# Верёвка и Генералов

Татьяна Демченко

На дворе середина 1990-х. Времяпровождение старшеклассницы Веры Фоминой (Верёвки) – это дискотеки, тусовки с друзьями, употребляющими алкоголь и наркотики, неприятные истории. Но когда дома тебя не ждёт ничего хорошего, только шум скандалов и запах безысходности – возвращаться туда не хочется.

В семнадцать лет уже вполне можно разочароваться в жизни и с тоской смотреть в будущее… А можно – увидеть другой путь. Как поступит героиня этой повести, какой выбор она сделает?

## Словарик для тех, кто не знает, или уже забыл

Дискач – дискотека

Беспонтово – неприятно, плохо, некачественно

Лох, баклан – простак, растяпа, человек, которого можно обмануть, потенциальная жертва

Чмо, чмошник, чмошница, чморина, чмошный – человек, не заслуживающий уважения, и производные от него

Шмотки, тряпки – одежда, модные вещи

Челночить, челноки – ездить за товарами, чаще промышленными, одеждой и обувью, в Москву и перепродавать с наценкой в своём населённом пункте; люди, которые таким способом зарабатывали на жизнь

Ботаник, ботан – отличник, заучка, зубрила

Оттопыриться, оторваться – сделать что-то от души, на полную катушку, относится обычно к отдыху, развлечениям

Музон – музыка

Тусоваться, тусовка – собираться с друзьями для времяпрепровождения; мероприятие развлекательного характера или в значении «компания»

План, колёса, салют – разновидность наркотических средств

Базар, побазарить – разговор, поговорить

Кенты, чуваки – парни

Глюки – галлюцинации

Бычить – вести себя с кем-то недружелюбно

Зашкерил – спрятал

Тормозить – туго соображать, медлить

Прибарахлиться – одеться модно, красиво, дорого

Бухать, килдырить – пить алкоголь в больших количествах

Рамсы попутать – не соблюдать субординацию, не уважать того, кто имеет авторитет

Отмазаться – найти возможность уйти от ответственности

Крыша – тот, кто обеспечивает защиту

Зуб даю – клянусь

Шмара, шалава – девушка лёгкого поведения

Отпад, отпадный – здорово, потрясающе; впечатляющий

Прикалываться – шутить

Гнать пургу – говорить неправду

Замутить тему, дело – придумать что-то незаконное

Кореша – друзья

Бабки – деньги

Кипиш – паника

Не втыкать – не понимать

Мыльница – непрофессиональный плёночный фотоаппарат

## Глава 1. Подружки

После вчерашнего старшеклассница Вера Фомина чувствовала себя скверно и еле переставляла ноги в видавших виды осенних ботинках. Привычная дорога в школу сегодня давалась ей с трудом. Её подруга Галя Проступина, которую в школе называли Ступой, наоборот, вышагивала бодро. Словно вчера, в свой семнадцатый день рождения, в парке перед дискотекой и потом еще в наполненном сигаретным дымом и вонью домофицеровском туалете, вовсе и не она глотала прямо из бутылки бесцветную противную жидкость, запивая её горечь водой из-под крана.

– Не, ну этот Ваня… или Веня – как там его звали? Ну, тот, что ко мне на дискаче прицепился. Это просто катастрофа какая-то. Он так беспонтово целуется… Хотя всё-таки лучше, чем Вжик. Тот вообще кусается, дурак. Ты пробовала с ним?..

«Сейчас бы таблетку какую-нибудь и поспать еще часа три», – с досадой на болтовню подруги подумала Вера, ощущая, как усиливается головная боль.

– Эй, Верёвка, ты что, язык проглотила? – Ступа остановилась и дёрнула её за рукав. – Да ты какая-то зелёная вся, перебрала что ли вчера?..

Пришлось Верёвке отвечать.

– Я вообще дискотеку почти не помню…

– Это у тебя от недостатка опыта, – хихикнула Ступа, любуясь своими новенькими туфлями на массивных каблуках. – Ну ничего, опыт – дело наживное… Пойдем, покурим? У меня одна сигарета осталась.

Зашли в подъезд ближайшего к школе жилого дома. Ступа достала из кармана джинсовой мини-юбки зажигалку и подкурила сигарету «Честерфилд», манерно поместив её между двух вытянутых пальцев. Сделав несколько затяжек, она протянула сигарету Вере. Та скривилась:

– Не могу, тошнит…

Наверху открылась, а потом захлопнулась дверь, и кто-то стал спускаться по ступенькам вниз. Верёвка забеспокоилась:

– Пойдём отсюда, а то сейчас ругаться будут. Туши скорей!

Но Ступа и не думала ретироваться.

– Вот ещё! – встряхнула она головой, откинув назад завитые на плойку каштановые локоны. – И что ты всех боишься? Надо уметь постоять за себя!

Сверху медленно спустилась полная женщина в сером болоньевом пальто. Она недовольно посмотрела на разодетую по последней моде, в короткой кожанке, девицу, нагло выпускающую из себя дым кольцами, потом на её простоватую подругу, что прижалась к стене, и сначала промолчала, прошла мимо, но перед самым выходом из подъезда всё же дала себе волю:

– Как вы надоели, курилки! Идите в свой подъезд и дымите там, сколько хотите…

Верёвка не знала, куда ей деться, от стыда. Ступа же, напротив, чувствовала себя в подобных ситуациях, как рыба в воде.

– Чё разоралась? – огрызнулась она. – Заведи себе маленькую собачку, да и ори на неё!

– Не надо, Галя, – прошептала Вера умоляюще.

Но Ступу было не так-то просто остановить:

– Где хотим, там и стоим! Это не её личный дом и не её личный подъезд!.. Вот грымза старая…

Хорошо, что женщина, не имевшая, вероятно, желания или, скорее всего, времени продолжать перебранку, уже хлопнула входной дверью. Галя Проступина, не спеша, с видом победительницы докурила сигарету и, гордая собой, пошла на выход. Своим пошарканным ботинком Верёвка наступила на небрежно брошенный ею окурок, быстро подняла его, а на улице незаметно выкинула в урну.

До звонка было ещё минут десять. У самого школьного крыльца их сначала обогнал, а потом, открыв дверь, вежливо пропустил вперёд незнакомый парень. Он точно не был учеником их школы, потому что юноша с таким богатырским ростом не мог бы долго оставаться незамеченным.

– Ты видела? – сказала Ступа, многозначительно округлив глаза, когда они с Верой остановились у расписания.

Незнакомец её явно заинтересовал.

– Такой громадный!

Вера понимающе кивнула. Ей молодой человек тоже понравился – особенно, этот его чудной жест у дверей. Понравилось, как просто и дружелюбно он улыбнулся им с Галкой, хотя и не был с ними знаком…

Прогремел звонок – так резко, что Вера сжалась от его неприятного звука. Первой в класс вошла Ступа и отчего-то притормозила. Верёвка, шедшая следом, тоже остановилась. Елена Павловна, классная руководительница 11-го «А», представляла ученикам новенького. Вера получила от подруги локтём в бок и подняла глаза – это был не кто иной, как тот высокий парень.

– Зиновий Генералов, – назвал он себя полным именем.

Выглядел новенький вполне уверенно, но детский малиновый румянец на уже бритых щеках всё же выдавал смущение парня. Лицо его было чистым, без юношеских проблем с кожей, серо-голубые глаза обрамляли длинные светлые ресницы. Прямые, жёсткие волосы цвета соломы на макушке непокорно торчали. Единственное, что не понравилось Вере в его облике – крупный, выдающийся кадык на шее.

– Садись, Зина, вот, первая парта свободна… Или нет, на первую не надо, а то за твоей широкой спиной кое-кому будет удобно списывать, – лукаво улыбнулась Елена Павловна, имея в виду Вована Чихиркина, разгильдяя и двоечника.

– Купили в магазине резиновую Зину, – не преминул подать голос Чих.

– Я лучше на галёрку, – с улыбкой сказал Зиновий и, сделав несколько больших, немного косолапых шагов, достиг последних парт.

Ступа, которая не пропускала ни одного, как она выражалась, «интересного экземпляра», заняла местечко по соседству с новеньким. А Верёвка – своё обычное: рядом с другой своей подружкой Олей Боборыкиной по прозвищу Машина, девушкой с короткой стрижкой, крупным телосложением и грубоватым голосом.

Елена Павловна вытащила из своего потёртого портфеля стопку тетрадей и принялась объявлять оценки за сочинение по «Гранатовому браслету».

– … Рохин – 3/3, Порядкина – 4/5, Галут – 4/3, Фомина – 5/3… Очень хорошее сочинение по содержанию, Вера, ты меня порадовала. Но русский, – она покачала головой, – очень ты невнимательна, делаешь глупые ошибки… Так, дальше: Проступина – никуда не годится, будешь переписывать, Гринёв – 4/5… Чихиркин – ты, мой друг, перекатал из критики неплохо, но я вижу, что само произведение ты не прочёл, ни страницы не прочёл…

– А зачем, Елена Павловна? – начал рисоваться Вован, развалившись на своём стуле. – Меня батя в военное училище засунет, там литература не нужна…

На задних партах кто-то прыснул со смеху, и многие обернулись на Зиновия. Это точно был он. Удивлённая усмешка на его лице говорила сама за себя. Чих, парень крепкий и задиристый, был в классе негласным авторитетом и, зная его, никто бы не рискнул над ним посмеяться. Поэтому после выходки новенького тут и там зашушукались. Но Елене Павловне было невдомёк, что только что на глазах у всех произошло оскорбление достоинства Чихиркина.

– А разве люди читают книги для того только, чтобы сдать какой-то экзамен?! – расстроилась она и даже приподнялась из-за стола. Маленькое немолодое лицо её приобрело выражение детской растерянности, тонкие брови встали домиком, сморщив лоб. – Книги дают нам возможность больше узнать о мире, в котором мы живём, заставляют задуматься о серьёзных вещах, о главных вещах, – она снова села на цветную подушечку на стуле и продолжала говорить, скользя взглядом по портретам русских классиков, развешанным по стенам. – С помощью художественного слова, Володя, мы познаём добро и зло, познаём существо, имя которому Человек. Нередко в ком-то из героев мы узнаём себя, в мыслях писателя – свои потаённые мысли, которые сами мы часто не умеем ясно сформулировать, изложить… Литература учит нас размышлять и выражать свои мысли. Мне очень грустно, Вова, что ты далёк от этого… Ребята, кто может сказать, чему вас научила повесть Куприна? Фомина, может быть, ты?..

Верёвка поёжилась, когда назвали её фамилию. Хотя история о самоотверженной любви мелкого чиновника к недоступной княгине, которой он посвятил всю свою жизнь, её и впечатлила, однако Вера сомневалась, что такое существует в реальной, тем более, современной жизни. А высказать при всех сожаление по этому поводу, чтобы стать объектом для насмешек одноклассников, нравственно освобождённых сексуальной революцией, которую принесла с собой «перестройка» – нет, решиться на такое Верёвке было не по силам. К счастью, неожиданно пришло спасение.

– Я могу сказать, – раздалось сзади.

Новенький Зиновий, а это снова был он, встал во весь свой исполинский рост. Головы присутствующих повернулись к нему с любопытством.

– Своей повестью Куприн говорит нам о том, – уверенно начал парень, – что истинная любовь – большая ценность. Сейчас модно объяснять это чувство гормонами, флюидами, химической реакцией… и тому подобным. Но мне кажется, что так могут говорить только люди, которым не повезло встретить настоящую любовь. И поэтому они равняют её …, – он на мгновение замолк, подбирая нужное слово, – со страстью или чем-то подобным. Многие теперь считают, что любовью даже можно «заниматься»…

По классу пошёл хохоток. Зина продолжал, нисколько не смутившись, только кадык задвигался сильнее.

– Вот, например, раньше в нашей стране осуждались разводы. А теперь стало вполне нормальным выходить замуж и жениться по несколько раз. Или вступать в близкие отношения вообще без брака, а то вдруг тебе твой избранник или избранница не подойдёт, надо ведь проверить сначала… Любить, как Желтков – всю жизнь одного-единственного человека, причём без ответа, без взаимности, – на такой подвиг способен далеко не каждый, мне кажется, тем более в наше время. Людям с такими устаревшими, в кавычках, убеждениями, я думаю, придётся не сладко. Их не поймут, назовут дураками…, – Зиновий вздохнул и с шумом выдохнул. – Вот на какие размышления навела меня повесть «Гранатовый браслет».

– Очень хорошо, Зина, – сказала Елена Павловна, – я даже, наверно, поставлю тебе за этот ответ первую «пятёрку».

Она опустила глаза и начала быстро листать журнал. Было заметно, что Елена Павловна невероятно рада тому, что у неё появился такой думающий ученик.


На перемене три подруги сидели на подоконнике у мужского туалета. Темой для обсуждения был новенький Зиновий.

– Не, – говорила Ступа, чавкая жвачкой, – этот дылда какой-то не такой…

– Он, наверно, голубой, – ввернула Машина и сама засмеялась над своей любимой шуткой.

– Во-во, одно имя что стоит…

– Нормального мужика Зиной не назовут, – брызнула слюной Машина, и обе они покатились со смеху.

– Я и пуговки на блузке расстегнула, и коленку выставила, и лыбилась ему, как дура, а этот лох на меня – ноль внимания, – жаловалась Ступа, комично кривляясь и утирая слёзы. – А уж когда муть свою начал проповедовать…

– Зато наша-то Елена Несчастная, как оживилась, – ухмыльнулась Машина, – она уже, небось, втюрилась в новенького по самые помидоры. Ты видела, как она покраснела, когда он про любовь распинался?

– Она не поэтому покраснела, дубинушка, просто у неё у самой рыльце в пушку. Ты знала, что она с нашим физруком крутит?

– С этим золотозубым дедом? – выпучила Машина глаза от удивления.

– Ну да, с ним, – захохотала Ступа.

Не смешно было только Верёвке, которая слушала диалог подруг невнимательно, пропуская большую его часть мимо ушей. Она прислонилась лбом к холодному каменному откосу окна и надеялась, что это облегчит боль. Но голова продолжала немилосердно трещать. «И как это можно пить день за днём?» – подумала Вера, искренне удивляясь возможностям некоторых человеческих организмов.

## Глава 2. Родители

Время заполночь, в маленькой двухкомнатной квартире наконец-то тихо. Ещё минуту назад Григорий Иванович, отец семейства, громко бранился и гремел посудой, а теперь он уже крепко спал – прямо за кухонным столом, обняв рукой недопитую бутылку. Как незаметно ушли из жизни домашний уют, интерес к жене, смех детей, успехи на работе, уважение в коллективе, планы на будущее. Всё это было когда-то, теперь же осталась только она – водка…

Вере не спалось. Как бы она ни легла – всё было неудобно, да и тоскливые мысли не давали покоя. «Почему моя жизнь начинается именно так?» – в отчаянии спрашивала она кого-то невидимого. Если бы ещё пил только отец… Они бы тогда с мамой могли держаться вместе, и как-нибудь переносили бы это общее несчастье. Но ведь и она, мать двоих детей, стала догонять отца в этом безумном соревновании, на глазах опускаясь всё ниже и ниже. Как она постарела, подурнела за последнее время – а ведь и сорока ещё нет! Нервы расшатаны, настроение почти всегда угнетённое, в потухших глазах хандра и вялость. А что впереди? «Полная деградация личности», как в учебнике… Безразличные, брезгливые слова. А попробуй-ка жить с этим рядом, наблюдая за тем, как с каждой выпитой бутылкой что-то умирает в твоём родном человеке, как этот самый близкий и любимый своими руками загоняет себя в могилу. Сколько раз пыталась Вера вразумить её, устыдить, напугать – все бесполезно. А Петька ещё такой маленький! Что с ним-то будет? Как уберечь его от судьбы беспризорных бродяжек и малолетних преступников, которых с каждым днём становится всё больше?.. «Быстрей бы школу закончить и на работу куда-нибудь устроиться, – всё чаще думала Вера, – Может быть, общежитие дадут – и будем мы жить с ним вдвоём…»

Петя грустно вздохнул во сне со второго яруса кровати, а Вера тихо заплакала. Во время запоев родителей, которые продолжались обычно больше недели, она плакала почти каждый день: от жалости к себе и брату, от стыда за отца с матерью, от страха перед тем, что ждёт впереди… Со стороны кухни послышалось шевеление и потом бормотание. Звякнула посуда. Через некоторое время раздался недовольный писк потревоженного баяна, несколько неуверенных аккордов – и потекли расхлябанные вариации мелодий отцовской молодости.

– Вот, зараза, сейчас всех разбудит, – про себя выругалась Вера и нырнула головой под подушку, пытаясь совладать с нарастающим, рвущимся наружу гневом на отца.

– Танька, эй, где ты там, дрыхнеш-ш-шь? – противный хрипловато-визгливый голос, который ничем не заглушить, не забить, словно звучал прямо в голове у Веры. – Опять мои папиросы выкурила? Ах ты, курва!.. Ладно, иди сюда… иди, говорю, стопочку налью…

Каждый раз в такие моменты Вера с ужасом ощущала, что в душе у неё живёт ненависть к собственному отцу, но ничего не могла с собой поделать. Еле сдерживала себя, чтобы не вскочить, не побежать сейчас же не кухню и не вцепиться в остатки волос на его лысеющей голове. Хотелось хлестать это животное по обросшим одутловатым щекам, изо всех сил колотить в дряблую грудь, бить, бить, бить…

К пьяной фальшивой игре присоединилось сиплое, надрывное пение: «Мы по всей зе-мле ко-чу-ем, на по-го-ду не гля-дим…» Вера села на кровати, склонив голову к коленям, сжатыми, так что впились ногти, кулаками сдавила уши и стала судорожно повторять, как учила её покойная уже бабушка Валя: «Боженька, помоги мне, Боженька, помоги…» Но злость на отца всё сильнее одолевала её, так что уже невыносимо было терпеть. Ударив себя несколько раз кулаками по голове, Вера заревела навзрыд, но сразу же задушила свои рыдания подушкой, чтобы не встревожить брата.


Десять лет назад Григорий Иванович Фомин не был алкоголиком. Выпивал, конечно, как все, по праздникам, но меру знал. На работу никогда не опаздывал, это для него было святое. Пошёл он по стопам своего отца, который в конце 1957-го года, покинув свою бедную деревушку, записался в одну из строительных бригад, чтобы прокладывать по здешнему болоту первые бетонные дороги, возводить здания и сооружения для секретного в то время стратегического объекта. Пришлось Ивану Никифоровичу, как он выражался, поморозить жопу в палатках да землянках, а как построили первые щитовые дома – приехала жена с двухлетним Гришей и грудной Ниночкой. Военный посёлок, ставший им домом, постепенно превращался в уютный маленький городок, к чему немало труда приложил и выросший в нём Григорий. Окончил он строительный техникум, отслужил срочную, и вернулся к родителям в М. – дома новые возводить. Сначала бригадой руководил, через несколько лет прорабом поставили. Когда Вера была маленькой и воспитательница вела их группу куда-нибудь за пределы детского садика, девочка всегда показывала своим подружкам на растущие, как грибы, панельные дома и горделиво приговаривала: «Это строил мой папа!»

Григорий Иванович любил дочку. Когда она была маленькой, они часто оставались вдвоём – жена, Татьяна Владимировна, работала медсестрой в госпитале, ходила в дневные и ночные смены. Григорий Иванович всюду брал свою Веруньку: на репетиции самодеятельного ансамбля, в котором он играл, на футбольные и хоккейные матчи, на выборы и демонстрации. Он любил гулять с ней в детском парке, катать её по озеру на лодке. Вместе они ходили летом в лес собирать землянику, чернику, грибы, а осенью – бруснику и клюкву. Их сближала любовь к неяркой северной природе, к этому скупому на хорошую погоду краю, чьи небольшие милости были особенно дороги и достаточны им, родившимся здесь. И хотя во время отпуска Фомины всегда выезжали из городка в Волгоградскую область, где жили родители Татьяны Владимировны, – не было для отца с дочкой желаннее момента, чем возвращение домой в последних числах августа.

Утром в поезде Вера вскакивала с постели раньше всех и прилипала к окну, радуясь бедному, но такому родному для неё пейзажу. Шожма, Шалакуша, Лепша, Ивакша – эти шепелявые названия маленьких придорожных посёлков, каждое из которых приближало к дому, казались ей нежными, ласкающими слух, похожими на шелестящий звук опадающих листьев, на шёпот ветра. И чем меньше оставалось времени до прибытия поезда на станцию, от которой до городка нужно было ехать пятнадцать минут на автобусе, тем сильнее в груди Веры всё трепетало от предчувствия встречи с домом. С озерцами на въезде, что до середины заросли нежно-зелёными ладонями кувшинок, с невысокими типовыми домами, с пышными ёлочками и по-северному раскидистыми тополями. Здесь для неё сам воздух, чистый и влажный, в сравнении с пылью и духотой больших городов, имел свой особенный, родной запах…

А вот Татьяна Владимировна, напротив, не любила городок, куда приехала по распределению совсем ещё зелёной девчонкой, после медучилища, и не очень-то была привязана к своему домашнему очагу. Она с тоской глядела сквозь вагонное стекло на размытое, неопределённого цвета северное небо, на серые покосившиеся постройки, рано порыжевшие леса, и заранее поёживалась, предчувствуя холод, которым снова встретит это неприютное место, куда занесла её судьба.

Климат на севере непредсказуемый – уже в сентябре может и подморозить, и наснежить. Разве об этой «ссылке» мечтала она в юности? Конечно, нет. Она хотела быть врачом–реаниматологом, людей хотела спасать. Но, как это бывает, не сумела сразу поступить в институт, пошла в медучилище. А тут кадры подбирали в военный госпиталь где-то далеко, в Архангельской области, на краю света. Звучало заманчиво, но родители ни в какую не соглашались отпустить свою единственную дочку. Да разве её можно было удержать? Пошла против их воли и почти сбежала из дому. Приехала в строящийся городок, полгода поработала, пожила в общаге с крысами – захотелось вернуться в солнечный Волгоград, но гордость не позволила. И вдруг на танцах познакомилась с Гришей… Чернявый, кудрявый, заводной, анекдоты травит, смешит, на деньги не скупится. Потом узнала, что строитель – значит, квартира будет. Через три месяца сыграли свадьбу…

Любила она его? Тогда – быть может. И ещё несколько лет после свадьбы, когда родилась дочка и всё было впервые. А потом новизна прошла, чувства поблекли, развеялись ветрами повседневных забот, утомительным бытом, обманутыми ожиданиями. Совместное проживание с нелюбимым человеком через несколько лет стало Татьяне Владимировне настолько ненавистно, что она даже собиралась расстаться с ним. Но Григорий Иванович на развод не соглашался. Начались каждодневные скандалы, слёзы и кратковременные примирения за рюмкой.

Рассорившись с женой в очередной раз, Григорий Иванович сбежал из дома в выходные на рыбалку, с ночёвкой. Была зима. Весь день в субботу выл ветер, густо сыпал снежный порошок. В такую погоду, говорят, собак на двор не выгоняют. А он уехал. Татьяна Владимировна металась по дому сама не своя. Порезала ножом палец, суп посолить забыла, когда подавала дочери тарелку, расплескала половину на стол – руки не слушались.

Вера безмолвно хлебала невкусную жидкость, боясь ещё больше расстроить мать. Когда та заперлась в ванной и долго не выходила, девочка припала ухом к щелке между косяком и дверью, пытаясь подслушать, что мама там делает, но ничего не услышала – шумела включённая вода. Когда мать вышла, лицо у неё было покрасневшим, а под глазами набухли подушечки. Обычно во всём аккуратная, она напялила на себя старую выцветшую футболку, спортивную кофту с растянутыми рукавами. На ногах у неё были шерстяные колготы в гармошку на коленях и прохудившиеся на пятках вязаные носки. Не расчёсанные волосы висели сосульками. Встретившись с Верой взглядом, она тут же отвела глаза, словно застыдилась чего-то. Потом накинула пальто, меховую шапку, бросила «я скоро» и куда-то ушла. Вере показалось, что должно случиться что-то плохое, и она с большим трудом заставила себя не плакать, а просто сидеть и ждать. К счастью, вернулась мать действительно быстро. Лицо её приобрело выражение жёсткое и решительное. Не раздеваясь, только смахнув с головы формовку, она начала вытряхивать из шкафов свою и Верину одежду и запихивать всё это в большую дорожную сумку.

– Мама, что ты делаешь? – удивилась Вера.

– Я написала заявление на работе… мы с тобой уезжаем к бабушке… прямо сейчас…

– Зачем, мама? А как же школа? – Вера ещё не понимала.

– Будешь там ходить. Прекрасная школа, два шага от дома, – мать продолжала остервенело заталкивать вещи.

– Нет, – прошептала Вера, у которой от осознания происходящего вдруг пропал голос. – Нет! – выкрикнула она с силой. – Я не поеду, я убегу!

Это был не выбор, а лишь протест против разъединения дорогих ей людей и разлуки с кем-либо из одинаково любимых. Но Татьяна Владимировна восприняла реакцию дочери по-своему.

– Ах, так!.. – она застыла с какой-то очередной тряпкой в руках и задышала тяжело и часто. Через мгновение крупные слёзы брызнули у неё из глаз и, схватившись за голову, она с рыданиями убежала в детскую.

Вера бросилась за ней:

– Мама, не надо, мамочка, – плакала она, гладя её, повалившуюся на кровать, по спутанным, вспотевшим волосам, по меховому воротнику пальто, – мне папу жалко, мамочка, как же он будет без нас?

– А меня тебе не жалко? – выла мать, – предательница ты… предательница… плохая ты мне дочь…

Тогда всё осталось на своих местах: Фомины не развелись, и Татьяна Владимировна никуда не уехала. Скорее всего, она бы не сделала этого, даже если бы дочка и поддержала её в скоропалительном решении. Успокоившись и поразмыслив, она поняла, что ехать-то ей, собственно, некуда. Возвращаться в родительский дом – стыдно, неудобно, да и не смогла бы она жить по чьей-то указке. К тому же зарплата у медсестры и на севере-то невелика, а уж на юге… Не иждивенкой же быть? В общем, утихомирилась она понемногу, смирилась. И вскоре родила мужу сына, а Вере брата – толстенького большеголового карапуза. С его появлением жизнь начала налаживаться, наполнилась радостными заботами, нежными взглядами и улыбками не только по отношению к малышу, но и друг к другу. Это для Фоминых было, наверное, самое счастливое время…

Потом начались девяностые, развал страны и устоявшейся жизни набирал силу. Поначалу перемены не особенно пугали. Выйти из партии Григорий Иванович не спешил, но, заражённый всеобщей лихорадкой, от корки до корки читал разрешённые теперь «Большой террор» Конквеста, «Сталин: путь к власти» Такера и «ГУЛАГ» Солженицына, бурно обсуждая прочитанное с приятелями и женой. Зияющая чистота магазинных прилавков, длиннющие очереди за самым необходимым, талоны на продовольствие, розыгрыши между членами профсоюза элементарных промтоваров – всё это настораживало, но всё-таки воспринималось как временные, неизбежные при сломе государственной системы, перипетии. И каждый день, выходя во внешний шатающийся мир, Фоминым хотелось поскорее вернуться туда, где запахи и звуки создавали их домашний уют, равновесие и уверенность в том, что скоро всё будет хорошо.

Но время шло, а лучшее будущее никак не наступало. Дух разрушения властно захватывал отношения даже между самыми близкими людьми. В семье Фоминых началось с того, что Григорий Иванович рассорился с отцом, непримиримым врагом перестройки и гласности, и перестал ездить к родителям, которые к тому времени вышли на пенсию и вернулись в родную деревушку – к земле, как говаривал дед Иван. Она, мол, родимая, завсегда, в любые времена, прокормит.

Внешне оставаясь спокойным, Григорий Иванович сильно переживал в душе этот семейный разлад, мучился, но помириться с отцом ему не давала гордость. Когда с бабушкой Валей случился смертельный удар, дед Иван сыну и невестке об этом не сообщил. Только через полтора года Григорий узнал, что матери нет в живых. После этого он помрачнел, перестал играть с сыном Петей, интересоваться Вериными делами, почти не общался с женой.

На работе стали задерживать зарплату, появилось много нового, непонятного, неприятного. Григорий Иванович никак не мог смириться со сложившимся в пореформенной России, странным для нормального человека, несправедливым, но поразительно легко и быстро принятым всеми положением вещей. Теперь для того, чтобы получить свои честно заработанные, небольшие, и притом на глазах дешевеющие, деньги, нужно было идти с поклоном к бухгалтеру, кассиру, канючить перед ними и унижаться, а после – подобострастно благодарить спиртными напитками за проявленное милосердие. Сделать именно это – выпросить отпускные, чтоб дали не когда-нибудь потом, после возвращения из отпуска, а заранее, как положено, – умоляла его жена. Она хотела вывезти Веру и Петю, который постоянно простужался, на юг, к родителям, и давила на то, что в прошлом году они и так никуда не выезжали, а лето на севере было дождливым.

– Да не могу я, Таня, – сказал он ей при детях, чуть не плача, – понимаешь, не могу. Противно это, тошно!

Татьяна Владимировна продолжала настаивать:

– Ну, прогнись ты один разок! Ну, что тебе стоит?..

– Да кому я должен руки целовать, – Григорий Иванович начал выходить из себя, – Лёшке Пискунову? Перед этим скунсом мне на коленях ползать?.. Да никогда, слышишь, никогда я не буду ползать! Он у нас в роте стукачом был!..

Он так вдруг разорался, что Петя, который тогда еще был дошколёнок, забился от страха под журнальный столик. И всё-таки Григорий Иванович получил в тот раз отпускные, переступил через себя, и жена с детьми отправились отдыхать – самому ему на билеты денег уже не хватило. А следующим летом в Волгоград уже не поехал никто, слишком это стало накладным. Зато Григорий помирился с отцом, и детей отправили в деревню к деду.

Когда в М. начали замораживать стройки и задерживать зарплату, Григорий Иванович стал ещё злее. Он не мог спокойно относиться к тому, что начсклада продаёт «налево» материалы и детали от техники, что каменщик Савельич, которого Григорий уличил в краже восьми мешков цемента, бессовестно не признаётся в своём преступлении. Было обидно и больно смотреть, как то, что годами создавали и накапливали общими усилиями, с такой стремительностью теперь рушилось и расхищалось. «Воры, хапуги, – мрачно бурчал Фомин, – всё тащат, тащат, как муравьи… только те в одну общую кучу, а эти – в разные стороны, по норам…» Бывшие приятели мгновенно превратились во врагов. С Витькой Волчковым, однокашником, который раньше часто бывал у них в доме, за то, что тот ворованными кирпичами выложил себе гараж, Григорий даже здороваться перестал. Всё чаще приходил он теперь домой «на рогах», напившись на работе «халявного» технического спирта, которого тогда ещё было вдоволь.

Вскоре Григорий Иванович попал под сокращение. Должность его не нужна стала, ведь ничего в городе не строится – только мозолят глаза своими пустыми окнами-дырами незавершённые объекты: школа, гостиница и новая хирургия. Стал он мыкаться туда-сюда по халтурам. Что заработает – то и пропьёт. А Татьяна Владимировна поначалу держалась, духом не падала, сама деньги пыталась заработать. Из госпиталя она ушла, стала с Галиной Боборыкиной, бывшей коллегой, развивать челночный бизнес – тащили с московских рынков большие баулы со шмотками, а в городке у себя перепродавали. У Галины дело бойко пошло, а у Татьяны почему-то плоховато, товар долго лежал – нет, видно, у неё торговой удачи. Плата за место на рынке всё увеличивалась, а прибыли не было. Хотела вернуться в свою «травму», но там уже работала другая медсестра. Пришлось Татьяне Владимировне идти к начальнику госпиталя и умолять его хоть о каком-нибудь месте, ведь, как-никак, столько лет добросовестно проработала. Начальник пошёл навстречу, но смог предложить только второе терапевтическое отделение, где зарплата была почти вдвое меньше. А Григорий Иванович продолжал всё в том же духе, да ещё и руки начал распускать.

Однажды ночью Веру, которой было тогда уже двенадцать лет, разбудил какой-то шум, крики. Вскочив с постели, она устремилась в родительскую комнату и замерла на месте от увиденного. Забившаяся в угол дивана мать плакала. Отец со сжатыми кулаками ходил около неё взад-вперёд. Он был разъярён и выкрикивал ругательства. Вот он подскочил к жене и замахнулся – лицо её исказилось от ужаса.

– Папа! Не надо! – вскрикнула Вера и зарыдала от страха – никогда ещё она не видела отца таким.

Он одернул руку, испуганно обернулся и прикусил собственный кулак. Потом шумно задышал и вылетел вон из комнаты. Вера подбежала к всхлипывающей матери, обняла её, утешая. На следующий день Григорий Иванович ползал перед женой на коленях, клялся, что ничего подобного больше не повторится. Вот только слова своего он уже не держал…

Татьяна Владимировна терпела-терпела, да и опять, втайне от мужа, засобиралась уезжать. Только теперь не к родителям. Мужчина у неё появился, офицер. Михаил был по званию капитаном: молодой, пухлый и серьёзный, в круглых очках на небольшом мясистом носу. Узелок завязался, когда он лежал в её отделении с острым гастритом. Татьяна Владимировна сначала отшучивалась: мол, в сыновья годишься, но в конце концов уступила его настойчивости – устала она от беспросветной своей жизни. Один раз во время дневного отдыха больных они рядышком, в обнимку, сидели на кушетке в процедурной. Неожиданно вошла Вера, которая забыла дома свой ключ. При появлении дочери, Татьяна Владимировна вскочила и, бросившись к столу, начала суетливо, дрожащими руками складывать коробки с лекарствами, чувствуя, как от стыда щёки наливаются кровью…

Потом Михаил выписался, но продолжал звонить и наведываться на ночные дежурства Татьяны Владимировны. Встречались они иногда ещё и в квартире одинокой Галины Боборыкиной, а так как Вера дружила с её дочерью, то скоро обо всём узнала. Но Татьяна Владимировна уже не стеснялась и не скрывала своей связи. Михаил даже один раз приходил к ним домой, когда Григорий Иванович пропадал на стройке торгового павильона для одного коммерсанта, который потом обманул его, заплатив только четверть обещанного. Татьяна Владимировна накрыла в большой комнате стол, кормила гостя обедом и поила чаем с домашним печеньем. Вера и Петя сидели тут же и слушали, как Михаил со знанием дела разглагольствует о том, что армия в нынешнее время в «полном дерьме».

– У меня скоро контракт закончится – и гудбай, май лав! А кто за просто так служить будет? – рассуждал он писклявым немужским голосом. – Только тот, кто больше ничего делать не умеет или не хочет… К тому же, испытаний стало совсем мало – денег нет, техника стареет, становится опасной. За каким чёртом гробить тут свою жизнь?.. Поеду лучше в Москву. Вон одноклассники какие деньги заколачивают! А я чем хуже?..

Когда он ушёл, Вера спросила мать:

– Ты что, с этим бежать собралась?

– Почему это бежать? – разозлилась Татьяна Владимировна. – Разведусь с твоим папашей-алкашом и уеду. Ты, если не хочешь, оставайся, а Петюню я заберу…

Но Михаил Татьяну Владимировну в Москву с собой не взял – зачем ему с таким «прицепом»? А Григорий Иванович к тому времени стал пропадать из дома: дня на три, а то и на неделю застрянет в каком-нибудь притоне. Татьяна Владимировна его разыскивала, домой приводила, отвадить от пьяных компаний пыталась:

– Зачем тебе куда-то идти? Пей лучше дома… Хочешь, я с тобой выпью?..

И отвадила. Теперь они убегали от реальности вместе.

## Глава 3. Матюга

– Да куда же он подевался? – Вера вытрясла на скамейку у подъезда всё содержимое своей школьной сумки, но ключа от дома среди тетрадок, ручек, скрученных шпаргалок и других нужных мелочей не было. В карманах, обследованных уже неоднократно, он тоже не обнаруживался.

– Что потеряла?..

Вера вздрогнула от неожиданности. Вопрос исходил от обладательницы ненатурально яркого рыжего каре.

– Ключ от дома, – буркнула Вера, продолжая рыться в вещах.

– Хочешь, пойдем ко мне, пока твои родители на работе. Я живу в соседнем подъезде.

– Правда? – Вера снова, уже внимательнее, взглянула на девчонку, которую видела, как ей показалось, впервые. – Я что-то тебя не припомню…

– Как? Ты что? Мы же с тобой на одной параллели учимся… А-а-а, да я же постриглась и покрасилась, вот ты меня и не узнаёшь. Помнишь, с четвёртой школой играли финал в прошлом году, я с вами в команде была?

Точно. Баскетбол. И эта позорно продутая игра.

– Матюгина? – возникла у Веры в голове странная и смешная фамилия.

Девочка помотала головой, усмехаясь.

– Это ваша Ступа меня так называет, а вообще-то я Матюшкина, еще лучше Маша… Так ты идёшь ко мне в гости? Приглашаю…

Вера представила, как скривится Галка Проступина, если узнает, с кем якшается её подруга. «С этой лузершей?..» – взвизгнет и выпучит свои небольшие, с лисьим разрезом, светло-карие глаза.

– Нет, спасибо, – сказала Вера, – я лучше к маме на работу пойду за ключом… надеюсь, она меня не убьёт – второй уже за месяц теряю.

– Да подожди ты паниковать, может, найдётся ещё. Завтра у вахтёрши спросишь, я свои ключи так нашла… Слушай, а ты любишь вареники с картошкой? Мы вчера налепили целую морозилку. Эти школьные обеды такие жидкие, что я слона готова съесть. А ты?

В животе у Веры аж засосало от этих слов.

– Ладно, пошли.

Пока соседка жарила лук, помешивала в кастрюле вареники и щебетала что-то про школу, Вера вспомнила, какой злой была Ступа, когда они проиграли финал. Раскрасневшаяся от только что законченной игры, а еще больше от негодования, Галка долго не могла успокоиться:

– Всё из-за этой чмошницы! Легче зайца научить курить, чем Матюгу в баскетбол играть… И зачем только этот старый золотозубый дурак подсунул нам её в команду? – разорялась подруга, имея в виду Филиппа Ивановича, их учителя физкультуры, майора на пенсии, которому за золотые коронки на верхних зубах, от клыка до клыка, школьники дали прозвище Злато.

После той игры, встретив Машу в школьном коридоре или в столовой, Ступа не упускала случая поддеть её или просто хлёстко обозвать. Матюга, как специально, была отличной мишенью для её издевок. Одевалась она странно, не модно: в вязаные платья, плащи и пальто – как какая-то тётенька, а не девочка-подросток. И ещё у неё был несуразно крупный нос – Ступа потешалась над ним, как говорится, от души…

– Филипп Иванович говорит: «Пойдешь играть за школу». А я ему: «Может, не стоит? Я баскетбол не очень люблю. Вот волейбол или пионербол…» А он: «Ну мало ли, кто что любит, Мария. Сам погибай, а товарищей выручай. Основной игрок заболел – надо заменить». Вот я и заменила себе на беду…

Вера не сразу поняла, о чём рассказывает Маша.

– Это ты про финал?

– Ну да… Ты думаешь, что мы проиграли из-за меня?

– А из-за кого же? – усмехнулась Вера.

– Не знаю. Думаю, все недожали. Просто Гале надо было выпустить пар и найти козла отпущения, вот она и нашла меня, нового человека в команде. А на самом деле я играла на максимуме своих возможностей.

Вера вдруг заметила, какая интересная у Маши речь – правильная что ли, и почти без жаргона.

– А тебе обидно, когда Ступа… ну…

– Смеется над моим носом?

Вера кивнула.

– Обидно, конечно. Хотя я понимаю, что он у меня из серии «на пятерых рос – мне одной достался», – улыбнулась Маша и немного помолчала.

– Мама мне рассказывала, что, когда была беременная, просила у Бога, чтобы дал ребёнку чёрные брови и густые ресницы. Они у меня такие и получились. Вот только носик аккуратный мама забыла для меня попросить, – хихикнула Маша, и обе девушки весело засмеялись.

– А когда меня называют чмориной, – сказала Маша, продолжая хохотать, – я думаю о том, что ЧМО – это человек меняющий общество. И мне вообще не обидно.

Веру поразила эта её способность иронизировать над собой, чуть сощуривая удлинённые серые глаза в пушистых ресницах – такие красивые, что, глядя в них, большого носа можно было и не заметить.

Горячие вареники лежали на тарелках, покрытые пахучим поджаренным луком. Еще по ложке сметаны – и можно уплетать за обе щеки, что девчонки и сделали, за минуту сметя довольно внушительные порции.

– Вкуснятина, – похвалила угощение Вера, пережёвывая последний вареник более тщательно, чем все предыдущие, словно пытаясь продлить удовольствие от еды.

– Да, это мы вчера всей семьей лепили.

– Всей семьей?

– Ага. Когда папка на выходных не в наряде, мы обычно или вареники лепим, или пельмени, или хворост печём. А недавно орешки со сгущёнкой делали, правда, их уже не осталось – уплели за милую душу.

Слово «папка» выходило у Маши совсем не грубо, а наоборот ласково. Было понятно, что в это короткое слово она бережно вкладывает свою огромную любовь к отцу.

– Здорово, сто лет орешки не ела, – задумчиво сказала Вера и, сама от себя не ожидая, почувствовала что-то вроде зависти к своей соседке. – Моя мама когда-то тоже пекла… очень давно, в детстве…

– Обязательно позову тебя, когда опять сделаем, – подмигнула ей Маша.

Вера представила насмешки Ступы («Ты что, Верёвка, нашла себе новую подружку?») и поёжилась.

– А с кем ты общаешься? Есть друзья? – не желая того (или, может быть, наоборот, желая), Вера надавила на больную мозоль.

Маша пожала плечами.

– Мы раньше в Петербурге жили, точнее под Петербургом. А в позапрошлом году папку отправили сюда служить, на аэродром. Он у меня лётчик, – Вера услышала гордость в её голосе. – Мы всё бросили там, и поехали за ним. Так что я пока не успела подругами обзавестись. В школе с одноклассницами общаемся, конечно. А так у меня мама – самая лучшая подружка. Мы с ней обо всём можем поговорить… А ещё у меня ведь брат есть, Андрейка, на год младше. С ним мы тоже очень дружны. Он сейчас на секции по рукопашному бою, но скоро придёт, и я тебя с ним познакомлю.

– Мне идти пора, – сказала Вера.

– Ну подожди, куда ты торопишься… А хочешь, я тебе на гитаре Цоя поиграю, а? Я могу целый день с гитарой просидеть.

Маша сбегала в детскую и принесла красивую гитару, покрытую глянцевым лаком. Играла она довольно хорошо и пела тоже неплохо. Вера похвалила:

– Здорово получается. А я раньше на скрипку ходила, но потом бросила.

Вера не стала рассказывать Маше, как однажды встретилась со Ступой по дороге в музыкалку, и та заставила её достать скрипку из футляра прямо на улице. Пришлось Вере на потеху своей подруге водить смычком по струнам, и петь, как в фильме «Кин дза дза»: «Мама! Мама! Что я буду делать?», приседая в конце, коленки в разные стороны, со звуком «Ку».

– Жалко, что бросила, – сказала Маша. – Сколотили бы с тобой дуэт. Я, кстати, готовлю свой сольный концерт в вечерней школе…

Вера уставилась на соседку во все глаза: «Вот это она о себе возомнила!»

– Дело в том, что мне очень нравится один парень… Да что там нравится – я втюрилась в него по уши. Он в вечерке учится – Альберт Шумский, знаешь?

«Еще бы, кто ж его не знает. Ничего себе замашки у этой Матюги», – с удивлением подумала Вера.

– Я уже даже хотела с ним поговорить, признаться. Сил нет в себе это держать. Как говорится, пан или пропал. Тем более, что мы скоро уедем – папку переводят назад, в авиаполк, на повышение. Вот если бы мне удалось завязать с Альбертом отношения, я бы уговорила его поступать после школы учиться именно в Петербург. И тогда бы мы могли быть вместе…

Маша закатила свои красивые глаза:

– Ах мечты, мечты, как же вы сладки… Но знаешь, Вера, уж если я что задумала, то держите меня семеро, – она опять засмеялась и заразила своим смехом Веру.

Когда они успокоились, Маша сказала:

– Это моей бабушки выражение, про «держите меня семеро». Веселая она у нас была, еврейка. В общем, я готова на всё, даже выйти на городскую площадь с транспарантом «Альберт Шумский – любовь всей моей жизни». Но мама сказала, что так не годится. Она считает, что нужно как-то по-другому привлечь его внимание. Надо заинтересовать человека своей индивидуальностью! Вот я и постригла волосы, а потом еще и покрасила в этот жуткий рыжий цвет, который мне не идёт, – снова хохотнула Маша. – Думала, он увидит меня на дискотеке и …

– А ты на дискотеки ходишь? – удивилась Вера. – Я тебя там не замечала.

– Вот и он не заметил, – вздохнула Маша. – В общем, я думала, думала, как же мне завладеть его вниманием, и придумала этот концерт. Мама сказала, может сработать. Я уже даже афишу подготовила, смотри.

Вера разглядывала нарисованную на ватмане гитару с чёрным силуэтом Цоя и думала о том, что её соседка Маша Матюшкина, конечно, девочка не от мира сего, белая ворона, которой, наверное, тяжело будет найти свою компанию. Но зато у неё есть другое, может быть, даже более важное. Это дружная, любящая, настоящая семья, благодаря которой она выглядит вполне счастливым человеком.

– Вера, а у тебя есть любовь? – прозвучал неожиданный вопрос.

– Нет, – последовал торопливый ответ.

– А нравится кто-нибудь?..

Вера вдруг подумала про новенького Зину, который, пожалуй, был ей интересен, но поспешила прогнать подальше эту мысль, понимая, что её подруга Ступа никогда не одобрит такой выбор. Генералов для неё был «тупым переростком», «резиной», «ботаном», «чмошником» или еще чем похуже. В общем, насмешек не оберёшься…

## Глава 4. Зиновий

Учёба давалась Зиновию без особого труда. Он вполне мог бы иметь «отлично» по всем предметам, но постоянные переезды с отцом-офицером из гарнизона в гарнизон не располагали к стабильности в отметках. Самостоятельному же постижению наук по учебникам жизнелюбивой натуре Зины мешала ленца, неусидчивость и тяга к эмпирическому познанию окружающего мира.

Семье Генераловых пришлось немало поколесить по свету: Белоруссия, Камчатка, юг России, центр, Сибирь, теперь вот европейская часть севера. И нигде Георгий Степанович, Зинин отец, не упускал возможности обойти пешком, с рюкзаком за плечами, окрестности, разведать места для охоты и рыбалки, проложить туристические маршруты, по которым он потом водил свою семью и знакомых. С раннего детства Зина был приобщён к трудностям и удовольствиям походной жизни, ко всем премудростям рыбной ловли и сплава по реке. Он с лёгкостью ориентировался в лесу, разбирался в голосах птиц, в звериных следах и охотничьих породах собак. Однако сам охотиться не любил. Рыбу удил, но потом жалел её и отпускал обратно в воду. Зимой же ходил на рыбалку с особой целью: насверлить побольше лунок, чтобы под толстым льдом озёрная рыба не задохнулась. Всякие зверушки, пташки, рептилии, насекомые, обитатели подводного мира чрезвычайно привлекали его внимание. Ещё будучи совсем малышом, он пугал в детском садике девчонок и воспитательниц мышами, которых таскал за пазухой. Как-то во втором классе Зина принёс в школу лягушонка, а строгая учительница отобрала его и выкинула из окна с четвёртого этажа. Зина долго по нему убивался, даже в школу ходить отказывался. Этот трагический случай научил его быть более ответственным по отношению к живым существам.

Взрослея, Зина продолжал водить дружбу с животными, так как близко сходиться со сверстниками он обычно не успевал. Хорошо, что в доме всегда были собаки. У одной из них, белой дворняжки Метки, на морде красовалось круглое коричневое пятнышко, за что она и получила свою кличку. Однажды Метка попала под колесо легковой машины, ей отрезало заднюю лапу. Несколько минут она надрывно кричала на весь двор, а потом затихла. Игравшие во дворе дети подбежали к ней, но никто из них не решался дотронуться до истекавшей кровью собаки. Зина дома услышал крики своей Метки и выскочил на улицу. Ему тогда было одиннадцать лет. Увидев Метку умирающей, он сначала растерялся, заплакал, но потом взял себя в руки.

– Перенесите её на скамейку… И лапу не забудьте! – приказал он детям, послал одного из мальчишек звонить ветеринару, а сам побежал домой.

Родителей не было. Как назло, и соседей тоже – все на работе. Дрожащими руками Зина выгреб из аптечки всё, что смог там найти: бинты, спирт, перекись водорода, пузырёк с йодом. Сам ещё не веря в то, что собирается сделать, взял в игольнице несколько игл разной величины, прочные капроновые нитки, ножницы и, прихватив из шкафа простыню и полотенце, бросился к Метке, которую густо обступила ребятня. Многие плакали. Зина переложил собаку на простыню – она чуть слышно поскуливала. Из её густой крови на земле образовалась лужица. Мальчишка, посланный за доктором, не возвращался.

– Уходите все, – наконец не выдержал Зина, – сядьте вон на ту скамейку и ждите.

Дети повиновались, а Зина принялся за дело. Промыл рану, выбрал иглу, протер её, свои руки и нить спиртом, стиснул зубы – и начал операцию. Остриг шерсть, зажал артерию, соединил разорванную кожу. Обессиленная собака молчала. Зина очень боялся, что он сделает что-нибудь не так и Метка умрёт, глаза его жгли слёзы, но он не останавливался. Закончив, перемотал то, что осталось от лапы, бинтом, завернул собаку в полотенце и бережно отнёс домой. Когда вышел после этого во двор, дети снова обступили «операционный стол» и с ужасом глядели на окровавленную простыню и на иглу. Зина собрал всё и на немой ребячий вопрос со вздохом, беспомощно пожав плечами, сказал: «Может, выживет». Метка действительно выжила и ковыляла с тех пор на трёх ногах. А умерла она через несколько лет, от старости.

Вслед за Меткой заболела раком и угасла мать Зины, Людмила Алексеевна. Это была женщина интеллигентная, кроткая, никогда не позволявшая себе даже повышать голос. По образованию историк, Людмила Алексеевна долгое время не работала, полностью посвятив себя воспитанию сына. Она любила книги, собирала их, выписывала собрания сочинений и оставила после себя добротную библиотеку в триста томов. Эта библиотека, которую Георгий Степанович и Зина привезли с собой в М. и которая пока так и стояла в коробках у них в общежитии, была их единственным богатством. А реликвией – чёрно-белая фотография в медной рамочке, на которой Людмиле Алексеевне было не больше двадцати лет. Гладкие волосы, убранные назад, чуть приплюснутый нос, полураскрытые поблёскивающие губы и мягкие, светлые, ласковые глаза. Зина часто смотрел на эту фотографию, но никак не мог представить мать такой. Болезнь сделала из неё старуху, и этот жалкий, разрывающий сердце последний образ отпечатался у него в мозгу, затмив все другие. С течением времени он не ослабел, но, к счастью, начал постепенно опускаться на глубину его сознания, уступая место другим воспоминаниям о матери.

В детстве Зина был трусоват. Чуть что случалось во дворе, он бежал домой, крича во всё горло: «Мама! Мама, помоги!» Людмила Алексеевна, оставив домашние дела, сажала возбуждённого сына к себе на колени, гладила пухлой ладошкой по взмокшей его голове и терпеливо объясняла, что трусость – это стыдно и недостойно мужчины, и что он, её сын, непременно обязан побороть страх. Потом она ставила его перед собой, внимательно смотрела в глаза и спрашивала:

– Ты понял, Зиновий Генералов?

– Понял, – кивал Зина и шёл обратно во двор, самостоятельно разбираться со своими «врагами».

Каждый раз, стоя перед дверью нового класса, Зина повторял мысленно слова матери, чтобы увереннее сделать первый шаг на чужую территорию и снова начать борьбу за уважение к себе. Целых восемь школ! Это не шутки. А сколько шишек и синяков было за это время – никто не считал. От старожилов очередной новой школы Зина не ожидал тёплого приёма, но на этот раз драться ни с кем не пришлось.

Дело в том, что за последнее время Зиновий очень вырос, возмужал, и, хотя сам он ещё не привык к себе новому, окружающим это было заметно сразу. Потому-то даже Вован Чихиркин заставил себя проглотить обиду, нанесённую ему новеньким в первый же день на уроке литературы, смекнув для себя, что такого здоровяка гораздо выгоднее иметь в приятелях, чем в недругах. Но подружиться с «дядей Стёпой» оказалось непросто: слишком он отличался от тех, кому находиться под началом и покровительством хулигана Чихиркина было спокойно и удобно.


Начавшиеся беспорядки, а потом и война в Чечне породила нелюбовь к «лицам кавказской национальности». Правда, в 11 «А», куда попал учиться Зина, не было таких «лиц», и поэтому вся злость по отношению к ним досталась татарину Фавадису Казирову. Не у Кавказских гор лежала его историческая родина, но был он смугл, чёрен волосами и глазами – и этого было достаточно. Чихиркин и его подобострастная свита издевались над Казировым, как только могли. Будто случайно, они толкали его, смахивали на пол принадлежавшие ему ручки и тетради, заставляя парня ползать за ними под партами.

В тот день на исходе второй четверти Ваван ухитрился незаметно прицепить Фавадису на спину листок бумажки с надписью «Я – педик», и мальчик ходил с этим клеймом, пока Зина не увидел и не снял его. Все, кому не лень, потешались над несчастным татарином на уроках, плевались в него жёваной бумагой, подкладывали на стул острые кнопки, писали по очереди, строчка за строчкой, передавая по рядам, похабные истории про него.

Сидя за учительским столом, Лариса Борисовна Голубева словно не замечала творившихся в классе безобразий – внимание её поглощали собственные ногти, которые она оттачивала пилочкой. Её метод преподавания истории состоял в том, чтобы лениво пересказать ученикам в начале урока один из пунктов параграфа, а остальную его часть отдать классу на самостоятельное изучение. Мало кто из учеников действительно погружался в чтение, большинство делало вид, что читает, а Лариса Борисовна в это время обычно со скукой глядела в окно, думая о чём-то своём, либо исчезала из класса на какое-то время, а затем возвращалась, принося с собой сигаретную вонь. Никого не возмущало такое положение вещей, потому что, во-первых, Лариса Борисовна была неразборчива в выражениях и могла запросто унизить непокорных перед всем классом, а во-вторых, её довольно легко было умилостивить: любительница сладкого, она никогда не отказывалась от шоколада и не скупилась на хорошие оценки для дары приносящих.

Закончив с маникюром, Лариса Борисовна надула ярко-фиолетовые губы.

– Де-е-ти, – слова её тянулись, как резиновые, – у кого мамы или папы челночат в Москву за това-а-ром?

– У меня… У меня…, – ответили двое, а Машина просто подняла два пальца вверх.

– Спросите у них, сколько стоит там приличная шу-у-у-ба. Мне кажется, тут слишком цену загиба-а-а-ют…

После этого Лариса Борисовна опёрла толстые, густо нарумяненные щёки о кулаки и продолжила в задумчивости скучать. А класс вернулся к своим далёким от учёбы занятиям. Через некоторое время Лариса Борисовна громко вздохнула и начала высказывать свои мысли вслух:

– Боже, как всё надоело… Как гнусно жить в этой ужасной, нищей стране… И никогда здесь не будет по-другому, как в цивилизованном мире, ни-ког-да. Потому что основная масса русских – это воры, пьяницы и бездельники… Так о нас говорят на Западе. И они правы! Совершенно правы. Кругом одно быдло и ни одного интеллигентного лица, – она презрительно обвела взглядом класс. – У меня есть подруга институтская, Валентина. Вот ей повезло – вышла замуж за иностранца. Теперь письма из Голландии пишет, спрашивает, как я живу… А я никак не живу, я су-щест-ву-ю! У них семь комнат на троих, а мы в двух вчетвером ютимся! У них у каждого машина и бассейн во дворе – а у нас что?.. Ой, де-е-ти, если выпадет вам счастье, мой вам совет: мотайте отсюда куда подальше!

После этих слов Зина поднялся с места.

– Тебе чего, Генералов? – Лариса Борисовна удивлённо уставилась на него из-под очков и жирно поблёскивающих теней.

Он медленно пошёл к учительскому столу.

– Что тебе надо, я тебя спрашиваю?

Зина молчал, словно разучился говорить.

– Какой вы после этого учитель истории?! – наконец, выпалил он.

– Что-о? – она не понимала, о чём он.

– Да как вы можете такое говорить? – он почти закричал на неё. – «Эта», как вы говорите, «страна» – наша Родина, и вы не хаять её должны, а учить нас любить её! Вы должны …б-благоговейно произносить само это слово! А вы… поливаете его грязью, учите нас ненавидеть Россию, как ненавидите её сами! – от негодования он заикался. – Вот, поглядите на результат вашего преподавания, – Зина указал головой и глазами на Казирова, который сидел с красными ушами и втянутой в плечи головой, – вы специально делаете вид, будто не замечаете, как они издеваются над человеком?!

От удивления все притихли и уставились на учительницу. Лариса Борисовна поднялась на ноги, её серо-голубые короткие волосы на голове, казалось, встали дыбом.

– Ты что себе позволяешь, наглец? – обычно грубый её голос стал тоньше, она явно была обескуражена. – Ты сейчас пойдёшь со мной к директору, сопляк. А ну-ка пошли!

Зина не стал сопротивляться и послушно побрёл вслед за плотной спиной Ларисы Борисовны. Учительница громко и как будто со злостью ударяла каблуками в плитки пола.

В кабинете директора было холодно от раскрытого настежь окна. Сам Николай Алексеевич сидел за столом с разбросанными по нему бумагами и разным мусором пунцово-красный. Ворот его был расстёгнут, галстук висел на заколке. Директора, похоже, мучило похмелье. Лариса Борисовна, как только вошла, ударилась в слёзы, на что Николай Алексеевич страдальчески поморщился, приказав Зине подождать за дверью.

Зиновий вышел в комнату, где пожилая секретарша отстукивала что-то на пишущей машинке, тогда как рядом стояло чудо техники – компьютер. Зина прислонился к стене и стал прислушиваться к происходящему в соседнем кабинете. Ещё минуту назад он был полон благородного гнева, готов был растерзать любого, кто встал бы на защиту Ларисы Борисовны, а теперь ему было стыдно за свой порыв и жалко её. Много ли, думал он, вины в том, что хочется человеку жить в достатке и не трястись за каждую копейку?.. И ещё он трусил. Как в детстве, когда нужно было отвечать за то, что натворил.

Минут через пять Лариса Борисовна вышла, пронзив наглого ученика убийственным взглядом. Зина понурил голову и постучался к директору:

– Можно?

– Заходи, – сказал Николай Алексеевич со вздохом. – Так, Генералов, в школе без году неделя, и уже возникли какие-то проблемы…

Итогом короткой беседы с директором стало обещание на следующем же уроке публично попросить у Ларисы Борисовны прощения.

Была большая перемена, Зиновий накинул куртку и вышел на улицу проветриться. Только хотел завернуть за угол школы, как оттуда вылетела Вера Фомина – то ли испуганная, то ли кем-то обиженная: глаза блестят, губы сжаты в черту, подбородок дёргается.