Валери Боумен
Сделка с герцогом

Valerie Bowman

THE DUKE DEAL

В оформлении обложки использована работа, предоставленная агентством Fort Ross Inc.

Печатается с разрешения Taryn Fagerness Agency и Synopsis Literary Agency.

© June Third Enterprises, LLC, 2023

© Перевод. Н. Холмогорова, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers. Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Несравненной Джудит Макнот, чьи книги подарили мне бесчисленные часы наслаждения

* * *

Глава 1

Эссекс, декабрь 1814 года.

Поместье герцога Эджфилда

– Твой дед умирает.

Эти слова словно ножом пронзили Веронику Синклер. Она молча смотрела на свою мать, что принесла горестную весть. Глаза у бедной женщины покраснели: похоже, она несколько ночей не спала. Кажется, еще больше похудела и осунулась? Бедная она бедная – как ей, должно быть, сейчас тяжело!

Вероника судорожно вздохнула. Необходимо преодолеть сердечную боль и быть сильной: сейчас она нужна матери.

– Что говорят доктора? Сколько ему осталось?

Леди Холден хоть и держалась твердо, глаза ее были наполнены страданием. Похоже, душевные силы ее были на исходе. И неудивительно: как поверить, что ее отец, герцог Холден, всегда такой энергичный и полный жизни, сейчас на краю могилы?

– Совсем мало, – наконец выдавила женщина еле слышно. – Молю Бога, чтобы дожил до Рождества в Уитморе.

Тяжело сглотнув, Вероника кивнула. Дедушка всегда так любил рождественские праздники и в последние годы почти не выезжал из Уитмора, где поселился вместе с женой и дочерью.

Дед Вероники – герцог, мать – маркиза. Совсем юной – девятнадцати лет – она вышла замуж за отца Вероники, маркиза Уитмора. У них родились четверо детей, а затем, семь лет назад, отец скончался. Вероника, старшая из трех сестер, вышла за герцога Эджфилда. Она не стремилась под венец: ей хотелось подождать, присмотреться и найти себе самую лучшую пару – того, союз с кем принесет ей истинную любовь, станет долговечным и счастливым, как супружество ее дедушки и бабушки. По счастью, мама не возражала – ей тоже не хотелось, чтобы дочь повторила ее ошибку. И не ее вина, что, в конце концов, Вероника приняла неверное решение.

Вероника вышла замуж в двадцать два года, полагая, что стала уже взрослой и самостоятельной во всех отношениях. Можно ли было предвидеть, что один неверный шаг разрушит ее жизнь?..

Вероника покачала головой. Что толку ворошить прошлое? Взгляд ее вернулся к скорбному лицу матери. Бедная дорогая мама проделала такой путь – из Уитмора в Кенте до самого Эссекса, – чтобы лично сообщить дочери печальную весть. Из этого было ясно, что дело серьезное, куда серьезнее, чем раньше, когда у дедушки случались проблемы со здоровьем. Ему восемьдесят шесть, и несколько месяцев назад у него был сердечный приступ. С тех пор вся семья тревожилась о нем. В конце концов, дедушка не будет жить вечно, как бы всем этого ни хотелось. Но слишком тяжело знать, что, даже если он проживет еще неделю, это будет его последний праздник: последнее Рождество в Уитморе.

Вероника стиснула зубы, пытаясь справиться со слезами. Мама не плачет – значит, и она не будет, чтобы не усугублять ее переживания. Нет, она должна быть сильной и не выказывать своих чувств. Чему-чему, а этому она за последние два года научилась в совершенстве.

– Как приняли это известие Элизабет и Джессика? – спросила она наконец.

Младшие сестры Вероники, близняшки, жили вместе с матерью.

Леди Холден склонила голову.

– Элизабет – стоически, Джессика очень переживает. Как всегда.

Тень улыбки коснулась губ Вероники. Как знакомо! С виду похожие как две капли воды, по характерам близняшки были полной противоположностью друг другу. В октябре им исполнилось по восемнадцать, и весной они готовились впервые выйти в свет. Элизабет страшится этого как чумы, а Джессика не может дождаться, когда же наконец поедет на свой первый бал.

– А бабушка? – осмелилась спросить Вероника.

Страшно было даже подумать о том, как ее дорогая восьмидесятилетняя бабушка переживает весть о скорой кончине мужа, с которым шла по жизни рука об руку более шестидесяти лет.

– Ничего, держится, – со вздохом ответила мать.

Вероника глубоко вздохнула и опустила невидящий взгляд на свои руки, сложенные на коленях.

– Что ж, завтра я вернусь с тобой в Уитмор и постараюсь устроить дедушке лучшее в жизни Рождество! – на этих словах она попыталась храбро улыбнуться, хоть и догадывалась, что выражение ее лица сейчас далеко от веселья.

– Я не еду в поместье, – выпрямившись, сообщила мать. – По крайней мере, не сразу.

Вероника склонила голову набок и нахмурилась:

– Ты куда-то поедешь?

– Завтра утром отправлюсь в Лондон, чтобы забрать оттуда Джастина.

Вероника нахмурилась еще сильнее. Ее старший брат Джастин, маркиз и холостяк вел разгульную жизнь: большую часть года проводил в своем лондонском особняке, спал до полудня, а ночами развлекался во всевозможных клубах и игорных заведениях. За последние два года Вероника и брат едва обменялись парой слов. И на то была очень серьезная причина.

– Ах да, Джастин, – сухо отозвалась Вероника.

– Твой брат имеет право знать, насколько болен ваш дед, – ровным голосом сообщила мать.

– Разумеется, – согласилась Вероника, устыдившись, что ведет себя как ребенок.

О том, что брат и сестра в ссоре, мать прекрасно знала, но, приезжая в родовое гнездо на праздники, ради дедушки Джастин и Вероника изображали мир и любовь. Разумеется, так будет и в это Рождество.

– Очень хорошо, мама. Значит, завтра мы с Мэри отправимся в Уитмор. Там и встретимся с вами.

Леди Холден кивнула. Затем, аккуратно сложив на коленях изящные руки в перчатках, взглянула дочери в глаза:

– Дорогая, я приехала сюда, чтобы поговорить с тобой с глазу на глаз, еще по одной причине.

Вероника тяжело сглотнула. Этого – настоящей причины ее приезда – она опасалась с той минуты, когда ввела мать в гостиную и приказала подать чаю. Кажется, Вероника догадывалась, в чем дело, и заранее этого страшилась.

Ее мать, миниатюрная и хрупкая, с чуть подернутыми сединой темными волосами, но все еще красивая, умела держаться по-королевски и распоряжаться так, что ей невозможно было не повиноваться. Вот и сейчас взгляд ее не дрогнул.

– У твоего деда есть последнее желание, – сообщила она торжественным тоном, соответствующим серьезности момента.

Вероника сжала губы и едва заметно кивнула. Лицо ее оставалось непроницаемым, но внутри все сжалось в тугой комок.

– Он хочет, – продолжила леди Холден, – чтобы на Рождество в Уитмор съехалась вся семья. Хочет увидеть всех… веселыми, радостными, любящими друг друга… в последний раз.

Вероника словно оцепенела; дыхание застыло в горле.

– Обещаю на протяжении всего праздника быть милой и вежливой с Джастином, если ты об этом беспокоишься.

Но она уже знала: совсем не об этом беспокоится ее мать и не об этом намерена попросить. Вероника предчувствовала, какими будут следующие ее слова, и от одной мысли об этом в горле пересохло и подступила тошнота.

– Я не о Джастине, – уточнила леди Холден, вздернув подбородок и смерив дочь строгим взглядом из-под приподнятых бровей, – так же она смотрела на Веронику много лет назад, когда та ускользнула из поместья ночью, чтобы искупаться в пруду.

Вероника тоже вздернула подбородок; ноздри ее гневно раздувались. Смысла притворяться больше не было, и она поинтересовалась, нервно теребя оборку своего темно-зеленого платья.

– А если он откажется?

Но мать не дрогнула, не отвела взгляд.

– Милая моя, быть может, он негодяй, но все же не полное чудовище. Неужто он не посмеет выполнить последнее желание умирающего?

На языке у Вероники вертелся ответ: «Раз ты так в нем уверена, сама его и попроси!» В конце концов, мать ведь поедет в Лондон, чтобы забрать оттуда Джастина. Почему бы по дороге не заехать к Эджфилду и не поговорить с ним самой? Теще он уж точно не откажет, верно?

Но тут же Вероника нахмурилась. Не откажет… может быть. Честно говоря, она не уверена, что Эджфилд не полное чудовище, но тем не менее не станет просить мать вмешиваться, так было бы нечестно. Этот человек – ее проблема, не матери; ей придется разбираться с ним самой.

– Хорошо, – со вздохом скаала Вероника. – Я приеду.

– И?.. – пожелала уточнить мать, не сводя с нее пристальных темно-карих глаз под безупречно изогнутыми бровями.

Стараясь не встречаться с ней взглядом, Вероника с показным легкомыслием тряхнула головой и пообещала, стараясь не думать о том, что понятия не имеет, как выполнить это обещание:

– И сделаю все возможное, чтобы и его привезти с собой.

– Это не просто просьба, милая, – уточнила мать таким голосом, какой Вероника слышала у нее всего несколько раз: не допускающим возражений и никакой иной реакции, кроме полного повиновения.

– Если он откажется, не смогу же я похитить его и привести в Уитмор в цепях! – с ноткой досады ответила Вероника.

– Мне неважно, как ты это сделаешь, – сказала мать и на этот раз в ее голосе промелькнул намек на улыбку.

Сделав последний вежливый глоток чая, она решительно отодвинула чашку и поднялась.

– Что ж, пожалуй, пойду прилягу перед ужином.

Вероника проводила ее взглядом, прижав руку к животу. Внутри что-то неприятно сжималось, желудок выворачивало, к горлу подкатывала тошнота. Чего-то подобного она боялась все эти два года.

Именно столько прошло с тех пор, как она послала мужа к дьяволу, собрала свои пожитки, покинула их лондонский особняк и поселилась в сельском доме. За два года он ни разу там не появлялся, не присылал писем, она его не видела и ничего о нем не слышала… и была этому только рада.

Но дед всегда обожал этого мерзавца Эджфилда, называл юным шалопаем. Милый дедушка – он никогда не замечал в людях дурного. Себастьян сумел его очаровать еще ребенком, когда учился в Итоне вместе с Джастином и гостил у Уитморов на каникулах. Эти двое всю жизнь были неразлейвода – еще одна причина, по которой Вероника, задумавшись о замужестве, первым делом обратила внимание на лучшего друга своего старшего брата – Себастьяна Синклера, герцога Эджфилда.

Не только дедушку ему удалось обмануть – Себастьян одурачил всех, и прежде всего ее саму.

Но теперь дорогой дедушка при смерти… Вероника всегда была его любимой внучкой – об этом знала вся семья. Ей, совсем еще крохе, дед украдкой таскал пирожные с грандиозных приемов, устраивавшихся тогда в Уитморе. Брал с собой на прогулки в экипаже и даже, если мама не видела, позволял держать поводья, научил стрелять из ружья, а когда Вероника подросла, стал ее учителем и первым партнером в вальсе. Всю жизнь, когда Веронике требовался совет или поддержка, дедушка был рядом. В общем, это была особенная любовь и привязанность. Ради деда Вероника была готова на все… даже попросить этого подлого распутника, своего мужа, приехать в Уитмор на Рождество и вместе с ней изобразить счастливых супругов.

Вероника встала и выглянула в окно. Сразу за особняком простирался, насколько хватало глаз, луг, недалеко от окна гордо высился одинокий дуб, ветви которого чернели на фоне блеклого зимнего неба. Когда после свадьбы они с Себастьяном приехали сюда, стояло лето, и дуб зеленел пышной листвой. Как нравилось Веронике любоваться им из этого окна! Она воображала, как вся ее семья: она, Себастьян, дети (у них непременно будет четверо, как у мамы, все темноволосые – в обоих родителей, а один – с невероятными, как у отца, – зелеными глазами) жарким летним днем рассаживается на одеяле в тени старого дуба: они смеются, болтают, любуются могучей зеленой кроной и проплывающими над головой облаками. Счастливая семья: ничего иного она не желала, – но теперь, учитывая обстоятельства, шансы стать матерью для нее очень невелики.

Вероника сглотнула комок в горле; воспоминания были болезненными, их хотелось стереть из памяти, – и все же она настойчиво принимала посетителей в этой комнате и никогда не приказывала задернуть шторы, словно хотела за что-то себя наказать.

Глубоко вздохнув и вытряхнув из головы фантазии о несбыточном, она решительно повернулась к дверям и вышла из комнаты. Нужно приказать горничной Мэри немедленно собрать чемоданы. Завтра они тоже поедут в Лондон, только цели у них с матерью разные. Она отправится к тому, кого от души желала бы никогда больше не видеть, чтобы уговорить его приехать на Рождество в Уитмор и провести там добрую половину праздников, изображая любящего и счастливого супруга. От одной этой мысли ее снова охватила дурнота, а от следующей она и вовсе чуть не лишилась чувств: как, ради всего святого, убедить его на это согласиться?

Глава 2

Лондон, городской особняк герцога Эджфилда,

следующим вечером

Себастьян Синклер, герцог Эджфилд, взбежал по широкой мраморной лестнице к себе в спальню, сорвал с шеи платок, бросив на кровать, застеленную сапфирово-голубым покрывалом, нетерпеливо выкрикнул:

– Чедвик!

Дверь гардеробной распахнулась, оттуда торопливо вышел его лакей и с поклоном произнес:

– Ваша светлость, прошу прощения. Я не знал точно, когда вы вернетесь, и…

– Помоги снять сюртук. Через час мне нужно быть у Маркемов. Надо же было так затянуть это чертово заседание парламента!

– Разумеется, ваша светлость.

Лакей принялся торопливо стягивать с Себастьяна сюртук, а тот тем временем расстегивал пуговицы на рубашке, явно недовольный собой. Ну какого черта он опять сорвался на Чедвика. Он-то чем виноват? В последнее время настроение у Себастьяна ни к черту… впрочем, кого он обманывает? Такое настроение у него уже больше двух лет.

Когда сюртук был снят, Себастьян присел на мягкую скамеечку перед кроватью и позволил слуге снять с него сапоги.

– Сегодня я надену черное. Ванна готова?

– Да, ваша светлость, – поспешил заверить его Чедвик.

Избавившись от сапог и чулок, Себастьян отпустил слугу, затем снял бриджи и бросил на постель, потом, обнаженный, прошел через спальню в другую смежную комнату, напротив гардеробной. На восточную дверь из спальни Себастьян намеренно старался не смотреть. Это дверь в ее… бывшую ее комнату. Даже мысленно он не хотел произносить ее имя.

Едва Себастьян отворил дверь в ванную, напряженные плечи его расслабились. Комнату уже заполнил пар, а посредине его ждала медная ванна, полная горячей воды. Рядом на столике лежало пушистое полотенце, брусок мыла на тарелочке и бритвенные принадлежности. Обычно Себастьяна брил Чедвик, но сейчас герцог спешил и понимал, что будет проще побриться самому.

Из Вестминстера Себастьян прислал для лакея записку, в которой распорядился вместе с прочими банными принадлежностями приготовить бритву. Требовалось поспешить. Рождественский сезон в Лондоне богат на мероприятия: праздничные ужины, приемы, балы, всевозможные иные сборища, которые приходилось посещать, но которые он по большей части с трудом терпел. И нынешний прием ничем не отличался от прочих. Лорд Маркем, несомненно, будет уговаривать его отдать в парламенте голос за билль о реформе – вопрос, который Себастьян уже чертовски устал обсуждать. Свою позицию он выразил как нельзя более ясно: он виг и голосовать будет соответственно, – но Маркем вовсе не желал принимать его ответ за окончательный.

Но, по правде говоря, не из-за политики Себастьян сегодня был не в духе: с такими пустяками он всегда разбирался без труда, – нет. Он готов был рвать и метать из-за того, что лорд Хазелтон, этот надоедливый олух, имел наглость задать вопрос, на который ему меньше всего на свете хотелось отвечать: «Как поживает герцогиня? Надеюсь, здорова? Что-то в последнее время она совсем не появляется в обществе».

Все это было произнесено таким фальшивым тоном, что Себастьяну захотелось дать Хазелтону в морду. Герцогиня не появлялась в свете уже два года. Если быть точным, два года три месяца, но кто считает? Но скорее ад замерзнет, чем Себастьян даст понять этому олуху и любому другому, что уязвлен его словами.

Он действительно, объясняя, почему Вероника не выходит в свет, слишком часто ссылался на ее нездоровье: вот они и прицепились.

Хазелтон отлично знал, что это ложь. Весь свет шептался о том, что Вероника бросила Себастьяна: всего через два месяца после роскошной свадьбы молодая жена собрала вещи и покинула мужа, удалившись в его сельское поместье в Эссексе, хотя, казалось, вышла замуж по большой любви.

С тех пор ее никто не видел, как и сам Себастьян, хотя получал о ней известия от Джастина Уитморленда, своего ближайшего друга и брата Вероники. Знал, что герцогиня жива и здорова, но все еще глубоко обижена на своего мужа, который, впрочем, платил ей тем же. Но будь он проклят, если признается свету, что в двадцать восемь лет его бросила жена! И Себастьян вел себя так, как поступил бы на его месте всякий достойный джентльмен: делал вид, что все в порядке. Ее светлость просто предпочитает жить в деревне, и Себастьян, черт возьми, никому не обязан объяснять почему. Вот как объяснить, что у него нет и никогда не будет наследника, – другой вопрос, но об этом он предпочитал не задумываться. Всякий раз, когда неприятная мысль являлась на порог и стучалась в двери сознания, Себастьян отмахивался от нее и старался отвлечься работой, боксерскими поединками или парламентскими слушаниями – всем, чем угодно, лишь бы выкинуть из головы, что оказался никуда не годным мужем и никогда не станет отцом.

Джастин очень помогал поддерживать легенду о нездоровье: вдвоем они сумели если и не убедить общество, что ее светлость скрывается в глуши не из-за размолвки с мужем, то по крайней мере посеять достаточно сомнений, чтобы никто не осмеливался задавать Себастьяну прямые вопросы… вплоть до сегодняшнего дня.

Разумеется, на этом Хазелтон не остановился, заявив: «Замечательно! Значит, можно ждать, что ее светлость все-таки появится у нас на балу в честь Двенадцатой ночи [1], а то, сколько мне помнится, два предыдущих бала она пропустила».

На мгновение Себастьян утратил самообладание и, вместо того чтобы придумать очередную отговорку, рявкнул: «Мы там будем», и пронесся мимо Хазелтона, сжав челюсти и играя желваками.

Всю дорогу домой Себастьян с досадой бил себя по бедру кожаными перчатками и мысленно бранил за то, что сплоховал и попался на удочку этого хлыща. Разумеется, их там не будет! Герцогиня с ним и разговаривать не станет – не говоря уж о том, чтобы явиться с ним на бал и изображать счастливую жену! Черт, черт, черт! Придется теперь извиняться перед Хазелтоном, что-то опять выдумывать… Опять говорить, что она больна? Нет, надо придумать что-то другое.

Сжав челюсти, он опустился в ванну. Уже два года – срок немалый! – жена прячется от него в деревне. Рано или поздно придется написать этой язве, с которой он имел несчастье вступить в брак, и сообщить, что намерен ее навестить. Тогда-то ей придется уехать! Должно быть, она умирает от тоски одна в этом огромном доме. Хотя, конечно, это не гарантирует, что она вернется в Лондон, и уж точно не значит, что начнет выходить в свет с ним вместе.

Не один Хазелтон наверняка сплетничает о его семейном положении: просто этот болван единственный набрался наглости прямо спросить его самого, – но что это за слухи, одному Богу известно. Лондонский свет гудит, обсуждая долгое отсутствие герцогини Эджфилд, хотя мало кто удивляется этому обстоятельству, принимая во внимание его репутацию. Неужели в конце концов придется признать, что жена его покинула? Что, быть может, никогда и не любила его? Совсем как мать…

Такие мысли бродили в голове у Себастьяна, пока он намыливался. Погружая мыльный брусок в горячую воду, а затем тщательно намыливая себя, он едва не рычал от досады.

На следующей неделе Рождество. И опять он проведет этот треклятый праздник в одиночестве. Ладно, пусть не совсем в одиночестве, но в отсутствие хотя бы слабого подобия семьи. Даже в доме у лучшего друга провести рождественский сезон ему не удастся: ведь туда съедется вся родня, а в родню его лучшего друга входит и она. Это бесило еще сильнее. До того как женился, Себастьян был уверен, что прекрасно знает будущую жену, что от нее можно не ждать неприятных сюрпризов, а потом оказалось, что Вероника ему не доверяла и готова была поверить самой мерзкой клевете. В точности как его мать. Проклятье! Никогда в жизни ни в ком он так не ошибался!

Несколько лет после смерти отца Себастьян проводил рождественские праздники в семье Джастина. Ядовитая змея, что дала ему жизнь, давно перестала даже делать вид, что сын ей не то что дорог, а хотя бы интересен. На весь зимний сезон она уезжала с подругами в Бат.

Теперь же, в последние два года, не имея больше возможности отмечать Рождество с Уитморами, Себастьян поневоле отправлялся к Селби, еще одному другу. Он верный товарищ и славный малый, но его семья – совсем не то, что Уитморы. Они не подшучивают друг над другом, не играют в настольные игры, не торопятся открыть подарки еще до того, как наступит Рождество… Нет, Селби никогда не займут в его сердце то же место, и все-таки эту распроклятую неделю ему придется провести у них в доме, отбиваясь от любезностей подвыпившей тетушки Минни и криком общаясь с глухим как пень дядюшкой Тедди.

Из этих невеселых мыслей Себастьяна выдернул громкий стук в дверь.

– Да? – откликнулся он, немало раздраженный: кто посмел прервать его в такой момент?

Дверь отворилась, в ванную вошел дворецкий Хоторн и, сделав два шага, остановился, опустив глаза в мраморный пол.

– Что такое, Хоторн? – рявкнул Себастьян. – Какого черта там стряслось, что нельзя было подождать, пока я закончу и оденусь?

Голубые глаза Хоторна упрямо смотрели в пол, но на щеке задергался мускул.

– Там ее светлость, – сообщил он замогильным голосом, явно сожалея о том, что вынужден доставить такое известие. – Она в серебристом кабинете и требует немедленной встречи с вами.

Если бы в ванную влетел дракон и уронил кусок мыла ему на колени, и тогда Себастьян изумился бы меньше, чем сейчас.

– Ее светлость? – решив, что ослышался, повторил Себастьян.

– Ее светлость, – скорбно подтвердил Хоторн. – Герцогиня Эджфилд.

– Моя жена? – уточнил герцог. Каждое слово по отдельности было понятны, однако смысл происходящего от него ускользал.

– Да, ваша светлость, – повторил дворецкий с интонацией висельника в голосе. – Я не посмел бы беспокоить вас в такой момент, но она… – Бедняга кашлянул и умолк.

Себастьян выгнул бровь.

– Она была очень настойчива, верно, Хоторн?

– Чрезвычайно, ваша светлость, – с готовностью подтвердил тот.

– Вы все сделали правильно, Хоторн. – Себастьян большим и указательным пальцами потер подбородок. – Мне прекрасно известно, насколько настойчива бывает моя жена.

Дворецкий кивнул с бесстрастным лицом.

Себастьян, продолжая намыливать плечи и грудь, подумал: очень любопытно! Вероника здесь. Больше двух лет эта женщина отказывалась с ним разговаривать, а теперь сама явилась и требует немедленной встречи. Это может означать только одно: ей что-то от него нужно. М-да, любопытно… Но будь он проклят, если по щелчку пальцев бросится исполнять ее желания! Нет уж, пусть подождет.

Он намылил волосы, погрузился в горячую мыльную воду с головой, а потом неторопливо потянулся за бритвой. Он занят, в конце концов: принимает ванну, – и не намерен с этим спешить лишь из-за того, что Веронике что-то срочно от него понадобилось! Впрочем, надо что-то передать с Хоторном: к чему держать беднягу здесь, в этой парилке.

– Скажите ее светлости, что в данный момент я занят и не могу ее принять, но спущусь вниз примерно через час.

– Слушаю, ваша светлость, – с поклоном ответствовал Хоторн и поспешил удалиться, вытирая рукавом пот со лба.

Следующие несколько минут Себастьян неторопливо и тщательно удалял с лица даже малейшие признаки щетины. Он и забыл, что спешит, и теперь никуда не торопился, от души наслаждаясь мыслью, что заставляет ее ждать.

Он почти закончил бритье, когда в дверь опять постучали.

– Войдите! – раздраженно крикнул Себастьян. – Что еще стряслось?

Дверь медленно приоткрылась, и на пороге вновь появился Хоторн. Вид у дворецкого был, как прежде, стоический, взгляд не отрывался от дальней стены.

– Ваша светлость, прошу прощения, но мне велено сообщить: ее светлость требует, чтобы вы оторвались от своих… э-э… развлечений и спустились к ней немедленно.

– Так и сказала? – раздув ноздри и недобро сощурившись, уточнил Себастьян.

– Ну… почти, – похоронным тоном подтвердил Хоторн, и по выражению его лица было ясно, что он предпочел бы сейчас оказаться в любом другом месте. – Если быть точным, то вот ее слова: «Скажите ему, что я не намерена ждать, пока он выпроводит очередную шлюху!»

Себастьян сжал челюсти так, что заныли зубы. Как это на нее похоже – сразу предположить худшее и, не разобравшись, осудить! Интересно, станет ли ей хоть немного стыдно, когда она узнает, что он просто принимал ванну?..

Стоп! Себастьян задумался на пару секунд. Ладно, раз уж его благоверной так не терпится его увидеть, пусть получит именно то, чего добивается.

– Отлично! Если леди так спешит, проводите ее сюда.

– Ваша светлость! – В глазах дворецкого застыл настоящий ужас. – Сюда?!

– Вы меня слышали, Хоторн. – Губы Себастьяна тронула недобрая усмешка. – Да, именно сюда. Неприлично заставлять даму ждать.

Глава 3

Следом за дворецким Вероника поднялась по широкой мраморной лестнице на второй этаж роскошного городского особняка герцога. Во второй раз бедняга вернулся к ней с совершенно убитым видом и мрачно объявил:

– Его светлость просит, если вы не расположены ждать, подняться к нему в спальню.

От такого предложения у Вероники едва челюсть не отвисла, но, справившись с изумлением, она плотно сжала губы и прищурилась. Что задумал Себастьян? Ничего хорошего она от него не ждала, ясно, что он надеется взять ее на испуг. Что ж, не дождется. С чего он взял, что жена постесняется явиться в спальню, где он развлекается с любовницей? Пусть им будет стыдно, а не ей! В конце концов, к мысли, что Себастьян делит постель с другой женщиной, она уже привыкла, и это ее больше не беспокоит, ну… почти.

Правда, никогда прежде она ни с кем его не заставала и это будет впервые, – но она не хотела, чтобы он взял над ней верх, и не собиралась торчать в кабинете до тех пор, пока его светлость соизволит перед ней предстать. И без того она выехала в Лондон гораздо позже, чем собиралась, так что теперь уже почти девять вечера и позади долгий день. Она не станет ждать ни минуты дольше необходимого: поднимется прямиком наверх и скажет ему все, что должна сказать.

– Сюда, пожалуйста, – с мукой в голосе предложил Хоторн, поднявшись на второй этаж и сворачивая направо.

– Да, я помню, – ответила она, но тут же прикусила губу: не стоит грубить несчастному слуге – он же не виноват, что хозяин у него скотина.

– Разумеется, ваша светлость, – откликнулся дворецкий, и Вероника опять пожалела о сказанном, заметив, что Хоторн – воплощение бесстрастия и хороших манер – заметно покраснел.

Приблизившись к дверям спальни, Хоторн постучал. В этот миг Веронику вдруг охватил ужас. Может, зря она сюда пришла? Может, не стоило дразнить Себастьяна? Может, не следовало настаивать, чтобы он принял ее немедленно? Одно дело – кипеть от злости, расхаживая по кабинету, и совсем другое – стоять у дверей спальни своего мужа (той самой спальни, где они провели столько незабываемых ночей!) и понимать, что сейчас увидишь его на супружеской постели в обнимку с той девкой…

От этой мысли к горлу подкатила тошнота, и Вероника едва не бросилась бежать, но это значило бы уступить Себастьяну преимущество в неизбежных переговорах, а на такое она была не готова. Ну уж нет! Что бы ни предстало ей там, за закрытой дверью, она стойко перенесет это зрелище, на которое сама напросилась. Вероника сглотнула и заставила себя вздернуть подбородок. Чего ей стыдиться? Она-то ничего дурного не сделала!

– Войдите! – послышался голос, который она так и не смогла забыть: глубокий, властный, с оттенком высокомерия и нотками скрытого юмора, – голос, от которого по спине пробежали непрошеные мурашки.

Вероника сделала глубокий вдох. Долгие часы в экипаже она готовилась к этой встрече… но, как ни странно, все-таки оказалась не готова. Тонкие перчатки пропотели насквозь и Веронике пришлось вытереть ладони о свою лиловую мантилью, которую не оставила внизу, потому что не собиралась долго здесь задерживаться.

Хоторн распахнул дверь и шагнул вперед; Вероника осталась у него за спиной. Устремив взгляд на картину на дальней стене, изображавшую сцену охоты, она слушала, как дворецкий объявляет:

– Ваша светлость, к вам ее светлость герцогиня Эджфилд.

Затем Вероника сделала шаг вперед, еще шаг, и еще – и вот, наконец, оказалась посреди спальни Себастьяна, где не бывала больше двух лет. Знакомый запах мыла – тот самый, что она не раз слизывала с его солоноватой кожи, – едва не поверг ее на колени. Вероника стиснула зубы и заставила себя перевести взгляд в сторону, взглянуть на него. Что бы ни увидела – это придется пережить, но в кровати Себастьяна не было.

Нахмурившись, он обшарила взглядом широкую постель, накрытую знакомым синим покрывалом. Постель была не просто пуста – тщательно заправлена: как минимум час или два ею не пользовались. Вероника скользнула взглядом дальше… и тут у нее все-таки отвисла челюсть: она наконец его увидела.

Муж, которого Вероника покинула два года назад, стоял у гардероба, и жаркое пламя камина бросало на него свой отблеск. Из одежды на Себастьяне не было ничего, если не считать белого полотенца на бедрах. Вероника скользнула взглядом по его босым ступням, крепким голеням, бедрам, очертания которых ясно вырисовывались под полотенцем, затем по мускулистому животу, скульптурной груди и широким плечам и тяжело сглотнула. Зря, очень зря она сюда пришла, но ничего не поделаешь – она здесь и не в силах отвести от него взгляд.

Вместо того чтобы убежать или хотя бы отвернуться, она продолжала на него пялиться: темные волосы влажные, красивые твердые губы изогнуты в хорошо знакомой усмешке, глаза в тени немыслимо длинных ресниц сверкают, словно пара изумрудов.

– Можете идти, Хоторн, – сказал Себастьян, доставая из гардероба белый шейный платок.

Дворецкиий скрылся с невероятной скоростью – казалось, Вероника слышала свист ветра, поднятого фалдами его ливреи.

Себастьян повернулся к ней спиной, и опять Вероника мучительно сглотнула, скользя глазами по его ногам, покрытым темной порослью, по ягодицам, хоть и скрытым под полотенцем, но плотным, по мускулистым спине и плечам, на которых еще блестели капельки воды.

Она откашлялась и поинтересовалась самым беззаботным и равнодушным, как казалось, тоном:

– И где же она?

– Кто? – спросил он просто, продолжая извлекать из гардероба предметы одежды.

Треклятое полотенце, казалось, готово было в любой момент соскользнуть на пол – и даже ради спасения жизни Вероника не смогла бы определить, хочет этого или… Нет, еще чего! Разумеется, не хочет!

– Ты прекрасно знаешь кто… Мелисса, конечно. – Ей едва удалось выговорить это ненавистное имя. Вероника молилась лишь о том, чтобы голос звучал по-прежнему беззаботно.

Он повернулся, бросил на нее удивленный взгляд своих зеленых глаз, потом пожал плечами и, широко улыбнувшись, просто ответил:

– Понятия не имею. А почему ты спрашиваешь?

Скрестив руки на груди, Вероника окинула его подозрительным взглядом и сказала, кивнув в сторону ванной, отчаянно надеясь, что в голосе по-прежнему не слышно ни гнева, ни ревности – только презрение. Она ведь не ревнует! Никогда не ревновала и не собирается начинать. Величайшая глупость – ревновать того, кто попросту неспособен хранить верность!

– Ведь она там?

– Можешь зайти и посмотреть, – пригласил Себастьян, кивнув в сторону ванной, а затем, достав второе полотенце, принялся вытирать свою мускулистую грудь.

Вероника не видела его уже два года, и за это время Себастьян весьма возмужал, хотя и раньше был далеко не хил. На руках вздувались бицепсы, грудь бугрилась мышцами, на животе красовались четко очерченные «кубики». У Вероники пересохло во рту. Она уже смотрела – да что там, пялилась во все глаза! – вовсе не на то, на что он предлагал взглянуть.

Вероника заставила себя перевести взгляд в сторону ванной. Верно, ей хочется посмотреть – черт возьми, да ее просто обуревает искушение взглянуть – но это значит, что ей не все равно, а Вероника скорее умрет, чем позволит Себастьяну хоть на миг это заподозрить.

– Ладно, неважно, – махнула она рукой, по-прежнему стараясь, чтобы в голосе звучало только безразличие.

– Я не встречался с Мелиссой с того вечера, когда ты…

– Прошу тебя!.. – воскликнула Вероника, вытянув вперед руку, затянутую в лиловую перчатку. Еще хоть одного слова на эту тему она не вынесет! Все это они уже обсуждали. Подробно. Не один раз. Но правда в том, что Себастьян – лжец и неверный муж, и никакие обсуждения этого не изменят.

– Хорошо. – Он уперся руками в бедра, прикрытые лишь полотенцем. – Зачем ты пришла, Вероника?

Собственное имя из его уст произвело на нее странное действие. Мгновенно вспомнилось, как он шептал ее имя в минуты любви, входя в нее так глубоко, как… Нет! Хватит! Эти воспоминания никакой пользы ей не принесут. Вероника судорожно сглотнула и расстегнула вышитый воротничок мантильи: в комнате оказалось безбожно жарко. Спрашивается, где веер, когда он так нужен?

– Я пришла, потому что… – Она сглотнула очередной комок в горле. – Мой дед умирает.

Себастьян, мгновенно вздернув голову, ответил с искренней теплотой, от которой на глаза у Вероники едва не навернулись слезы:

– Мне очень жаль.

Она тряхнула головой, избавляясь от излишних проявлений чувств, напоминая себе о своей задаче.

– Он тяжело болен, и мама говорит… – Вероника прикусила губу. Сколько ни произносила она сегодня эти слова в карете – мысленно – обнаружилось, что по-прежнему не может произнести их вслух.

– Что он едва ли долго протянет? – сочувственно подсказал Себастьян.

Вероника была ему благодарна за то, что вместо нее выговорил вслух самые страшные слова, и только кивнула.

– И?.. – поторопил он, заметив ее состояние.

Боже правый, ну как тут сосредоточишься, когда он стоит перед ней в одном полотенце? Вероника вздрогнула и отвела глаза.

– И… я подумала, что тебе стоит об этом знать.

Черт возьми, ну почему никак не получается сказать то, зачем пришла? Она снова метнула на него сердитый взгляд.

Он взъерошил мокрые волосы на затылке и ответил ей прищуренным взглядом.

– Мне кажется, что ты приехала с другой целью, а вовсе не для того, чтобы сообщить о болезни деда: об этом я узнал бы и от Джастина. Что тебе нужно?

Ну вот опять! Да что же она никак не соберется! Вероника плотно сжала губы и втянула воздух. Настал решительный миг. Стоит ей неверно сформулировать просьбу, и Себастьян откажется. От этого зависит, как пройдут последние часы ее умирающего деда. Вероника глубоко вздохнула и, не обращая внимания на подступающую к горлу горечь, сказала так спокойно и ровно, как только могла:

– Я прошу тебя поехать на Рождество в Уитмор… со мной.

Себастьян вскинул черные брови, но удивление на его лице тут же сменилось подозрением. Склонив голову набок, он спросил:

– Но зачем?

Вероника, скрестив руки на груди, нервно забарабанила пальцами по локтям и раздраженно поинтересовалась:

– Разве Джастин тебе не говорил?

– Что именно? – сощурившись, уточнил Себастьян.

Она расправила плечи и неловко переступила с ноги на ногу.

– Мы так и не сообщили деду, что ты и я… – Она осеклась и умолкла: не хватило духу продолжить.

– Что ты обвинила меня в неверности и не пожелала выслушать правду? – с усмешкой закончил Себастьян.

Вероника повернулась на каблуках и протянула руку к дверной ручке.

– Не вижу смысла опять поднимать эту навязшую в зубах тему! Если ты решил только поспорить со мной, я ухожу. По этому вопросу мы, кажется, уже сказали друг другу все что могли.

– Подожди!

Вероника застыла. По-прежнему не поворачиваясь к нему лицом, на миг прикрыла глаза и вознесла краткую благодарственную молитву за то, что Себастьян ее остановил: уйди она сейчас – и все пошло бы прахом.

Рука ее соскользнула с дверной ручки. Старательно сохраняя бесстрастное выражение лица, Вероника повернулась к мужу.

Себастьян смотрел на нее с таким же непроницаемым лицом, когда ответил он ровным голосом:

– Согласен. Несомненно, мы сказали друг другу все, что требовалось. Но объясни, почему ты не рассказала своему деду о… о нас?

Вероника отвернулась и наткнулась взглядом на кресло. Тут же пришло отчетливое воспоминание о том, как одной умопомрачительной ночью они любили друг друга до изнеможения прямо на этом кресле. Невыносимо было сознавать, что даже сейчас, когда этот человек стал ей ненавистен, Вероника не отказалась бы повторить. Полуголый Себастьян вызывает у нее телесные реакции, противостоять которым не получается. В конце концов, она всего лишь слабая женщина, и ей трудно, к несчастью, противостоять такому мужчине.

Она откашлялась и, по-прежнему глядя в сторону, заговорила:

– Тогда он уже был слаб здоровьем, вот мама и решила, что лучше не расстраивать его такими… новостями.

Ну слава богу: наконец-то ей удалось договорить и выразить свои мысли связно.

– Значит, твой дед не знает, что мы живем раздельно? – Себастьян покачал головой и сухо, невесело усмехнулся.

– Именно так.

Не в силах удержаться, Вероника вновь окинула его взглядом с ног до головы, а затем поспешно опустила глаза и принялась щипать оборку своей мантильи. Почему же здесь так жарко?

– Так вот в чем дело! – расплылся в широкой улыбке Себастьян. – Хочешь, чтобы я поехал на Рождество в Уитмор и сделал вид, что мы по-прежнему любим друг друга?

– Нет!

Ответ слетел с губ со скоростью пули. Себастьян, разумеется, был прав, но его слова словно резанули Веронику по сердцу. – особенно одно: «по-прежнему». Он просто смеется над ней! Это она его любила, страстно и безумно, но он… нет, никогда он не любил ее! Просто использовал для своих целей – титулованную леди с прекрасными манерами, из безупречной семьи, идеальную жену, в перспективе, и мать его наследников. В его представлении о браке не было места эмоциям: он никогда не поддавался чувствам, – но она скорее умрет, чем позволит над ней посмеяться, а уж притворяться, что он тоже ее любил, – тем более.

Однако ответила она слишком быстро. Так нельзя, надо следить за собой.

Вероника расправила плечи и, заставив себя улыбнуться, уточнила:

– Я хочу, чтобы ты поехал на Рождество в Уитмор и сделал вид, что мы с тобой счастливы вместе.

Он не спускал с нее глаз, явно обуреваемый подозрениями.

– Зачем?

Вероника ответила не сразу. Здесь требовалось тщательно подбирать слова.

– Дело в том, что дедушка… – Она кашлянула. – Мама считает, что хорошо бы нам провести это Рождество вместе, оно, похоже, последнее для него. – Все-таки она не удержалась: голос дрогнул.

– То есть это не желание твоего деда? – Себастьян потер свежевыбритый подбородок, по-прежнему не сводя глаз с Вероники. – Так хочет твоя мать?

– Ну… да, – пробормотала она и прикусила губу.

Мысленно Вероника кляла его почем зря, но внешне только сжала губы и моргнула, изо всех сил стараясь сохранять бесстрастное выражение лица. Ну почему Себастьян так проницателен? Это просто невероятно! Неужто природе трудно было, создавая этого мужчину, наградить хоть какими-то недостатками? Вероника молчала и обдумывала свою следующую фразу. Если ответить, что это последнее желание дедушки, пожалуй, это он не поверит, хотя и знает, что ради деда Вероника готова на все.

Похоже, ее молчание только подтвердило догадку Себастьяна, и он поинтересовался, снова расплывшись в широкой улыбке:

– Я прав, верно?

Как ей хотелось стереть эту наглую улыбочку с его лица пощечиной!

– Рождество было любимым праздником деда, – тихо ответила Вероника. Это все. Большего он от нее не получит.

Он по-прежнему нагло усмехался.

– Понятно. Значит, вопрос в том…

Себастьян поддернул полотенце на бедрах – и взгляд Вероники сам собой устремился к темной полоске волос на его плоском животе, убегавшей вниз, под полотенце, но она тут же опустила глаза и уставилась на персидский ковер у своих ног в черных кожаных полусапожках. Что за пытка!

– Вопрос? – не поняла она, заставляя себя вспомнить, зачем пришла сюда. Уж точно не для того, чтобы пожирать этого негодяя глазами! Хотя отвести взгляд – выше ее сил.

Он прищурился, прикусил безупречно белыми зубами нижнюю губу.

– Вопрос вот в чем: чем ты готова отплатить мне за… этот спектакль?

Вздернув подбородок, она смело встретила взгляд его зеленых глаз. Вот и наступил момент истины. Вероника глубоко вздохнула и спросила:

– А чего ты хочешь?

Голос прозвучал едва ли не визгливо, да еще и с дрожью, по крайней мере она наконец добралась до этапа, вселявшего в нее ужас со вчерашнего дня, когда мать появилась у нее на пороге. Теперь пусть Себастьян назовет свои условия.

Он усмехнулся, скрестил руки на обнаженной груди и задумался, иронически подняв черную бровь, воплотив в себе мерзавца, лишенного чести и совести, но чертовски обаятельного.

– Думаю, взаимопомощь – это будет честно.

Сердце у Вероники отчаянно заколотилось и она выдавила, с трудом шевеля вмиг пересохшими губами:

– Какого рода… взаимопомощь?

Он склонил голову набок и по-мальчишески улыбнулся.

– Я поеду с тобой и буду играть роль нежного во всех отношениях мужа… на двух условиях.

– Каких? – Она едва не подавилась этим словом. Руки дрожали и, чтобы он не заметил, Вероника вновь скрестила руки на груди и спрятала ладони.

Два условия? Ну разумеется! Она боролась с желанием закатить глаза. Естественно, он выставил два условия, а не одно, – чего еще от него ждать! Повезло еще, что не три!

Он по-деловому кивнул.

– Первое: после Рождества в Уитморе ты должна вернуться сюда, в Лондон, и посетить вместе со мной бал в честь Двенадцатой ночи у Хазелтонов, делая вид, что мы по-прежнему муж и жена и у нас все хорошо.

– Согласна, – ответила она так быстро, что он скептически изогнул бровь. Пожалуйста! Посетить бал у Хазелтонов – достаточно скромная плата за услугу. – А второе условие?

В ответ он одарил ее такой улыбкой, что Вероника поняла: второе условие будет куда сложнее первого.

Он двинулся к ней, но остановился в паре шагов. Так что она ощущала запах его одеколона, того же самого, от аромата которого у нее в былые времена слабели колени. Будь он проклят! Похоже, ничего не изменилось. Колени ослабели и сейчас, и, чтобы удержаться на ногах и подготовиться услышать его ответ, она схватилась за ручку гардероба.

– Ты, разумеется, понимаешь, – начал он, сверля ее взглядом, – что наша… м-м… разлука не позволяет мне исполнить свой долг. Нашему роду нужен наследник.

Стены вокруг заходили ходуном, в груди у нее заныло, дыхание вырывалось частыми короткими толчками, соски затвердели, как тугие почки.

– О чем ты, Себастьян?

Но она уже знала, что он скажет дальше, и – помоги ей Бог! – хотела, чтобы он это сказал, прямо-таки жаждала.

– Я поеду с тобой и буду играть роль нежного мужа при условии, что все эти дни ты будешь охотно привечать меня… – Он сделал паузу и пронзил ее взглядом, горячим, словно расплавленный металл. – В постели.

Глава 4

Три дня спустя Себастьян сидел напротив Вероники в своем экипаже, предназначенном для долгих путешествий, на пути в Уитмор. Даже с лучшей упряжкой путешествие могло занять большую часть дня. Их экипажу, а также второму, в котором размещались слуги, предстояло прибыть в поместье только под вечер.

На второе условие Себастьяна Вероника согласилась, как ни странно, без сопротивления. Лицо ее запылало, она довольно долго молчала (совсем на нее непохоже), но затем решительно тряхнула головой и сказала: «Хорошо, принимаю твои условия» – так, словно они обговаривали какой-нибудь второстепенный пункт брачного контракта, а не договаривались о том, что каждую ночь в течение ближайших двух недель будут спать под одним одеялом. Может, стоило поднажать и получить от нее согласие посетить с ним два бала? Себастьян усмехнулся про себя. Нет, лучше не испытывать судьбу.

Вся эта сделка его поразила до глубины души. Выставив такие условия, он просто хотел ее спровоцировать, в полной уверенности, что она разразится негодованием. Откровенно говоря, второе условие сорвалось с губ Себастьяна до того, как он успел его обдумать. Верно, наследник ему действительно нужен, но решать этот вопрос таким вот образом было не лучшей идеей. Он просто потерял голову от ее близости, соблазнительных ароматов лилии и ее кожи и от того, что уже больше двух лет у него не было женщины. Но что удивительно, Вероника не рассердилась, даже не стала спорить – согласилась, причем с готовностью. А у него теперь не хватало духу об этом пожалеть. Чтобы не мучиться угрызениями совести, он объяснил ее поведение огромной привязанностью к деду.

Приняв его условия, Вероника сообщила, что переночует в городском особняке своего брата: очевидно, там же остановилась и ее мать, – затем поспешила обратно в Эссекс. Себастьян пообещал заехать за ней сегодня утром и сопроводить в Кент, чтобы приехать на праздник вместе, как и полагается супружеской паре. Они уже почти подъезжали к Уитмору, но за все это время не сказали друг другу и десятка слов. Вероника сидела, уткнувшись в дамский журнал мод. Спрашивается, зачем ей это, если все равно не ездит в Лондон и не показывается в свете?

Сам Себастьян тем временем прилагал все усилия, чтобы не замечать… точнее, чтобы не отвлекаться на нее. Прихватив несколько папок с документами, которые получил от лондонского поверенного, он большую часть пути держал их на коленях и пытался читать, но взор его снова и снова обращался к Веронике. Она была по-прежнему невероятно красива, но теперь в ней появилось нечто новое – быть может, твердость, решимость, которой не было прежде. Эти новые черты превратили ее в само совершенство, от нее просто невозможно отвести взгляд. Эти обсидиановые глаза, окаймленные густыми ресницами, высокие, четко очерченные скулы, черные брови, пронзительный взгляд, сочные нежные губы могли свести с ума…

Себастьян потряс головой, избавляясь от наваждения. Когда она переступила порог его спальни, он едва мог отвести от нее взгляд. Слишком хорошо он помнил, как, оседлав ее, пропускал между пальцами эти роскошные волосы, теперь зачесанные наверх и убранные под модную шляпку, а она вцеплялась ногтями ему в спину, и спальню наполняли ее счастливые вздохи и стоны наслаждения…

Черт побери! Себастьян, избавляясь от наваждения, тряс головой. Нет, не стоит об этом думать! Такие мысли лучше отложить на потом, когда они благополучно доберутся до Уитмора и окажутся в одной спальне. Да, спальня у них будет одна, как и постель, в соответствии с их соглашением.

В то время как он тщетно пытается не обращать на нее внимания, она может получить приз за то, как легко и естественно делает вид, что его не существует. Сколько он ни бросал в ее сторону взгляды – ни разу не поймал ответного.

– Помнится, раньше ты лучше владела искусством светской беседы, – заметил он наконец, рассчитывая хотя бы шуткой заставить ее заговорить. Вежливость и любезность, как он уже убедился, ни к чему не вели – точнее, приводили лишь к сухим односложным ответам.

Не поднимая глаз от журнала, она спокойно ответила:

– А мне помнится, ты говорил, что порвал со своей любовницей. Все меняется – люди тоже.

– Да, я порвал со своей любовницей! – раздув ноздри, отчеканил Себастьян.

– А потом, не прошло и полугода, к ней вернулся, – холодно улыбнувшись, заключила Вероника, по-прежнему не глядя на него.

Очевидно, она старалась его разозлить – и он, пожалуй, это заслужил, ибо старался разозлить ее. Раздражало то, что ее попытка удалась.

– Я к ней не возвращался, – не повышая голоса, возразил Себастьян.

Вероника вскинула бровь, по-прежнему не отрываясь от журнала, который поднесла к самому лицу, словно старалась отгородиться от него.

– Значит, ты не солгал мне, когда сказал, что поедешь в клуб? И вместо клуба не отправился к ней?

Себастьян мысленно выругался.

– Да, я действительно поехал к ней, но… – Тут он осекся, ущипнул себя за переносицу, а затем изобразил улыбку. – Может быть, выберем для беседы более плодотворную тему?

Теперь она наконец отложила треклятый журнал и устремила взгляд на мужа.

– Плодотворную? – ее голос сочился скепсисом. – Например?

– Предлагаю обсудить основные условия нашего… соглашения, – предложил Себастьян, откинувшись на спинку сиденья и скрестив руки на груди.

Она вскинула брови.

– Соглашения? Ты это так называешь?

– Ты можешь в любой момент передумать, – усмехнулся Себастьян. – Просто скажи. Я довезу тебя до Уитмора, разверну экипаж и уеду. Кроме того, почему выгоду из этой ситуации должна извлекать только ты?

– Возможно потому, что ты все-таки джентльмен?

Он удивленно взглянул на нее:

– Правда? А мне казалось, что я бессовестный обманщик!

Разумеется, он пытался всего лишь ее разозлить, не более. Даже если Вероника откажется от второй части их соглашения, он ее не бросит. Ее дед всегда был добр к Себастьяну: благодаря ему и другим Уитморлендам мальчик знал семейное тепло, в котором ему отказывала родная мать. Невыносимо было думать, что старик умирает. Если по правде, Себастьян и сам хотел его увидеть – скучал и по нему, и по другим Уитморам. За долгие годы эта семья стала для него родной.

Вероника вздернула аккуратный носик и прищурила карие глаза:

– Да, ты обманщик, совершенно бессовестный, и сейчас это только подтверждаешь.

На этот раз закатил глаза он:

– Как же легко, наверное, жить в твоем черно-белом мире, где нет ни вопросов, ни сомнений!

Она хлопнула ладонью, потом забарабанила пальцами по журналу, сердито глядя на Себастьяна.

– На что ты намекаешь, хотела бы я знать?

Он скрестил руки на груди.

– Ты меня осудила и приговорила за преступление, которого я не совершал.

Она наклонилась к нему, темные глаза полыхнули яростью.

– Даже не пытайся заставить меня сомневаться в собственном рассудке! Ты сам признался, помнишь?

Он сжал кулаки и стиснул челюсти.

– Признался в том, что солгал тебе, но в измене – нет.

Она смерила его сердитым взглядом.

– Опять эта игра словами! «Я не обманывал, я всего лишь солгал» – очаровательно! Ладно, неважно. Ты прав: давай сменим тему. Что за условия ты хочешь обговорить?

Себастьян глубоко вздохнул, стараясь унять досаду. Жене по-прежнему удается в два счета лишить его самообладания: причем во многих смыслах сразу, – но споры с ней в самом деле ни к чему не приведут.

– Для начала, думаю, нам стоит определить количество условий.

Она взглянула на него с подозрением, но кивнула.

– Звучит разумно. Например… каждый предлагает три?

Он тоже кивнул и натянуто улыбнулся.

– Отлично. Дамы вперед.

Несколько секунд Вероника задумчиво барабанила пальцами по журналу, затем пришла к какому-то решению, и взгляд ее вспыхнул удовлетворением.

– Вот мое первое условие: я не обязана притворяться нежной и любящей, когда дедушки нет рядом.

Себастьян покачал головой, не удержавшись от короткого смешка.

– Боже ты мой! Хорошо. А вот мое первое условие: ты можешь не притворяться любящей, но не должна меня игнорировать или грубить.

– Согласна. – Она откинулась на бархатные зеленые подушки, обдумывая следующее правило, игра явно ее увлекла. – Вот мое второе условие: никаких поцелуев… в губы.

Себастьян нахмурился.

– Чепуха какая-то. Мы собираемся спать вместе – как можно при этом не целоваться?

Она пожала плечами.

– Не знаю. Мне неважно, как ты это сделаешь, но это мое условие. – Она смерила его дерзким взглядом, словно ожидала услышать возражения.

Себастьян судорожно вздохнул. Черт, похоже, зря он согласился играть по ее правилам!

– Вот мое второе условие: ты не требуешь никаких ограничений в постели… в разумных пределах, само собой. Скажем так: мы можем делать все, что делали раньше. – И, подняв бровь, он посмотрел ей в глаза.

Наступило короткое молчание. Щеки у Вероники запылали, и она резко отвернулась к окну. Сомнений не было: она вспомнила те жаркие ночи, когда, задыхаясь, шептала его имя и просила не останавливаться.

– Хорошо, – ответила она наконец. – А свое третье условие я придержу… пока.

Он не сводил с нее пристального взгляда. Интересно, что она задумала? Что-то еще хуже, чем запрет на поцелуи?

Поразмыслив, он решил, что лучше этого не знать, но идея трех условий ему понравилась и отказываться от того, что положено ему по праву, не хотелось.

– Тогда и я третье условие оставляю за собой.

По крайней мере, если она нанесет неожиданный удар, ему будет чем ответить.

– Договорились, – буркнула Вероника и опять уткнулась в журнал.

Становилось прохладно, и она укутала себе ноги мехом.

Все в той же позе: со скрещенными на груди руками – Себастьян отвернулся и стал смотреть в окно. Мысли его были невеселы, словно безжизненный декабрьский пейзаж. Как, черт возьми, его брак, когда-то столь многообещающий, превратился в это?

* * *

Опустив глаза, Вероника упорно делала вид, что увлечена рассматриванием новых моделей одежды. Быть может, глупо интересоваться модами, когда давно не бывала в свете, но она обожала элегантные наряды. Только вот сосредоточиться никак не удавалось: Себастьян сидел совсем рядом, она ощущала такой знакомый запах его одеколона, и это пробуждало воспоминания, которые ей отчаянно хотелось стереть из памяти.

С каждым оборотом колес они приближались к Уитмору. К общей спальне. Эта мысль и тревожила Веронику, и – если быть честной – возбуждала.

На возмутительное требование Себастьяна она согласилась по трем причинам. Во-первых, торговаться не приходилось: ведь это она просила его об услуге, а не наоборот. Ради того, чтобы скрасить деду последние дни, она готова была на все… тем более что это никакая не жертва, ведь Себастьян… по-прежнему великолепен! Почему бы не развлечься с ним немного, прежде чем возвращаться к одинокой сельской жизни? Во-вторых, можно не опасаться, что она снова влюбится в этого негодяя: ей давным-давно неважно, где он, с кем и чем занимается. Нет, чувства к нему давно остыли, и никакая дурацкая сделка этого не изменит. Третье – и самое важное: когда Себастьян огласил свое требование, ее охватила… да, пожалуй, лучше всего назвать это надеждой. Для нее это единственный шанс забеременеть. Как можно отказываться? И если это значит обеспечить Себастьяна наследником – что ж, она не возражает.

– Нам нужно поговорить, – раздался голос Себастьяна, и Вероника едва не подпрыгнула от неожиданности.

– Поговорить? О чем?

Он пожал плечами:

– Ну, знаешь, о том, что происходит у нас в жизни… чтобы не растеряться, если твой дедушка о чем-нибудь спросит.

Вероника нахмурилась:

– Хм, возможно, ты прав.

– Не сомневаюсь, хоть тебе и неприятно это признавать, – с высокомерной усмешкой констатировал Себастьян.

– Давай сразу договоримся: твои победы над женщинами меня не интересуют, и об этом я слышать не хочу, – сказала Вероника, стараясь не проявлять эмоций. – Чем еще ты сейчас занят?

– В основном заседаниями парламента, – словно не заметив ее шпильки, серьезно ответил Себастьян. – И своими общественными обязанностями, по большей части невыносимо скучными. А ты что поделываешь? Чем развлекаешься в деревне? Рисуешь, должно быть?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Двенадцатой ночью завершались рождественские праздники (с 25 декабря по 5 января): это событие в Англии традиционно отмечалось особо.

Вернуться