите все происходящее и поймете послание, которое автор хочет донести своим произведением.

Ольга Нестерова, редактор

* * *

«“Смерть в прямом эфире” захватывающая, часто по-настоящему пугающая, бесконечно увлекательная загадка. Представьте себе путешествие по Твин Пиксу в духе “Очень странных дел” и “Оно” Стивена Кинга».

ТЕРРИ МАЙЛЗ,

автор книги «ИГРА В КРОЛИКОВ»

«В этой увлекательной истории о поп-культуре и ностальгии по 90-м Кирстен Уайт полностью раскрывает свою захватывающую идею: воссоединение тридцать лет спустя актеров волшебного детского шоу, которое существует только в воспоминаниях зрителей. “Смерть в прямом эфире” ходит по сумеречной грани между чудом и ужасом, где разыгрываются все лучшие детские игры».

МЕЛИССА АЛЬБЕРТ,

автор серии «ОРЕХОВЫЙ ЛЕС»

«Немногие книги, которые я читал, передают чудеса и ужасы детства так блестяще, как “Смерть в прямом эфире”. Жуткий и глубоко ностальгический, он гарантированно выбьет из колеи любого, кто вырос на “Барни и друзья”, “Улице Сезам” или других детских шоу, или любого, кто когда-либо был ребенком. Эта книга вызвала у меня кошмары в лучшем смысле этого слова».

АНА РЕЙЕС,

автор бестселлера New York Times «ДОМ В СОСНАХ»

«Меня полностью увлекла “Смерть в прямом эфире” – уникальный триллер с интересными персонажами, чье прошлое скрывает давно забытые тайны».

КАРЕН КЛИВЛЕНД,

автор бестселлера New York Times

«Жуткое и удивительно трогательное исследование Уайт опасностей нотальгии обязательно завоюет поклонников».

PUBLISHERS WEEKLY

* * *

Всем, кто приходит ко мне с голодным взглядом и со скрытым отчаянием шепчет: «На что похожа жизнь после побега?»

Пролог

Ваша любимая детская передача ощущается как горячечный бред: сложно вспомнить ее, пока я не начинаю мурлыкать главную музыкальную тему. И – о, да! – сразу вижу в ваших глазах поток образов, мыслей, эмоций.

Потому что именно они всплывают в сознании. Не название передачи. (Как там – «Господин Волшебник»? «Волшебное представление»? «Время магии»? Кого ни спроси – версии немного отличаются.) Не сюжет либо отдельные выпуски. И даже не имена шести детей, которые казались не менее реальными, чем ваши настоящие друзья.

Вы вспоминаете именно свои ощущения от передачи.

Предвкушение, когда те ребята вставали в круг среди черных стен невыразительной студии, произносили волшебные слова и подбрасывали тот эфемерный плащ в воздух. Ужасное и прекрасное напряжение, пока ткань медленно, невыразимо медленно опускалась. Ожидание. Надежда. Всегда с легким чувством страха, что, может быть, в этот раз магическая вещь просто упадет на пол, и ничего особенного или замечательного не случится, чудо исчезнет. А потом облегчение. И вы, наконец, выдыхали и принимались хлопать, когда плащ изящно очерчивал фигуру самого Господина Волшебника.

Он тоже всплывает в памяти скорее впечатлением, чем реальным человеком. Цилиндр, аура могущества. Черный фон оживляет лишь красное пятно: подкладку плаща.

Как выглядел Господин Волшебник? Он был высоким, необъятных размеров. Нет, низеньким и худощавым. Без рук и ног. Вернее, с огромным количеством конечностей. Он был человеком. Или же марионеткой. Единственное, на чем все сходятся: никто не видел лица главного персонажа передачи. Вот только подумайте как следует: один раз вы всё же узрели его, правда?

Правда же?

Лишь музыкальная тема передачи является исключением для подводящей нас памяти. Даже столько лет спустя вы знаете ту песенку.

Ну же. Слова сейчас сами всплывут. Я начну.

В хоровод быстрей вставай, за руки возьмись,
А затем в темноте с друзьями покружись,
А потом глаза закрой и не открывай,
Про себя или вслух желанье загадай:
Господин Волшебник, скорее появись!

Разве вам не доставляет удовольствия эта мелодия? Будто магия снова ненадолго вернулась. Магия, которая всегда находилась рядом, которая всегда действовала.

До того самого дня, пока не пропала.

Интернет переполнен клятвенными заверениями тех, кто собственными глазами видел тот момент. Конечно, это невозможно, потому что передачу транслировали не в прямом эфире. Однако многие с пеной у рта заявляют, что смотрели телевизор как раз тогда, когда плащ просто упал на пол. А потом малютка Китти, самая юная из круга друзей, закричала. (Вы даже не помнили, что ту группку ребят называли «кругом друзей», пока не прочли это сейчас, однако смысл фразы кажется недостающим кусочком головоломки, который встал на свое место, верно? Тот круг, те друзья – ваши друзья.)

Некоторые утверждают, что Господин Волшебник исчез прямо на их глазах. Другие говорят, что видели, как декорации рухнули. А отдельные личности клянутся, что вся съемочная площадка загорелась. (Пожар случился позже, когда передачу уже прекратили показывать.)

Безусловно, никто из «очевидцев», которые делились своими яркими впечатлениями, на самом деле не наблюдали на экранах ничего столь жестокого, однако их пластичный разум заполнил зияющую темноту, пустоту, образовавшуюся на месте Господина Волшебника. На месте магии, которая, в конце концов, перестала действовать.

Но в этом-то и заключается суть детских воспоминаний: им нельзя верить. А в случае с этой телепрограммой их еще и невозможно подтвердить. Попытайтесь отыскать хоть один ее выпуск на любом из онлайн-видеосервисов. Бесполезно. Не осталось даже копий на кассетах или других носителях – ни официальных, ни нелегальных. Поэтому пусть вам и кажется, что вы помните передачу, на самом деле это не так.

В отсутствие записей, сценария или буквально хоть какого-либо вещественного подтверждения существования шоу я могу предложить вам кое-что ничуть не хуже: круг друзей.

Они, наконец, собираются вместе. Спустя тридцать лет после трагедии, приведшей к прекращению съемок и выбросившей детей из волшебного мира в реальный – что бы для них это ни значило.

Некоторых из героев передачи получилось найти без труда. Они сами горели желанием возобновить старые связи и предаться воспоминаниям. Следы остальных было практически невозможно отыскать. Однако у меня тоже припрятан туз-другой в рукаве.

Вы и сами не знали, что хотели увидеть это воссоединение, но теперь, мурлыкая под нос ту песенку, пытаясь выудить из дальних уголков памяти образ последних моментов передачи и вообразить, что чувствовали дети, ставшие вам друзьями, – о, сейчас-то вы ясно понимаете, что ничего не жаждете так отчаянно, как посмотреть на них. Правда?

Я тоже.

Итак, дорогие друзья, наконец-то нас ждет… Время магии!

Один

Проблема в том, что утром двери были открыты.

Вэл знает – отлично знает, – так произошло, вероятнее всего, потому что папе не спалось. Следовало привязать колокольчик к его пальцу накануне. Просто на всякий случай. Тогда она бы не обнаружила после пробуждения широко распахнутые створки дверей их кособокой лачуги.

Однако.

«Открытая дверь – это приглашение», – прошептала Вэл себе под нос. Поэтому она всегда плотно притворяла створки. Нужно будет попросить одного из разнорабочих фермы соорудить что-то вроде запорного механизма и смонтировать повыше, вне досягаемости отца.

Это должно помочь. Так что пора прекратить волноваться.

Конечно же, внушение не сработало. Вэл переживала целое утро во время уроков по верховой езде, переживала во время обеда в лагере, полном застенчивых подростков предпубертатного возраста; переживала во время дневных занятий и потом, во время дополнительных тренировок по выездке и во время уборки. Все то, что обычно доставляло огромное удовольствие, особенно наведение чистоты – ведь родители платили небольшое состояние, чтобы их дочери могли провести время за тяжелым трудом, который Вэл ненавидела сильнее всего, – затмило ощущение беспокойства.

Хотя к концу дня она почти сумела избавиться от тревоги. Иногда открытая дверь бывает просто открытой дверью. Не обязательно за всем таится зловещий смысл.

Одна из девочек, Лола, веснушчатая, обгоревшая на солнце, поднимает руку:

– Мисс?

– Ты сама знаешь, где находится туалет, – отвечает Вэл. – Не нужно спрашивать, если тебе требуется отлучиться.

Близится время, когда за Поппи приедут родители. Это значит, что скоро пора будет позвать ее из загона для коз. Остальные пять запыленных, счастливых и утомленных воспитанниц заканчивали чистку стойл здесь, под присмотром Вэл.

– Нет! – смущенно хихикает Лола. – Я хотела спросить вас о кое-чем другом. У вас есть дети?

Перед глазами мелькает образ девочки, еще младше, чем нынешние подопечные, с каштановыми волосами, которые так и норовят выбиться из неаккуратных хвостиков, с такими ярко-синими глазами, что сердце замирает. Вэл улыбается.

– Пока нет, но когда-нибудь обязательно появятся.

– Откуда вам знать? – интересуется другая воспитанница, Ханна, морща нос под заляпанными очками.

Вэл перебарывает побуждение протереть их. Независимость – часть ценностей, которые обещает пребывание в лагере, даже если это означает грязные очки. Она ведет летние программы на ферме Глории с двадцати лет и считает их лучшим временем года.

– Всегда знала, – пожимает плечами Вэл.

– Но разве вы не слишком стары для этого?

Она изгибает бровь. Лола хмурится и тыкает Ханну локтем в бок.

– Нет, всё в порядке, – качает головой наставница. – Задавать вопросы – нормально. Именно так мы и познаем мир. И ответ: нет, я не слишком стара. Пока нет.

Ее сердце стучит, точно заведенные часы, но время еще есть. Вера Вэл в синеглазую девочку столь же непоколебима, как и в законы притяжения. Вопросы о том, когда и каким образом, задавать совершенно не хочется. Так проще: отгородиться от них за мысленной дверью и запереть ее на замок. Ничего не оставлять открытым. Конечно, лицемерно поощрять любознательность воспитанниц, но отказывать в той же свободе самой себе, однако в сознании Вэл существует отдельная дверь специально для порождающих когнитивный диссонанс руководств вроде «Делай, как я говорю, а не как я поступаю».

– А у вас есть молодой человек? – выпаливает Лола, и неожиданный допрос внезапно обретает смысл: ее отец пользуется любым предлогом, чтобы задержаться, когда забирает или привозит дочь.

– Только тогда, когда я этого хочу, – отвечает Вэл. – Иногда я кое с кем встречаюсь.

Хотя «встречаться» – слишком щедрый термин для отношений, которые она себе позволяет. И всё же ее реплика производит желаемый эффект от смены темы. Девочки широко распахивают глаза и выразительно переглядываются. Вэл видит, что сейчас последуют уточняющие расспросы, но на них нет времени: нужно забежать за Поппи до того…

– Проклятье, – бормочет она едва слышно, заметив, что внедорожник матери воспитанницы уже подъезжает.

Машина обладает примерно той же функциональностью, что и дизайнерские сапоги, в которые обрядила дочь эта модница на первый день в лагере. Кроме того, Поппи до сих пор находится в загоне для коз вместо того, чтобы присоединиться к группе в конюшне.

Вэл хлопает в ладоши:

– Ладно! Последняя, кто останется в униформе, завтра будет выгребать навоз из стойла Шторма!

Девочки визжат и разбегаются, чтобы сменить свои накидки и сапоги, выданные для защиты слишком непрактичной и красивой одежды, в которой родители вечно отправляют детей. Вэл торопливо шагает по пыльной дорожке, чтобы перехватить мамашу до того, как та успеет закатить скандал при дочери.

– Привет!

Вэл не помнит имени собеседницы. Как и обычно. Взрослые мало ее заботят.

Женщина сдвигает солнечные очки на тщательно уложенную прическу.

– Что Поппи делает в загоне для коз?

– Работает с нашими козлятами, Люком и Леей. Тренирует их…

– Я плачу́ тебе за уроки верховой езды!

Родители то и дело бросают подобные фразы, словно козырь на стол, но, строго говоря, они вовсе не платят Вэл. Она не получает денег. Поэтому сейчас вежливо улыбается и отвечает:

– Ты внесла сумму за неделю пребывания в дневном лагере на ферме Глории, что подразумевает занятия с различными животными. Включая лошадей и уроки верховой езды, если наши подопечные изъявят такое желание. Поппи не захотела.

– Это не ей решать! Я хочу, чтобы моя дочь умела держаться в седле!

Вэл подавляет порыв сбить солнечные очки с головы скандальной мамаши.

– Поппи проводит время на воздухе, приобретая уверенность в себе при общении со сверстницами и животными. Вы хотите заставить ее ездить верхом помимо воли, породив приступ паники? Потому что это может быть опасно как для девочки, так и для лошади.

– Но я оплачиваю…

– Нет, – отрезает Вэл. – Посмотри на свою дочь. Сейчас.

Поппи стоит на стоге сена с выражением глубочайшего сосредоточения, балансируя рядом с крошечным козленком. Затем командует что-то, спрыгивает на землю и выжидательно оборачивается. Питомец соскакивает следом. Юная дрессировщица издает победный возглас.

– Но… – произносит собеседница, растеряв весь гнев при виде восторженного лица дочери.

– Она боится лошадей. Это совершенно обоснованный страх перед столь крупными существами. Вы только взгляните на их огромные тела и копыта. А зубы чего сто́ят!

– Звучит так, будто ты и сама в ужасе, – женщина приподнимает идеальную бровь.

– Вне всяких сомнений. Я игнорирую испуг, потому что должна, однако Поппи не обязательно преодолевать этот конкретный страх. Сейчас не требуется уметь ездить верхом. Она чудесная девочка и когда станет не менее чудесной девушкой, то будет помнить, как мать прислушалась к ней и помогла найти другие занятия. Занятия, которые нравились.

– Она и правда выглядит счастливой, – вздыхает собеседница, избавляясь от последних крупиц гнева.

– И грязной, – морщит нос Вэл.

Она не чувствует особой радости, что переубедила мать Поппи. Так всегда случалось: стоило лишь действительно захотеть – и желание сбывалось.

– Очень грязной, – смеется женщина, окончательно сдаваясь.

– Поппи! В амбар! – Вэл указывает направление, и девочка скачет по загону к выходу, сама напоминая козочку.

– А мне так хотелось купить ей роскошный наряд для верховой езды, – мечтательно говорит ее мать.

Иногда Вэл забывает, что взрослые – это те же самые дети, одновременно и более, и менее самостоятельные. Она лукаво улыбается и слегка подталкивает собеседницу плечом.

– Для информации: мы учим кататься на лошадях людей любого возраста. Могу поспорить, что ты бы смотрелась сногсшибательно в новом костюме для верховой езды.

Усилия вознаграждаются: мама Поппи снова смеется и бросает задумчивый взгляд на стойла, уже выбирая самую красивую лошадь и, вероятно, представляя себя конезаводчицей. Бизнесу пойдет на пользу, если разместить на ферме еще одну кобылу.

«Что бы мы без тебя делали?» – наверняка спросила бы Глория, и Вэл мысленно отвечает то же, что и всегда: «Вам и не потребуется это узнавать».

Сегодня привычные слова горчат на языке.

Отложив на потом свои чувства, она убеждается, что все родители благополучно забрали детей, старательно держась подальше от отца Лолы, который явно подговорил дочь задать провокационный вопрос про отношения. Вэл никогда не встречается с теми, к кому может привязаться, поэтому родственники подопечных – табу. Она помнит каждого ребенка, которого учила за прошедшие восемнадцать лет, и знает, что именно ей суждено пострадать в случае серьезных отношений. К счастью, мама Поппи монополизирует наставницу, поэтому отец Лолы уезжает разочарованным вместе с другими детьми и их родителями.

Вэл в последний раз проверяет все стойла, убеждаясь, что лошади на местах и надежно заперты.

– До завтра, огромные страшные зверюги.

Она салютует животным и на прощание показывает Шторму средний палец. По словам работников с других ферм, почти везде есть такой же норовистый жеребчик и его частенько называют Штормом, но понимание того, что их случай не уникален, ничуть не добавляет приязни к наглому коню.

Благодаря Поппи козлята выглядят ухоженными и довольными, поэтому Вэл шагает через поле мимо большого дома к лачуге, которую делит с отцом с того момента, когда они только приехали сюда тридцать лет назад.

Тридцать лет. Вот оно. Именно эта мысль не давала покоя, внушала тревогу с самого утра. Сегодня первое августа, дата, отмечающая тот поворотный момент, когда они с отцом поселились на ферме, которую никогда не покидали. Вэл расплетает толстую темную косу, струящуюся по спине. Пряди кажутся тяжелее, чем обычно.

Хочется постоять подольше под душем – если он работает, конечно. Хотя они с ним почти ровесники, а Вэл трудится каждый день, так почему бы и старенькому механизму не делать того же? Затем она почитает папе, уложит его в постель и отправится на поиски того, кто сумеет помочь с новой запорной системой.

Солнце низко висит над горизонтом за их лачугой и бьет прямо в глаза, поэтому Вэл замечает распахнутые настежь двери, только подойдя вплотную.

Она не хочет переступать порог. Просто не может. Не может принять такое грубое приглашение. Что бы ни ждало внутри, оно окажется не лучше, чем почти все, что происходило раньше. Ей требуется колоссальное усилие воли, чтобы переставлять ноги, делая шаг за шагом. Больше не удается утешать себя, что открытая дверь ничего не означает. Вэл понимает, что это не так.

Открытые двери способны проглотить целиком.

Она останавливается на потертых ступенях крыльца. Тишина, затаившаяся среди погруженной в сумрак мебели, кажется оглушительной. В сознании всплывают слова, похожие на ледяное прикосновение. «Когда окажешься в беде, когда понадобится помощь друга, просто протяни руку и шепни. Ты же можешь, сама знаешь…»

Ощущение напоминает то чувство неизведанного, когда суешь кисть в самую глубокую и темную яму, понимая, что кто-то потянется навстречу. Тот, кто ждал этого момента давным-давно. Отлично понимая, что дальнейшее развитие событий уже не получится контролировать.

Вэл просовывает дрожащую руку в дверной проем, в затаившееся запределье, и шепчет:

– Пожалуйста, – шепчет со всем религиозным пылом, на который способна. – Пожалуйста.

И держит протянутую руку, ожидая ответа. Однако никто не откликается на мольбу.

Тогда Вэл переступает порог. В любом случае, это и не имело значения. Никогда не имело. Открытые двери служили предупреждением. Но послание она поняла неверно. Ничто не проникло внутрь. Кое-что выбралось наружу. Сбежало и оставило ее в одиночестве.

Папа умер.

Тема: Встреча???

Привет, ребята!

Да, это правда я, и да, всё по-настоящему. Нам устроят воссоединение команды в честь тридцатилетнего юбилея окончания шоу. Я лично проверила подкаст. Думаю, они действительно хотят отдать дань телевизионному наследию программы.

Проще всего будет долететь до аэропорта Солт-Лейк-Сити, пересесть на регулярный рейс до Сент-Джорджа, арендовать машину и оттуда ехать дальше. Я бы сама вас забрала, но мое расписание – вечная катастрофа. Кто бы мог подумать, что шесть детей отнимают столько времени? ЛОЛ

Но если вы состыкуетесь, то могли бы приехать вместе. Намного эффективнее и дешевле. Хотя насчет стоимости не волнуйтесь. Спонсоры подкаста компенсируют расходы. В пределах разумного, само собой. Инструкцию, как добраться, прикрепляю во вложении. Знаю, поздновато спохватились, но думаю, встреча – хорошая идея. Многим так и не удается обрести чувство завершенности. Включая нас. Особенно нас.

Надеюсь, вы приедете. Я очень скучала по своим друзьям.

Целую,

Дженни.

Два

– Я хорошо помню тот вечер, когда он объявился, неся тебя на руках.

Глория слепо смотрит в окно над раковиной, опустив ладони в мыльную воду, хотя на самом деле ничего не моет. Снаружи царит прекрасная погода: ослепительно сияет солнце, буйство зелени и золота полно жизни. Не очень-то подходяще для похорон.

Глаза Глории затуманены за очками в голубой оправе, с тщательно подобранной подводкой в тон – и то, и то из моды восьмидесятых годов, как и прическа.

Формально хозяйка фермы занималась всем, но в действительности это означало, что она руководила, пока Вэл выполняла основную работу. Дела всегда обстояли подобным образом, и подготовка дома к поминкам не являлась исключением.

Девушка не возражала. Она не знала, что бы делала без поручений и хлопот, позволявших отвлечься от чувства… Какого? Утраты? Хотя в груди вибрирует нечто более похожее на гнев. Будь на ее месте одна из воспитанниц, Вэл посоветовала бы не торопиться, позволить себе испытывать любые эмоции, которые возникают либо которые просто хочется испытывать.

Папа умер, и она не имеет ни малейшего представления, что это значит для нее. И что меняет, если вообще что-то меняет. Он отсутствовал гораздо дольше, чем был мертв. Так странно глядеть на него, лежащего в гробу, такого спокойного. В лучшем костюме, без привычных рабочих перчаток. Вэл никогда не видела отца без них. Его руки кажутся слишком маленькими и хрупкими, морщинистыми, рябыми. Она с ужасом смотрит на них и жалеет, что сделала это.

Погодите-ка.

– Нес меня на руках? – переспрашивает Вэл.

Ей было восемь лет, когда они приехали на ферму. С какой стати отцу так поступать?

– Знаешь, мы все очень волновались за тебя, – комментирует Глория рассеянно, погруженная в свои мысли. Она достает стакан из мыльной воды, будто сама удивлена тем, как он там оказался. – Ты не разговаривала, совсем. Почти весь первый год. И иногда просто стояла посреди поля с закрытыми глазами, сжав левую руку в кулак и держа его правой, словно не хотела дать пальцам разомкнуться. Всегда одна и та же поза. Я даже начала переживать, всё ли у тебя в порядке. Ну, понимаешь… – хозяйка фермы стучит себя пальцем по виску, точно жест дает исчерпывающие объяснения, оставив на месте прикосновения пузыриться мыльную пену.

– Папа никогда не рассказывал…

Ничего не рассказывал, на самом деле. О чем они вообще говорили, когда он еще был способен связно излагать мысли? О ежедневных хлопотах. О самых примечательных моментах из той нехудожественной литературы, которую он читал в то время. Ни о чем важном, ни о чем таком, что могло бы вызвать какие-либо яркие эмоции. Существовали правила, и они соблюдались неукоснительно. Отец злился, когда Вэл пыталась нарушить их, например, прокрадывалась в дом, чтобы посмотреть телевизор со старшими детьми Глории. Возвращая дочь в их безжизненную лачугу, папа кричал: «Это опасно!»

Хотя он многое считал опасным. Школу. Друзей. Врачей. Вэл потирает запястье в том месте, где образовался рубец после неудачного перелома в двенадцать лет. Отец тогда вправил кости сам. Она пониже натягивает рукава позаимствованного черного платья, чтобы скрыть наросты и шрамы. Скоро начнут прибывать люди – не хочется, чтобы у них возникли лишние вопросы. Пожалуй, в этом отношении у них с отцом по-прежнему много общего.

Сегодня, при посещении кладбища, Вэл впервые за последний год оказалась так далеко от привычных мест. Иногда она забывает, что за пределами фермы существует другой мир – большой, красочный и шумный. Благодаря папе ранчо стало их жизнью. Неплохой жизнью, и всё же…

И всё же.

Теперь, после его смерти, это больше не их жизнь. Только ее. Какие эмоции вызывает данное соображение? Призрак решимости, которую Вэл ощутила на тридцатый день рождения, проплывает мимо нее. Она планировала сбежать, однако у отца случился инсульт. Никаких докторов. Только дочь. И она осталась. И до сих пор находится здесь. Часть души, настроенной покинуть это место, так же мертва, как и папа.

– Нам потребуется больше посуды, – Глория меряет взглядом стопку тарелок, которые Вэл выставила на стол.

– Зачем?

На похороны пришла совсем небольшая группка людей: только сама хозяйка фермы с парой детей, которые сумели приехать, плюс трое рабочих, и то лишь потому, что им нравилась Вэл. Они почти не знали отца, так как в последние годы он не мог свободно передвигаться, однако она всё равно оценила поддержку коллег.

Глория вытирает руки, тянется к шкафу, достает еще посуду и отдает Вэл.

– Я выложила приглашение на поминки на своей страничке в соцсети.

Тарелки летят на пол. Она пораженно переводит взгляд со своих пустых ладоней на осколки.

– Что?

Глория деликатно обходит керамические черепки и берет работницу за руку. Их мозоли практически одинаковые. Затем мягко, будто успокаивая разбушевавшегося на пустом месте Шторма, произносит:

– Он теперь покоится с миром. Никто за ним не явится.

И, потрепав ее по щеке, отправляется в кладовку за метлой. Глория, старомодная уроженка Айдахо со здоровым недоверием к правительству, позволяла Вэл садиться за руль с тех пор, как та начала доставать ногами до педалей, и никогда не переживала по поводу прав, налогов и прочих официальных вещей. То же безразличие распространялось и на отца, который работал здесь еще подростком, а затем заявился на ферму десяток лет спустя с восьмилетней дочкой. По всей видимости, Глория приняла их, и глазом не моргнув, а также не стала расспрашивать, ни почему они не могли устроиться на законных основаниях, ни насчет школы для ребенка, ни о причинах их скрытности и нежелания куда-либо уезжать. Вероятно, просто предположила, что сотрудник совершил нечто незаконное, что в ее глазах не обязательно означало неправильное. Когда обожаемый брат Глории умер от СПИДа, она перестала прислушиваться к мнению окружающих о хорошем и плохом, доверяя только собственным суждениям, которые говорили, что отец Вэл – приличный человек.

Но то, чего Глория не понимала, то, о чем никогда не думала спросить: кого именно они защищали, скрываясь на ферме.

Страх скручивает внутренности Вэл, запертый за самыми старыми, самыми толстыми дверями, и шепчет, что это она причина, по которой они прятались здесь тридцать лет. А не отец.

«Что ты натворила?» – вопит разум, однако не ее голосом. Чьим-то незнакомым. Но что бы она ни натворила, это было плохо.

Она плохая.

Папа знал, что сделала Вэл, именно поэтому так пристально наблюдал за ней. Поэтому никуда не отпускал. «Безопасности», – говорил он в конце дня. Не «Спокойной ночи» и не «Люблю тебя». Неясно, предназначалось пожелание им самим или же всему прочему миру.

Однажды Вэл начала расспрашивать: откуда они приехали? Где ее мать и остались ли другие родственники?

Папа выглядел таким испуганным, что его страх передался и дочери.

– Их больше нет, – прошептал он. – Не спрашивай больше.

Она боялась так сильно, что никогда не повторяла попытки. За все прошедшие годы прежний ужас так и не уменьшился, но Вэл привыкла к нему, научилась упрямо игнорировать тугие кольца страха, стискивавшие внутренности. И несмотря на желание – нет, потребность – знать о том, как умерли родные, спрашивать она не собиралась. Больше никогда.

И вот теперь отец тоже умер. Эта дверь захлопнулась навечно, оставив множество сожалений.

Неважно. Вэл принимает протянутую Глорией метлу и начинает смахивать в сторону осколки разбитых тарелок, после чего заканчивает укладывать еду на подносы и разливать напитки по графинам. Какая необычная традиция – кормить посторонних, когда кто-то умирает. Утешать их, хотя это сирота оставила весь свой мир на кладбище в двадцати минутах езды отсюда.

Хотя, пожалуй, Глория была права насчет посуды. Явилось гораздо больше людей, чем ожидала Вэл. Многие из ее подопечных по летнему лагерю и ученики по верховой езде: некоторые до сих пор еще дети, другие уже выросли, отчего наставница испытывает легкое головокружение и смутную панику. Если уж воспитанники такие взрослые, то какой тогда считать себя? Старой? Но она всё равно рада их видеть, рада иметь перед глазами напоминание, что проведенное вместе время что-то значило и для них.

Работники соседних ферм, трудившиеся там все последние тридцать лет, тоже пришли, чтобы почтить память отца. Они держат шляпы в руках, переминаясь с ноги на ногу в своих самых чистых джинсах и сапогах, и кажется, знали отца Вэл совсем иным человеком – дружелюбным и веселым. Тем, о ком могли рассказывать сейчас с приязнью и благодарностью.

Теперь, наконец, становится ясно, что за чувство грозит утянуть на дно, оставив бездыханной. Это всепоглощающая печаль. Отец должен был иметь всё это при жизни: друзей, приятелей, свое место в мире.

И Вэл тоже хотела бы всё это иметь.

Блестящие, цветастые, скользкие диваны Глории в гостиной забиты битком, везде полно бродящих туда-сюда людей, унаследованный турецкий ковер топчут десятки пар ног. Большой дом старой постройки отказался от веяний современного дизайна с открытой планировкой в пользу раздельных залов. Путешествие из одного пространства в другое неизменно воспринимается как настоящий шок.

Сколько же предстоит уборки, когда все уйдут! Однако свидетельство, что жизнь отца имела значение не только для дочери, искупает любые неудобства. А присутствие такого количества бывших учеников дает надежду, что и жизнь Вэл тоже прошла не зря.

Она понемногу успокаивается. Полиция не ломится в двери, группа захвата не врывается на ферму с ордером на арест многолетней давности. Пока что единственная неприятность, последовавшая за нарушением Глорией правила и публикацией некролога в соцсетях, это визит Лолы вместе с ее одиноким отцом.

Когда тот начинает искать взглядом столовую, Вэл поспешно отступает через кухню в заднюю часть дома и проверяет состояние гостевого туалета, прежде чем вернуться к главному входу. Может, следует ненадолго укрыться на втором этаже?

Однако передняя дверь широко распахивается. Хмурясь и стараясь не обращать внимания на тут же вспыхнувший страх, Вэл закрывает ее. Определенно нужно спрятаться наверху. По крайней мере, пока не уйдут Лола с отцом. Сейчас она вряд ли способна проявлять терпение и доброту. «Хорошие девочки так поступают: улыбаются всем, кого встречают», – всплыл в памяти старый стишок, заставив закатить глаза. Наблюдение за тем, как Глория управляет фермой, научило Вэл, что ей не обязательно уступать мужчинам или извиняться за свое существование. И всё же навязчивый мотив застрял в сознании.

Она никому не должна улыбаться. Особенно сегодня.

Вэл разворачивается и едва не врезается в белого долговязого мужчину. Или нескладного – в зависимости от склонности наблюдателя к снисходительному отношению. Она склонна проявлять снисходительность к людям. Каждый интересен по-своему. Густая и темная, как волосы на голове незнакомца, борода очерчивает линию его челюсти. Прямоугольные стекла очков странным образом увеличивают его каре-зеленые глаза. Их взгляды встречаются.

Что-то рвется на свободу из груди Вэл, похороненное там существо стремится процарапать путь наружу.

Гость роняет стакан, разливая напиток им на ноги, но даже не пытается посмотреть вниз. Ореховые глаза пронзают ее, пришпиливая к месту, словно энтомолог бабочку. Кажется, они знакомы. Но откуда?

– Валентина, – произносит мужчина так тихо, точно делится сокровенной тайной.

Вэл требуется несколько секунд, чтобы понять, почему имя так ее шокировало: никому на ферме оно не известно. Все здесь считают, что сокращенная версия происходит от полного Валери, и отец поддерживал общее заблуждение.

И это значит…

Теперь Вэл вспоминает тот год, когда ни с кем не разговаривала. Поскольку была напугана. Так ужасно напугана, что не могла думать, не могла видеть, не могла выдавить ни слова. Она не способна представить, чего именно боялась, но до сих пор ощущает отголоски этого страха. И теперь он вспыхивает с новой силой, перекрывая дыхание, снова лишая речи.

И опять Вэл не способна ничего сделать – только стоять на месте под пронизывающим взглядом каре-зеленых глаз.

Она слишком поражена, чтобы пошевелиться, когда пальцы человека из прошлого скользят ей в ладонь так же естественно, как забраться под одеяло в конце тяжелого дня.

– Не могу поверить, что наконец нашел тебя, – шепчет мужчина и разражается слезами, прежде чем Вэл успевает перевести дыхание и спросить, откуда они знакомы.

* * *

ОМГ! Кто-нибудь еще видел подкаст про «Господина Волшебника»? Первый эпизод скоро выйдет, и там встретятся герои передачи!

@imreadyru Чувак, я не вспоминал об этой программе тыщу лет! Хотя в детстве каждый день со всех ног бежал из детского сада, чтобы не пропустить ее. А еще вечно тырил у папани очки для чтения и притворялся тем перцем, как его там! Он был моим любимцем из друзей.

@imreadyru А ссылку кинешь?

@imreadyru Но, вообще, столько фигни в мире творится, а ты постишь про воссоединение героев детской передачи, о которой все давно забыли.

@imreadyru @chk234523 Если ее никто не помнит, то откуда ты знаешь, что это детская передача? Остынь!

@imreadyru Есть инфа, кто из персонажей будет в подкасте?? Рональд Рейган, кажись, тоже ведь участвовал в шоу?

@imreadyru @homeboy562 Почти уверен, что Ронни уже откинулся, так что вряд ли заявится на запись, хотя семейка его вроде топила за вызовы духа, поэтому кто знает.

Завязывай шнурки

– О боже!

Проходящий мимо гость рассматривает развернувшуюся перед дверью сцену. Вэл с незнакомцем по-прежнему держатся за руки. Она чувствует себя так, будто ее застукали за чем-то постыдным. Новый участник шоу тоже раньше ей не встречался: угольно-черные волосы на висках тронула благородная седина; костюм сидит по фигуре, явно сшитый на заказ; начищенные ботинки сияют так, что могут затмить тщательно отполированные полы Глории.

– Айзек, что ты наделал? – спрашивает новоприбывший.

«Айзек». Имя заполняет пустоту, о которой Вэл даже не подозревала. Значит, вот как зовут плачущего очкарика, который держит ее за руку.

Он тотчас отпускает ее, но тут же начинает смеяться, вытирая глаза под стеклами.

Вэл ощущает странный порыв снова схватить ладонь мужчины и чувствует всплеск паники, словно потеряла нечто драгоценное.

– Извини. Извини, пожалуйста. Просто… ну, понимаешь, столько времени прошло.

Вэл не понимает. Она смотрит на второго мужчину в поисках объяснений.

Тот вскидывает бровь. Глаза у него темно-карие, кожа оливковая, а улыбка кажется такой же дорогой, как и костюм. Этот красавчик идеально подошел бы в качестве персонажа для одной из мыльных опер, которые обожает Глория, а Вэл иногда подглядывает урывками.

Очевидно, она слишком явно выказала свое замешательство. Тихим, почти обиженным голосом второй незнакомец спрашивает:

– Ты меня не помнишь? – затем хватается за грудь, демонстрируя, что поражен в самое сердце, но тут же заявляет тоном, который снова становится ровным и заигрывающим: – А вот я бы тебя никогда не забыл, Валентина. Такие волосы.

Вэл задумчиво перекидывает толстую косу через плечо и повторяет свое полное имя, после чего невольно смеется, несмотря на недоумение. В сознании всплывает фрагмент из прошлого: удовольствие от звучания имени, произнесенного именно в такой форме. Кто же такие эти двое?

– Мисс? – окликает Лола из дверей, ведущих на кухню.

Вэл вздрагивает и вспоминает. Точно, похороны. После чего обращается к воспитаннице:

– Мне нужна твоя помощь. Найди всех подруг из лагеря и поручи им собрать пустые тарелки и стаканы, помыть посуду, протереть ее полотенцем. Кого-нибудь можно попросить пополнять еду на подносах в столовой.

– Я вас не подведу, – поза Лолы из нерешительной становится уверенной.

– Даже не сомневаюсь, – Вэл улыбается девочке, затем указывает обоим собеседникам на выход, точно зная, что именно проворчал бы отец: то же самое, что повторял постоянно как раз на случай, если кто-то когда-то объявится и будет их искать. Но теперь он мертв, и все ответы умерли вместе с ним. – Вы двое, наружу, сейчас же. Я хочу получить объяснения.

– По-прежнему любишь командовать, как я посмотрю, – смеется красавчик.

– Есть разница между тем, чтобы… – начинает Вэл, но фразу заканчивает Айзек.

– …командовать и руководить. И ты руководишь, – он приветливо улыбается, демонстрируя мелкие кривые зубы, которые выглядят тем не менее мило, в отличие от ослепительной усмешки спутника. Затем отодвигается в сторону и жестом предлагает тому идти первым: – Хави?

Красавчик открывает дверь, и Айзек с Вэл следуют за ним. Застегнутая на все пуговицы рубашка очкарика заправлена в брюки. Одежда вся мятая, но от него пахнет мылом, что гораздо приятнее резкого аромата одеколона Хави. Ни один из них не похож на копа или частного детектива. Полицейский не смог бы позволить себе такого дорогого костюма, а следователь вряд ли бы залился слезами при виде Вэл. Кроме того, они не просто знали о ней. Они знали ее.

Она ведет их за угол по веранде вокруг дома к той стороне, за которой располагается помещение для стирки. Не хотелось бы, чтобы отец Лолы случайно заметил их и решил присоединиться. Здесь висят качели, которые Вэл с отцом установили несколько лет назад. Хави присаживается на краешек, Айзек же продолжает стоять, наблюдая за ее действиями. Она прислоняется спиной к белым перилам и складывает руки на груди. Тогда он тоже плюхается рядом со спутником, отчего тот едва не падает, но в итоге откидывается назад. Немного забавно видеть, как пара взрослых мужчин начинает качаться, не зная, куда деть ноги. Комизм сцены немного разряжает обстановку.

Вэл принимается считать на пальцах:

– Раз: откуда вы меня знаете? Два: зачем явились сюда?

Айзек выглядит расстроенным, а Хави – обиженным.

– Откуда мы знаем тебя? Как будто ты сама нас не помнишь?

Она отрицательно качает головой, однако взгляд невольно прикипает к лицу очкарика. Невозможно отрицать чувство, что ей оно известно. На том же уровне, насколько известно, как дышать. Просто известно – и всё. Однако стоит задуматься об этом – и глубинное знание пропадает. Если принять факт существования Айзека, то возникает ощущение правильности. Но при попытке понять, откуда они знакомы, тут же вспыхивает паника, подобно тому, как сердце уходит в пятки, когда в темноте промахиваешься мимо ступеньки.

Закрытая дверь. Ничто не попадет внутрь, ничто не выберется наружу. Вэл делает глубокий вдох. Ей прекрасно известно, как дышать. Просто надумала себе глупостей.

– Я…

– О боже, это правда она! – восклицает незнакомый темнокожий мужчина и сгребает ее в объятия.

Она замирает. Сегодня посторонние то и дело выражали подобным образом сочувствие к потерявшей отца Вэл – намного чаще обычного, – но она хотя бы могла назвать по имени тех, кто ее обнимал. Этот же был полнейшим незнакомцем. Хотя, прижимаясь к его широкой груди и едва доставая ему до подбородка, она испытывает уверенность, что им доводилось оказываться в той же позе и раньше.

Вот только Вэл, несомненно, запомнила бы такого невероятного красавчика с выразительными темно-карими глазами, бритой головой и куда более стильно подстриженной бородой, чем у Айзека.

– Маркус, – очкарик встает, отчего качели резко накреняются.

– Ты же поедешь с нами на встречу? Пожалуйста, скажи, что поедешь! Я никак не мог поверить Айзеку, когда он заявил, что отыскал тебя, – мужчина, наконец, отпускает Вэл, держа ее за плечи на расстоянии вытянутых рук. Видимо, выражение ее лица достаточно красноречиво, и до незнакомца начинает что-то доходить. Он морщится, его жизнерадостность гаснет, черты смягчаются. – Боже, точно. Соболезную твоей утрате. Конечно же, тебе сейчас не до того. Я просто очень рад тебя видеть. Жаль, что при таких обстоятельствах, – он указывает на дом за спиной.

– Она тебя не помнит, – улыбка Хави насмешливая, но в его голосе слышится намек на горечь, словно вкус грейпфрута.

– Что? – Маркус отдергивает руки, будто обжегся. – Я… Что?

Вэл казалось, что смена выражений на его лице от восторженного к сочувственному была резкой, но переход к печали выглядит еще более явным. Сердце сжимается от боли при виде этой полнейшей грусти, искренней обиды. Боже, Вэл снова его ранила.

Снова? С чего она взяла, что такое случалось и раньше? Когда именно?

Ответов не было. Хотя… Маркус спрашивал насчет встречи. Встречи выпускников? Вероятно, они перепутали ее с кем-то из своих бывших одноклассниц. Однако она ощущает разочарование вместо облегчения от понимания, что на самом деле они не знакомы. Хотелось бы ей, чтобы все обстояло иначе.

– Я никогда не ходила в школу, поэтому ни на какую встречу не приглашена.

– Я говорил про встречу участников передачи.

– Какой передачи?

– Ну, знаешь, про… – Маркус осекается, затем меняет тактику и закидывает пробный шар, внимательно наблюдая за Вэл. – Детской передачи. В которой мы все снимались, когда были маленькими.

– Какого хрена? – смех вырывается из зияющего дырами пейзажа ее грудной клетки, раскатывается по сторонам мелким хихиканьем и неожиданно превращается в рыдания.

Впервые за много лет. Вэл даже не может вспомнить, когда в последний раз плакала, когда в последний раз позволяла себе просто…

Чувствовать.

Папа умер, а она по-прежнему здесь, в окружении троих незнакомцев – троих ярких, интересных мужчин, которые знают ее. Вот только она их не знает. Как, очевидно, не знает и себя саму. Если не принимать в расчет возможности, что они лгут или решили подшутить, или…

Маркус снова притягивает Вэл к себе, и она кладет голову ему на плечо. Его большие руки осторожно смыкаются в таком знакомом объятии. Таком же знакомом, как Хави и Айзек. Они действительно встречались раньше и сейчас явно говорят правду. Тогда, возможно, всё же существует способ получить ответы на все вопросы. Спустя тридцать лет, каким бы невероятным это ни казалось.

Вэл глубоко, прерывисто вдыхает и вытирает слезы. В сознании вновь всплывает навязчивый мотив: «Ты в порядке – улыбнись, так надо – подтянись!» Губы сами собой следуют инструкции.

– Всё нормально. А теперь расскажите мне о передаче и о том, откуда мы знаем друг друга. Я на самом деле ничего не помню.

– С какого момента? – уточняет Хави.

Попытка заглянуть в прошлое тут же вызывает желание отказаться от этой затеи. То же самое ощущение возникло у Вэл, когда она сунула руку через дверной проем в день смерти отца. Если в самой глубине сознания и таились образы из детства, то к ним сейчас доступа не было. Слишком давно заперты за плотно закрытыми дверьми, точно никогда и не существовали.

Игнорируя волну разочарования, Вэл пожимает плечами. Проклятая песенка про улыбку так и крутится в голове.

– Я ничего не помню до того, как оказалась на ферме.

– И когда это случилось?

Айзек не сводит с собеседницы внимательных глаз, будто боится взглянуть в сторону.

– Когда мне было восемь.

– В таком возрасте ты нас и оставила, – комментирует Хави. – И потом всё это время провела здесь? – он осматривает окрестности, и Вэл внезапно радуется, что новые старые знакомые не могут видеть ветхую перекошенную лачугу, в которой они с папой жили, в которой ни одна из дверец шкафчиков не висела под правильным углом. В которой требовалось выйти на заднюю веранду, чтобы добраться до отдельно пристроенного туалета. В которой сама Вэл чаще спала в гнезде из одеял в гардеробной, чем в большой скрипучей постели, потому что в ней чувствовала себя слишком уязвимой. Слишком одинокой.

И теперь, в тридцать восемь лет, всё, что она может предъявить посторонним в качестве достижений за взрослые годы, – это похороны в чужом доме и чужое платье. Чужую жизнь.

– Всё это время, ага.

Маркус потирает затылок и косится на ворота. Вероятно, желая побыстрее уехать отсюда и притвориться, что ничего этого не было. Стыдно за нее?

А ей стыдно за себя?

– Мы выбрали самое неудачное время из возможных, – Хави снова демонстрирует свою дорогую улыбку. – Давай обменяемся номерами и созвонимся, когда тебе будет удобнее. Кроме того, – добавляет он, вытаскивая изящный телефон, – нам пора отправляться, чтобы уложиться в график после небольшого отклонения от маршрута.

Не отводя взгляда от Вэл, Айзек пробегает пальцами по своим блестящим каштановым волосам. Они неровно подстрижены и падают почти до плеч, словно он не планировал их отращивать, просто не мог заехать в парикмахерскую.

– Точно, – соглашается Маркус. – Мы не слишком хорошо всё продумали. Просто слишком обрадовались, когда Айзек нашел некролог о твоем отце, и решили заехать повидаться с тобой, – он тепло и сочувственно смотрит на Вэл своими прекрасными глазами. – Еще раз соболезную. Возвращайся в дом. У нас еще будет время поговорить после.

– После чего? – она отчаянно старается удержать троицу из прошлого. Другого шанса приоткрыть давно захлопнутые двери в детство может и не представиться. А даже если не удастся вновь получить свои воспоминания, сгодятся и чужие. Заимствованные воспоминания отлично подходят к ее заимствованной жизни. – Вы должны ехать прямо сейчас? Чтобы успеть на ту встречу?

– Не беспокойся на этот счет, – говорит Маркус. – Никто не ожидает твоего присутствия, потому что… ну, никто не знал, где тебя искать. Кроме того, встреча проводится в аудиоформате. Подкаст или что-то вроде того, – он небрежно взмахивает рукой, демонстрируя пальцы без украшений: лишь на безымянном заметна предательская полоска от недавно снятого обручального кольца. За этим скрывается история, которую Вэл очень хочет узнать. Она хочет узнать истории всех троих. И еще больше хочет узнать собственную историю. – Тем более, раз ты ничего не помнишь, то и причины ехать с нами у тебя нет, – мужчина кривится, явно жалея о выбранных словах. – Конечно, не считая возможности встретиться со старыми друзьями! Но мы обязательно организуем встречу потом, в более удобное время.

Поза Айзека кажется напряженной: каждая мышца его тела напружинена, точно он сдерживается. Чтобы не уйти? Не сболтнуть лишнего? Не взять снова за руку Вэл?

– Мы правда все вместе снимались в детской передаче? – она никак не может поверить в это. Папа никогда не позволял ей смотреть телевизор. Она оглядывается на крыльцо, которое ведет к единственной безопасной двери, и вздыхает. Нельзя ни уйти с похорон отца, ни попросить бывших приятелей остаться. – Обещайте, что позвоните мне. У меня нет телефона, но я дам вам номер Глории.

– Конечно! Мы… – начинает Маркус, но Айзек его перебивает:

– Твоя мама уже знает?

– Что? – резко оборачивается к нему Вэл.

– Про смерть твоего отца.

– Моя мать… – она натягивает рукава ниже, закрывая следы от старых ожогов на запястьях и жалея, что нельзя спрятать и кисти тоже. – Она погибла.

Айзек недоуменно хмурится, затем широко распахнутыми глазами переглядывается со спутниками, точно в поисках поддержки.

– Кто тебе такое сказал?

– Папа.

Вот только… Он говорил, что родственников больше нет. Это не всегда означает, что они все мертвы. Сердце Вэл начинает биться чаще.

– Я видел ее пару лет назад, – Айзек выкладывает правду осторожно, словно ставит банку с тунцом перед дикой кошкой. – Она как раз живет неподалеку от того места, куда мы едем. Если хочешь, я могу выяснить ее адрес и номер телефона.

Папа солгал.

Солгал, не говоря при этом неправды. Просто позволял верить в обман все прошедшие годы, хотя знал – не мог не знать, – что дочь считала себя ответственной за смерть матери. Однако поддерживал заблуждение, чтобы только Вэл оставалась рядом.

– Я еду с вами, – объявляет она, не давая себе времени передумать из-за внезапно вспыхнувшего страха, что нежданные вестники перемен могут сейчас исчезнуть и вновь увезти ее прошлое и будущее с собой вместе с возможностью узнать о матери – боже, у нее до сих пор есть мама?

А что останется? Поминки в компании тех, кто никогда не знал отца, потому что на самом деле никто его не знал. Как никто не знал и Вэл, потому что она сама себя не знала.

– Что, серьезно? – спрашивает Маркус.

– Простите, я имела в виду: можно мне поехать с вами? Мне нужно увидеть мать. Не хочу… – Вэл медлит, рассматривая собеседников, которые неожиданно бросили ей спасательный круг. Может, когда она протянула руку в темноту и попросила помочь, то желала получить именно это, пусть и сама еще не догадывалась? Поэтому сейчас решительно заканчивает: – Не хочу больше находиться здесь.

Прежняя неуверенность отступает перед лицом новой информации. Верно, Вэл оставалась на ферме из-за чувства долга перед отцом и из-за любви к воспитанницам лагеря и Глории, но прежде всего – из-за собственного страха перед обнаружением, так как испытывала убежденность, что каким-то образом убила свою мать. Однако та жива и здорова. И папа об этом знал.

Но выражение лица Маркуса говорит о том, что Вэл слишком о многом просит. Она не помнит никого из них, но навязывает свое общество. Поэтому ей приходится выдавить очередную натянутую улыбку.

– Хотя вы, ребята, конечно же, не обязаны брать меня с собой. Просто дайте мне адрес матери.

Можно будет взять один из старых грузовичков. Глория не возражает, несмотря на отсутствие у работницы прав.

– Ты часть нашего круга, – заверяет Айзек. – Для тебя всегда найдется место, – с легким намеком на улыбку он смотрит на Вэл.

Она поспешно отводит глаза, будто может порезаться о нее. Хотя разве не именно ли это и требуется? Сделать вскрытие и вытащить наружу прошлое?

– Но как же поминки твоего отца? – беспомощно указывает Маркус на дом.

Вэл не может поверить, что папа обманывал ее все прошедшие годы. Это сводит с ума, заставляя ощущать, как мозг разрывается между желанием покрепче вцепиться в фундамент целой жизни либо же, наоборот, разрушить его до основания.

Отец никогда не проявлял жестокости. Но никогда и не выказывал заботы. Он едва мог смотреть на дочь, постоянно отводя глаза, совсем как она сама при взгляде на Айзека.

Что же в ней было такого, обо что папа не хотел пораниться?

Нужно непременно повидаться с матерью и получить неопровержимые доказательства его обмана. Или доказательства, что совершенно незнакомые чудики провернули самый странный розыгрыш в мире. Однако, как и Глория, Вэл доверяет своему чутью и знает, что эти трое ей не лгут. Да и зачем бы им?

Она пытается одарить Маркуса ироничной ухмылкой, но вряд ли успешно. Голос звучит столь же мрачно, в тон эмоциям, бурлящим внутри.

– Папа умер. А мама, очевидно, еще жива. Просто расставляю приоритеты.

– Вэл хочет поехать с нами, – говорит Хави. – А мы все хорошо знаем: когда она что-то решает, то так и получается.

Маркус смеется. Его жизнерадостность цепляет ее, проникает в сердце, вызывает желание присоединиться к нему. Присоединиться к ним всем. И разделить веселье. А еще лучше – отправиться вместе на встречу участников передачи. Это звучит легче, чем нынешнее занятие.

– Тебе нужна помощь со сбором вещей? – спрашивает Айзек.

По крайней мере, хоть в этом папа упростил им жизнь.

– Не-а, – отвечает Вэл и ведет спутников прочь с крыльца к ряду грузовиков позади дома.

В самом конце стоит такой ржавый металлолом, который никогда уже не поедет, судя по виду. Она с усилием распахивает дверцу, тянется за спинку потрескавшегося, потрепанного сиденья и вытаскивает спортивную сумку. Они с отцом спрятали такие в нескольких местах по всей территории.

А теперь его не стало. Впредь никаких «нас», одна лишь Вэл.

Она забирает наличные из второй сумки, игнорируя любопытные взгляды троицы новых старых друзей. Вереница гостевых машин сверкает подобно хромированной реке. Этот поток предлагает унести, наконец, прочь с фермы бессменную работницу.

– Я чувствую странное побуждение предупредить тебя насчет опасности поездок с незнакомцами, – бормочет Маркус. – Наверное, отцовские инстинкты. Но… серьезно, ты же планируешь сесть к нам в машину и удалиться в неизвестном направлении, никому не сообщив, где тебя искать. Хотя даже не помнишь нас.

– Я вас не помню, – соглашается Вэл, шагая между Айзеком и Хави, с другой стороны от последнего идет Маркус. Они, не сговариваясь, заняли такое положение, но осталось ощущение легкой неправильности, словно от отсутствующей в пазле детали, которой следовало отвести место между Вэл и Хави. – Я вас не помню, – повторяет она, – зато я вас знаю

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.