# Агитбригада

Фонд А.

Наш современник попадает в воспитанника трудовой школы при рабфаке Генку Капустина. А на дворе 1927 год, СССР, НЭП, агитбригады культстроителей коммунизма ведут беспощадную идеологическую войну против суеверий, религиозных предрассудков у крестьян, и прочего мракобесия.

В одну из таких агитбригад определяют Генку. И всё бы ничего, но тут он понимает, что мрак и бесы существуют.

Примечания автора:

Данный текст не несет никаких политических, религиозных, экологических, гендерных или любых иных морально-этических убеждений. Также не является антирелигиозной или религиозной пропагандой. Времена НЭПа, простой быт людей верующих и атеистов, противостояния полярных мировоззрений – в данном тексте всё это следует рассматривать лишь как фон и экспозицию к самой истории. Автор рекомендует воспринимать роман "Агитбригада" исключительно как развлекательное чтиво.

## Вежливое предупреждение от автора

Не верьте!

Здесь всё безудержное враньё и выдумка: от первого – до последнего слова. И не говорите потом, что вас не предупреждали!

## Очень небольшое вступление, но без него никак


В общем, всё это случилось за год до начала первой пятилетки.

В жаркий августовский полдень в славном городе N повесился счетовод акционерного общества «Южрудмонторг» Сидор Герасимович Капустин.

От него осталась только предсмертная записка, комната в коммуналке на улице Дизельной (двадцать кв. метров, окно с видом на набережную) и великовозрастный сын Генка, пятнадцати лет от роду.

В найденной рядом записке были лишь следующие строчки:


«Простите меня, товарищи!

Совесть вконец замучила. Всё. Не могу так больше. Я много злоупотреблял и растратил. Но концов не ищите, ведь я самый  (зачёркнуто) лучший счетовод в СССР».

Подпись, дата.


Тем не менее срочно создали комиссию и принялась искать. Искали долго. Но, кроме гигантских счетов из модного столичного магазина «Мамбуринъ и сыновъя» за фильдеперсовые чулки, лифчики и прочее дамское непотребство, больше не нашли ничего.

Затем в городе N произошли и другие, не менее важные и масштабные события – так, супруга директора N-ской птицефабрики, женщина почтенная и возрасте, внезапно сбежала с фотографом Прошкой. Говорили, куда-то чуть ли не в Кисловодск, но это не точно. Или вот ещё хуже – старшая дочка председателя народного суда Авдотьина, внезапно остриглась и подалась в стенографистки. В это же время в реке Шайтанке нашли труп. Опознать утопленника не удалось. Ходили слухи, что это негодяй Прошка таки удрал от престарелой супруги директора N-ской птицефабрики, вернулся обратно в город и от невыносимых мук совести, утоп. Но более всего общество потряс последний случай, когда управляющий картонажной спичечной артелью «Дятел» Савва Илларионович Чванкин, придя поздно вечером из профсоюзного собрания, взял револьвер и застрелил сожительницу. На допросе вину свою товарищ Чванкин категорически не признавал, лишь хохотал зловещим голосом, да язвительно кукарекал.

Все эти события затмили нелепое происшествие с Капустиным, а потом и оно подзабылось. В коммунальную комнату на улице Дизельной сразу же заселили многодетного стахановца Заляпина, со слабоумной тёщей в придачу. А великовозрастного оболтуса Генку определили в трудовую школу при рабфаке, обучаться рабочей специальности.

К трудовой деятельности Генка оказался малопригоден. Был он ленив и безынициативен. Поэтому работы по его перевоспитанию предстояло много. В трудовой школе имени 5-го Декабря, как водится, его сперва определили в литейный цех, однако через три дня пришлось перевести в столярный, а ещё через день – в сборочный. В результате, пройдя малярный, жестяной, гончарный и фасовочный цеха (как любил шутить заведующий трудовой школой, – «семь кругов производственного ада»), Генка оказался в помощниках у Савелия Михайловича, или просто – Михалыча, вечно поддатого механика, который был когда-то знатным мастером, а нынче спился и в старом сарае ремонтировал моторы, дизель-генераторы, швейные машинки «Зингер», старые примусы, керосиновые лампы, дужки от очков и прочий ширпотреб.

Здесь, в обязанности Генки вменялось вовремя подавать Михалычу нужный инструмент, изредка мести мусор, по утрам в обязательном порядке бегать за чекушкой к хмурой кладовщице Никифоровне, и главное – не болтаться под ногами.

Так, в трудах и заботах прошло аж две недели, Генка вполне приноровился к такой жизни, когда однажды Михалычу притащили починить замысловатый буржуйский станок.

Михалыч походил вокруг, почесал лохматый затылок, поскрёб заросший щетиной подбородок и выдал вердикт:

– Эх, была-не-была! Починим! Чего уж там.

После этого он полдня священнодействовал над агрегатом, время от времени экспрессивно разражаясь на великом могучем. А под вечер, ароматизируя всё вокруг многодневным перегаром, беспардонно растолкал Генку, который бессовестно дрых на куче старых тюфяков, сваленных под навесом рядом:

– Пойдём-ка, подержишь! – хмуро буркнул Михалыч.

Генка вздохнул и нехотя поплёлся следом. Ему дали держать станок, пока Михалыч, помогая себе тихим матерком, ковырялся внутри. И тут Генка совершил ту самую роковую ошибку, из-за которой и закрутилась вся эта история, когда вдруг сказал:

– Михалыч, гля, оно искрит!

– Да не должно!

– Да, точно искрит!

– Вот ведь холера какая! Искрит! Генка, держи крепче, я сейчас! – с этими словами Михалыч бросился к распределительному щитку и повернул рычаг. Тотчас же раздался треск, жуткий генкин крик и от новенького станка посыпались искры.

– Твою ж мать! – ахнул Михалыч, – гамбец станку!

Он бросился к агрегату и попытался приподнять крышку, откуда валил густой едкий дым. Кашляя, отплёвываясь и поминая чью-то мать, он даже не обратил внимания, что Генка лежит замертво.

Через миг набежал народ, начались ахи, охи. И никто не заметил, как из странного агрегата сквозь дым вылетел синий такой светлячок и, немного покружив, залетел Генке прямо в голову. Буквально через миг из отдушины в сарае вылетел ещё один клочок света, только уже белый, и залетел Генке в грудь.

А потом Генку выгнуло дугой, затрясло, он пару раз тяжко вздохнул и раскрыл глаза.

## Глава 1

– Генка, паразит, чего развалился?! Давай-ка лучше подержи!

С некоторым трудом я таки открыл глаза и попытался сфокусироваться – передо мной расплывалась хмурая небритая рожа в ореоле едкого дыма пополам с таким перегаром, что я аж закашлялся.

Глюк, что ли? Или сон?

– Генка, ипиегомать, вставай говорю! – потребовал глюк, и я закрыл глаза.

Авось дурацкий сон закончится.

Не нравится мне что-то такая пробудка. К тому же меня здорово мутило. И сердце кололо так, что и аж дышать было трудно. Или это от вонючего дыма так мерзко, не пойму.

Я опять закашлялся. Что-то странный какой-то сон, очень уж реалистичный.

– Да что за холера! – меня потрясли за плечо с такой силой, что глаза поневоле сами раскрылись. – Ты меня не случаешь, что ли! На держи!

Мне в руки сунули какой-то то ли кабель, то ли шланг. Я машинально ухватился.

– А теперь тяни, Генка! – заверещал глюк.

Так как глюк явно меня с кем-то спутал – я не Генка, а Олег, так что шланг я бросил. Послышался треск и ругань.

– Вот алеганская халява! Не удержал, адиот! Давай еще разок тяни!

Всё. Мне этот странный сон надоел до чёртиков.

Но глюк продолжал нудеть. Чем окончательно меня задолбал.

– Да отвяжись ты от меня! – не выдержал я: тут и так голова разрывается, ещё и глюк этот.

Вот интересно, что это со мной? Неужели я так напился? Или сошел с ума и сейчас меня колют каким-нибудь галоперидолом в дурке?

Когда-то ещё моя покойная бабка Лукерья говорила, что, если заблудился в лесу и водит тебя там по кругу, нужно лишь вспомнить, какого числа был чистый четверг – и сразу отпустит. В подобное народное творчество я не верил, но методика была триггером, поэтому я решил воспользоваться и вспомнить, кто я. Авось дурацкий сон пройдёт.

Не без труда, напрягая память, сквозь мутную головную боль, я начал вспоминать.

Итак, зовут меня Олег Борисович Ермаков. Мне сорок три года. Живу в Астрахани, но это в последние годы. Так-то судьба меня по всей стране помотала. Да и за её пределами доводилось частенько бывать.

По образованию я учитель химии. По первому образованию. Одиннадцать лет после педына добросовестно отработал в средней школе в одном небольшом городке Пермского края. Ушел оттуда, чему несказанно рад: педагогов постоянно не хватало, приходилось порой и по два классных руководства тащить, и заболевших учителей всех подряд подменять. Руководство считало так: раз ты, Ермаков не женат (я тогда уже был в разводе), значит время у тебя свободное есть, вот и подмени, что ты, не человек, что ли? Оттуда я ушел по двум причинам: после того, как на протяжении полугода пришлось регулярно подменять повадившегося уходить в запой учителя пения, и когда пошло новое поколение избалованных детишек, родители которых смотрели на учителей, как на аниматоров.

«Хватит!», – сказал я себе и написал заявление. О чём до сих пор не жалею.

Затем лет шесть был какой-то адский круговорот, я и аниматором в египетском отеле успел поработать, и частным репетитором, и охранником в строительной фирме, и даже креативным директором в одном московском издательстве. В последние годы подвязался на онлайн коучинг – хлебная работа, если ты в теме…

– Генка, сукин сын! – опять заверещал глюк, – что же ты кровь мою пьешь, мироед! Вот я на тебя в СТК* пожалуюсь! Там они тебя быстро на повестку поставят! Будешь ответ держать и враз шелковым станешь, как миленький!

Он еще что-то долго и угрожающе бубнил, и под этот бубнёж я с трудом встал на ноги и сделал первые пару шагов. При этом меня повело в сторону, и я чуть не запнулся о корыто с грязной водой. Бросив взгляд вниз, я увидел своё отражение на водной поверхности и мне стало совсем дурно: оттуда на меня хмуро пялился невысокий остроносый подросток, примерно лет четырнадцати-пятнадцати, скуластый и вихрастый, с нескладными руками и ногами.

Ещё один глюк? Или всё это было правдой?

Я ущипнул себя за руку так сильно, что слёзы чуть не брызнули из глаз – нет, это точно не сон. И не глюк. Стопроцентно.

А, значит, это правда. Значит, я действительно умер в моём времени и возродился здесь, как и сказал мне тот… похожий на Николая-Чудотворца, вредный дедок в балахоне и ботаническом веночке.

От воспоминаний меня отвлек шум – в сарай заглянула чумазая голова пацана в спецовке.

– Уйди кибениматери отседова! – заверещал глюк и угрожающе замахал руками.

– Так горит же что-то у вас. А Васька сказал проверить, может, помощь нужна, – растерянно ответила чумазая голова.

– Это у тебя, мироеда, мозги горят! И у Васьки твоего, простигосподи! Не видишь, исперимента у нас! Уйди с глаз моих, холера, а то шлангом щас перетяну!

Голова исчезла.

– Еле поразгонял их всех! Понабежали, адиёты! Вишь, любопытно им! – проворчал глюк и принялся ковыряться в обгорелом агрегате.

А я, морщась от головной боли, попытался вспомнить, что со мной произошло.

Сперва шло туго, но потом вспомнил, как летел на самолете (только забыл, куда? И зачем?), по проходу прошла стюардесса проверить, пристёгнуты ли ремни перед взлётом и всё остальное. В соседнем ряду бизнес-класса, через проход от меня и чуть по диагонали, сидел толстый мужик в дорогом костюме и очках в золотой оправе и тыкал пальцами в экран планшета. Стюардесса подошла к нему и сделала замечание. В ответ он её послал. Буквально. Грубо. Громко. Завязалась перепалка. Голос стюардессы зазвенел от обиды. В ответ мужик на неё замахнулся. Вокруг сидело много народу, в основном мужики, однако не вступился никто, более того, все достали смартфоны и начали снимать. Растерянная стюардесса продолжала тонким голосом уговаривать придурка. Тот вскочил и швырнул ей в лицо журналы и ещё какую-то макулатуру, которой вечно набиты карманы впередистоящих сидений. Затем схватил её за руку и потянул. Я встал и подошел к мужику, пытаясь привести его в чувство. Он был хорошо бухой. Я оторвал его руки от стюардессы и толкнул обратно на сидение. Дальше – тупой удар по голове сзади, боль – и темнота.

Следующая «картинка», когда я стою в каком-то помещении. Напротив меня ехидно ухмыляется странный дедок, в балахоне. Я уже упоминал о его сходстве с Николаем-Чудотворцем, только на иконах у Николая вид мудрый и серьёзный, а вредный дедок постоянно ржал как конь, да и вообще вид у него был диковатый и чудной. Особенно из-за тщедушного веночка на голове, который, казалось, сплели из остатков школьного гербария. Естественно, дедок ржал с меня.

– Ну это ж надо! Умудрился скопытиться в бизнес-классе самолёта! – захохотал он. – Вот чего тебе спокойно не сиделось, а Ермаков?

– Кто вы и откуда меня знаете? – спросил я.

– Неправильный вопрос, – надулся дедок и так мотнул головой, что чудом держащийся на его плешивой голове веночек чуть не слетел. – У тебя ещё две попытки.

– Где я?

– Осталась последняя попытка! – важно заявил дедок, но потом не выдержал и прыснул со смеху, – просрёшь её, как просрал свою прошлую жизнь – отправлю на утилизацию!

Я хотел спросить, что происходит, почему он утверждает, что я умер, на каком основании он так веселится и насмехается надо мной, но потом глянул на свои руки (есть у меня такая привычка, в моменты задумчивости смотреть на кисти рук) и внезапно обнаружил, что рук как таковых у меня нету! Точнее вместо рук какая-то газообразная субстанция. Ног и остального, кстати, тоже не было. Меня аж перемкнуло.

– Вооот, начинаешь уже соображать, – довольно заржал дедок, наблюдая мою реакцию. – Так я жду вопрос, Ермаков. Который когда-то был Олегом Борисовичем. А теперь просто Ермаков. Но и это ненадолго. Так что задавай свой вопрос поскорее и проваливай. Некогда мне тут каждому сопли подтирать. Вон ещё их сколько!

Он махнул рукой по направлению куда-то мне за спину.

Я обернулся – сзади меня клубились тени. Много-много теней.

И я задал вопрос:

– Что со мной будет дальше?

– О! Растём над собой! – развеселился дедок и поддёрнул балахон. – Что ж, так и быть, отвечу, раз вопрос правильный.

– Буду признателен, – вежливо ответил я, хоть и раздражал он меня жутко.

– У тебя есть три варианта, – прищурился дедок. – И от твоего выбора зависит моё решение. Итак, вариант «раз» – ты возвращаешься обратно в самолет, в самого себя. Проживёшь долгую жизнь. Вот только отросток позвоночника у тебя переломан в кашу в результате неудачного падения. Так что будешь сильно ограничен в движениях. Как кабачок.

Он опять мерзко захохотал над собственной шуткой.

– Кто лежит такой пузатый и в рубашке полосатой? Это вам не пустячок, это чудо-кабачок! – процитировал он известные детские стихи и ехидно растянул рот до ушей.

– А другие варианты? – спросил я. Странно, но ужаса, шока, паники и других подобных эмоций не было. Только раздражение, но и оно шло больше фоном, как-то слабо.

– Не торопи меня! – возмутился дедок.

Вот гад, только что сам торопил меня, а теперь…

– Что позволено Юпитеру, не позволено быку! – нравоучительно заявил дедок и пошамкал губами. – Так вот о чём я? А-а-а, вспомнил. Вариант «два» – ты возвращаешься обратно в самолёт и вселяешься в тело Прокофьева.

– Кто такой этот Прокофьев? – невежливо перебил дедка я.

– А это тот хмырь, чей охранник тебя так неудачно вырубил, – хихикнул дедок, – очень обеспеченный человек, счета в швейцарском банке, вилла на Мальте и всё такое. Вот только немного посидеть в местах, не столь отдалённых, придётся. Из-за тебя, между прочим.

Я поморщился, а дедок продолжал веселиться:

– А знаешь, выбирай второй вариант, Ермаков! Такого ещё у нас не было – отсидеть за собственное убийство.

– А третий вариант? – сквозь зубы спросил я.

– Да зачем тебе третий вариант, а, Ермаков? – осклабился дедок, – ну подумаешь, отсидишь… там недолго, года полтора получится, потом всё равно ведь выпустят под залог, или как там оно у вас называется. И будешь, зато, потом жить на Мальте, представь себе! Заведешь двух сисястых мулаток и станешь прожигать кровные накопления Прокофьева. А уж поверь мне, их у него немало и прожигать там есть что. Можно будет мулаток менять ежегодно. И даже ежеквартально.

– Озвучьте третий вариант, – упёрся я.

– Ну как знаешь, – фыркнул дедок, как мне показалось, несколько уязвлённо, – ты попадёшь в начало всей этой истории, в ребенка или подростка, и сможешь прожить всю жизнь, считай, заново. Вот только там условие будет, небольшое, да и уровень жизни, я тебе прямо скажу, так себе.

– Какое условие?

– Ой, не начинай, – замахал руками дедок, – давай делай выбор, а остальное потом объясню!

Я задумался.

– Так что, выбираешь Прокофьева? – хитро подмигнул мне дедок, сделал неприличный жест и молодцевато крякнул.

– Третий вариант, – неожиданно даже для себя, сказал я.

– Да ладно! – изумлённо вытаращился на меня дедок, – ты же шутишь, Ермаков, да? А ведь я серьёзно спрашиваю.

– Третий вариант, – подтвердил я.

– Слушай, – нагнувшись ко мне, нервно зашептал дедок, – у нас, конечно, так не принято, но спишем на то, что у тебя посттравматический синдром и стресс. На дебила ты, вроде, не похож. Значит, стопроцентно – шок у тебя. Так что давай ещё раз выбирай, заново, пока я добрый.

– Третий вариант, – упрямо сказал я и вокруг всё засверкало и что-то громко бамбамкнуло.

– Ой, дураааак! – опечаленно вздохнул дедок. – Но как знаешь. Назад возврата теперь нет. Время пошло…

– А какое условие? – напомнил я.

– Условие? – поморщился дедок, – условие, Ермаков, тебе вряд ли понравится. Но ты сам выбрал.

Он вредно захохотал.

– Время пошло, вы сказали, – поторопил его я.

– А, ну да, – оглянулся на уплотнившийся вокруг туман дедок, – условие простое, как яйца кота. Ты должен изменить ход истории, Ермаков.

– В смысле? – не понял я, – а можно поконкретнее?

– Ну ты же учитель истории, Ермаков, – сказал дедок, – вспомни школьный материал и действуй.

– Я вообще-то учитель химии, – возразил я.

– Странно, – нахмурился дедок, – у меня здесь отмечено, что истории. Врёшь, небось?

– Историю я немного во второй четверти в девятом «А» и десятом «В» заменял, когда Инна Викторовна болела, – сказал я, – но это так…

– Вот видишь, – обрадовался дедок, – что-то же знать, значит, должен. Про Ассирийское и Вавилонское царства слышал же?

Я неуверенно кивнул.

– Вся остальная история человечества во многом на них схожа. Запомнил? Вот и действуй. Спасешь семь леодров с осьмушкой душ человечьих и условия сделки будут выполнены.

– Да вы с ума сошли! – возмутился я, хоть и не представлял, сколько это в перерасчёте на нашу метрическую систему, но в любом случае, спасать души не входило в мои планы, да и не умел я. – Как вы себе это представляете?!

– Я вообще не представляю, как это возможно, даже теоретически, – заржал вредный дедок, – но ты сам себе этот путь выбрал, Ермаков. Сам! Вот и займись теперь. А не выполнишь – твоя душа отправится туда, куда лучше не надо. На утилизацию!

Он хлопнул в ладоши и, подняв голову вверх, крикнул:

– Сделка! Первый пошёл!

Вдалеке что-то опять бабахнуло, аж стены задрожали. Меня начало быстро всасывать куда-то вниз.

– Постойте! – закричал я, – а подарок?

– Какой ещё подарок, Ермаков? – изумился дедок, – радуйся, что хоть жить будешь. Вот тебе и весь подарок. Хотя ну её нахрен, такую жизнь. Что ж ты, дурень, не выбрал Прокофьева?

– Если есть условие – должен быть подарок! – упрямо продолжил гнуть свою линию я. – Тем более, что условие настолько сложное!

– Ай, ладно, уговорил, шельмец, будет тебе подарок, – вредно хихикнул дедок. – Только потом не жалуйся!

– Так что за подарок? – потребовал я, чувствуя, что засасывает всё больше и больше.

– Ты сможешь видеть… – важно начал изрекать дедок, но тут меня окончательно засосало куда-то в трубу, и я так и не услышал, что я там смогу увидеть.

Очнулся в дыму в каком-то сарае.

– Ты почему мне не отвечаешь, ипиегомать? – орал тем временем надо мной глюк.

Оказывается, пока я предавался воспоминаниям, этот чёртов глюк что-то мне говорил, но вот что – не знаю.

Поэтому всё, до чего я додумался – просто пожал плечами. Чем, видимо, выбесил глюка окончательно.

– Всё! Эй, Кузька! Кузька, холера, где тебя носит?!

В сарай тотчас же просунулось веснушчатое курносое лицо пацана лет десяти:

– Чего кричите, дядя Савелий? Туточки я.

– Вон, забирай этого мироеда и веди на СТК! – велел глюк, которого, оказывается, звали дядя Савелий.

– Так а чегой он натворил такого, что сразу на СТК? – удивился Кузька. – Дядь Савелий, может вы сами всё порешаете? Ну накажите его сами как-то. Зачем же сразу на СТК? Не по-людски поступаете…

– Поговори мне тут! – прикрикнул глюк, – У меня сердце, конечно, доброе, что я и сам не рад! Вот вы и пользуетесь, гады!

– Какая тут доброта, чуть что – на СТК сразу, – продолжал ворчать Кузька.

– А я вот расскажу, какая. Давеча, значит, шел я такой по дороге, гляжу – гусеница лежит, большущая такая, с рогами. Так я взял прутик и отнес её в лес, чтобы колёсами не раздавили. Вот я какой добрый. А ты говоришь… Но этот оглоед даже меня выбесил! Так что веди его на СТК и точка.

– Есть! – упавшим голосом пискнул Кузька и кивнул мне, – айда!

Я встал и вышел за ним.

Мой сопровождающий был одет в темную бесформенную одежду, а на правой руке у него красовалась красная повязка.

Мы вышли из полумрака сарая на улицу, и я аж зажмурился от обилия света. Передо мной, на противоположной стороне широкого двора, тянулось двухэтажное здание пустотелого бетона под черепичной крышей, весь двор пересекали аккуратно посыпанные песком или мелкой сероватой дресвой дорожки. Между ними были разбиты огромные клумбы. И хотя ассортимент декоративных растений был крайне скуден, но левкои, ромашки, бархатцы и петунии содержались исправно – нигде ни сорняка, все растения высажены ровно по линеечке и политы.

Где-то вдалеке, в деревушке за медленной рекой, прокричал петух. Со стороны складских помещений потянуло живицей и сосновой стружкой – там явно были деревообрабатывающие мастерские.

– Сам виноват, Генка, – вдруг тихо сказал мне Кузька, воровато оглянувшись вокруг, – зачем споришься с ним, когда он трезвый? Вот теперь пожалуй на СТК.

– И что мне будет? – спросил я, так как совершенно не представлял, что такое СТК и что мне там будут делать. Надеюсь, смертная казнь за бросание шланга в этом мире не предусмотрена.

– Да откуда же я знаю? – раздраженно пожал плечами Кузька, – ты главное, когда на перед СТК выйдешь, стой ровно, смотри в глаза Виктору и не спорь. Понял?

Я кивнул.

– Тогда пошли быстрее, – поторопил меня Кузька и мы зашагали по одной из дорожек.

По дороге на СТК встречались люди. Мимо нас прошли две девушки, судя по вполне развитым формам – примерно лет семнадцати, они кивнули моему сопровождающему и посмотрели на меня заинтересованными взглядами. Я улыбнулся им, но ответной реакции не последовало: девушки фыркнули и отвернулись. Они были одеты в одинаково некрасивые мешковатые блузы из какой-то дешевой ткани, и грубоватые юбки ниже колена, которые сильно укорачивали и без того коротковатые ноги. Но, похоже, девушек это совершенно не смущало. Затем нас обогнал какой-то пацан, он был в такой же грубоватой, словно с чужого плеча, блузе, в бесформенных шортах и босой. Следом мы встретили ещё несколько человек и все они были одеты примерно также.

Мы направились прямо к зданию.

– Вытри ноги, – велел мне Кузька и я замешкался, сперва не поняв, чего он от меня хочет. Но затем я увидел перед входом, на крыльце, большую мокрую тряпку.

Я дисциплинированно пошаркал по ней ногами. Кузька, очевидно, удовлетворился, потому что велел:

– Ну сколько можно? Чегой ты возишься!

Я не стал акцентировать внимание на том, что это сам Кузька спровоцировал санитарную остановку и покорно вошел внутрь.

Неожиданно, внутреннее убранство здания оказалось более нарядным, чем снаружи – огромная, покрытая бордовым ковром, мраморная лестница вела на второй этаж. По бокам от лестницы параллельными рядами друг напротив друга стояли по большой напольной вазе с живыми цветами и камышом, по две псевдоантичные гипсовые статуи львов и быков, и по два фикуса в кадках. На выбеленных стенах висели дешевые портреты Карла Маркса, Ленина, Сталина и ещё каких-то деятелей (я их всех не знал даже). От лестницы в стороны отходило два коридора, но что там было дальше, я не развидел.

Мы поднялись наверх и очутились перед двустворчатой, крашенной белой краской, дверью, на которой висела картонажная табличка с лаконичной надписью «зал».

– Стой здесь, – велел мне Кузька, вздохнул и открыл дверь.

По ушам ударил шум от многих голосов. Судя по звонкости, там спорили дети. Дверь захлопнулась и о чем они спорили, я так и не понял.

Я недолго проторчал под дверью, когда она распахнулась и другой пацан, уже не Кузька, строго велел мне:

– Заходи!

Я вошел.

– Иди сразу вон туда, где стол, и стой смирно!

Я окинул взглядом помещение, которое действительно оказалось большим залом (скорее всего, раньше в этом помещении когда-то был бальный зал) и подошел к единственному столу.

В зале, на длинных крашеных диванчиках (или это были такие лавки, но со спинкой), сидели пацаны (девочек было всего трое). В центре, под красным флагом и большим портретом Сталина, стоял накрытый красной скатертью, письменный стол, за которым сидели два пацана постарше и двое взрослых, судя по всему – воспитатели. Все они строго уставились на меня.

– Капустин! – сказал тот пацан, что постарше, на голове его вилась чёлка с пробором, а над губой темнели усики. – Ты опять? Да сколько можно!

Я не знал, что я опять, поэтому промолчал, по совету Кузьки внимательно глядя парню в глаза.

– Что ты натворил? – спросил второй парень, пониже и поплотнее, волосы у него были рыжими, а лицо покрывали веснушки и прыщи.

Так как я не особо понял, что натворил, мне оставалось лишь промолчать. Что я благополучно и сделал.

– Кузька! – не дождавшись от меня ответа, позвал моего сопровождающего парень с усиками.

– Да я не знаю! – подпрыгнул Кузька, – я дежурил, а потом дядька Савелий меня кликнул и велел вот его на СТК отвести. Ну я и отвёл.

– Ну сколько раз тебе можно говорить, Кузька, не дядя Савелий, а Савелий Михайлович. Или товарищ Гук, – попенял парень с усиками. – Что за мещанское у вас воспитание – какие-то дяди, тёти? Пора уже привыкать, что у нас есть только товарищи!

– Извини, Виктор, вырвалось, – покаялся Кузька, у которого от смущения аж уши покраснели.

– И что товарищ Гук сказал?

– Да ничего, – пожал плечами Кузька, – мироедом его назвал. Ругался сильно. И всё вроде.

– Так, Никитин, – повернул голову Виктор к мелкому шкету, который сидел на ступеньке, – быстро ноги в руки и спроси у Михалыча, что Капустин в этот раз натворил!

– Слушаюсь! – пискнул Никитин и выбежал из зала.

В рядах пацанов зашумели.

– Так, тихо! – нахмурился второй парень, – у кого есть что сказать, поднимайте руку и говорите по очереди, как вызову.

Один из мальчишек тотчас же вскинул руку.

– Чуня, говори, – разрешили ему.

Пацан по фамилии (или кличке?) Чуня вскочил и возбуждённо затараторил:

– Этот Капустин ведёт себя как буржуй! Никогда не поможет дежурить, вчера в столовой хлеб раскрошил и не убрал за собой. А когда Наташа сказала убрать, он не послушался, а такую канитель развёл! И у Михалыча он постоянно дрыхнет под навесом, а не работает!

– Ты это видел? – нахмурился Виктор.

– Я сам не видел. А вот Колька видел и Ванька рассказывал.

– Что скажешь, Капустин? – строго взглянул на меня Виктор.

Я опустил глаза, чтобы не рассмеяться – паркет на полу был тщательно отполирован, но одна плашка немного раскололась и забугрилась, видимо сотни провинившихся ног, которые стояли здесь до меня, растоптали её.

– Ты гля, он даже говорить не хочет!

– Вот гад!

– Наглый какой! – раздались возбуждённые и возмущённые голоса пацанов.

Шум нарастал и уже начал приобретать угрожающие нотки. Но тут в зал вернулся Никитин.

– Там это… – попытался отдышаться он, – дядя Савелий говорит, что он трос уронил и станок сломался.

– Что за станок? – переспросил рыжий.

– Ну тот… буржуйский который, – пискнул Никитин.

Новость ошеломила присутствующих, так что Никитину даже не стали делать замечание, что он по-мещански неправильно назвал товарища Гука «дядей». Я тоже восхитился выдумкой дяденьки Савелия, видимо, станок у него уже был сломан, и он не нашел ничего лучше, чем обвинить во всём меня. Я помнил, как очнулся в едком дыму, как глюк ковырялся в недрах этого агрегата и матерился, и меня грызли смутные сомнения – вряд ли это Генка его сломал. А, судя по многодневному перегару от «мастера», он вполне мог сам напутать что-то с пьяных глаз.

– Ты зачем станок сломал? – обратился ко мне ранее молчавший воспитатель, в тёмно-синей блузе и пенсне.

– Я не ломал, – ответил я, чтобы не молчать.

– Ты гляди, он ещё и врёт! – послышались возмущённые голоса.

– Говори правду, – сурово потребовал воспитатель.

– Я говорю правду, – продолжал настаивать на своём я, – станок я не ломал.

– По-твоему, выходит, это Савелий Михайлович врёт? – задал провокационный вопрос рыжий парень.

– Я не знаю, – пожал плечами я, – спросите у него сами.

– Мы сейчас тебя спрашиваем! – завёлся Виктор, – ты, Капустин, форменный тунеядец! Ты нигде не хочешь работать! Уже во всех цехах побывал, а толку нету! Товарищ Гук согласился взять тебя в помощники, так ты и там нагадить успел! И в школе учёбой манкируешь! Вот что с тобой делать?

– В карцер его! На десять суток! – предложил рыжий и посмотрел на воспитателя.

– Да нет, Кривошеин, в карцер посадить – последнее дело, – не согласился воспитатель, – нам же нужно воспитывать его, сделать из него советского человека, а то он так все станки в нашей стране переломает.

Все сдержанно посмеялись над немудрёной шуткой.

– Станок стоит денег, – подал вдруг голос ранее молчавший второй воспитатель. – Вы лучше подумайте, товарищи, как Капустин будет финансовый убыток возмещать?

– А как он будет возмещать, если он работать не хочет? – вскинулся Кривошеин.

Все опять загалдели.

– Значит убыток будет возмещать его бригада. Раз не можете научить товарища работать. – Равнодушно пожал плечами второй воспитатель. – В какой он бригаде?

– В пятой, со мной, – мрачно сказал Виктор и с ненавистью глянул на меня, совсем не как на товарища.

В зале поднялся такой шум, что не было почти ничего не слышно. Особенно возмущённо кричали, как я понял, члены пятой бригады.

Шум становился всё громче, так что воспитателю пришлось даже постучать карандашиком по графинчику с водой.

Наконец, страсти поутихли и заседание продолжилось.

– Ну, значит, будете месяца два без полдников работать и по выходным всей пятой бригадой, – продолжил накалять обстановку воспитатель.

Концентрация ненависти ко мне в зале достигла предела.

Если бы взгляды умели сжигать, от меня уже остались бы одни головёшки.

– Да что ж это такое, Александр Степанович! – чуть ли не со слезами в голосе воскликнул тощий парень в очечках на длинном носу, – этот гад Капустин поломал ценный станок, а отрабатывать должны за него мы? А он тогда что будет делать?

Вопрос оказался крайне интересным и повис в воздухе.

– Полагаю, он будет цветочки на клумбе нюхать, – тихо съязвил какой-то мелкий шкет, но его услышали и весь зал грохнул от смеха.

– Тебе хорошо говорить, Сиволапов, ты в третьей бригаде! – крикнул другой шкет, – а мы из-за этого дармоеда вместо полдников получили дополнительную работу!

– Да, Сиволапов, вот иди к нам в бригаду, поработай вместо Капустина и тогда мы посмотрим, как ты шутить будешь! – поддержал шкета другой пацан.

Завязалась небольшая словесная перепалка, так что воспитателю опять пришлось стучать карандашиком по графинчику, чтобы утихомирить возбуждённую такой социальной несправедливостью толпу.

Я же тихо стоял и недоумевал – зачем воспитатели сеют вражду? Ведь после того, как пятая бригада отработает вместо Генки (я всё ещё не привык, что Генка – это я, слишком мало времени прошло и слишком много всего случилось, так что я не успевал реагировать). Так вот, после отработки ребята или изобьют Генку, или сделают его вечным изгоем в коллективе. Неужели этого результата добивается воспитатель? Точнее воспитатели, потому что странное предложение первого второй воспитатель не опроверг, а значит поддержал.

Между тем спор не утихал и непонятно в какие дебри рисковал уйти, как вдруг руку подняла одна из девочек, точнее уже девушка, на вид ей было лет шестнадцать.

– Наташа? – удивился Виктор и кивнул, мол, говори.

Шум к зале стих, всем интересно было, что она скажет. Видно было, что Наташа не частый оратор на подобных заседаниях, но авторитетом пользуется немалым.

– Товарищи! – сказала она, нервно откашлявшись, – мы тут с вами совсем не о том говорим. Нам нужно не о том говорить, как парням нашим заместо Капустина работать. А о том, где работать Капустину, чтобы отработать станок.

Зал загудел:

– Так он не будет работать!

– Ха! Нашла дурака! Будет он тебе работать!

– Капустин – тот ещё работничек! Приклеили горбатого до стены!

– Тихо, товарищи! Дайте же Наташе сказать! – гаркнул Виктор и все притихли.

– И я вот что считаю, – продолжила Наташа, – мы тут первый вопрос так и не смогли до конца решить – кому из воспитанников идти на эту агитбригаду, раз никто не хочет. А тут у нас второй вопрос возник – Капустин работать не желает, а отработать испорченный станок должен. Правильно?

– Да! – закричали со всех концов зала.

– Правильно!

Ребята слушали Наташу с интересом, многие вытянули шеи, чтобы лучше слышать. Кто-то переспросил у соседа не расслышанное слово.

– И вот что я подумала, дорогие мои товарищи! – Наташа лукаво взглянула на всех юркими чёрными глазами и внезапно прыснула от смеха, – а давайте эти два вопроса объединим? Капустина отправим в агитбригаду? И пусть они там с ним сами мучаются.

Зал грохнул от смеха и зааплодировал. Минут пять стоял такой хохот, шум и крики, что понять было решительно ничего невозможно.

Наконец, все прохохотались и Виктор, весело блестя глазами, подвёл итог:

– Итак, СТК и общим собранием коллектива постановили:

Первое – Геннадия Капустина отправляем на агитбригаду к товарищу Гудкову. Звания воспитанника трудовой школы имени 5-го Декабря Капустина не лишаем.

Второе – всю получку Капустина культпросвет будет напрямую перечислять в кассу трудовой школы имени 5-го Декабря.

Третье – по истечению срока отработки, когда штраф за испорченный станок будет погашен, Капустина принять обратно.

Зал зааплодировал.

– Все согласны? – растянув рот до ушей, лукаво спросил Виктор.

Зал радостно зашумел, засмеялся.

– Тогда ставлю на голосование. Кто «за»?

Следует ли говорить, что голосовали все единогласно?


*СТК – совет трудовых командиров

## Глава 2

Всякое попаданство имеет свои как печальные, так и очень печальные стороны. Причем последние явно в преобладающем виде. Примерно так я размышлял, когда шел по коридору вслед за Кузькой, периодически ловя на себе ехидные, осуждающие, злорадные и лишь изредка сочувствующие взгляды.

Нет, я не стал спорить с СТК: во-первых, я ещё не осмотрелся в этом новом мире и не понял, как себя нужно правильно вести, во-вторых, мне здесь категорически не нравилось, и вполне может быть на агитбригаде будет лучше. Если же нет, то вернуться обратно я всегда успею.

– Ну, всё, – сказал Кузька, когда мы дошли до спального корпуса (это я понял, увидав в открытую дверь одной из комнат ряды коек, заправленные серовато-бурыми байковыми одеялами).

– Что всё?

– Пришли.

– И что мне делать? – спросил я.

Кузька глянул на меня, как на малолетнего дебила, и, вздохнув, ответил:

– Ну так это… собери шмотки и дуй в агитбригаду.

Я не возражал. Вся беда была в том, что я совершенно не знал, где находятся Генкины шмотки и куда конкретно мне дуть? Вроде ребята говорили, что он из пятой бригады. Но вот где спальня этой пятой бригады – неизвестно.

– Кузь, а давай ты со мной сходишь? Поможешь, – спросил я, хоть было и неловко напрягать мальчишку. Насколько я убедился, он был единственным другом Генки в этом заведении, и помогал, чем мог.

Кузьма вздохнул, поник, плечи его опустились и он, после секундного раздумья, отстранённо кивнул:

– Лады, пойдём.

Мы прошли по коридору и свернули в какой-то тупичок, где располагались две комнаты, друг напротив друга. В одну из них и завёл меня Кузька (сам бы я в жизни её не нашел!).

– Вот, – сказал Кузька.

В комнате у окна тянулся длинный стол со стульями, на стене висела такая же бесконечно-длинная деревянная полка со стопочками книг (скорей всего – учебники), под каждой стопочкой была приколота бумажка с написанной красным карандашом фамилией, а чуть дальше стояли рядами кровати, около каждой – небольшая тумбочка. Я посчитал – двенадцать. Выходит, что в пятой бригаде двенадцать человек. И вот теперь вопрос, какая из этих коек – Генкина?

Кузька стоял и терпеливо ждал, пока я соберусь, я же стоял и соображал, где кровать Генки.

– Ну ты это… давай быстрее, а то на обед опоздаем же, – нахмурился Кузьма.

– Кузь, вытащи всё у меня из тумбочки, я пока быстро книги отберу.

– Хорошо, – кивнул Кузька. Мне нравился этот паренек, он не спорил, не задавался, и чётко выполнял все мои просьбы, оказывая неоценимую помощь.

Мы резво бросились каждый к своему «участку» и принялись отбирать вещи. Краем глаза я посмотрел – Кузька подбежал к крайней слева кровати и принялся вытаскивать из тумбочки какую-то мелочёвку, одежду…

Я нашел бумажку с фамилией Капустин и снял стопку книг и тетрадей. Одного взгляда хватило, чтобы понять, что это учебники, и что Генка учится в пятом классе. А ведь должен уже учиться примерно в восьмом. Лоботряс какой-то мне достался. Ну ничего, сейчас я чуть осмотрюсь и начну всё исправлять…

Я открыл Генкину тетрадь и заглянул. Там большими нескладными каракулями было выведено: контрольная работа, 15 сентября 1927 года. Захотелось со всей дури взвыть.

– Генка, я всё, – подал голос Кузька.

Я подскочил к кровати, на которой уже лежали две стопки одежды (повседневной и парадной), бельё и всякая мелочёвка – кусок коричневого мыла, полотенце, зубная щетка, круглая коробочка с дешевым зубным порошком, катушка суровых ниток с иголкой, небольшие ножницы, три пуговицы, рыболовные крючки, пара ржавых гаек и маленький перочинный ножик со сломанным лезвием.

– А куда всё сложить? – задумался я, ведь ни сумки, ни пакета у Генки не было.

– Да вот, – Кузька снял наволочку с подушки и протянул мне.

Я принялся торопливо напихивать всё в наволочку.

– А парадную форму зачем берёшь? – удивился Кузька, – тебе там всё равно на черновые работы возьмут, будешь декорации таскать и какахи за лошадьми убирать.

Я спорить не стал и вернул парадную одежду на место, в тумбочку.

– А учебники зачем? – продолжал допрашивать меня рачительный Кузька, – тебя всё равно от занятий до октября отстранили, потом, как обычно, на второй год оставят.

Но здесь я имел свою точку зрения – нужно было ознакомиться с новым миром, и книги мне пригодятся, почитаю.

– Учиться буду, – сказал я и Кузька спорить не стал, лишь по насмешливому взгляду, которым он меня окинул, стало ясно, что он ни капельки не верит в обучаемость Генки Капустина.

– Слушай, ещё же справку нужно! – хлопнул себя по лбу Кузька.

– Какую?

– А как тебя отсюда выпустят? Да и Гудков без бумаг не возьмёт.

– Слушай, Кузь, а где её брать?

– Ты давай доскладывайся, а я сбегаю к Виктору и возьму.

– Давай, – обрадовался я и Кузька вылетел из спальни, а я продолжил отбирать генкины вещи.

Я как раз сортировал книги (замусоленный библиотечный томик про Ната Пинкертона оставлю здесь, а вот учебник по истории – беру с собой!), как вдруг скрипнула дверь и в спальню, крадучись, вошли четверо пацанов.

Я продолжал спокойно собирать вещи, не обращая на них внимания, когда они вдруг подошли ко мне и обступили. Я поднял голову, один из них был Чуня, тот, что обличал Генку на собрании СТК.

– Ты шкурник и враг, Капустин! Думаешь, мы твою вражескую натуру не видим? Можешь не прикидываться! – звыпалил вдруг Чуня.

– Почему это я враг? – удивился я и добавил в наволочку учебник по естествознанию.

– Слушай ты! Если бы моё право, я бы тебя собственными руками застрелил бы, вражина буржуйская! – продолжал докапываться до меня Чуня.

– Сочувствую, – пожал я плечами, не желая спорить с ребёнком и продолжил собирать вещи.

– Да ты гля, какая сволочь! – закричал Чуня, – бей гада, ребя!

На меня набросились вчетвером. Я никогда не мог ударить ребенка, поэтому поначалу просто старался задержать их кулаки. Буквально через несколько минут эти детишки накостыляли мне, взрослому мужику, так, что я уже был не рад своим толерантным принципам.

Во мне закипела злость, и я со всей дури пнул ближайшего пацана по ноге. Тот взвыл, потирая больное место. На меня тут же кинулся другой шкет. Ему я отвесил смачную оплеуху. Он схватился за ухо и тоненько заныл на одной ноте. И тут сзади на меня набросили одеяло и принялись мутузить. Еле-еле я отбивался и одновременно прикрывал лицо от ударов.

– Хода! – вдруг крикнул какой-то шкет, который стоял с той стороны двери. – Сюда идут!

Пацаны бросили меня избивать и убежали.

Кряхтя и охая, я стянул одеяло с головы и попытался сесть, из разбитого носа текла кровь, заплывающий глаз видел плохо.

– Генка? – в спальню вбежал Кузька, – кто это тебя так? А я иду, слышу, голоса, поддал ходу, но не увидел кто. Ты их видел?

– Чуня с друзьями, – скривившись, сказал я, еле ворочая разбитыми губами.

– А, ну раз Чуня, то ничего не сделаешь, они всегда так, – вздохнул Кузька и протянул мне бумажку. – Вот твой документ.

Я молча вытер кровь с разбитой брови и забрал листок. С этой ситуацией еще предстояло разобраться. Причина такой вражды к Генке была мне непонятна. Кроме того, мне, видимо, предстояло пересмотреть свои толерантные принципы и раз я попал в тело подростка, значит в целях самозащиты дать сдачи такому же подростку не будет ничего предосудительного и аморального. В общем, Чуне я ещё накостыляю.

– Ну пошли пообедаем, что ли? – сказал Кузька, когда я собрался и кое-как привёл себя в порядок.

И мы пошли.

Столовая находилась в боковом ответвлении корпуса, судя по густым запахам еды, её пропустить было невозможно. Народ уже поел или допивал чай, поэтому мы спокойно устроились за столом, и дежурный воспитанник, в белом халате и красной повязке на рукаве, поставил перед нами глубокие миски с супом и тарелки с кашей, в которой угадывались волоконца чего-то рыбного. На десерт был бледный компот, недостаток фруктов в котором компенсировался изрядным количеством сахара.

Кузька торопливо утащил из подноса пару крупно нарезанных кусков ноздреватого серого хлеба и, оглядываясь, чтобы не заметил дежурный, сунул их за пазуху. Я не подал виду, что заметил. Очевидно голод – постоянный спутник в жизни этих детей.

Мы ещё доедали, когда к нашему столу подошли две девочки. Я узнал одну из них, это была та Наташа, что предложила отправить Генку в агитбригаду. Вторая была мне не знакома, коренастая блондинка с небесно-голубыми круглыми глазами и носом картошкой.

– Кто это тебя так, Капустин? – спросила Наташа, глядя на моё лицо.

Я не успел ответить, когда вторая фыркнула:

– Что Капустин, тебе не нравится, когда дают по морде? Не нравится, правда? – она довольно захихикала, – а когда за тебя вся бригада работать должна – нравится?

– Ты за меня тоже работала? – как можно спокойнее спросил я, отодвигая тарелку.

– Я не работала! А вот других работать чуть не заставили! – вздёрнула нос она, – Ха! Набили морду и всё! Получай подарочек!

– Ну, Смена, ну, перестань, – попыталась одёрнуть её Наташа, бросая тревожные взгляды по сторонам.

– Набитая морда до свадьбы заживёт, – как можно спокойнее ответил я (меня эта наглая девочка конкретно уже выбесила), пододвинул к себе обратно тарелку и нарочито медленно зачерпнул кашу, – а вот короткие кривые ноги не вырастут, даже до свадьбы. Хотя какая там может быть свадьба. Правильно, Смена?

Я обидно рассмеялся и демонстративно сунул ложку с кашей в рот.

Смена вспыхнула и хотела что-то ответить, но к нам уже спешил дежурный, поэтому ограничилась только злобным взглядом. Девочки ретировались, и мы с Кузькой доедали в тишине:

– Зачем ты её так? – спросил Кузька.

– Что так?

– Посмеялся над её ногами…

– А не надо было надо мной злорадствовать, – ответил я и приступил к компоту.

Мда. Походу врагов у Генки здесь и так хватает, а сегодня я нажил ещё и новых.

***

После обеда Кузька довёл меня до окованных металлом ворот и тихо сказал:

– Гудков со своими разместился в Красном Коммунаре. Где точно, я не знаю, но ты у любого там в селе спросишь – тебе подскажут. Иди сразу к нему и отдай бумагу.

– Спасибо, Кузька, – от души сказал я, – очень тебе благодарен.

– И это, на, держи, – Кузька вытащил из-за пазухи хлеб и протянул мне, – а то, кто его знает, как там кормить будут.

– Спасибо, дружище, – от всей души поблагодарил я, пряча хлеб (какой же он молодец, подумал обо мне).

Кузька как-то странно взглянул на меня, чуть замялся и сказал:

– Ну ты это… мой долг засчитан? Или я ещё отрабатывать должен?

– К-какой долг? – не понял я.

– Карточный, – покраснел Кузька.

Вот и стал понятен секрет хорошего отношения.

Заверив Кузьку, что всё засчитано, я покинул это «гостеприимное» учреждение для «счастливого детства» и зашагал по накатанной грунтовой дороге промеж убранных полей к селу, где, как сказал Кузька, разместился Гудков с таинственной агитбригадой, и где я должен был отрабатывать за испорченный, по словам товарища Савелия Гука, буржуйский верстак.

***

Находилась трудовая школа в пяти верстах от города N, у деревни Батюшкино, переименованной нынче в Красный Коммунар, в бывшем имении помещика Никифорова, улизнувшего в одних подштанниках ещё в семнадцатом куда-то, по слухам, аж в Цюрих.

Само Батюшкино представляло собой типичный образец русской деревни – с утопающими в пене яблоневых садов деревянными домишками, колосящимися вокруг тучными колхозными нивами, и раскудрявыми берёзками в тех местах, где чернозём ещё пока коллективно не распахали.

Солнце не слабо так припекало, в осеннем воздухе пахло сухой травой и медовыми яблоками, гудели пчелы и шмели, периодически взлетая с крепких побегов репейника, которыми густо позарастали обочины.

Я шагал по дороге, вдыхая свежий воздух и размышлял. Может быть, я делаю неправильно, что покорно иду в эту агитбригаду? А с другой стороны – куда мне ещё идти? На дворе 1927 год. Мне выдали бумажку, где на бланке трудовой школы черным по белому отпечатано, что «воспитанник Капустин Геннадий поступает в распоряжение товарища М. Гудкова для осуществления посильного участия в культпросветной работе». И что «…жалование за работу воспитанника Капустина Г. необходимо в полном объеме перечислять на счета трудовой школы имени 5-го Декабря». Других документов у меня не было. А без документов никуда идти я не мог.

«Прямо как крепостное право», – усмехнулся я, запихнул сложенную вчетверо бумажку в наволочку (карманов у Генки не было), расстегнул худую кацавейку и зашагал дальше, осторожно насвистывая бравурный мотивчик и при этом стараясь не потревожить разбитую губу.

Деревня не произвела на меня особого впечатления: приземистые, потемневшие от времени и непогоды, дома, вдалеке – поблёскивает купол собора, на дороге, в грязных лужах, купаются и гогочут жирные гуси, тянет навозом, жаренными шкварками и парным молоком.

У колодца перемывали кому-то кости две закутанные в тёмные бесформенные платки женщины, определить их возраст не получилось.

При виде нового человека, они моментально умолкли и с жадным любопытством уставились на меня.

– Здравствуйте, товарищи! – вспомнив наставления Виктора на СТК, поздоровался я, как было принято в этом времени.

– Гусь свинье не товарищ, – буркнула толстая баба в пёстрой телогрейке.

Реплику я проигнорировал и комментировать не стал. Мне нужно было узнать, где разместилась агитбригада, а не соревноваться с тёткой в остроумии.

– Подскажите, уважаемые, где расквартирована агитбригада товарища Гудкова?

– Ты что ль тоже из безбожников будешь? – подозрительно-враждебно уставилась на меня вторая баба, тощая, в темной поношенной одёже.

Вторая тоже что-то заворчала.

– Да нет, я от трудовой школы, по хозяйственной части, – отмазался я.

– Аааа… ну раз так… во-о-он туда, милок иди, – тощая махнула рукой вправо. – А возле старой липы поверни влево, увидишь синий забор – тебе прямо туда.

Я поблагодарил и подошел к искомому двору, и правда – за синим забором виднелись разрисованные ярко-красными звёздами три фургона и три простые крестьянские подводы без всяких опознавательных знаков. На обильно заросшем гусиной лапчаткой и спорышом дворе лениво паслись взъерошенные, некогда белые, курицы, щедро помеченные на спинах чем-то синим.

Я подошел ближе – сонное подворье, казалось, вымерло. Из будки вылезла зачуханная собака, недовольно и подозрительно покосилась на меня, немного подумала, затем лениво гавкнула. Посчитав таким образом свой долг выполненным, неторопливо полезла обратно в будку, позвякивая цепью.

Я уже прикидывал, что делать дальше и где все, как вдруг из крайнего слева фургончика, с нарисованным большой красным ромбом на боку, внутри которого был выведен лозунг «Пером рабкора и светом науки разоблачайте сектантские штуки!», резво выскочил белобрысый мужчина, в одном исподнем и котелке. Прижимая к груди одежду, он обернулся и закричал, с надрывом:

– Шлепохвостница!

– Фавн! – донёсся изнутри гневный женский крик и вслед вылетел башмак, который угодил мужчине по спине.

– Ну вы видали это? Как начали считать баб за человеков, так они уж и распоясались! – почёсывая спину, пожаловался мне мужчина и, не дожидаясь ответа, подхватил башмак и торопливо ретировался в другой фургончик.

Я немного постоял, но, видя, что никто не собирается появляться из фургончиков, подошел к тому, в котором скрылся мужчина, и постучал.

– Занято! – возмущённо закричало несколько голосов изнутри.

Я ещё раз постучал. Более настойчиво.

Дверца распахнулась и выглянула заспанная и всклокоченная мужская голова, чернявого вида:

– Чего тебе? – неприветливо буркнула голова.

– Мне бы товарища Гудкова, – вежливо ответил я.

– Ааа… ну так это тебе в дом надо, – голова потеряла ко мне интерес и бесцеремонно захлопнула дверь прямо перед носом.

Мда. Ну ладно. Я пошел в дом.

Он был не заперт. Когда на мой стук никто не отреагировал, я толкнул дверь и вошел внутрь. Там было темно, пахло варёной гречкой, сухой травой и мышами.

– Есть кто? – громко спросил я и затопал в сенях, давая время хозяевам подготовиться, а то мало ли что, нравы здесь, как я понял, были свободные (сцена с фавном и шлепохвостницей произвела на меня впечатление).

Мне не ответили, и я толкнул дверь в дом и вошел.

У окна, за столом, сидел явно битый жизнью тридцатилетний мужик, с кудрявым рыжеватым чубом и россыпью непослушных веснушек на курносом лице. Он что-то тщательно записывал в увесистый гроссбух.

– Здравствуйте! – сказал я, – вы Макар Гудков?

– Я, – кивнул мужчина, дописал слово, подул на чернила и только после этого поднял на меня юркие глаза. – А ты кто таков будешь?

– Меня зовут Геннадий Капустин, – чинно представился я и достал из наволочки мой единственный документ, – направлен к вам из трудовой школы имени 5-го Декабря от рабфака. В агитбригаду.

– Оооо! Прекрасно! Прекрасно! – моментально расцвёл улыбкой Гудков, – нам помощники сейчас очень нужны. Особенно после того, как Пахомий покинул нас.

– Умер? – спросил я.

– Хуже, – нахмурился Гудков и вздохнул, – женился. Причём на мещанке. Но не будем о грустном.

Он развернул бумажку и вчитался.

– Товарищ Гудков, – поспешил сказать я, – там указано, что все моё жалование должно поступать на счета трудовой школы имени 5 Декабря. Но я же как-то кормиться должен? Как быть?

– Мда… а я смотрю, строго там у вас, – поднял веселые глаза на меня Гудков, – но ты брат, не боись, не обидим. У нас общий котёл, и харчеваться будешь со всеми остальными. Кроме того, за хорошую работу полагается ещё и премия.

– Но деньги уйдут в школу. Так что мне без разницы, – пожал плечами я.

– Э нет, братишка, – широкая улыбка появилась на веснушчатом лице руководителя. – Премия у нас налом идёт. Так что работай, старайся и будут у тебя деньги.

Я повеселел, но главный вопрос таки задал:

– А в чём будет состоять моя работа?

– Ну брат, ты же не думаешь, что только пришел, и я тебя сразу цирковую буффонаду изображать поставлю? Или Короля Лира играть? Ты вот, к примеру, хоть те же фордершпрунги* крутить умеешь?

Я мотнул головой, мол, не умею и не претендую.

– Вот то-то же! – разулыбался Гудков, – так что поработаешь пока помощником у товарищей, присмотришься. Кстати, а что у тебя с лицом?

– Да ничего, упал неудачно, – спрыгнул я.

Не знаю, поверил ли мне товарищ Гудков, но вдаваться в подробности он больше не стал.

– А можно конкретизировать перечень работ? – не позволил перевести тему я. По старой привычке, ещё с той, моей жизни, знал, что договариваться нужно сразу, «на берегу», во избежание потом всяких недоразумений. Кроме того, мне не понравилась фраза «помощником у товарищей» – быть на побегушках у других не входило в мои планы.

– Ну смотри, – чуть помрачнел Гудков, – монтаж декораций, погрузка-разгрузка реквизита, уборка территории… и прочее.

– Уборка каках за лошадьми? – продолжил смысловой ряд я, вспомнив слова Кузьки.

– И это тоже. – Кивнул Гудков, – хотя обычно лошадьми у нас Жоржик занимается.

– Понял, – кивнул я и повторил, – итого, в мои обязанности входит работа с декорациями, реквизитом, уборка и лошади? Всё правильно?

– Да, – подтвердил Гудков. – Этого тебе мало?

– Нормально, – сказал я и договор сторон был заключён.

– Да, а размещаться пока тебе, братец, негде, – печально почесал голову Гудков, – мы, честно говоря, не ожидали, что школа отреагирует так быстро. Обычно школы или вообще не дают людей, или тянут неделями. Поэтому место ночлега для тебя не подготовлено. У нас три летних жилых фургона, но там живут члены агитбригады. А я квартируюсь пока здесь, сельсовет любезно предоставил мне жилплощадь на время. Сам понимаешь, не могу же я тебя поселить здесь.

– И где мне жить?

– Там, за домом, есть клуня, а наверху – сеновал. Хороший сеновал. Сено свежее, так что вполне себе с комфортом переночуешь, – улыбнулся Гудков и ехидно добавил, – ты же не неженка, я надеюсь?

Я неженкой не был, но предпочитал жить в комфорте. Тем более был сентябрь, и кто его знает, может ночью заморозки будут.

Видимо, рассмотрев что-то на моём лице, Гудков сказал:

– Здесь всего одну ночь тебе поночевать придётся. Мы сегодня дадим заключительное представление, затем снимаемся и завтра рано утром переезжаем в соседнее село. А там уже видно будет.

На этом собеседование было окончено, и Гудков отвёл меня во двор, где состоялось моё знакомство с остальными членами агитбригады.

Во дворе, на перевёрнутой бочке сидел босоногий смуглый человек в растянутой тельняшке и селадоновых галифе и заунывно тянул, тренькая незатейливую мелодию на балалайке:

– Тут пошли сады, закаулочки,

Долго с Манькою там пропадал,

И по винтику, по кирпичику,

Я взаимность её получал…**

– Зёзик, заткнись уже! – из фургона выглянула субтильная остроносая девица крайне сердитого вида, гневно потрясла сжатым кулачком, и скрылась обратно в фургоне.

Не обращая на неё никакого внимания, Зёзик продолжил меланхолично петь:

– Подумайте и хорошенько взвесьте

Мой жесткий план – условие невесте:

Должна быть женщиной, а не опёнком,

Бадьями бёдер в хлебью клёнку лить;

Могучая, могущая в пеленки

Хоть двойнями, хоть тройнями палить…***

– Это Зиновий, – представил певуна Гудков. Зиновий никак не отреагировал, продолжая тренькать на балалайке.

Дальше мы прошли к «мужскому фургону», Гудков громко забарабанил:

– Товарищи! Сколько можно спать!

Я тоже удивился, солнце перевалило за полдень, а они ещё спят.

– У нас народ творческий, так что привыкай, – объяснил Гудков, видя моё недоумение, – сперва выступление, затем репетиция заполночь, а потом отсыпаются до обеда.

Он опять заколотил по фанерной стенке фургона.

Через миг там внутри что-то грюкнуло и высунулась заспанная голова, но уже другая.

– А это у нас Виктор Зубатов, – сообщил мне Гудков и спросил у него, – А где остальные?

– В село пошли, – хмуро ответил тот.

– Понятно, – сказал Гудков и повернулся ко мне, – с Бобровичем и Карауловым познакомлю позже. Сам видишь, ушли они.

– А кто это? – хмуро спросил Зубатов, зевая. – и что с лицом?

– Это Геннадий Капустин, наш новый помощник, взамен Пахома. А лицо ничего, хорошее лицо трудового человека.

– Отлично! – Зубкатов повеселел, – а сгоняй-ка, трудовой человек, к сельсовету, я там саквояж давеча забыл. Синий такой.

– В мои обязанности входит только работа с декорациями, реквизитом и лошадьми, – сухо ответил я.

Произошло то, чего я опасался, члены агитбригады сейчас начнут гонять меня с личными поручениями. Поэтому нужно было это пресекать сразу.

– Так саквояж с реквизитом, – нахально усмехнулся Зубатов и добавил, – и побыстрее, мне репетировать надо.

– Вишь, брат, какое дело, – развёл руками Гудков, мол, ничем помочь не могу.

Я скрипнул зубами. Но деваться было некуда.

Дальше мы подошли к другому фургону, где Гудков познакомил меня с женским составом агитбригады.

Женщины отреагировали на меня более дружелюбно, поахали, какой, мол, я миленький и маленький, посюсюкали, но на этом знакомство окончилось.

В общем, в этом коллективе было восемь человек, кроме руководителя, с которым я уже познакомился, в состав входили три женщины и четверо мужчин.

Главным украшением коллектива являлись юные Нюра и Люся, они были практически как сёстры-близнецы, но только наоборот. Если Нюра Рыжова была дивной красоты девицей с греческими миндалевидными глазами с поволокой, напоминающие терновые ягодки в росе, и с удивлённо приоткрытыми земляничными губками, но при этом донельзя толстозадая и коротконогая. То Люся Пересветова, наоборот, подтянутая и высокая, с шикарной грудью, но с невыразительным малокровным лицом, тонкими губами и роговыми очочками на длинном мясистом носу. Соответственно, если Нюра была жгучей брюнеткой, с отливающими синевой упругими локонами, то Люся оказалась нежной блондинкой с прямыми, как проволока, волосёнками. Обе девицы, как я понял, исполняли хореографические танцы и ловко водили хороводы, но если Нюра была сильна в эксцентрических плясках, то Люся была знатной чечёточницей, умела недурно делать два акробатических кульбита и даже salto-mortal’e.

Мужская часть труппы, как я уже упоминал, состояла из четырех человек.

Первым номером был силач и эквилибрист Жоржик Бобрович, который когда-то ранее выступал под именем Чёрный пират Вилли в цирковой труппе «Братья Маркау», а до этого работал разносчиком писем в оптово-розничном трикотажном тресте, который специализировался на дамских рейтузах, манишках и суконных беретках. Нрав Бобрович имел обстоятельный, но при этом был совсем не дурак выпить и помахать кулаками, за что постоянно получал нагоняи от товарища Гудкова.

Виктор Зубатов, наоборот, был идейный комсомолец, показательно выписывал и читал журнал «Октябрь мысли» и газету «Правда». Он искренне был уверен, что мирная культурная деятельность есть один из главных участков классовой борьбы пролетариата. «Я – культурный строитель!» – гордо говорил он. В агитбригаде товарищ Зубатов был за куплетиста, кроме того, играл на гармони, балалайке, свирели и барабане, впрочем, мог даже на ложках вполне недурно отстучать арию. Зубатов хвастал, что умеет хоть на виолончели, хоть на клавесине, но при этом никто никогда не слышал (да никаких виолончелей и, тем более, клавесин в агитбригаде отродясь и не было). Но, чтобы не обижать товарища, верили на слово.

Зиновий Голикман, или же, попроще говоря – Зёзик, был смугл, горбонос, худощав, немного играл на скрипке и балалайке, немного пел и читал стихи нудным трагическим голосом. В остальное время молчал.

Григорий Караулов, он же Гришка, белобрысый весельчак и балагур, был народным певцом, звукоподражателем и имитатором. Караулов имел у окрестных вдовушек и кухарок большой успех благодаря своему бархатному баритону, роковому взгляду синих глаз и мускулистым рукам. И это именно его контузило башмаком у фургона.

Был в агитбригаде ещё один человек, который стоял особняком, по имени Клара Колодная, субтильная остроносая девица крайне сердитого вида, в тёмном практичном платье с воротником стойкой. Злые языки поговаривали, что ранее она подрабатывала няней для слабоумных младенцев. Так это или нет, сейчас уже и не проверишь, поэтому все удовлетворялись официальной версией, что была она секретарём в торговом представительстве заготзерна, но справку якобы потеряла второпях, когда переезжала из родного Торжка в город N. Отвечала Клара за костюмы, декорации и прочий реквизит. Артистам свирепо завидовала (особенно Люсе и Нюре), но сцены дико боялась, впрочем, иногда принимала участие в массовках на заднем плане, если не надо было ничего говорить.

Сам же руководитель, Макар Гудков, режиссировал выступления агитбригады, выдавал получку, устраивал нагоняи и вообще был за главного. При необходимости мог спеть и сплясать.

И вот в этот коллектив на первых порах мне предстояло вписаться, пока я соображу, что к чему.


* Фордершпрунг (от нем. Vorder – передовой, Sprung – прыжок) – прыжок вперёд с переворотом, прогнувшись в спине, с промежуточной опорой на руки (или одну руку), и приходом на ноги. Элемент цирковой буффонады.

** слова народные

*** слова А.Н. Чичерина, 1927 г.

## Глава 3

И вот первое моё рабочее поручение в этом мире – принести комсомольцу Зубатову из сельсовета синий саквояж с реквизитом.

Я аккуратно пристроил наволочку с генкиными вещами на сеновале (от греха подальше сунул её вглубь сена), и отправился на село. В агитбригаде, кстати, никто даже не спросил меня, обедал ли я или нет, да и запахов готовящейся пищи что-то не было слышно, хотя время было давно послеобеденное.

Я шел по грунтовке и безрадостно размышлял. В этой агитбригаде было не лучше, чем в трудовой школе. Нравы, вроде как посвободнее, но, зато, в школе хоть кормили. Не очень вкусно и полезно, зато нажористо и обильно. А где мне добывать провизию здесь, я не представлял совершенно.

По дороге до сельсовета со мной не произошло никаких происшествий, если не считать, что один из купающихся в лужах гусей надулся, зашипел, подбежал ко мне и попытался ущипнуть, угрожающе открывая клюв. Отмахнувшись от некультурной птицы, я заторопился дальше. Село меня раздражало. Впрочем, как и это время. Пройдя ещё немного я решил, что, если вопрос с кормёжкой не выяснится – вернусь обратно в школу.

Поплутав совсем немного, я отыскал сельсовет. Небольшая избушка, олицетворяющая местную власть, встретила тишиной, запахом мышей и запустением. В неухоженном палисадничке, окружавшем здание, лениво паслись неповоротливые толстобокие козы. На меня они не обратили совершенно никакого внимания.

Так как никакого замка на дверях не было (дверь подпирал обычный веник!), я беспрепятственно вошел внутрь. Там тоже оказалось безлюдно. Синий саквояж сразу обнаружился на стуле в единственной комнате. Прежде, чем взять его, я, нимало не предаваясь моральным терзаниям, раскрыл и проверил, что там внутри.

А внутри оказался пухлый каравай домашнего хлеба, заткнутая кукурузным початком бутыль мутноватого самогона, примерно на литр, десяток вареных вкрутую яиц, пару золотистых луковиц, завёрнутое в чистую тряпицу кольцо источающей умопомрачительный чесночный аромат колбасы, а также здоровенный шмат солёного сала, обложенный веточками свежей петрушки, и, судя по сладковато-нежному запаху дымка – гороховой соломкой осмоленного.

«Вот как. Реквизит у него, значит», – понятливо ухмыльнулся я. – «Вот сучонок. Ну ладно, раз реквизит, значит, реквизит. Пусть будет так».

Пока никого в сельсовете не было, я окинул взглядом заваленные бумагами два стола, полупустой шкаф и засиженное мухами окно. В шкафу я нашел сломанный барометр, какие-то древние агитационные брошюрки, пресс-папье в виде бюстика неизвестного античного мужика с крылышками и прочую дрянь.

Я вытащил всю снедь из саквояжа, отломал хороший такой шмат колбасы и немного хлеба и принялся торопливо уплетать. Вкус был изумительный. Это немного примирило меня с суровой действительностью. Если тут все продукты такого качества – то жить вполне можно.

Доев, я переложил оставшиеся продукты в найденную в том же шкафу рваную то ли занавеску, то ли кусок скатерти, которую завязал на три узла, чтобы не вывалилось. В саквояж же педантично сложил барометр, пресс-папье и все найденные брошюрки. Так как реквизита получилось маловато, то я заодно снял один из портретов вождей Революции, которые густо висели на стенах, и тоже добавил их туда, в коллекцию. Ах да, выбрал я, естественно, портрет Сталина.

И только я уже намылился обратно, как в сенях затопали и дверь распахнулась. Не то, чтобы я испугался, что меня засекут (вряд ли за сломанный барометр меня посадят, но разборок бы не хотелось).

– Милок, ты, что ль, будешь начальник новый? – с места в карьер требовательно спросила меня молодая бабёнка с рябым лицом.

– Нет, я из агитбригады, – вежливо ответил я, надеясь, что на лице не осталось крошек от хлеба, – сам вот тоже жду председателя.

– Ох ты ж божечки мои, – скривилась бабёнка и, шаркая ногами, ссутулившись, вышла вон.

А я добавил в саквояж еще найденный под шкафом дырявый ботинок и тоже заторопился обратно. Рабочий день у меня ещё не закончился.

На обратной дороге, я подвесил свёрток со снедью в ветвях старой липы так, чтобы и собаки не сожрали, и в густой кроне его не было видно. Насвистывая легкомысленную мелодию из Шнура, я неторопливо пошел на агитбригаду.

Во дворе промеж фургончиков на этот раз царила суета. Большинство членов агитбригады были в сборе и занимались каждый своими делами.

– Капустин, ты где там ходишь?! – сердито закричала на меня остроносая Клара. – Мне Макар сказал, что ты мне помогать будешь! Вот иди и помогай!

– Мне он ничего такого не говорил, – равнодушно пожал плечами я, – наоборот, они с Зубатовым отправили меня в сельсовет забрать саквояж.

– Принёс? – из фургона высунулась сердитая голова Зубатова, – тащи бегом сюда! Сколько тебя ждать можно?!

– Я возле входа в дом поставил, – сказал я, – можешь забрать.

– Так принеси сюда! – потребовал Зубатов.

– Э нет, я к тебе в прислуги не нанимался, – хмыкнул я и язвительно добавил, – видать, не всех мироедов и эксплуататоров в семнадцатом расстреляли.

Зубатов налился краской, но я не стал ждать его ответа и опять вошел в дом. В избе вкусно пахло топлённым молоком и жаренной картошкой.

– Товарищ Гудков, – сказал я, – имею к вам два вопроса.

Макар сидел над шахматной доской и грустно смотрел на фигурки.

– Ты в шахматы умеешь? – рассеянно спросил он, наморщив лоб.

– Не умею.

– Эх, где нам шахматиста взять? Даже сражнуться не с кем, – посетовал Гудков и добавил, – какие вопросы?

– Первый вопрос – когда будет обед?

– Обед? – растерянно переспросил Гудков и посмотрел на меня тихими глазами.

– Ну да, дело уже к вечеру, а нас ещё и не кормили.

– Вроде как сегодня Нюрка дежурит, – пробормотал Гудков, правда неуверенно.

– А что же, никто не ел ещё?

– Ну, у нас тут многие сами для себя готовят, раздельно питаются.

– А я?

– А ты найди Нюрку и спроси.

Поняв, что с продовольствием здесь нелады, я продолжил:

– И второй вопрос – я что, в услужение сюда нанялся? То Зубатову сумки подносить, то Кларе что-то помогать. Мы с вами вроде обсудили перечень моих обязанностей.

– Ну ты понимаешь, братец, – с обезоруживающей улыбкой развёл руками Макар, – мы же одну работу делаем с товарищами – культурно боремся с мракобесием. Можно сказать, ведём беспощадную идеологическую войну против суеверий и религиозных предрассудков у селян. И поэтому мы должны быть как единый кулак, действовать единым фронтом! А если каждый начнёт тянуть одеяло на себя – то идеологические враги нас одолеют. Ты понимаешь?

«Вот же сука», – восхищённо подумал я, но достойно ответить не успел, так как снаружи раздался истошный, полный ярости крик и в избу ввалился Зубатов, потрясая раскрытым саквояжем.

– Вор! – дико вращая глазами, заорал Зубатов.

«Не везёт мне в этом мире что-то на Викторов», – с оттенком легкой грусти подумал я, вспомнив второго Виктора из СТК.

– Что стряслось, Витя? – спросил Гудков, поморщившись, – зачем так орать?

– Он украл!

– Кто?

– Вот он! – указательный палец Зубатова осуждающе уставился на меня.

– Это серьёзное обвинение, товарищ Зубатов, – нахмурился Гудков, – если это так, то будем разбираться. Случаев воровства у нас в коллективе ещё не было.

Он повернулся ко мне:

– Ты действительно украл, Геннадий?

– Нет, – с подчёркнутым изумлением покачал головой я, – товарищ Зубатов гонял меня по личным делам, как прислугу, а когда я не поднёс саквояж к нему прямо в фургон, а поставил во дворе, – он решил отомстить мне.

– Лжец! – заверещал Зубатов.

– А что он украл? – спросил Гудков.

– Р-р-реквизит, – уши у Зубатова заалели.

– Но там разве не реквизит? – наивно удивился я и теперь уже мой указательный палец уставился по направлению в тёмный зев саквояжа.

– А что там? – заинтересовался Гудков. – Вытаскивай.

Зубков скрипнул зубами и принялся доставать пресс-папье, барометр, макулатуру. Последним был извлечён портрет Сталина и дырявый ботинок.

– Ну и что у тебя пропало? – удивился Гудков, – второй дырявый ботинок? И почему ты портрет Секретаря ЦК вместе с этим хламом хранишь, Виктор? Хочешь, чтобы проблемы у нас всех были?

Зубатов побледнел и посмотрел полным ненависти взглядом на меня. Проблем он не хотел. Гудков отобрал портрет и любовно пристроил его на стене избы, там, где раньше была икона, в красном углу.

– В общем, если сказать нечего, выметайтесь оба, – проворчал Гудков, – нам ещё репетировать. А ты, Капустин, ноги в руки и марш к Кларе, помоги ей с декорациями.

«То есть обед отменяется?», – подумал я злобно. Нет, в школе я пообедал, в сельсовете перекусил, кроме того, у меня в кармане был хлеб, который сунул мне Кузька и была заначка с экспроприированным у Зубатова продуктовым «реквизитом», так что дня два-три я точно не пропаду. Но это сейчас так, а вот что будет в последующие дни? Умирать с голоду я не намерен. Да и питаться всухомятку для желудка вредно.

Мы с Зубатовым вышли во двор.

– Я это так не оставлю, – зло прошипел он. Крыть ему было явно нечем.

– Всегда рад помочь товарищу, – бодро отсалютовал я, – Если ещё нужно будет принести какой реквизит, или отнести – обращайся, товарищ! Одну же работу делаем!

Зубатов зашипел что-то ругательное, а я отправился искать сперва Нюрку.

Нюрка нашлась на заднем дворике. Вместе с Люсей Пересветовой они выполняли танцевальный номер, который состоял из частых подпрыгивающих элементов с высоким поднятием коленок. На Люсины коленки, обтянутые трикотажными рейтузами, я аж залюбовался. Зёзик лихо аккомпанировал им на скрипке что-то дробно-цыганское.

– Чего тебе, мальчик? – спросила Нюра, когда они закончили танец и остановились отдышаться.

– Я насчёт обеда, – сказал я.

– Что? – вытерла пот со лба Нюра.

– Товарищ Гудков сказал, что ты дежурная и к тебе нужно обращаться насчёт обеда, – повторил я, – хотя скоро уже ужин.

– Я разве? – растерянно переглянулась Нюра с Люсей.

– Ну да, – задумчиво попыталась вспомнить Люся, обмахивая раскрасневшееся лицо платочком, – Клава же позавчера дежурила… вроде.

– Так будут меня кормить или нет? – я уже начал терять терпение от такого форменного бардака.

– Тебя ведь Гена зовут, да? – вспомнила Нюра, – ты видишь, мы сейчас репетируем, нам некогда, мы и так Зёзика еле уговорили, а ему же ещё свой номер репетировать. Ты подожди, мы закончим и потом тебя покормим.

– Да? – не повёлся я, – а долго ждать? И чем вы меня кормить будете? А вы-то сами что-то едите?

– Мы только утром пьем кофий и можем что-то днём перехватить, – пожала плечами Люся. – Нам же нельзя вес набирать. Но ты не беспокойся, у нас остался вчерашний кулеш, так что покормим. Приходи часа через полтора. А ужинами нас всегда в селе кормят, после представления.

Я хмыкнул и покинул негостеприимный дворик. Судя по звукам скрипки девушки продолжили репетировать.

Я умостился в тени от плетня, вытащил из кармана краюху хлеба и демонстративно принялся жевать чуть подсохшую уже безвкусную горбушку.

– Ты что это жрешь? – не заставил себя ждать обозлённый окрик Зубатова.

Я не ответил и продолжил молча грызть кусок хлеба.

Зубатов подлетел ко мне и выхватил из рук хлеб.

– Что, у сироты последний кусок хлеба отобрал и рад? – громко сказал я, поднимаясь, и с горечью добавил, – борцы за идеалы, мать вашу…

– Ты что творишь, Зубатов? – раздался мужской голос.

Я повернул голову – это был тот блондинистый франт, Гришка Караулов, которого обозвали «Фавном». Во дворе собралось большинство, кроме Люси, Нюры и Зёзика, которые яростно репетировали во внутреннем дворике.

– Он все мои продукты спёр! – возмутился Зубатов.

– Врёшь! – ответил я, – ты на меня взъелся, как только я пришел, и придираешься теперь постоянно. То, как прислугу меня гоняешь, то Гудкову бегаешь жаловаться, теперь вон последний кусок хлеба отобрал. Ну да, коли сила есть, то и сироту ограбить труд не великий… комсомолец, мля…

– Что ты сказал?! – психанул Зубатов.

– Отдай ему хлеб, – тихо и угрожающе сказал второй мужчина, который подошел и тоже всё слышал. Так как его со мной не знакомили, значит, это был силач Жоржик Бобрович.

– На, подавись! – фыркнул Зубатов и швырнул мне огрызок.

Кусок упал на траву.

– Мда, – покачал я головой.

– Это ты у Виктора хлеб забрал? – спросил Жоржик меня.

– Нет, это нам в школькой столовой давали, я с собой кусок прихватил, как знал, что тут кормить не будут. Хотите?

Я поднял огрызок и с наивным видом протянул Жоржику.

– Да нет, не хочу, сам доедай, – потрепал меня по заросшей голове силач. – А если этот хмырь тебя ещё задирать будет – смело говори мне. Разберусь.

– Спасибо! – от души поблагодарил я.

Не то, чтобы я опасался этого придурка, но всё-таки лучше, когда в коллективе есть не только одни враги.

Вторым приятным моментом стало то, что Клара Колодная тоже всё слышала и, когда я пришел к ней помогать с декорациями, тихо сказала:

– Ты, Гена, не думай, Виктор, в целом, неплохой человек. И хороший комсомолец. А то, что характер у него такой, ну так понимаешь, у таких красивых людей всегда сложный характер.

И тихо вздохнула, покраснев.

И я понял, что Клара Колодная отчаянно и безнадёжно влюблена в Виктора Зубатова.

Так вот, приятным моментом стало то, что Клара Генку почти не гоняла, жалела. Причём настолько, что я, видя, как она своими хрупкими ручонками таскает и переворачивает тяжелые фанерные декорации, сам, добровольно бежал и помогал ей.

***

Вечером же произошло целых два неприятных события. Одно из них касалось непосредственно меня, второе – всю агитбригаду, а, значит, и меня тоже.

Но здесь лучше по порядку.

Вечернее агитпредставление оказалось сорвано. Нет, мы подготовились, как и полагается, артисты отрепетировали, мы с Жоржиком перетаскали декорации, и я помог Кларе установить их на отведённой сельсоветом для представления площадке.

И вот, в десять часов вечера (после вечерней дойки) представление началось.

Поначалу всё шло хорошо, особенно когда Зёзик заиграл на скрипке и запел разухабистые частушки:

– От гармошки вспухни ухо, песня звонкая лети!

Кто девчонке сделал брюхо – за ребёночка плати!

Ах винтики, ах, шпунтики…

Народ зашумел, пришел в восторг: все захлопали, радостно заулюлюкали …

Но вот когда среди похабненького текста он внезапно пропел вставку:

– Пасха – праздник поповской лиги!

Взамен кулича даёшь книги!

Над площадью моментально возникла тишина. Враждебная такая, аж густая. От этого нехорошего молчания становилось не по себе.

– Ах ты ж, ирод какой! – заверещала вдруг толстая баба в тёмном саржевом платке.

Через миг народ подхватил, через два – толпа уже бесновалась, ругалась, выкрикивала брань, наступала, ломая декорации. Я увидел расширенные от страха глаза Клары:

– Беги, Генка! – крикнула она.

Я схватил её за тонкую ручонку и потянул прочь, в сторону. Вслед за нами разбегались другие артисты, бросая декорации и остальной реквизит. Мы с Кларой притаились в густых кустах орешника, затянувших весь склон, откуда можно было понаблюдать за тем, что происходит на площадке для представления. Толпа не желала расходиться, агрессивно продолжая выкрикивать какие-то ругательства, молодежь продолжала громить декорации.

– И вот так всегда, – всхлипнула Клара, – и реквизит переломают, и декорации порушат. А мне потом чинить, зашивать. Эх, тёмные люди, потерянное поколение!

– И часто так? – спросил я.

– Да почитай в каждом селе что-нибудь да происходит, – вздохнула она. – Нет, ты не думай, до такого вот, как сейчас, редко доходит, всё же они боятся властей. Но в этом селе председатель хитрый жук, уехал как раз перед представлением. Вот они и разошлись.

Когда страсти утихли и все разошлись, мы с Кларой вернулись на площадку. Там валялись щепки от декораций к «Королю Лир» и рваные агитплакаты. Сбоку кто-то из рачительных селян предусмотрительно догадался залить водой костёр из фанерных щитов.

– Ну хоть ковчег для акробатов остался, – глухо сказала Клара, глядя на руины сухими глазами. – Уже хорошо.

– Ты каждый раз так говоришь, – отозвался Жожик, который тоже появился на площадке и отодрал лист фанеры от столба.

– Ужином кормить, значит, опять не будут, – вздохнула Клара.

Я в душе порадовался, что у меня есть запасы Зубатова, а то живот уже прямо подводит от голода.

Поздно вечером, точнее ночью, я, наконец, пробрался к себе на сеновал и застыл в изумлении – генкины хлипкие вещицы были бесцеремонно вывалены из узла и в беспорядке разбросаны по сену.

Ну Зубатов, ну, гад! Я тебе это припомню!

Потому как больше некому.

***

Ночь прошла относительно спокойно. Чтобы согреться, я соорудил подобие кокона из сена и влез внутрь, а сверху намостил ещё сухой травы. В результате было довольно тепло и приятно пахло чабрецом, мятой и ещё какими-то давно забытыми травами из далёкого детства. Если не считать, что где-то под полом периодически скреблась мышь и будила, выспался преотлично.

Рано утром, ещё солнце только-только выглянуло из-за горизонта, как я проснулся. Возможно, виной был большой жук-рогач, сердито жужжащий на поперечной балке или же я действительно впервые за много-много лет из прошлой моей жизни наконец-то прекрасно выспался, но чувствовал я себя, словно в далёком детстве.

Я легко соскочил с сеновала и потянулся. От села тянуло пахнущим грибами и мокрой травой туманом, и парным молоком, а где-то далеко мычала корова. Сейчас лагерь ещё крепко спал: артисты полночи возмущались и гневно обсуждали недружелюбных селян, чуждую идеологию и мировую буржуазию. Жоржик и Гришка охраняли периметр стоянки агитбригады. Остальные раздобыли где-то бутыль самогона, и негодовали ещё больше. Когда самогон закончился, уже хотели идти на село разоблачать антисоветскую сущность религии. Даже дамы приняли посильное участие. Гудков на село разоблачать не пустил, поэтому ещё немного повозмущались, затем уселись рядышком и нестройно затянули заунывную песню о бескрайней степи.

Меня, соответственно никто никуда не пригласил. Да я и не стремился – устал за день. Тем более первый день в этом мире прошел.

Я несколько раз отжался и подпрыгнул – молодое тело легко отозвалось на движения. Это было так непередаваемо-здорово – в момент сбросить двадцать восемь лет и внезапно стать мальчишкой!

Радостно хохотнув, я подпрыгнул и побежал к речушке. Вода была тёплая, как парное молоко, я бросился в воду и проплыл туда-сюда, несколько раз.

Жизнь прекрасна, когда ты молод!

А когда ты внезапно молод – прекрасна вдвойне!

***

В следующее село мы въехали практически под вечер: пока все проснулись, пока собрались, пока доехали. Мы долго тряслись по вязкой рыжеватой дороге длинным обозом из фургонов и телег, дважды останавливались. Один раз, потому что Люся и Нюра захотели обязательно нарвать полевых цветов, а второй раз, так как от одной из телег отвалилось колесо, да так неудачно, что она аж перевернулась. Пока разгрузили и достали её из рытвины, пока поругались, пока приладили, пока обратно всё загрузили…

И опять всё дальше, дальше, вдоль леса, через убранные поля, аж до крайнего села у горизонта.

Ещё один поворот, уф, вроде последний.

И вот, наконец, пахнуло сдобой, навозом и борщом – мы въезжаем в село. Оно небольшое, здесь всего-то две большие улицы и пара переулочков, но село видно, что богатое, справное – даже есть свой клуб с читальней, небольшая школа, а вдалеке золотится купол с крестом, на который комсомольцы уже заранее неодобрительно поглядывают. Мне непонятна такая их реакция, но, видимо, на то у них есть причины. Ну что ж, дальше посмотрим…

Агитбригадовцы приготовились загодя и, въезжая в село, разыграли перед изумлёнными крестьянами целое представление. Я впервые наблюдал, как врывается в сонную провинцию бьющая через край энергия зрелищ и фарса.

Это не просто рядовое происшествие – это целое событие, которое надолго останется в истории тихого и мирного села, никогда ничего не видевшего. И потом какие-нибудь кумушки, сидя вечерком на завалинке в ожидании коров, вспомнят:

– А когда это было?

– Да сразу после того, как агитбригада приезжала!

Зрелища. Это один из самых мощных факторов влияния на человеческие эмоции.

Въезжаем.

Все бросили работу и встречают агитбригаду. На веренице раскрашенных фургонов и возов сидят весёлые, брызжущие энергией, загорелые артисты. Зёзик, в ярко-синем полосатом костюме наяривает на скрипке развесёлую мелодию. Люся, в балетной пачке и военном кителе грациозно делает стойку на руках прямо на крыше фургона. Нюра жонглирует сразу шестью раскрашенными палками. Жоржик идёт рядом с возом и легко держит на вытянутых руках за ноги Нюру, которая жонглирует этими палками.

И тут Гришка начинает петь разухабистые частушки. Он подыгрывает себе на баяне.

Частушки очень простые, даже примитивные, но народ буквально падает со смеху.

А в это время Люся соскакивает с фургона и ловко делает арабское сальто. Виктор играет на трещотке, а Нюра, буквально взлетев на крышу фургона, танцует что-то восточное.

Нужно ли говорить, что любопытство селян уже взвинчено до предела. И когда Макар Гудков зычным голосом прокричал, что завтра вечером будет представление, народ взрывается радостными криками.

Наши девушки бросают в толпу листовки и машут руками. Скрипка Зёзика играет что-то стремительное, и мы, наконец, заезжаем в один из крайних дворов.

Уф! Наконец, приехали.

***

– Так, товарищи! Нам здесь квартироваться аж десять дней, – сразу же объявил Макар Гудков. – Это будет наша основная база, а по окрестным хуторам будем выезжать радиально, по кругу. Здесь не далеко, пять-семь вёрст.

– Хорошо! – послышались усталые голоса.

– Теперь насчёт проживания. Начинаются заморозки, в фургонах спать холодно. Пейзане нам дают аж три домика. Так что ночевать будем в шикарном виде, – довольно усмехнулся Гудков. – Давайте обустраиваться. Товарищам женщинам предлагаю поселиться вон туда. Там мне сказали, как раз три койкоместа есть. И печка хорошая.

Он показал на небольшую избёнку у палисадничка со пожухлыми от жары листьями сирени.

– А мы с вами, товарищи, разместимся вон там.

Второй домик представлял собой длинное приземистое строение, с деревянными стенами, и с давней побелкой.

– Только это… – замялся Гудков, – там четыре койки и полати.

– На полатях я могу спать, – миролюбиво зевнул Бобрович и потянулся так, что аж хрустнуло, – если они не сильно короткие.

– Так-то оно так, – почесал затылок Гудков, – я не о том, кто где спать будет. Как-то разместимся. Вопрос в том, что нету шестой кровати. Вон ему.

Он ткнул указательным пальцем на меня.

– Ты, браток, не обижайся, но ты у нас человек новый, да и не при делах покамест, так что и бытовой комфорт тебе положен по остаточному принципу – радушно пояснил Гудков.

Зубатов злорадно ухмыльнулся.

– Так это… можно же тюфячок на пол ему бросить и нормально будет, – почесал белобрысую голову Гришка Караулов. – особенно если в избе натопим. Ну а чо, мы вон мальцами в деревне все покатом на полу спали. Мать сена бросит, сверху рядном застелет – так и спим. И ничего.

– Да не в том дело, – покачал головой Гудков. – Там места мало. Мы в прошлом году здесь проездом были, я точно знаю. Я даже не представляю, куда тюфячок этот ему бросать.

– Да пусть вон с бабами в одном доме спит, – хохотнул Зубатов, – у него еще женилка не выросла, так что нормально будет.

– Ну здрасьте! – возмутилась Клара, – а ежели нам, скажем, переодеться надо? Или душно станет? Не будем же мы перед мальчиком в одном неглиже дефилировать?!

– Ой, да что там у тебя смотреть, – заржал Караулов. – это вон Люське беспокоиться надобно.

Колодная возмущённо фыркнула, а Пересветова томно поджала губы и отвернулась, обиделась, значит.

– Так, а третий дом? – напомнил Жоржик, – ты говорил, что нам три помещения выделяют.

– Ой, не знаю, – поморщился Гудков, – там какой-то этот дом непонятный. И не дом даже, а так, халупка. И печи нормальной нету. Холодно и сыро. И пол земляной. Не знаю, как там спать. Я думал, мы там реквизит держать будем.

– Как-никак, а крыша над головой, – продолжил развивать мысль Зубатов, бросив на меня насмешливый взгляд. – Всё же не на улице. И не с женщинами. Койка там хоть есть?

– Вроде что-то есть, – пожал плечами Гудков, правда неуверенно.

– Ну и ладненько, – усмехнулся Зубатов, – будут у тебя, Капеустин, значится, личные апартаменты. Ты же не боишься один в избе спать?

Я не отреагировал на такую тупую подколку. Вот кретин, решил пацана на слабо взять.

– Да, Виктор прав. Так что устраивайся там. Одеял накидаешь, и будешь спать, – подытожил Гудков, и все пошли расселяться.

Пока агитбригадовцы таскали личные вещи и заселялись согласно указанным помещениям, меня загрузили работой – нужно было лошадей распрячь, почистить, накормить, напоить. Затем перетащить фанерные щиты под навес во дворе.

Пока управился – была уже глубокая ночь.

Подхватив свой нехитрый скарб, я побрел и себе заселяться.

Домишко, что снаружи, так и внутри особо не впечатлял. Донельзя узкая и закопчённая от времени и гари комната (очевидно изба топилась по-чёрному), узкие полати, слишком короткие, как даже для Генкиного невысокого росточка. Не представляю, тут что – карлик какой-то жил?

В помещении едко пахло застарелым потом, грязными портянками и мышами.

Поморщившись, я глянул на окно, но оно было затянуто какой-то грязной промасленной тряпицей, и света почти не пропускало.

Так как жить здесь предстояло десять ночей, я сходил во двор, наломал веток из какого-то пахучего кустарника и, соорудив некое подобие веника, немного поскрёб пол. Так, чисто символически. Получилось не ахти, клинер я и в той жизни был так себе, после развода купил себе робот-пылесос и не заморачивался. А тут и подавно.

Совершив, таким образом формальный акт наведения порядка, я сбегал на сеновал. В отличие от предыдущего села, здесь сено было прошлогоднее, а может даже и позапрошлогоднее, слежавшееся, затхлое, аж почерневшее от времени. Я побрезговал на таком спать, поэтому умыкнул от лошадей охапку соломы и насыпал на полати, всё как ни есть, а чище и поудобнее, чем на голых досках сомнительной чистоты спать.

Сверху набросил выданное сердобольной Кларой солдатское одеяло. Заложив дверь на засов, я вытащил кусок колбасы, краюху хлеба и два яйца из «реквизита» Зубатова, и принялся обстоятельно ужинать. По мере уничтожения запасов, жизнь, казалось, начинает налаживаться. Уже буквально через полчаса я весело насвистывал фривольный мотивчик из Шарлота.

Очевидно от запаха колбасы под полом зашебаршило. Причем точно не мышь.

«Крыса», – расстроенно решил я. И вот как теперь спать? Она же ночью и укусить может. А если не одна?

Нет, я не боюсь всего этого, но не хотелось бы какую-то заразу подхватить. В эти времена, я помнил, с медициной было очень плохо. Да и где тут, в глухом селе, медицина эта?

Ну и что же мне теперь делать? Проситься к товарищам не вариант, не пустят, да и засмеют. Ночевать в фургоне – холодно.

И тут я сообразил. Когда мы подъезжали, я заметил на улице кота, молодой, почти котёнок. Но мне важно, что он будет мяукать, плюс запах. Крыса точно на запах кота не полезет.

Задумано – сделано. Сгонял на улицу, и уже буквально через пару минут сидел на своей «постели», держал кота на руках, гладил его и улыбался его тракторно-мерному урчанию.

– Как тебя зовут? – спросил кота я.

Так как кот мне ничего не ответил, я ему сказал:

– Значит, буду называть тебя Барсик.

Барсик не возражал. Я немного ещё почесал его за ушком и приготовился ложиться спать. Завтра вставать хоть и не рано, но нужно подумать о том, где добывать еду. Здесь жить десять дней. Кормить меня в коллективе явно не намерены, а запасы Зубатова могут скоро и неожиданно закончиться.

– И вот что мне делать? – спросил я Барсика.

Но тот в ответ вдруг зашипел, выгнулся дугой, шерсть у него на загривке встала дыбом, глаза засверкали. Царапая мне руки, он принялся всё сильнее и сильнее вырываться. И уже не шипел, а буквально орал дурниной.

– Тихо ты чего? – попытался успокоить его я.

Но Барсик ещё сильнее зашипел, зарычал. При этом он смотрел куда-то мне за спину. Машинально я повернул голову и мои волосы тоже встали дыбом.

Можете себе представить, сидите вы в тёмной избе, свет только от тонкой коптящей лучины, и тут внезапно прямо посреди комнаты появляется призрак.

– Ты что за хрень такая?! – прохрипел севшим голосом я.

## Глава 4

– Ты что, меня видишь? – призрак настолько удивился, что аж завис, словно ледяная сульптура, но замерцал ещё больше.

С виду он напоминал лишенный плоти голый скелет, примерно такой же, как был у нас в школьном кабинете биологии, но с тем отличием, что наш школьный скелет был вполне осязаем, хоть и слегка покоцан, из гипса, а этот выглядел словно кости на рентгеновском снимке. И вдобавок пошло мерцал, как невыключенная новогодняя ёлка первого января в полдень.

– В-вижу, – ответил я совершенно растерянно.

– Это невозможно! Ты человек!

На эту тираду я не нашелся что возразить, и поэтому просто пожал плечами и развёл руками.

– Ты не можешь видеть меня, смертный! – не унимался призрак-скелет, очевидно приняв мой жест за выражение крайней непочтительности.

– Но вижу, – примирительно сказал я. – Сам удивлён не меньше.

– Вон из моей избы! – проскрипел призрак, уставившись на меня пустыми глазницами.

Я подошел к нему и потыкал рукой. Рука свободно прошла сквозь.

– Да ты обычное привидение, – зевнул я, всяких «Охотников за привидениями» и «Сверхъестественного» я насмотрелся в той жизни столько, что ой, и вполне себе знал, что если их не бояться, то ничего они сделать не могут, ну максимум – это сбросить спичечный коробок со стола на пол. Спичечного коробка у меня не было, стола тоже, так что я не стал переругиваться с непонятным призраком, за день устал и вымотался с этим переездом очень, поэтому завалился на полати и уснул крепким сном.

Утром, едва только забрезжил рассвет, меня разбудил крик петуха. Горластая скотина устроилась под окном и орала во всё горло дурниной.

– Пшёл вон, дебил! – я выскочил во двор и пугнул наглую тварь.

Петух, грузно спрыгнул на землю, обиженно покосился на меня налитым кровью глазом и поскакал прочь, но недалеко. Там он вспрыгнул на небольшой плетеный заборчик и опять заорал не своим голосом. Я поднял гнилое яблоко и метнул в дебила.

Не попал, но петух позорно бежал. Поле боя осталось за мной.

Сделав свои дела, я вернулся обратно в затхлость старого помещения. Улёгшись на смятую постель, я повернулся на бок, намереваясь подрыхнуть еще часика два. Мои коллеги всё равно раньше обеда не проснутся, так что нет смысла суетиться и мне.

– Человек, эй! – призрак вновь возник и решил обозваться. В свете утренних лучей солнца он мерцал не так интенсивно.

– Отстань, дрыщ, – вяло огрызнулся я, настроение с утра у меня обычно ни к чёрту. – Дай поспать.

– Ты не должен меня видеть! – опять напомнил мне призрак, – это невозможно!

– Слушай, ты дашь мне поспать или нет?! – вызверился я. Заколебал уже этот пасторальный зоопарк, сперва петух, теперь вот этот с утра нудит.

– Ты что меня не боишься? – удивился призрак.

Вот привязался с утра!

– А что тебя бояться? – развернулся к призраку я. Сон пропал. Они с петухом разбудили меня окончательно.

– Ну как же.., – сказал призрак и замерцал более интенсивно, видимо, с целью попугать меня.

– И что дальше? – зевнул я и опять потыкал в рентгеновское мерцание рукой, – банальная рефракция и интерференция. Любой школьник знает.

– А знаешь, ты какой-то странный, как для человека, – сказал призрак. – Не боишься меня, не кричишь, в обморок не падаешь.

Я спорить не стал.

– А как тебя зовут? – спросил я, чтобы поддержать разговор. – Нормально же общаемся, а имени твоего не знаю.

– Енох, – важно надувшись, торжественно сообщил призрак скелета.

– Это что за имя такое?

– Так звали ветхозаветного святого! – проинформировал меня Енох. – Седьмое колено от Адама, между прочим.

– А меня – Генка, – сообщил я призраку имя хроноаборигена, в которого вселился позавчера. – Кстати, интересно, а ты давно здесь, Енох?

– Давно. Очень давно, – тоскливо прошелестел призрак.

– А наружу, во двор, выходишь?

– Увы, нет. Я привязан здесь. И моё существование ограничено стенами этой скорбной обители.

– То есть если завтра сельсовет снесет этот дом, то и ты исчезнешь? – уточнил я, и с подвыванием потянулся.

– Ну, рациональное зерно в твоих словах есть, Генка. Хотя и не совсем так.

– А как?

Призрак долго колебался, но в конце концов сказал:

– Здесь есть место, где я нашел свою смерть. Моя кровь когда-то пропитала доски. Понимаешь?

– То есть теоретически, если оторвать доску, то ты сможешь перемещаться вместе с нею? – заинтересовался я.

– Не знаю. Вряд ли, – забеспокоился призрак. – Ты явно что-то задумал, Генка.

– Да нет, я так просто спросил, – сказал я. – А вообще, я тут чуть больше недели поночую, и потом мы переедем в другое место, согласно графику. Так что не беспокойся, Енох. Твою тайну никто не узнает. Тем более, что кроме меня тебя больше никто не видит. А меня скоро здесь не будет.

Но призрак забеспокоился, замерцал. Очевидно, он долгое время уже находился здесь сам, и соскучился по нормальному общению. А тут появился я. Полноценный собеседник. И он аж воспрял. Но моё заявление, что я тут ненадолго, повергло его в шок. Я видел, что он остро боялся одиночества. Не хотел опять остаться сам в пустом ветхом доме.

Я прекрасно понимал, что творится у него в душе (если, конечно, у призраков души существуют. Ну или что там у них вместо этого), и не мешал. Пусть нормально отрефлексирует. Любое решение человек (или призрак) должен принять сам. Ну или должен думать, что сам.

Пока призрак предавался печальным размышлениям, я достал из торбы остатки колбасы, уже чуть подсохший хлеб, кое-как порезал всё это тупым перочинным генкиным ножиком и принялся за еду. Яйца и сало я пока ещё экономил, у них срок годности больше. Моментально нарисовался Барсик и прыгнул на импровизированный стол, который я соорудил прямо на полатях, где спал.

– Что, пришел, предатель? – упрекнул я его, – бросил меня тут наедине с этой нечистью, а сам слинял.

Барсик мой выпад оставил без внимания, натомись попытался цапнуть кус колбасы. Колбасу я не дал (самому мало осталось), правда потом таки пожалел наглую скотину и отрезал немного, а ещё дал хлеба. Барсик колбасу в два укуса сожрал и уставился на меня требовательным немигающим взглядом. Хлеб он демонстративно проигнорировал.

– Попрошу не выражаться и не оскорблять меня, – высокомерно заметил призрак.

– А что я такого сказал? – возмутился я, жуя колбасу. – Разве ты не нечисть?

– Нет, конечно же, – возразил призрак, – в иерархии потусторонних сущностей призраков как таковых не существует…

– Да ладно! Я в книгах читал про призраки!

– Жалкие писаки! – взорвался Енох, – Графоманы чёртовы! Один идиот когда-то ерунду написал, остальные подхватили.

– Так, а кто ты тогда?

– Это долго объяснять, – спрыгнул со скользкой темы Енох.

Ну ладно. Не хочет сейчас рассказывать – не надо. Всё равно выясню.

– Слушай, Енох, а почему ты не умер? Или ты умер?

– Сложный вопрос, – задумался Енох. Причём завис так надолго, что мне аж надоело ждать ответа. Поэтому я сунул в рот остатки колбасы, заслужив возмущённый взгляд Барсика и, торопливо пережёвывая, задал следующий вопрос:

– И что дальше делать будешь? Как долго ты вот так будешь здесь сидеть и мерцать? Или тебе нравится здесь?

– Пока эта обитель существует, буду существовать и я.

– Слушай, но скучно же? Вот так вот в этой тёмной избе сколько времени торчать. Неужели не хочется туда, на волю, в пампасы?

Енох не ответил, а вместо этого замерцал и некультурно исчез.

Ну и ладно. Я доел остатки хлеба, собрал свою «скатерть-самобранку», турнул наглого Барсика (пусть крыс и мышей лучше ловит) и вышел из избы во двор.

Начинался очередной день в этом, новом для меня, мире.

***

Баба Фрося была бабкой крайне любознательной и алчущей вселенской справедливости. Вот и сейчас, узнав, что в село приехала агитбригада, а значит, безбожники, она заторопилась к нам. Нет, бабка Фрося была самой что ни на есть нормальной добропорядочной бабкой, и в церковь, как и положено, по воскресеньям или по святым праздникам ходила исправно. Там она и исповедовалась, когда надо, и свечечки ставила в обязательном порядке. А недавно даже вышила цельный льняной плат для алтаря, и отдала батюшке. Так им так понравилось, что они ещё и срачицы попросили срукодельничать. И бабка Фрося обещала. А раз обещала, то выполнит. А как же не выполнить, ведь годы-то идут, и скоро надлежит предстать там, наверху, и лучше иметь там доброжелателей, которые, когда раба божия Евфросиния предстанет перед судом, то и плат вышитый вспомнят, и срачицы белошвейные, и поклоны усердные в церкви.

Но и с безбожниками бабка Фрося решила отыскать взаимопонимание. Была она лютой конформисткой и умела приспособиться к любой ситуации.

Агитбригадовцы уже попросыпались и сейчас занимались кто чем: одни вяло переговаривались, Нюра с Люсей неторопливо пили на завалинке кофий, а Жоржик тренировался, используя вместо штанги рессору от телеги.

– Доброго здоровьица, комсомол, – дипломатично поздоровалась бабка Фрося, входя во двор, и, на всякий случай, кряхтя, поклонилась в пояс.

– Здравствуйте!

– Доброе утро! – нестройно ответили ей заспанные голоса.

– Это вы же безбожниками будете, правильно? – уточнила бабка Фрося и, прищурившись, склонила голову в кипенно-белом накрахмаленном платочке набок.

На подворье возникло молчание. Помня вчерашнее досадное происшествие в селе Батюшкино, отвечать ей особо не торопились.

Кто-то догадался кликнуть Гудкова. Тот вышел во двор, в селадоновых галифе и простой полотняной рубахе, прямо свой парень в доску:

– Здравствуй, товарищ бабуля, – сверкнул белозубой улыбкой он, – а что там случилось? Говорят, ты безбожников ищешь? Никак отречься от веры на старости лет решила?

– Да господь с тобой, милок! – испуганно хихикнула бабка Фрося, видя, что разговор явно повернул не туда, и незаметно перекрестилась. – Я по другому вопросу. По вашей части.

– Слушаю, – посерьёзнел Гудков.

Агидбригадовцы подтянулись поближе. Даже Жоржик рессору бросил.

– А вот как вы, безбожники, к примеру, относитесь к нечистой силе? – без экивоков, в лоб, задала провокационный вопрос бабка.

Народ во дворе весело рассмеялся. Возникшее было напряжение спало.

– С подобными суевериями мы активно боремся. Словом и зрелищем, – сказал Зубатов. – Идеологически искореняем предрассудки.

– Нечистой силы не существует, бабушка, – подкупающе улыбнулась Нюра.

– Так я ж и не спорю, деточки. Тёмная я, неграмотная бабка, – на всякий случай включила заднюю бабка Фрося. – Не существует, так не существует. Мне и поп наш, отец Варава, сказал, мол, господь попускает беснование для осознания грехов…

– Врёт ваш долгогривый! – возмутился Зубатов. – Ничего этого не существует! Ни бесов, ни херувимов с серафимами!

– А что случилось? – решил остановить грозившую затянуться надолго теологическую полемику Гудков.

– Случилось, – кивнула бабка и народ притих.

– Ну так рассказывайте, – подбодрил старушку Гудков.

– В общем, есть у нас один человек, Герасим Сомов, так-то исправный он хозяин, и мужик толковый, нареканий нет, – начала свой рассказ бабка, предварительно промокнув морщинистые губы чистеньким платочком, – но вот недавно взял он к себе работника по агрономической части. Лазарем звать. Откуда-то аж из города, говорят, его привёз. Сперва-то всё нормально вроде было, живёт себе мужик и живёт. Тихий такой, работящий, не пьет, по бабам, простигосподи, не ходит. А потом гляжу, а у него урожай репы – самый большой на селе. Капусту у всех окрест мушка пожрала, а у него стоит, хоть бы хны, как золото стоит. Такая капуста знатная уродила, что хучь плачь.

Бабка печально вздохнула и с надеждой посмотрела на Гудкова.

– Хм, – сказал Гудков для поддержания разговора, и бабуля, ободрённая, торопливо продолжила:

– А давеча Лушка, старшая дочка Герасима, у колодца хвастала, что ихняя Пеструшка даёт аж по два ведра молока! А я-то ихнюю Пеструшку хорошо знаю. Худая скотина была, никчёмная, никогда она и одного ведра не давала. А это вдруг попёрла. Понимаете?

Бабка опять с надеждой посмотрела на всех.

Но агитбригадовцы был людьми городскими и с удоями понимали не очень, поэтому смотрели на бабку в ожидании продолжения рассказа.

– Ну так сами же видите, это всё началось после того, как Герасим из города Лазаря этого привёз! Теперь-то ясно?

– И что? – поморщился Зубатов.

– А то! Знается этот Лазарь с нечистой силой, я вам говорю! – возбуждённо блестя глазами, зашептала бабка, испуганно оглядываясь по сторонам. – Потому как быть такого само по себе не может!

– А от нас ты чего хочешь, бабуля? – спросил Гудков.

– Надо, чтобы вы пошли и проверили! – решительно заявила бабка, – Так нельзя, чтобы у всех репа не уродила, а у него одного урожай такой большой был! Надо искоренить! А не то он же и мор на село навести может.

– А почему вы сами не сходите? – поинтересовался Зубатов, видно было, что идти ему куда-то банально лень.

– Так это… боимся мы, – просто ответила бабка и со вздохом добавила, – тёмные потому что. А вы же комсомол, грамотные, враз всё обстоятельно обсмотрите там. Кроме того, вы безбожники же, в бесов и нечисть все равно не верите.

В общем, идти к Сомову решили завтра, как все проснутся, чтобы не нарушать график репетиций. Тем более, что сегодня вечером агитбригадовцы должны были давать представление. А ещё разрушенные декорации чинить. И реквизит. Но это уже мне.

В общем. Работы предстояло много.

***

Клара Колодная растянула на траве длинную-предлинную полотнину явно не первой свежести, сунула мне в руки изрядно размочаленную кисть и велела:

– Рисуй транспарант.

– Я не умею, – попытался спрыгнуть я, тоскливо глядя на стремительно подсыхающую гуашь или нечто на неё похожее.

– Все не умеют, – выдала мудрость Клара. – У неумелого руки не болят. Так что рисуй давай.

– Что рисовать? – сдался я.

– Вот текст, – Клара положила передо мной листочек. – И постарайся, чтобы всё влезло и буквы не очень кривые были.

Я машинально скосил глаза на строчки. Там было написано:


«Мы – комсомолия, с железной волею, мы строим новой жизни путь!

Эй, твёрже ногу, попу и богу, с того пути нас не свернуть!»


Мда. И как столько слов уместить на полотнище?

Кроме того, я заметил, что при попытке рисовать, руки мои начинали предательски дрожать и буквы получались слишком уж рахитичными.

Досадно, не Рубенс я явно. И даже не Ван Гог.

Прибежала Клара, посмотрела на мои мучения и прогнала клеить бумажные фонарики. В общем, одно другого не легче.

Я сидел и беспросветно размазывал тоненькой кисточкой вонючий клей по краям основания фонарика, когда со стороны моего жилища раздался крик.

Честно говоря, первое, что я подумал, что кто-то зашел ко мне и увидел Еноха. Но нет, от порога моего дома орал Виктор Зубатов личной персоной.

«Да что они, сговорились все сегодня орать?» – с досадой подумал я, вспомнив скотину петуха.

– Вор! – надрывался Зубатов, глядя на меня и некультурно показывая на меня пальцем.

– Что опять? – рядом возник Жоржик.

– А ты зайди! Сам зайди и всё поймёшь! – возмущался Виктор.

Жоржик, сердито сплюнул, зашел и через пару секунд вышел обратно:

– Ну зашёл и что? – проворчал он.

– Там же колбасой воняет! – издал вопль смертельно раненого марала Зубатов.

– Ну и что, что воняет? – не мог сообразить Жоржик. – Дом старый, конечно там не розами пахнет.

– А то! Он украл мою колбасу! Вор!

– Какую ещё колбасу? – нагло глядя на Зубатова, спросил я, – ты сказал сходить в сельсовет и принести саквояж с реквизитом. Я сходил? Сходил. Принёс? Принёс. Реквизит? Реквизит. Гудков лично видел и может подтвердить. Что тебе ещё от меня надо? И почему вместо «спасибо» ты уже второй день обвиняешь меня непонятно в чём?

– Ты мне зубы не заговаривай! – процедил Зубков, – если я сейчас найду свой честно заработанный харч – тебе мало не покажется!

Он резко крутанулся и влетел в дом. Моё сердце замерло, и я похолодел: вспомнил, что торбу с реквизированной едой я повесил на гвоздь в стене (чтобы крысы и Басик не достали). И свёрток висел буквально на виду, выделяясь на замызганной стене светлым чужеродным пятном.

В общем, сейчас походу мне будет гамбец. Надо, в общем, делать ноги.

Я стоял и прикидывал, за сколько смогу добежать и выскочить за ворота, и в каком направлении сматываться из села, когда Жоржик, видимо заметив мой безумный мечущийся взгляд, предусмотрительно стал как раз между мной и спасительными воротами. Из-за чего моментально потерял все заработанные в моих глазах очки репутации.

Долгое время было относительно тихо и ничего не происходило.

Неподалёку Нюра и Люся с громким смехом хором разучивали слова для сегодняшнего представления:

– Ваши книги по клубам то взятые,

Православною верой проклятые!

Ждёт в аду вас за них наказание,

А читать бы вам лучше писание!

Чай написано слово то божие!

Не товарищем с бритою рожею,

В черной куртке, да в кепке прохвостовой,

А святым и блаженным апостолом!

А мы с Жоржиком просто стояли во дворе и молча ждали, чем вся эта ситуация закончится.

Затем из дома вышел растерянный Зубатов.

– Ну что? – спросил его Жоржик.

– Ничего не пойму, – махнул рукой Зубатов и, глядя на меня, злобно сказал, – я за тобой буду следить! Ты меня понял, босяк? И рано или поздно поймаю на воровстве и пристрелю!

– Тьху! – сплюнул Жоржик и ушел к лошадям.

Я остался один. И сразу рванул в дом. Первое что бросалось в глаза – светлый полотняный куль с харчами, мирно висевший по центру на закопчённой стене. Просто не может быть, чтобы Зубатов его не увидел.

– Енох! – позвал призрака я.

Передо мной возникло знакомое мерцание.

– Чего тебе? – сварливо сказал Енох.

– Это твоя работа? Ну что Зубатов не нашел свёрток?

– Ну не Барсика же, – немного уязвлённо ответил Енох и обличительно померцал.

В подтверждение его слов скотина Барсик громко, как стадо бешеных слонов, проскакал где-то на чердаке, аж пыль с паутиной на голову посыпалась.

– Спасибо! – от души поблагодарил я и не удержался от вопроса. – А как ты смог спрятать?

– Я не прятал, – моментально напустил важный вид Енох, – просто глаза отвёл.

Я и понял, что мне срочно нужно найти ту доску и забрать Еноха с собой. Такой зачётный ресурс мне в этом мире более чем пригодится.

## Глава 5

Что петух – тварь мстительная и дурная было ясно ещё изначально. Согласно классификациям Линнея, Ламарка и моей покойной бабки Лукерьи в иерархии животного мира петух стоит отнюдь не на самой высокой позиции, но при этом, не обладая особым умищем, отличается бестолковой злопамятностью. И вот я в этом дополнительно убедился. В общем, повесил я свой полупиджак сушиться на плетне, так он запрыгнул, сволочь, на него и нагадил. Одёжка у Генки и так была неказиста, а сейчас стала тем более. И вот что теперь делать?

Кипя праведным гневом, решил я отомстить. И отомстил самым что ни на есть примитивным образом (вычитанным когда-то мною как способ охоты таёжных аборигенов). Выкопал ямку, затем взял бутыль и выдавил в глинистой земле глубокую лунку, стенки которой обильно смочил для дополнительной скользкости: сверху лунка получилась довольно широкая, как раз под размер петуха, зато книзу – сужается. На дно лунки насыпал выпрошенных у Нюры жаренных семечек и вдобавок покрошил туда немного хлеба, что оставался из школьной столовой.

Засел в кустах и приготовился ждать. Когда я готовился, петух наблюдал за моими действиями с большим интересом, но в целом, неодобрительно. Дождавшись, когда я уйду, он бочком, бочком, подкрался к лунке и заглянул, склонив голову набок. Жаренные семечки призывно пахли и манили, и петушиная душа не выдержала – он попытался достать, нагнулся и скувыркнулся головой вниз, а толстой жопой вверх, только ноги торчать остались. Немного подёргавшись, он обречённо затих, видимо осознав, что выбраться из западни не получится. Я моментально выскочил из-за кустов, схватил пленника за ноги и выдернул. Петух и тут не сплоховал, заорал, изогнулся буквой «зю», захлопал крыльями и попытался меня злобно клюнуть.

Я мстительно набросил загаженный полупиджак ему на голову и потащил в избу. Настроение, испорченное Зубатовым, скакнуло вверх. Проблема с продовольствием на некоторое время была решена. Осталось раздобыть спички и кастрюлю для варки. Соль возьму у Клары. Очаг здесь, хоть и был в неприглядном состоянии, но нехитрую похлёбку приготовить кое-как на нём можно было. А то сидеть на сухомятке для желудка, говорят, плохо.

– И что ты с ним собираешься делать? – спросил Енох, когда я бросил связанного, словно мумия, пленника на полати и направился к очагу.

– Варить, – ответил я. – Куриный бульон очень полезный.

– Зря. Не делай этого, – вкрадчиво сказал Енох.

– Эта тварь обосрала мой пиджак. Единственный, между прочим. А ещё разбудила меня на рассвете. Он вполне заслужил свою участь. Тем более, у меня осталось только сало и четыре варенных яйца.

– И самогон, – напомнил Енох.

– Самогоном не насытишься, – нравоучительно сказал я и осторожно начал выгребать из очага старые угли. Надо было тщательно расчистить тут всё. – Кроме того, я – несовершеннолетний. Детям спиртное пить нельзя.

– Но за самогон можно обменять у селян еды, – вкрадчиво заметил Енох.

– Тоже верно, – кивнул я. Совет был вполне хорош. Очевидно, и от призраков бывает польза.

– Тогда отпусти петуха и сходи в село обменяй самогон.

– Ну, во-первых, нужно знать у кого и что обменивать, – начал загибать пальцы я, – во-вторых, Зубатов сейчас злой и пасёт меня. Увидит самогон – и мне капец будет. Выкрутиться больше не получится. В-третьих, самогон – это хорошо, это стратегический запас на трудные времена, задел на будущее. А петух – вот он, уже здесь. Сейчас я с очагом разберусь, согрею воды, ощиплю его и поставлю варить. К сожалению, у меня нет холодильника и придется варить его целиком. А, ну ещё кастрюлю раздобыть надо. Но в крайнем случае – возьму ведро, я видел у Жоржика есть.

– Послушай меня, отпусти-таки петуха, – продолжил нудеть Енох, проигнорировав всю мою аргументацию.

– И не подумаю, – отмахнулся я, выгреб остатки золы и вынес во двор.

– Зря ты меня не слушаешь, – замерцал мне в спину Енох.

– Вот чего ты прицепился? – взорвался я. – Этот петух тебе чем дорог? Может быть он твой родственник или ты из общества защиты животных? Слушай, а может ты вообще веган и буддист?

– Крик петуха отпугивает нечисть, – отстранённо заметил Енох.

– Кто-то еще недавно втюхивал мне, что нечисти и бесов не существует, – язвительно напомнил я, – а теперь, оказывается, что только петух может нас всех спасти. И вот как мне понять, когда ты врешь – в прошлый раз или теперь?

Енох, очевидно, обиделся, потому что торопливо замерцал и исчез.

Я не стал слушать эту ошибку альфа-распада и отправился искать ёмкость для приготовления еды.

Кастрюлю я не нашел, зато обнаружил на заборе у соседки большой и пузатый глиняный горшок, в котором хозяйки этого времени готовили пищу в печи. Одолжив без спросу на время данную ёмкость, я вернулся обратно. И первое, что увидел – петуха дома не было.

Может, крутился-вертелся и вывалился под полати?

Я согнулся, пытаясь высмотреть в пахнущей едкой пылью темноте под полатями мой будущий ужин, но петуха там точно не было.

Вот что за чертовщина?

Я вылез, отряхивая с головы сор и паутину и крепко задумался. Что-то мне здесь нравится всё меньше и меньше. Надо валить отсюда. Вот только вопрос – куда? Документов у меня нету, Генка – несовершеннолетний и очень бы не хотелось побираться по улицам и очутиться в допре.

В животе заурчало.

– Эй, Енох! Енох! – громко позвал я, – ты засранца этого, случайно не видел?

Призрак появился буквально передо мной и завис, невнятно мерцая, в воздухе.

– Петух исчез, – пожаловался я.

– Я его отпустил, – спокойно кивнул Енох.

– Как? – опешил я. – Ты же бестелесный призрак, ты даже горшок вон сдвинуть не можешь. Как ты петуха смог развязать, открыть дверь и вытолкать его из дома?

– Да, я не могу, – согласился Енох. – Но Барсик вполне может.

Я покрутил головой: скотина Барсик сидел в углу и с тупым и независимым видом вылизывал лапу.

– Да ладно, – не поверил я, – у него же ума не хватит провернуть всё это.

– У него не хватит, но я могу его заставить, – ответил Енох и я аж завис. Полезность привидения становилась всё очевиднее.

– Слушай, Енох. Раз уж ты оставил меня без обеда и ужина, так, может, ты скажешь Барсику, пусть сгоняет к какой-нибудь хозяйке и стащит мне пирогов? Хочу с грибами и кислой капустой. Хотя нет, лучше с картошкой и шкварками. Так нажористее.

– Я не могу управлять Барсиком на большом расстоянии, – вздохнул призрак, – а отсюда выбраться тоже не могу.

Вот чую, что выкрутился, а заловить не выходит.

Так как есть хотелось всё больше и больше (яйца и сало я пока экономил, да и без хлеба сало как-то не очень), то я отправился к Гудкову.

Тот сидел в доме за столом и пристально рассматривал от руки нарисованную картосхему, делая пометки в тетради. Пахло тушеной картошкой со свининой и печёными яблоками.

– Здарова, браток, – увидев меня, разулыбался руководитель агитбригады, – а у меня к тебе непростое поручение…

– Товарищ Гудков, – перебил я его, – я живу у вас третьи сутки. И меня ещё ни разу не покормили. Моя зарплата сразу уходит на счета школы, денег на руках нету, купить продуктов я не могу. Хлеб, который у меня был со школьной столовой, давно закончился. Я скоро умру от голода. Даже над крепостными в средние века так не издевались. Их хоть гнилой капустой, но иногда кормили… я читал.

– Так я же тебе сказал у дежурной спросить, – нахмурился Гудков (мой выпад ему явно не понравился). – Ты же не маленький, Капустин, чтобы за ручку тебя водить!

– Они на диетах, дежурные ваши, – скривился я, – даже себе не готовят.

– Ну тогда не знаю, – задумался Гудков и уставился на карту.

– Товарищ Гудков, так что мне делать? – напомнил я, – я есть хочу.

– Завтра мы ждём подводу с реквизитом, они и кое-какие продукты должны подвезти, – попытался обнадёжить меня Гудков.

– Я до завтра не доживу, – с тихой печалью сказал я, – умру с голоду. Уже три дня не ел почти ничего.

– А вот Зубатов говорит, что ты у него продукты спёр, – выдал Гудков. – Так что не умрёшь, Капустин.

– А если Зубатов врёт, и я умру? – прищурившись, произнёс я. – Где в советских законах такое есть, чтобы детей морить голодом и заставлять прислуживать Зубатову? Между прочим, я сирота.

Гудков аж завис.

– Ну знаешь…! – цыкнул он.

Потом подумал, быстро достал из кисета деньги, отсчитал немного мелочи и положил на стол:

– Сбегай вот на село, купи себе там чего-то. Здесь хватит.

На столе одиноко лежало несколько мелких монет.

– И что на эти деньги я могу приобрести?

– Ну… – замялся Гудков, – хлеба и молока тебе продадут точно.

Я сгрёб мелочь. Вот жадюга. Ну ладно, я ещё с вами со всеми разберусь.

– Спасибо, товарищ Гудков, – сахарным голосом поблагодарил я.

Гудков хмуро промолчал, рассматривая карту и давая понять, что он очень занят и я отнимаю его драгоценное время какой-то несущественной ерундой. О поручении он больше не упоминал.

Ну а я пошёл на село.

Дорога до тех пор петляла промеж утопающих в яблоневых садах избушек и домиков, пока не вывела меня к явно стратегической завалинке у перекрёстка, откуда прекрасно просматривались все дороги и улицы, и где сейчас собралось несколько баб и один старый дедок. Все они что-то активно обсуждали. Бабы при этом сплёвывали шелуху от семечек, а дед курил самосадный табак.

При виде меня все умолкли.

– Добрый день, – вежливо поздоровался я.

– И тебе здравия, – нестройным хором ответили крестьяне. А одна бабёнка, рябая, зато в стеклярусных бусиках, спросила с плохо сдерживаемым любопытством:

– Ты что ль с агитбригады тоже будешь?

– Ага, – кивнул я, не зная, гордиться своей принадлежностью к местной богеме, или же ноги в руки и бежать, пока не поздно.

– А правда, что у вас есть слепой предсказатель? – спросила одна.

– И бородатая женщина?

– И карла?

– А бабуина есть? Я в позапрошлом году была в Бобровке на ярмарке и такую бабуину в цирке видела! Ужасть прямо! – не унималась рябая бабёнка, – и вся жопа синяя у неё. Кошмар.

– Да нет, товарищи, у нас же не цирк, – снисходительно усмехнулся я, – приходите сегодня на представление и сами все увидите.

– Так бабуины не будет? – разочарованно спросила рябая.

– Зато у нас будет товарищ Зубатов, – торжественно сказал я, хотел добавить про жопу, но не стал, зато добавил другое, – это куда уж лучше, чем все эти ваши бабуины. Приходите на него посмотреть.

Бабы одобрительно загомонили и обещали прийти.

– Я вот что хотел спросить, – сказал я, когда эмоции от предстоящего зрелища немного улеглись, – у вас продуктов прикупить можно? А то наша подвода с едой только завтра придёт. Они там реквизит же ещё везут. А есть сегодня надо.

Я показал монетки. Если при моих словах, крестьянки воодушевились, то при виде жалких монет, от их добродушия не осталось и следа. Все враз заторопились по своим делам.

– Ну пойдём, я что-нибудь тебе дам, – вздохнула баба Фрося, когда мы остались одни. Старичок был не в счет, так как был глуховат, да и давно уже не в себе.

Мы пошли по улице, и баба Фрося воровато оглянувшись, спросила тревожным свистящим шепотом:

– Ну что там? Когда к Сомовым пойдёте?

– Завтра, – таким же шепотом сообщил я, – сегодня нельзя – подготовка к представлению у нас.

Мы дошли до зелёного забора, ворота были щедро разрисованы маками, правда чуть кривоватыми, но тем не менее. Почему-то я думал, что такая вот бабка должна жить в одинокой покосившейся избушке. Огромный дом, почти терем, меня, честно говоря, удивил. Во двор меня, правда, не позвали – баба Фрося велела подождать ее здесь, у калитки. Видимо, мой социальный статус подкачал. Ну да ладно.

Монеты она забрала с собой. Через минут пятнадцать, которые томительно тянулись и тянулись, она вышла обратно:

– На, держи, – строго поджав тонкие губы, она сунула мне торбу со снедью и проворчала. – На такие деньги разве что прошлогоднего снега купить можно, но я по старой дружбе собрала, что смогла.

Я поблагодарил и, не заглядывая в торбу, отправился обратно.

Зато дома я чертыхнулся – баба Фрося дала полкаравая хлеба, правда сильно сухого, точнее он давно превратился в монолитный камень и слегка отдавал плесенью. Ещё в торбе были две варёных репки, безвкусных даже с виду, творог в платочке и кусочек пожелтевшего старого сала, дубовая шкурка которого злобно ощетинилась кристаллами соли.

– Мда, – сказал я, – не густо.

– Нормальная еда, – примирительно прокомментировал Енох.

– Слушай ты! Радиоизотоп хренов! – вызверился я, – между прочим, это из-за тебя, скотина, я вместо наваристого бульона из петуха должен грызть заплесневелый хлеб! Уйди с глаз моих и больше никогда не разговаривай со мной!

Енох возмущенно померцал, но, видя, что я демонстративно его игнорирую, исчез.

– Барсик, иди сюда! – позвал я, – кис-кис сюда, дурень.

Кот осторожно выглянул из-за печки и уставился на меня желтоватыми глазами-крыжовниками.

– Жрать хочешь? – спросил я и насыпал прямо на пол немного творогу.

Барсик юрко скользнул к еде, подошел, понюхал, сердито чихнул и уставился на меня с осуждающим видом, мол, а где жратва.

– Ну извиняй, брат, чем богаты, как говорится, – вздохнул я, – вот не надо было этого вредителя слушать и петуха выпускать. Сейчас бы мы с тобой навернули полезного бульончика.

Я закинул «еду» к остальным продуктам и уныло пошел во двор: агитбригада готовилась к выступлению и мне нужно было помогать.

***

Во дворе нервно суетилась Клара, то ей декорация разонравилась, то транспарант помялся, то костюм доярки найти не могут. Я предложил помощь, но ей явно было не до меня. Иногда, глядя на неё накануне представления, мне казалось, что вся вот эта нервотрёпка – для неё своего рода некий ритуал, традиция.

Скотина петух сидел неподалёку и насмешливо смотрел на меня.

Война была объявлена без объявления войны.

– Генка, помоги! – Жоржик, кряхтя, тащил большой раскрашенный щит.

Я уцепился за противоположный край и помог дотащить до повозки с реквизитом. Идти до места, которое сельсовет выделил нам для представления было недалеко, но декораций и реквизита накопилось столь много, что мы решили взять одну телегу.

Затем мы грузили канаты. Их ещё предстояло растянуть над импровизированной сценой, и Люся на них будет танцевать с горящими факелами.

– Ты бы потеплей оделся, – глянул на меня Жоржик, пока мы пару минут выделили на передышку, – мы же до ночи там будем. Что-то ветер поднимается. Смотри, Генка, замёрзнешь, простудишься. Лечить тебя тут некому.

– Схожу тогда оденусь, – согласился я.

– Сильно не спеши, я сейчас эту подводу туда к сцене отвезу, а потом мы с тобой остальное догрузим.

– А там разгружать разве помочь не надо? – спросил я.

– Да нет, там Гришка и Виктор, так что помогут. Ты утеплись лучше.

– Сделаю! – обрадовался я, и пока выдались пару свободных минут и меня не пригрузили делать ещё что-то, со всех ног ломанулся домой.

В доме было темно как в той синей части тела бабуина, о которой так беспокоилась рябая бабёнка. Я зажег лучину и взял полупиджак.

От него несло петушиным дерьмом и застарелым потом. В общем, с одеждой нужно было что-то решать, и то срочно. Я невесело усмехнулся, вспомнив заплесневелый хлеб. Тут жрать нечего, а я о фраке беспокоюсь.

– Генка, – заискивающим тоном обозвался Енох.

– Вот! – я показал призраку загаженный пиджак, – и как я в этом сейчас на представление пойду? А там, между прочим, холодно. И вот скажи мне, Енох, что лучше – замёрзнуть и заболеть или быть в тепле, но вонять петушиным дерьмом?

– Ты сердишься, человек, – сообщил мне Енох.

– Не то слово, – подтвердил я. – Причем настолько сержусь, что сегодня же попрошу Гудкова разрешить мне ночевать в фургоне. А сюда больше ни ногой, раз такие вредители здесь!

– Я же объяснил… – начал было Енох.

– Да мне пофиг, что ты там кому объяснил! – отрезал я, – из-за тебя я сегодня остался голодным, выспаться ты мне своими разговорами не дал. Зачем мне такое соседство? Нет, пойду в фургон. А ты сиди здесь еще триста лет, в темноте и сырости.

– Генка… – заволновался Енох. – Я же извинился.

– А что мне твои извинения? – фыркнул я, – я от них сытым стану? Новый пиджак появится?

– Как я могу загладить свою вину? – совсем поник Енох и даже мерцать почти перестал.

– А что ты можешь делать?

– Да не особо что-то, – вздохнул Енох.

– Опять врёшь? – разозлился я, – ладно, мне пора, скоро представление, а я тут тебя разговорами развлекаю.

– Подожди, Генка!

– У тебя есть две минуты, чтобы всё рассказать. А я подумаю, полезно ли мне тратить на тебя время или общайся с петухом, – выставил жесткие требования я.

– Ну, про Барсика ты уже знаешь… – признался Енох.

– Слушай, а ты можешь в петуха влезть и его прямо в суп прыгнуть заставить? – осенила меня гениальная мысль.

– Дело в том, что Барсик – кот, – начал Енох.

– Давай без преамбул, я тороплюсь, – напомнил я.

– Я могу устанавливать связь только с некоторыми животными, да и то, ненадолго, – сказал Енох. – Кот, ворон, сова, летучая мышь…

Я мысленно возликовал – это открывало широкие перспективы. Но решил не показывать столь откровенный интерес, поэтому со скучающим видом спросил:

– А в хомяка можешь?

– Нет.

– Жаль, можно было бы отправить хомяка в королевскую сокровищницу… – размечтался я и хохотнул.

Енох укоризненно посмотрел на меня и ничего не сказал.

– Это всё?

– Могу глаза отвести, – начал перечислять Енох, – могу небольшой предмет двигать, листок бумаги, например, или затушить свечу…

– Это всё?

– Ну ещё так, по мелочи, – уклончиво ответил Енох.

Ну ничего, дай мне только время, и мы с тобой разберемся.

– А пошли со мной на представление, – предложил я, – разве тебе не интересно?

– Интересно! – от воодушевления Енох замерцал. – Но увы, это невозможно. Я тебе уже говорил.

– А где эта доска? – спросил я.

– Зачем? – испугался Енох.

– Оторву и возьму с собой на представление, – сказал я.

– А если я развоплощусь? – забеспокоился Енох.

– Вполне возможно. Но у нас один тип говорил, что кто не рискует, тот не пьет шампанское.

– Мудрая мысль, – восхитился призрак.

– Ладно, мне пора бежать, – пожал плечами я и направился к двери, – А ты сиди здесь в одиночестве еще триста лет. Как раз обдумаешь эту мудрую мысль. Если, конечно, сельсовет дом не снесет лет через пять.

– Подожди! – крикнул Енох так, что у меня аж мурашки по коже пошли.

– У тебя полминуты, – заявил я.

– Я согласен. Пошли покажу, где доска, – дрожащим от волнения голосом сказал Енох.

## Глава 6

Ну и что вы думаете?

Древний призрак трясся как шестиклассница на первом свидании.

Но все прошло удовлетворительно. Пол там оказался совсем обветшалый, так что доску я отодрал вполне себе легко и быстренько. Главное, она не рассыпалась при этом в труху.

– Вот видишь, – сказал я Еноху, – а ты боялся. Охота была столько лет в этой одиночной камере сидеть?

– Да кто ж знал.

– Слушай, а если эту доску поломать на щепки поменьше? А потом раскидать на большой территории. Ты же сможешь по всей этой площади перемещаться, от щепки к щепке? Или распадёшься на несколько маленьких Еношиков и они будут торчать каждый возле своей щепки? – задумался я. – Может, эксперимент проведём, а?

– Не вздумай! Слышишь, человек! Не смей! Я согласия не давал! – завопил Енох, мерцая, как сломанный светофор.

– Я тоже согласия на выпуск петуха не давал, – мстительно напомнил я, – тем не менее кое-кто его выпустил. Так что давай торговаться не будем.

– Но там жизнь на кону не стояла! – заявил Енох.

– Зато там стоял на кону мой обед! А это, считай, почти то же самое. Если не больше!

С улицы меня окликнули помогать грузить реквизит.

– Сейчас! – крикнул в ответ я и повернулся к призраку, – так что, идём, Енох? Или ещё тут посидишь, поволнуешься?

– Идем! – Решительно сказал Енох и почти не замерцал, разве только немножко.

Теперь встал вопрос – куда девать этот кусок доски? Она получилась не очень большой, длиной, примерно, как школьный пенал и шириной в поладони. Карманов у меня в одежде предусмотрено не было. Генка носил бесформенную рубашку с широкими рукавами из немаркой ткани, которую заправлял в штаны. Вместо верхней одежды был полупиджак («полупердончик», как назвал его товарищ Караулов). Он тоже был без карманов, кроме того, болтался на Генке как половая тряпка на швабре.

Немного подумав, я взял торбу бабы Фроси (хоть какая-то польза), положил туда кусок доски, отломил и бросил туда кусок хлеба, для конспирации, а то мало ли. Немного подумав, добавил ещё перочинный ножик и луковицу. Теперь, если Зубатов отберет проверить, то весь этот хлам подозрений не вызовет.

Соорудив такую «экибану», я помахал Еноху, который от волнения даже мерцать перестал, и вышел на улицу.

– Ну что ты там так долго копаешься? – упрекнула меня Клара, – там Жорж про тебя уже раза два спрашивал.

– Проблемы у меня, Клара, – с превеликой печалью в голосе ответил я, – а сказать кому-то стыдно.

– Ну ты мне-то скажи, Гена, может, я посоветую что, – сразу взыграл материнский инстинкт у Клары пополам с любопытством.

– Ладно, смотри, – я со смиренным вздохом демонстративно-робко показал ей обосранный пиджак, – это все, что у меня есть из тёплой одежды. А гадский петух решил продемонстрировать на нём свой внутренний мир, а проще говоря – обгадил. Ты же сама видела в какие условия Гудков меня поселил. И вот скажи, что мне теперь делать – одеться тепло, чтобы не простудиться, но вонять как выгребная яма, или не одеваться и заболеть от холода?

– Ой, тоже мне беда, – рассмеялась Клара, – тебе, Гена, надо было сразу мне об этом сказать, у меня же весь реквизит и костюмы. Пойдем, давай. Сейчас быстро тебе подберём что-нибудь тёпленькое.

– А можно мне костюм человека-паука? Или Дамблдора? – зачем-то задал глупый вопрос я.

Клара хоть и не поняла, но рассмеялась, потрепала меня за волосы и потянула за собой. В её фургончике (у нее был отдельный фургончик под костюмы и реквизит), было тесно, затхло и скученно. Пахло сладкими женскими духами, мускусом и луком. Аж глаза заслезились. Но она ловко ориентировалась во всем этом бедламе. Порывшись в завалах из пропахших нафталином шляп и побитых молью накидок, она, наконец, издала довольный возглас и выудила мне одежду.

– Что это? – изумился я, рассматривая когда-то лиловое, а ныне порыжевшее, полотнище, отороченные крашеным мехом явно трижды переболевшего психогенным дерматитом кролика.

– Плащ рыцаря, – с тихой гордостью сказала Клара. – Даю на сегодня только. Так что аккуратнее пожалуйста, у меня их всего четыре, а для пьесы нужно три и один должен быть запасной. Не порви и не испачкай только. А завтра мы тебе что-нибудь поприличнее сообразим.

– Но я же в нём как дурак буду выглядеть! Люди засмеют!

– Нормально будешь выглядеть! Никто и не поймёт, артист ты или помощник по реквизиту.

– Ну ладно, – с сомнением сказал я, понюхал (уж лучше нафталин, чем петушиное дерьмище) и натянул лиловое недоразумение на себя.

– Ещё бы шляпу со страусовым пером и персиками, – вздохнул я.

– Паяц, – покачала головой Клара и прыснула от смеха.

– А поясок или веревочка у тебя есть какая-то? – решил обнаглеть до конца я. – Очень надо.

Клара нашла искомую веревочку, я подвязал торбу с обломком доски себе на пояс, сверху прикрыл плащом и пошел помогать Жоржику. Обхезанный пиджак оставил у Клары, она обещала днём его постирать и привести в нормальный вид.

Ну ладно, пока всё идёт вроде хорошо.

Пока мы обсуждали мой базовый гардероб с Кларой, Енох неприкаянно мерцал во дворе, рассматривая суету агитбригадовцев с жадным любопытством. Ещё бы, столько насидеться в одиночестве.

***

Представление началось, как и было обещано – до вечерней дойки, пока не стемнело.

Сельсовет выделил для этого дела большую площадку сразу за селом. Насколько я понял, тут проходили редкие сельские ярмарки, гуляния и праздники (хороводы там всякие). В остальное время там паслись козы и гуси. Площадка представляла собой густо заросший спорышом и мелким белым клевером пустырь. Место довольно удобное.

Агитбригадовцы соорудили сцену на высоких подмостках. На заднем плане выделялся большой кусок фанеры, на котором был нарисован кривоватый трактор на пшеничном поле и с подписью по центру:

Был лозунг дан по всем концам: лачугам – мир, война – дворцам!

и ниже буквами помельче:

Победа революции в сотрудничестве рабочих и крестьян!

Декорации были выполнены в кроваво-красных, чёрных и синих тонах (других красок у Клары просто не было), что задавало представлению довольно готичный настрой.

Но местный народ был явно не избалован культурными мероприятиями и на такие мелочи внимания не обращал. Людей собралось море. То есть человек примерно под триста. Само село было сильно поменьше, но судя по стоящим поодаль возам и подводам – селяне съехались со всех окрестных хуторов и пятихаток. Здесь были и мрачные заросшие старики с кустистыми бровями, подчёркнуто-независимо курившие самосад, и совсем молодые бабы с младенцами. Все стояли и молча, застенчиво смотрели на агитбригадовцев, которые гуськом вышли на сцену для приветствия.

Мне Жоржик дал задание – сторожить большую коробку с реквизитом – кольца и палки для жонглирования, платки и букеты бумажных цветов для постановки и кривоватые фанерные сабли для танца апаш. И прочий хлам. Поэтому я стоял в стороне и сторожил.

Енох молча и сосредоточенно мерцал рядом. Видимо, слишком много впечатлений за последние сутки.

На сцену вышел Гудков, в утрированном костюме буржуйского конферансье, и с огромным моноклем.

Дурашливо раскланиваясь, он сообщил, что сейчас выступит агитбригада «Литмонтаж» и объявил первый номер.

Аккомпанировал Зёзик на гармошке.

Сразу же на сцену выскочили Григорий Караулов и Нюра Рыжова, оба в черных комбинезонах на подтяжках, но только Нюра в красной косынке, а Гриша – в будёновке с красной звездой. Они сплясали что-то совершенно народное и Нюра, весело улыбаясь, запела:

– Эй попьё, не приезжай,

На посев с кадилами!

Создадим мы урожай

Собственными силами!*

Затем бочком, словно крабик, подволакивая ногу выползла Люся Пересветова, переодетая в рясу священника, с огромным накладным животом и бородой, как у деда Мороза. Она покривлялась на сцене, дважды подпрыгнула и сделала сальто. Так она изображала «попа», которого высмеивали агитбригадовцы.

На сцену тотчас же выскочил Зубатов в фанерной коробке, символизирующей трактор, и с красным флажком в руках. Лихо прогарцевав по сцене, он спел следующий куплет:

– У попов и шум, и гам –

Планы их развеяны:

Без молебна тут и там

Все поля засеяны!

Люся Пересветова принялась топать ногами и грозить кулачками Зубатову. А он в ответ помахал ей красным флажком.

Пока Зубатов и Люся отвлекали внимание на себя, появился Жоржик Бобрович, тоже в комбинезоне и будёновке. Они с Гришей сцепили руки в замок, по которому Нюра легко вспорхнула наверх, вытянула руку с красным флажком и запела:

– Не позвали дьяка мы.

Светом тьма заменена:

Ведь засеяли умы

Мы ученьем Ленина!

Люся опять принялась изображать крайнюю степень негодования: топать ногами и размахивать руками. Но Нюра грозно взмахнула в её сторону красным флажком и повергнутая Люся, высоко поднимая коленки, грозя и потрясая кулачками, с позором убежала со сцены.

И затем уже все вместе: Нюра, Гриша, Жоржик и Зубатов, – выстроились на сцене и, держась за руки, хором спели победный куплет:

– Урожай природа множь

Нам в деньки пригожие…

Мы в полях посеем рожь,

А в умах – безбожие!

Я молча взирал на всё это и не знал, как реагировать. В моём мире со всех утюгов неслось, мол, современное искусство вымерло, деградирует, а вот раньше была Классика, была Вечность, застывшая в картинах и в словах. Тогда, дескать, была Литература, а нынче – литературушка! И тому подобное. И мы же верили. Высокомерно поглядывали на сетевые романы и морщили носы, мол, да уж, теперь не тогда! А сейчас я смотрел на это выступление и понимал, что если сейчас сюда запустить Петросяна, то он будет, мягко выражаясь, великой примадонной.

Нет, потом девушки крутили salto-mortal’e, акробатические кульбиты, исполняли танцы и жонглировали на канатах. Пели, показывали инсценировки и номера с миниатюрами. Но я уже не следил. Во-первых, скучно. Во-вторых, я всё равно замёрз, проголодался и мечтал, чтобы всё это поскорее закончилось. И, в-третьих, исчез Енох.

Отойти от вверенной мне коробки я не мог, кроме того, мне приходилось периодически подавать реквизит – то палки для жонглирования, то флажки, то остальное. Поэтому стоял и терялся в догадках.

Еноха не было.

Еле-еле я дождался, когда потный и тяжело дышащий Жоржик спрыгнет ко мне:

– Можно я сбегаю кой-куда? – изобразив застенчивость, спросил я.

– Дуй, – хмыкнул Жоржик, – только недолго, сейчас Виктор закончит читать монолог о бациллах и микробах, и надо будет Люсе подавать реквизит. Но это после моего выступления, так что успеешь.

***

Еноха я обнаружил с другой стороны сцены, где соорудили импровизированную будку и где агитбригадовцы переодевались между номерами. Точнее там только Люся и Нюра переодевались. Мужики же просто меняли верхнюю одежду и все. Штаны у них были, как правило, одни и их не переодевали.

И вот этот гад стол прямо в фанерной стене и, не мерцая, подглядывал за тем, как Нюра и Люся переодеваются.

– Старый развратник, – тихо сказал я, подкравшись к нему сзади.

– Да я что?! Я ничего! – начал оправдываться Енох, – у меня же исключительно научный созерцательный интерес…

– Решил сравнить какие сиськи были тогда и теперь? – не удержался от подколки я.

– Сперва хотел, – честно признался призрак, – но потом увидел, какие у них панталоны и уже больше ничего не хотел. Это же уму непостижимо! Разве можно, чтобы у женщин было такое бельё?!

– Так, эстет хренов, – хмуро буркнул я, – ты задолбал! Когда я просил пирогов с картохой – так ты отойти от доски не мог, значит. А теперь смотреть на панталоны вдруг резко смог?

– Сам не знаю, как так получилось, – развёл руками Енох, – и прошу обратить внимание, отошел я недалеко, всего за другой край сцены.

– А если я сейчас эту доску пойду в болоте утоплю? – зло прищурившись, решил взять на понт призрака я, – и что ты тогда делать будешь? Сможешь на край болота отойти или так и будешь на глубине сидеть?

– Ты не сделаешь этого, – заявил Енох.

– На что спорим?

– Эй, ты что, серьёзно? – испуганно замерцал призрак. – Подожди, не надо! Постой, говорю!

Я пошел по направлению к болоту, насвистывая тихо мотивчик из кинофильма о трёх мушкетёрах. Енох мерцал сзади и пытался меня подкупить уговорами и лестью.

Честно говоря, я и не собирался топить доску. Я действительно хотел отойти до ветра, а это болотце просто было рядом с пустырем, где давали представление. Кроме того, решил немного повоспитывать Еноха, а то после того, как вышел на свободу, что-то резко борзеть начал.

Нет, я не ханжа, и как мужик мужика вполне могу его понять. Но дисциплина же при этом должна быть. И субординация. Мог бы и отпроситься.

Чтобы сократить путь, я решил срезать напрямик, и теперь углубился в пахнущие мятой и тиной камыши, которыми заросли берега небольшого, нынче уже почти высохшего озерца. Заросли эти были истоптаны вдоль и поперёк, так что заблудиться мне не грозило.

– Ой, бла-ла-ла, – фальшиво пропел я и чуть не рухнул от неожиданности в болотце, – передо мной в сторону метнулась девушка. Да, да. Самая обычная деревенская девушка, коренастая, курносая и круглолицая. Правда коса у неё была растрёпана. А глаза и нос опухли от слёз. Она шарахнулась в сторону, но запуталась в подоле длинной рубахи и свалилась в болото.

– Осторожнее! – воскликнул я. – Вы не ушиблись?

Девушка всхлипнула, её плечи затряслись от рыданий, а больше она не отреагировала никак.

– Давайте руку, я помогу.

Она чуть помедлила, но руку-таки протянула. Я помог выбраться из трясины, куда она угодила.

– С-спасибо, – прошептала она и опять разрыдалась.

Путём долгих уговоров и словесных манипуляций удалось кое-как разговорить её и выяснить, что к озеру она пришла топиться, но не рассчитала, то ли уровень воды оказался маловат, то ли духу не хватило, то ли пиявок испугалась, но топиться она не стала, вместо этого поплелась домой, пока случайно не столкнулась со мной.

История девицы оказалась совершенно типичной для этих времён. Живёт на селе парень, Василий, мало того, что кудрявый, первый красавец, так вдобавок ещё и на гармошке играть умеет. От такого убойного сочетания сердце Анфисы дрогнуло, и она влюбилась в красавчика самым что ни на есть возмутительным образом. И нужно же было такому случиться, что на одном из сельских праздников пошел подвыпивший красавчик её провожать.

Через некоторое время все село уже знало, что она с ним гуляет. Когда бабы устроили ей обструкцию прямо у колодца, она не на шутку перепугалась. Такой скандал же. И первое, что она сделала – бросилась к Василию что такая вот проблема, надо жениться. А тот взял и отказался. И началась коллективная травля. А сегодня ночью кто-то вымазал её ворота дёгтем. После такого позора она и пошла топиться.

Еще в школьные годы по программе русской литературе мы читали классиков и вполне представляли, чем обычно заканчивались такие вот истории. Общество не позволяло нарушительнице жить нормальной жизнью. Её травили до тех пор, пока она на накладывала на себя руки, или не становилась изгоем.

Я смотрел на неё, на её наивно-глуповатые круглые глаза и мне было жаль дурочку.

– Пошли к нам, – хмуро сказал я.

– Куда? – испугалась …

– На агитбригаду.

– Нет, не могу, – залилась слезами Анфиса, – вдруг Василий передумает и решит жениться на мне, а после того, как узнает, что я с безбожниками водилась – не примет же…

– Вот дура, – прокомментировал Енох, который жадно слушал эту незамысловатую историю.

– Ну тогда иди домой, я подумаю, как помочь тебе, – сказал я.

– Мне уже ничем не поможешь, – опять расплакалась она.

– Приведи себя в порядок и хватит рыдать, – гаркнул я и девица моментально притихла, вот что значит домостроевское воспитание. – Если я сказал, что помогу – значит, помогу. Разве ты не знаешь, кто я?

– Не знаю, – испуганно пискнула Анфиса.

– И про Вольфа Мессинга не знаешь?

– Нет… – пролепетала она и перекрестилась.

– Плохо. В общем, я ещё хуже, чем он. И звать меня Геннадий Капустин. Поняла?

– Ага.

– Топиться больше не будешь?

– Н-н-нет.

– Иди теперь домой и жди условного сигнала.

Мы расстались с нею, она отправилась к себе. А я – обратно на площадку для представлений.

– И как ты собираешься ей помочь? – сварливо спросил Енох.

– Мы, – ответил я.

– Что мы? – не понял призрак.

– Помочь ей собираемся мы, – пояснил я, – то есть я и ты.

– Я?

– Да, ты! – я резко развернулся к Еноху, который мерцал теперь словно вывеска в казино. – Слушай меня внимательно! Нужно срочно выяснить, кто измазал ей ворота дёгтем. Сейчас селяне собрались на представление, по любому между собой шушукаются. Полетай там между ними, послушай.

– Зачем?

– Выясни имена тех, кто это сделал и где они живут. Сегодня ночью измажем ворота им всем.


*частушки на стихи Д. Долева, июнь, 1925 г.

## Глава 7

– Нет! – сказал Енох.

– Что нет? – сперва не понял я.

– Я не буду участвовать в ваших глупых человеческих играх, – ответил Енох сварливым голосом.

Я ж остановился от неожиданности. Ну, капец.

– То есть как это ты не будешь? – тихо переспросил я. – Надо помочь человеку, я тебя попросил всего-то пойти разговоры послушать. Это так трудно?

– Это не трудно, – сказал Енох. – Просто я не желаю заниматься всем этим. Кроме того, я тебе не прислужник, человек!

«Ага, вот, значит, как мы заговорили», – злобно подумал я. Хотел сказать ему пару ласковых, но этот гад просто взял и исчез.

Ну ладно.

Дощечка-то у меня, вообще-то.

Представление ещё продолжалось, но через два номера будет финал. Я опять встал на отведённое мне Жоржиком место – сторожить и подавать реквизит.

После представления был ужин. Накрыли стол в клубе от сельсовета. Кормили нас просто, но сытно. А ещё поили. Самогоном. Агитбригадовцы наклюкались знатно. А я впервые за эти дни наелся. Точнее обожрался. Пока председатель сельсовета с группой сельского актива провозглашали тосты, я стащил два больших пирога и приличный кусок запечённой рыбы. Всё остальное стояло далеко от меня и тянуться туда было неловко.

Во всяком случае завтрак и обед я себе обеспечил.

Теперь мне стало понятно, почему агитбригадовцы не заморачивались с готовкой.

***

С помощью для Анфисы нужно было что-то думать. Скоро полночь, а скотина Енох так и не появился. И я не мог понять, он просто не отсвечивает или улетел куда-нибудь с концами.

Раз моя затея с местью селянкам так тупо провалилась из-за одного упрямого призрака, пришлось изыскать другие, альтернативные, варианты. Силовой метод мне был недоступен, поэтому я использовал старый как мир способ психологических манипуляций из моего времени. То есть я направился к женской половине агитбригады. По законам природы, женщины более жалостливы, чем все остальные.

Нюра и Люся сидели на завалинке под звёздным небом, обнявшись за плечи, и в два голоса выводили тягучий романс «Грусть и тоска безысходная» о безответной любви. Им горестно вторил Жоржик. Рядом, но чуть особняком, сидела Клара. Она романс не пела, но глаза её подёрнулись мечтательной дымкой, грудь прерывисто вздымалась.

Момент был, как говорится, самый что ни на есть.

Я тихо подошел к ним и скромно присел рядом на чурбачке. Дождавшись, когда романс закончится и, пока они не затянули новый, сказал:

– Сегодня на болоте девушка топилась от несчастной любви. А я её спас.

Все головы враз повернулись ко мне. Из глаз Клары моментально пропала вся мечтательность.

Я же, продолжая нагнетать, скорбно кивнул Жоржику:

– Помнишь, как ты отпустил меня до ветру сходить?

Тот угумкнул.

– Так, вот пошел я к болоту, гляжу, а там она топится! Представляете? Еле вытащил.

– Да ты что?!

– Где?!

– А кто?! – посыпались вопросы.

Я, максимально сгустив краски, в самых мрачных подробностях рассказал о предательстве вероломного Василия, о коллективном буллинге от селян, о вымазанных дёгтем воротах, и об отказе идти к нам. Напоследок я очень печально добавил:

– И вот боремся мы тут с темнотой и мракобесием у селян, просвещаем их, а тут рядом, в двух шагах, гибнет простая советская девушка, почти ребенок. И никому нет никакого дела…

И для закрепления эффекта печально вздохнул.

Глаза Клары полыхнули огнём.

Люся и Нюра возмущённо загомонили. В общем, если бы не Жоржик, который хоть и был тоже подвыпимши, но голову не терял, пошли бы наши комсомолки громить село прямо сейчас.

А так, путём долгих переговоров и убеждений карательная экспедиция была перенесена на завтра.

Ну, как говорится, что смог, то и сделал. За ночь у Анфисы ничего произойти не должно (если опять топиться не удумает), а завтра или агитбригадовки на селе шороху наведут, или я Еноха перевоспитаю и к общественно-полезному труду приобщу.

***

К перевоспитанию я решил приступить прямо сейчас. Было хоть и поздно, но всё равно все просыпались только к обеду, так что вполне отосплюсь утром.

Перво-наперво что я сделал, так это сходил к Жоржику и одолжил у него топор. Сказал, что нужно щепы подрубить, а то очаг в доме старый, затухает постоянно.

Затем зашел в мою избу (где я ночевал). За время моего отсутствия здесь не изменилось ничего. Поделившись с Барсиком куском рыбы, я положил доску на припечек и задумчиво посмотрел на неё, прикидывая – вдоль или поперёк. Моя интуиция молчала, опыта тоже в таких делах не было, поэтому решил спросить совета:

– Барсик, как ты думаешь, рубануть по доске вдоль или поперёк?

Барсик промолчал, ему было некогда, он торопливо, с утробным урчанием, не жуя, глотал куски жареной рыбы, злобно сверкая жёлтыми глазами.

– Хотя можно и по диагонали попробовать, – предположил я, – Что скажешь?

Так как Барсик опять проигнорировал мой вопрос, я решил таки рубить горизонтально и замахнулся.

– Ты что творишь, человек?! – Енох возник моментально, мерцая, словно проблесковый маячок на автомобиле ГАИ, когда они едут в час пик на обед. – Не смей!

– Енох? – изумился я, – а ты не улетел разве?

– Я же говорил. что привязан к доске, – фыркнул призрак и добавил, – топор положи.

– Да не вопрос, – сказал я, положил топор на пол и поднёс зажжённую лучину к доске, – огнём, так оно всяко верней будет.

– Нет! – заверещал Енох так, что аж Барсик испугался и шмыгнул под печь, бросив недоеденную рыбу.

– Ну вот зачем ты шумишь? – упрекнул призрака я, – Барсика вон напугал. Нехорошо животных обижать.

– Ты хочешь меня уничтожить… – дрожащим голосом прошипел Енох с опаской глядя на горящую лучину у меня в руке.

– А зачем ты нужен? – удивился я, – толку от тебя всё равно нету, помогать мне ты не желаешь, хотя я вот тебе помогал. Ты же только вредишь мне.

– Но я…

– Кроме того ты бессердечный и эгоистичный, – продолжил я, – девушка вон попала в беду, а ты помочь ей не захотел…

– Эта женщина сама во всем виновата и вполне заслужила свою участь! – сердито воскликнул Енох, – если в обычаях предков не положено девице к парню в постель до замужества прыгать – значит и не надо прыгать! Традиции веками создавались и под каждой традицией есть основание и опыт поколений предков!