Гровер Ферр
Убийство Кирова
Смертельная тайна Сталинской эпохи

© Ферр Г., 2024

© Дьяконов О. В., переводчик, 2024

© ООО «Издательство Родина», 2024

* * *

Предисловие

Новая книга американского историка Гровера Ферра, которую вы держите в руках, посвящена одному из непростых моментов советской истории. Прозвучавший 1 декабря 1934 г. в коридоре Смольного выстрел нагана, как и многие другие события сталинского времени, так и не перешёл в разряд абстрактных академических вопросов, интересующих лишь узкий круг специалистов. И это неудивительно. Сегодня отношение к Сталину и его эпохе служит своеобразным оселком, на котором поверяются политические взгляды наших собеседников.

Как справедливо заметил Козьма Прутков, «бывает, что усердие превозмогает и рассудок». Массированная кампания по разоблачению «преступлений сталинизма», начатая Хрущёвым и многократно усилившаяся с приходом к власти Горбачёва, вступила в явное противоречие со здравым смыслом. Считается хорошим тоном рассматривать все приговоры, вынесенные в сталинское время, как заведомо неправомерные, а все обвинения – как абсурдные. По мнению обличителей, в сталинском СССР не было и не могло быть ни шпионов, ни диверсантов, ни заговорщиков, а всех осуждённых следует считать «невинными жертвами незаконных репрессий».

«И вообще в Советском Союзе никогда не было политических заключённых, посаженных за террор, например, или за реальные преступления, – безапелляционно заявил в интервью «Радио России» 26 октября 1998 года известный правозащитник С. А. Ковалёв. – Это были либо жертвы жребия, как это было в сталинские времена, либо узники совести: люди, не нарушавшие закона, а осуществляющие свои действия совершенно легально, законным способом, но осуждённые властью».

Однако в случае с убийством Кирова налицо реальный террористический акт. Что же делать? Согласиться со «сталинской» версией и тем самым признать, что у пресловутых репрессий зачастую имелись разумные основания? На такое «обличители» пойти не могут. Как справедливо отмечает Гровер Ферр: «Со времени Хрущёва считалось идеологически неприемлемым делать вывод, что Николаев был участником заговора. Ибо если деяние Николаева было, в самом деле, результатом зиновьевцев-подпольщиков, тогда в СССР действительно существовала настоящая подпольная тайная организация или ряд организаций. Вся “антисталинская” парадигма советской политики в 30-е годы подверглась бы серьёзной опасности».

Куда удобней обвинить в случившемся самого Сталина. Дескать, «кремлёвский тиран» расправился с конкурентом. И хотя реальных доказательств этой версии так и не было найдено, она фактически стала канонической как в нашей стране, так и на Западе.

Наступившая в конце 1980-х годов эпоха гласности ввела в оборот огромный массив ранее недоступных документальных источников, выявивших несостоятельность многих антисталинских мифов. «Никто больше всерьёз не верит, что Кирова велел убить Сталин», – констатирует Ферр.

Впрочем, американский историк чересчур оптимистичен. Помимо официальной, есть ещё и «полуофициальная» точка зрения.

Сегодняшняя российская пропаганда продолжает с удовольствием тиражировать весь «джентльменский набор» антисталинских выдумок, сочинённых за десятилетия разоблачений «культа личности».

«Чего хорошего, когда одна треть или почти половина населения сидела в ГУЛАГе?» – патетически заявляет на всю страну лауреат Сталинской премии 1952 года Юрий Любимов[1]. И ведь никто из учёных-историков не одёрнул несущего очевидную чушь престарелого режиссёра. Потому что эта чушь прекрасно укладывается в русло официозной идеологической установки на оплёвывание советского периода отечественной истории.

Увы, значительная часть населения бывших советских республик продолжает жить в некоем иллюзорном мире, созданном усилиями нескольких поколений обличителей «сталинизма». В мире, где половина населения СССР сидела в ГУЛАГе, а другая половина её охраняла, где количество расстрелянных исчисляется десятками миллионов, где все репрессии были «незаконными», а их жертвы «невинными». В этом выдуманном мире Киров, несомненно, был убит по приказу Сталина.

То, что этот иллюзорный мир до сих пор существует – во многом «заслуга» отечественной исторической науки. Конечно, позорные времена перестроечных «разоблачений», когда напрочь позабывшие о научной этике и профессиональной добросовестности доктора исторических наук с энтузиазмом пропагандировали самые оголтелые перлы антисталинской пропаганды, канули в Лету. Сегодня респектабельные российские историки, как правило, стараются дистанцироваться от наиболее одиозных выдумок. Согласно принятой в настоящее время официальной версии убийство Кирова совершил одиночка, действовавший по личным мотивам: «С хрущёвской эпохи, и особенно с более позднего горбачёвского периода, официальная точка зрения на убийство Кирова заключается в том, что убийца, Леонид Николаев, был “убийцей-одиночкой”».

Однако так ли это на самом деле?

Задача, которую взвалил на себя автор книги, трудна и неблагодарна. Как доказать наличие заговора? Его участники вряд ли оставили после себя документальные улики.

Как справедливо заметил известный историк Юрий Жуков, автор ряда книг по сталинскому времени:

«И для этого следует решить вопрос о том, бывают ли вообще в подобных случаях улики. Могли ли они быть получены при расследовании “Кремлёвского дела”, и если могли, то какие. Планы ареста членов узкого руководства, список будущего Политбюро и правительства, что-либо подобное? Или списки заговорщиков, да ещё заверенные их подписями? А может, заготовленные предусмотрительно декларации, декреты, указы для оглашения сразу же после захвата власти? Вряд ли, ибо любой нормальный заговорщик, готовящий к тому же государственный переворот, сделает всё возможное, дабы избежать существования такого рода улик.

Столь же напрасным было бы надеяться найти при обысках у участников заговора, скажем, план Кремля, на котором были бы отмечены квартиры и кабинеты Сталина, Молотова, других, маршруты их обычных прогулок. Этого заговорщикам – если они были таковыми, также не требовалось. И Петерсон, и Енукидзе, жившие и работавшие в Кремле, всё это давно знали.

Нельзя было ожидать находок улик и любого иного рода, но обязательно отражавших, раскрывавших преступные замыслы.

Если заговорщики не страдают слабоумием, они никогда не доверят бумаге свои планы. Всё, абсолютно всё будут держать только в голове»[2].

Воистину прав был римский император Домициан, саркастически заявивший: «Правителям живётся хуже всего: когда они обнаруживают заговоры, им не верят, покуда их не убьют».

Как и положено добросовестному учёному, Ферр начинает свою работу с анализа трудов предшественников. В первую очередь, это книги А. А. Кирилиной «Неизвестный Киров» и Мэтью Лено «Убийство Кирова и Советская история». Увы, выясняется, что эти исследователи во многом пристрастны, игнорируют «неудобные» факты. Впрочем, ничего удивительного здесь нет. Как справедливо заметил известный исследователь статистики репрессий В. Н. Земсков: «Я не верю в существование так называемой “чистой науки”, и учёные (особенно те, кто занимался проблемой репрессий в СССР), находясь в определённых общественных условиях, не могут не выполнять социальный заказ, требующийся в данный момент обществу (хотя сами исследователи, возможно, не всегда ясно это осознают)»[3].

В своей книге Гровер Ферр подробно анализирует допросы подельников Николаева, сопоставляет их с показаниями ряда арестованных зиновьевцев, с материалами Московских процессов 1936–38 гг., привлекает малодоступные российскому читателю источники: вывезенный в США архив Волкогонова, хранящиеся в библиотеке Гарвардского университета письма Троцкого, изданные на Западе и не переводившиеся на русский язык книги и статьи.

По мнению автора, Николаев не был убийцей-одиночкой и действовал как участник подпольной террористической организации. Насколько убедителен этот вывод? Давайте возьмём Постановление Пленума Верховного Суда СССР от 30 ноября 1990 г.[4], реабилитирующее подельников Николаева, и проанализируем аргументы горбачёвских судей, опираясь на книгу Ферра.

«Так, на первых допросах Николаев категорически отрицал участие каких-либо иных, кроме него, лиц как в подготовке, так и в совершении убийства Кирова. При этом Николаев пояснял, что убийство он подготовил один и в свои намерения никого не посвящал».

Ничего удивительного, совершенно естественное поведение. «Действительно, если он на самом деле был членом заговора, мы могли бы ожидать, что он будет отрицать это. Первое правило заговорщической организации – не сообщать властям об остальных членах».

«Объясняя мотивы содеянного, Николаев показывал, что совершённый им террористический акт был вызван его тяжёлым моральным и материальным положением, наступившим в результате необоснованного привлечения к партийной ответственности и увольнения с работы».

Однако согласно показаниям Марии Тихоновны Николаевой, матери убийцы Кирова:

«В материальном положении семья моего сына Леонида Николаева не испытывала никаких затруднений. Они занимали отдельную квартиру из трёх комнат в кооперативном доме, полученную в порядке выплаты кооперативного пая. Дети были также полностью обеспечены всем необходимым, включая молоко, масло, яйца, одежду и обувь. Последние 3–4 месяца Леонид был безработным, что несколько ухудшило обеспеченность его семьи, однако даже тогда они не испытывали особой нужды».

«Об отсутствии подобной группы или организации подтвердил один из руководителей органа предварительного расследования по делу об убийстве С. М. Кирова Люшков Г. С., который бежал из СССР и 3 июля 1938 г. в японской газете “Иомиури” писал: “Все эти мнимые заговоры никогда не существовали и все они преднамеренно сфабрикованы. Николаев безусловно не принадлежал к группе Зиновьева. Он был ненормальный человек, страдавший манией величия. Он решил погибнуть, чтобы стать историческим героем. Это явствует из его дневников”».

Здесь Ферр ссылается на опубликованные в 1998 г. две статьи западного исследователя Элвина Кукса: «Куксу удалось найти бумаги Люшкова, уже давно считавшиеся пропавшими. Особенно важно, что он смог взять исчерпывающие интервью у японских военных, которые курировали Люшкова, работали с ним и проводили с ним много времени. Он также изучил сохранившееся донесение о Люшкове, сделанное советским разведчиком Рихардом Зорге». Оказалось, что публичные выступления Люшкова разительно отличаются от того, что он сообщил японским спецслужбам приватно. Оно и неудивительно. Желая услужить новым хозяевам, беглый чекист был готов озвучить всё, что нужно официальной японской пропаганде. Однако публично отрицая наличие в СССР военного заговора, в показаниях, данных японской разведке, он говорит прямо противоположное: «Люшков назвал имена около 20 руководителей, в основном НКВД, и десяти пограничников, все из которых, уверял он, были участниками заговоров». Таким образом, ссылка на публикацию в японской газете не может служить убедительным доводом в деле об убийстве Кирова.

«Бывший сотрудник УНКВД по Ленинградской области Макаров Н. И., занимавшийся с 1929 г. обработкой агентурной информации о троцкистах и зиновьевцах, в 1956 и 1961 гг. показал: “Я с полной ответственностью заявляю, что по учётным данным УНКВД на зиновьевцев и троцкистов Николаев не значился и не был известен как лицо, имевшее какую-либо связь с Румянцевым, Котолыновым и другими”».

Как показывает Ферр, показания Макарова недостоверны. Более того, 27 января 1956 г. КГБ уничтожил основные записи по делу «Свояки» – всесоюзной операции по надзору за зиновьевцами.

«Левин, Котолынов, Румянцев, Мандельштам, Мясников, Сосицкий и Шатский на предварительном следствии и в суде виновными себя не признали и показали, что в 1927–1928 гг. принадлежали к троцкистско-зиновьевской оппозиции, за что были исключены из членов ВКП(б). В последующем они отошли от оппозиции и все, за исключением Шатского, были восстановлены в партии. Указанные осуждённые на допросах категорически отрицали свою принадлежность к так называемому “Ленинградскому центру” и причастность к разработке плана и организации убийства Кирова. Каких-либо связей с Николаевым они не поддерживали, и о его намерении совершить террористический акт им не было известно.

Юскин, Соколов, Звездов, Ханик, Антонов и Толмазов на допросах, а также на очных ставках с Николаевым заявляли, что о готовящемся Николаевым убийстве Кирова они не знали и к совершению этого преступления не причастны».

Большая часть материалов по делу об убийстве Кирова до сих пор недоступна для исследователей. Тем не менее уже то, что мы знаем, говорит о ложности данных утверждений. Так, Котолынов на допросе 19 декабря, отрицая связь с Николаевым, тем не менее заявил:

«Вместе с тем я признаю, что состоял в организации и был одним из руководителей Ленинградской группы. Я поддерживал связь с Румянцевым и Толмазовым; со мною встречались Звездов, Антонов. Я подтверждаю, что и в прошлом я был одним из руководителей оппозиции и теперь вокруг меня объединялись бывшие участники этой оппозиции. […]

Я признаю, что наша организация несёт политическую и моральную ответственность за выстрел Николаева. Нами создавались такие настроения, которые объективно должны были привести к террору в отношении руководителей партии и правительства. Как активный член этой организации я и лично несу за это ответственность. […]

Уточняю, что мы создавали такие настроения, которые могли объективно привести к террору. Я лично, как член этой организации и один из её руководителей, также несу частично за это ответственность»[5].

А вот очная ставка Юскина с Николаевым 19 декабря 1934 г:

«Вопрос Юскину: Вы предлагали Николаеву организовать террористическое покушение на товарища Сталина и согласились быть участником подготовки такого акта?

Ответ: Да, в беседе с Николаевым я сказал ему, что убить Кирова было необходимо, чтобы убить Сталина.

Вопрос Николаеву: Вы подтверждаете показания Юскина?

Ответ: Да, я подтверждаю их. Я хочу добавить, что в этой беседе Юскин также говорил со мной о поездке в Москву с целью подготовки теракта в отношении Сталина».

«Обвинение Котолынова и Николаева в установлении и поддержании связей с консулом Латвии в г. Ленинграде Бисениексом и получении от него 5000 рублей на нужды контрреволюционной организации также не подтверждается материалами дела».

Здесь Ферр цитирует книгу Мэтью Лено, автор которой придерживается версии, будто Николаев был убийцей-одиночкой, но тем не менее сообщает о наличии свидетельств, что латвийский консул Бисениекс действительно давал деньги Николаеву.

«Бывший работник НКВД Кацафа А. И. на допросах в 1956 г. и 1960 г. показал, что по распоряжению следователя Агранова он находился вместе с Николаевым в камере и охранял его, а также присутствовал при исполнении приговора. Николаев рассказывал ему, что убийство Кирова он совершил по личным мотивам. Следователи Дмитриев и Агранов обещали ему сохранить жизнь, если он будет давать показания о контрреволюционном заговоре. После суда Николаев кричал, что он оклеветал своих товарищей, что ему обещали сохранить жизнь, но обманули. Перед исполнением приговора в отношении Котолынова Агранов и Вышинский требовали от него рассказать “правду”, на что Котолынов ответил: “Весь этот процесс – чепуха. Людей расстреляли, сейчас расстреляют и меня. Но все мы, за исключением Николаева, ни в чём не виновны. Это сущая правда”».

Выясняется, что это тот самый Кацафа, который утром 4 декабря сообщил в рапорте, что во сне Николаев якобы произнёс: «Если арестуют Котолынова, беспокоиться не надо, он человек волевой, а вот если арестуют Шатского – это мелюзга, он всё выдаст»[6]. Если рапорт Кацафы правдив, это непреложное доказательство существования подпольной террористической организации. Если же Кацафа солгал, с тем же успехом он мог лгать и во времена Хрущёва, давая «нужные» показания.

Таким образом, горбачёвская «реабилитация» осуждённых по делу об убийстве Кирова, мягко говоря, неубедительна. Судя по всему, подпольная зиновьевская организация в Ленинграде действительно существовала. С другой стороны, позиция сталинского правосудия тоже не выглядит безупречной – во время следствия и суда многие из подельников Николаева отрицали свою вину. Необходимы дальнейшие исследования, ввод в оборот новых источников. И то, что материалы дела остаются до сих пор засекреченными, наводит на серьёзные подозрения, что нынешние российские власти боятся предать их гласности, дабы не разрушить ещё один антисталинский миф.

Книгу Гровера Ферра вряд ли можно отнести к категории «лёгкого чтива». Говоря словами автора, она предназначена «для тех читателей, которые ищут критического разбора и анализа».

Игорь Пыхалов

Введение

Основные факты никогда серьезно не оспаривались.

Около 4:30 дня 1 декабря 1934 г. Сергей Миронович Киров, Первый секретарь партии большевиков в Ленинграде, вошел в Смольный институт, штаб-квартиру большевистской партии. Киров поднялся по лестнице и пошел по коридору третьего этажа к своему кабинету. Леонид Васильевич Николаев, безработный член партии, стоял в коридоре. Николаев позволил Кирову пройти мимо, а затем бросился к нему сзади, выхватил пистолет и выстрелил Кирову в затылок. Потом Николаев выстрелил себе в голову, но промахнулся и упал без сознания на пол в двух-трех шагах от трупа Кирова.

Николаева схватили на месте. Его допросы начались либо поздно ночью в тот же день, или на следующий день. Сначала Николаев заявил, что он убил Кирова по собственной инициативе и в одиночку, без соучастников, чтобы привлечь внимание к тому, что он считал несправедливым отношением к себе. Спустя два-три дня он начал намекать, что были замешаны и другие. До конца недели Николаев признался, что он был частью заговора подпольной группы членов партии, которые были настроены против Иосифа Сталина и поддерживали Григория Зиновьева, Первого секретаря Ленинграда до Кирова.

Смольный вскоре после убийства

Следователи НКВД обратили теперь внимание на эту группу. Допросы тех, кого назвал Николаев, а потом лиц, которые были названы этими людьми, привели к ряду частичных и нескольким полным признаниям. Через три недели после убийства четырнадцать человек были обвинены в заговоре с целью убийства Кирова. 28–29 декабря их судили, признали виновными и немедленно казнили. Тем временем брат Николаева Петр и жена Николаева Мильда Драуле делали все больше и больше признаний, в которых обвиняли себя, и в марте 1935 г. Драуле судили, осудили и казнили.

* * *

Еще большее значение убийства Кирова раскрылось лишь постепенно на протяжении последующих трех лет. Нити, которые связывали заговорщиков, покушавшихся на Кирова, с Зиновьевым и Каменевым, отслеженные до конца следователями НКВД, привели к трем московским «Показательным судебным процессам» 1936, 1937 и 1938 гг. и к процессу военачальников, известным как «Дело Тухачевского» в 1937 г. Этот последний привел, в свою очередь, к «Ежовщине», также известной как «Большой террор» 1937–1938 гг., в течение которого арестовали и лишили свободы или казнили несколько сотен тысяч советских граждан, большею частью, скорее всего, невиновных.

5 марта 1953 г. Иосиф Сталин умер. За несколько месяцев Никита Хрущев стал самым влиятельным лидером Советского Союза. Через год или около того после смерти Сталина Хрущев начал организацию кампании критики, направленной против Сталина. Большая часть этих усилий должна была объявить, что Сталин сфабриковал фальшивые дела против всех обвиняемых на Московских процессах и в деле Тухачевского.

Хрущев намекнул на это в своем знаменитом «Закрытом докладе» 25 февраля 1956 г. в конце ХХ съезда партии. В этой же речи он подверг сомнению официальную версию убийства Кирова. Внутри партийного руководства Хрущев и его люди способствовали «реабилитации» огромного количества людей, казненных в 30-е годы, включая некоторых обвиняемых на Московских процессах. Хрущев и его люди очень старались найти любые свидетельства, какие только могли, чтобы доказать, что за убийством Кирова стоял Сталин. В конце концов им это не удалось, и они удовольствовались версией, по которой Николаев действовал в одиночку.

Версия, что Сталин приказал убить Кирова, продолжала распространяться, и в нее поверили многие как внутри, так и за пределами Советского Союза. За пределами России версия «это сделал Сталин» продолжала существовать некоторое время благодаря двум книгам (написанным по-английски) хорошо известных историков: Роберта Конквеста, написавшего «Сталин и убийство Кирова» в 1989 г., и Эйми Найт, автора «Кто убил Кирова?» (1997). Но эти труды опираются главным образом на слухи и сплетни. Во время горбачевского периода высокопоставленными партийными чиновниками была сделана еще одна попытка протолкнуть теорию, что Сталин убил Кирова. Эта попытка также не увенчалась успехом из-за совершеннейшего отсутствия свидетельств в ее поддержку. С 1990 г. официально принятой точкой зрения как внутри России, так и большей частью за пределами ее является то, что Николаев действовал один и что Сталин «воспользовался» убийством Кирова, чтобы обвинить бывших или мнимых противников, вынудив их признаться в преступлениях, которые они никогда не совершали, и казнив их и в конечном счете ещё многие тысячи.

В 1993 г. вышла книга Аллы Кирилиной «Рикошет». Это исследование содержит ссылки на скромное количество первоисточников и даже воспроизводит некоторые из них. Кирилина была долгое время руководителем музея Кирова в Ленинграде, на официальной правительственной должности, которая дала ей огромные знания о Кирове, его жизни и его смерти. В 2001 г. эта книга была переиздана как третья часть гораздо более обширного исследования Кирилиной «Неизвестный Киров».

Осенью 2010 г. американский историк Мэтью Лено опубликовал книгу «Убийство Кирова и Советская история», гигантский 800-страничный труд в рамках престижной серии издательства «Йель Юниверсити Пресс» «Анналы коммунизма». Хотя Лено признает, что обязан труду Кирилиной, его книга гораздо больше, с гораздо большим количеством ссылок на первоисточники. Книга Лено даже больше, чем книга Кирилиной (которая по своей сущности содержит много отступлений от темы) основана на фактах или кажется таковой. Она содержит переводы (полные или частичные) 127 документов, многие из них – первоисточники для расследования убийства Кирова.

Проблема. Книги и Кирилиной, и Лено содержат свидетельства – тексты многих исходных документов и ссылок на еще другие. Оба исследователя приходят к одному и тому же выводу: что убийца Кирова Николаев был «убийцей-одиночкой» и что всех остальных, обвиненных в соучастии в убийстве, «подставили», ложно обвинили, вынудили дать ложные признания, в которых они возлагают вину на себя.

Если бы книга Кирилиной или более свежий и более подробный труд Лено разрешили дело об убийстве Кирова, настоящее исследование, вероятно, было бы ненужным. Однако любой внимательный читатель тотчас заметит, что ни Кирилина, ни Лено совершенно не доказывают этот вывод. Хотя они цитируют большое количество первоисточников, лишь два из них так или иначе подтверждают гипотезу, что Николаев был «убийцей-одиночкой». Существуют серьезные проблемы (неувязки) с обоими документами. Все остальные документы-первоисточники подтверждают первоначальный вывод, к которому пришли в то время НКВД, обвинение и суды: что Николаев был членом подпольного зиновьевского террористического заговора, связанного с другими подобными заговорщическими группами.

Наша цель в настоящей книге – разрешить дело об убийстве Кирова: объективно пересмотреть все данные с должным скептицизмом и без каких-либо предвзятых выводов. Главный вывод нашего исследования в том, что Николаев вовсе не был «убийцей-одиночкой»; что Кирова убила подпольная зиновьевская организация заговорщиков, членом которой и был Николаев.

Единственный разумный способ приблизиться к убийству Кирова – это начать с исследований Кирилиной и Лено. Эти две книги определяют нынешнее состояние исследований по этому вопросу. Каждая содержит много ценных фактических материалов, которые должен полностью учесть любой будущий исследователь. Мы изучаем каждый из этих трудов подробно – труд Кирилиной в одной главе, а более обширный и более претенциозный труд Лено в нескольких главах. Мы критически анализируем самые значительные упущения в каждой книге.

Мы приходим к выводу, что оба автора начали с предвзятой мысли, которая также является сегодня официальной позицией правительства России, как это было при предшествовавшем ему режиме Горбачева: что был виноват один Николаев, а всех остальных «подставили». Однако этому выводу противоречат все факты, как показывает изучение этих данных. Мы рассматриваем и раскрываем ошибки, которые допускают Кирилина и Лено, их ошибочные рассуждения и неправильное толкование первоисточников, которые приводят их к неверному выводу.

Мы также обращаемся к большому количеству фактов, которые относятся непосредственно к делу Кирова, но которые не используют ни Кирилина, ни Лено. Возможно, не случайно, что все эти факты подтверждают гипотезу, что Николаев действительно был частью зиновьевского заговора – то есть вывод, к которому пришли советское обвинение и правосудие в 1930-е годы.

Мы не пытаемся объяснить тот факт, что Кирилина и Лено делают множество ошибочных предположений, ошибок в рассуждениях и аргументации и опускают в своих размышлениях важные данные. Трудно представить себе, что эти ученые допустили столько вопиющих ошибок, не заметив их – то есть трудно поверить, что некоторые из них не были сделаны намеренно, чтобы попытаться «притянуть за уши» свои выводы к прокрустову ложу предвзятого «официального» вывода, что виновен был лишь Николаев.

Однако легко недооценить влияние твердо устоявшейся, привилегированной, пристрастной системы анализа на умы ученых. Поистине велико и давление, как психологическое, так и академическое, оказываемое с целью получения вывода, приемлемого для ведущих фигур в области советской истории, а также для чиновников в России, которые контролируют доступ к архивам. Поэтому затруднения в профессиональном (или каком-либо другом) плане при получении вывода, который как бы хорошо не был продемонстрирован, будет неприятен для влиятельных сил в архивных, политических и академических кругах, понятны для любого, кто знаком с высокой политизированностью советской – и более того – всей коммунистической истории.

Мы уделяем очень большое внимание анализу и детализации недостатков исследований Кирилиной и Лено. Мы посвящаем особое внимание ключевым деталям аргументов Кирилиной и Лено – «первому признанию» Николаева и, в случае Лено, статье Генриха Люшкова в японском журнале «Кайдзо» 1939 г. Это необходимо, чтобы «подготовить почву» – установить, что эти наиболее авторитетные труды по этому делу не смогли разрешить вопрос об убийстве Кирова. Наша задача подобна задаче архитектора, который, когда его позвали произвести инспекцию строения, обнаруживает, что его конструкция до самого фундамента настолько полна изъянов, что все здание нужно разрушить до основания и возвести на его месте качественное строение. Как только мы установили, что исследования и Кирилиной, и Лено некомпетентны, и что любое объективное расследование убийства Кирова нужно начать снова с самого начала, мы приступаем к этой задаче.

Проблема, которая встает перед каждым, кого интересует убийство Кирова, заключается в том, что Российское правительство продолжает держать под грифом «совершенно секретно» большую часть материалов следствия по убийству Кирова, а также последующих и связанных с ним следствий по Кремлевскому делу, по трем московским «показательным процессам» и по делу Тухачевского.

В России существует предписанное законом 75-летнее ограничение на истечение срока (секретности) в отношении документов, которые должны быть рассекречены и преданы огласке. Многие документы 1930-х годов действительно стали достоянием гласности. Однако большинство следственных материалов, связанных со всеми этими предполагаемыми заговорами, все еще остаются под грифом «совершенно секретно» и недоступны даже доверенным ученым. Тем не менее столько первоисточников было опубликовано за последние 20 лет, что мы утверждаем: у нас есть достаточно данных, чтобы окончательно разрешить дело об убийстве Кирова.

Результаты. В полезном обсуждении хрущевской кампании по «реабилитации» тех, кто был осужден за соучастие в убийстве Кирова, Лено правильно располагает дело Кирова в основании процессов 1930-х годов по делу заговорщиков в Советском Союзе.

Если официальные обвинения в первых двух процессах – что бывшие сторонники Зиновьева устроили заговор, чтобы убить Кирова – были полностью фиктивны, то официальные обвинения во всех последующих показательных процессах разваливаются… Но если была какая-то доля правды в обвинении, что зиновьевцы устроили заговор с целью убийства Кирова, то это сохраняло возможность доказательства того, что более поздние обвинения были также обоснованы, по крайней мере, частично (Л 591–592).

Лено правильно понимает последствия дела Кирова. Хрущев стремился разоблачить на тот момент каноническую версию советской истории в 1930-е годы и создать иную версию, новую от начала до конца, по которой Сталин был преступником, который оклеветал и казнил огромное количество невинных членов партии. Чтобы создать эту новую историю, ему пришлось начать с того, чтобы полностью переписать дело Кирова.

Затем Лено цитирует некоторые из ложных утверждений, на которые пошли Хрущев и его сторонники, чтобы убедить более просталинских членов Президиума партии, что все те, кто были признаны виновными в убийстве Кирова, за исключением Николаева, были невиновны, их «подставили». Однако, как мы покажем, Лено все-таки слишком доверчив ко лжи Хрущева. По словам Лено, Хрущев и его приспешники в основном были правы, делая в одном секретном отчете вывод, что Николаев действовал один, хотя они и скрыли многие улики, уничтожили другие и в целом солгали в своем исследовании.

Хрущев сознавал, что полное переписывание Советской истории делало необходимым полное изменение приговоров в деле Кирова. Правильно и обратное: чтобы восстановить первоначальный приговор в отношении подсудимых в декабре 1934 г., процесс по делу Кирова предполагает, что обвиняемые в делах о заговорах, которые последовали за ним – процесс Московского центра в январе 1935 г., Кремлевское дело 1935 г., три московских «показательных» процесса 1936, 1937 и 1938 гг. и процесс по делу Тухачевского в июне 1937 г. – могли вполне быть виновными. Поскольку все три «показательных» процесса вовлекли Льва Троцкого, это увеличивает вероятность того, что Троцкий мог тоже быть виновным. Это также наводит на мысль, что другие партийные лидеры, которых судили и казнили на закрытых процессах, или хотя бы немногие из них тоже могли быть виновными.

Короче говоря, вся постхрущевская парадигма Советской истории, которую мы здесь называем, краткости ради, «антисталинской» системой взглядов или, проще, «антисталинской парадигмой», находится под угрозой из-за расследования дела об убийстве Кирова, при этом некоторые из ее опорных «фактов» сомнительны и не внушают доверия. Это вызвало бы переоценку одной из крупных исторических фигур 20-го столетия, Иосифа Сталина, и, следовательно, всей истории Советского Союза, в которой Сталин и период его власти являются очень важной частью.

Перемена парадигмы такого масштаба поколебала бы любую академическую дисциплину. Можно утверждать, что особенно угрожающим это было бы в такой явно политически перегруженной области, как исследование коммунизма, жизненно-важной частью которого неизбежно является Советская история. Наверно, неудивительно, что немногие ученые желают столкнуться лицом к лицу с перспективой отстаивать такие изменения. Как мы утверждаем в настоящем исследовании, в своем «Введении» Лено уверяет своих читателей в том, что он непреклонный антикоммунист и антисталинист, несмотря на то, что он и делает вывод, что в этом конкретном случае Сталин невиновен, поскольку не отдавал приказа убить Кирова.

То, что Лено почувствовал необходимость опубликовать то, что можно было бы назвать заявлением о его «политической надежности» только потому, что он пришел к выводу, что совокупность улик показывают, что Сталин не совершал определенного преступления, в котором его подозревали другие, и несмотря на то что и Советский режим под руководством Горбачева, и Российское правительство с тех пор согласны в этой оценке, свидетельствует о напряженной политической и моральной атмосфере, окружающей практически любой вопрос истории сталинского периода.

Дело об убийстве Кирова – это одна из небольшого числа кардинальных и, таким образом, «актуальных» проблем в Советской истории. Среди других таких проблем: Московские процессы, «Большой террор» (известный также под более точным названием «Ежовщины») и «Закрытый доклад» Никиты Хрущева перед XX партсъездом в 1956 г. Все эти события неразрывным образом связаны с «делом Кирова».

Конечно, есть и другие важные события в Советской истории этого периода, такие как коллективизация, голод 1932–1933 гг., Пакт Молотова-Риббентропа и бойня в Катынском лесу, которые не связаны с делом Кирова, за исключением того момента, насколько все они касаются сталинского руководства. И тем не менее убийство Кирова является фундаментальным для нашего понимания как элитарной, так и массовой политики 1930-х годов в СССР и фактически судьбы самого социализма.

Мнение, что Киров был убит «убийцей-одиночкой» и, следовательно, Сталин ложно обвинил всех остальных из тех, кого обвинили в соучастии и заговоре, является фундаментальной частью антисталинской системы взглядов. Это, в свою очередь, означает, что многие люди – некоторые из них влиятельные в науке и даже в политике и средствах массовой информации – будут недовольны любыми исследованиями, которые усомнятся в этой системе взглядов, невзирая на доказательную базу таких исследований. Историческая легитимность не только России, но и других постсоветских государств строится на очернении сталинского периода и на определенных основных событиях, на которые ссылаются, чтобы оправдывать это очернение. Идеология антикоммунизма, всегда восторженно поддерживаемая по очевидным причинам мощными капиталистическими силами, также связана с очень отрицательной трактовкой всякого рода коммунизма, особенно сталинского.

Поэтому неудивительно, что ученые остерегаются делать выводы, которые окажутся непопулярными в важных кругах. Могущественные научная, экономическая и политическая элиты, элита средств массовой информации и другие влиятельные элиты решительно настроены поддерживать негативные исторические представления о Сталине и Советском Союзе его эпохи. В то же время нет соответствующих влиятельных заинтересованных людей, который могли бы спокойно, а тем более благосклонно рассмотреть более положительные трактовки. Очевидно, что нет влиятельных заинтересованных групп, которые поддержали бы объективное исследование, чтобы узнать правду с помощью лучшей методики, «а там уж как получится».

При рассмотрении с этой точки зрения возможно менее удивительно, чем это могло бы быть в противном случае, что до настоящего исследования ни один ученый никогда не подходил к данным первоисточникам в деле по убийству Кирова объективно и не решал это дело, словно это была просто еще одна историческая, хотя и захватывающая, задача. Каковы бы ни были их причины, но ни Кирилина, ни Лено не сделали этого. Улик, которые они сами приводят, – не говоря уже об очень большом количестве данных из первоисточников, которые им бесспорно известны, но которые они просто опустили, – достаточно для доказательства того, что их выводы неправильны. На основании этих доказательств просто не может быть никаких сомнений, что Киров был убит в результате заговора подпольных террористов-зиновьевцев.

Наш анализ. Данное исследование начинается с подробного обзора двух самых недавних научных исследований дела Кирова – Кирилиной и Лено. Эти две книги также единственные, авторы которых получили допуск к многим первоисточникам и обращаются к ним. Ни одно исследование дела Кирова до Кирилиной не могло воспользоваться первоисточниками, которые были обнародованы после распада Советского Союза в 1991 г.

Мы посвящаем гораздо больше внимания исследованию Лено 2010 г., потому что оно все-таки новее, а, кроме того, гораздо полнее. Лено переводит целиком или обычно частично большое количество важных исходных документов. Лено также откровенно обращается к книге Кирилиной. Его исследование – самое свежее и наиболее авторитетное исследование убийства Кирова на сегодняшний день. Как мы покажем, исследование Лено характеризуется очень серьезными изъянами. Тем не менее, из-за беспрецедентного доступа Лено к материалам-первоисточникам и исключительному объему его исследования любой пересмотр убийства Кирова нужно начинать с подробной критики версии Лено. Мы посвящаем ему несколько глав.

Мы подробно исследуем ряд особенно важных первоисточников. Некоторые, такие как первый допрос Николаева, также рассматриваются как Кирилиной, так и Лено. Другие, такие как статья Генриха Люшкова в апрельском номере японского журнала «Кайдзо» 1939 г., исследует лишь Лено. Мы, кроме этого, изучаем третью многочисленную группу очень важных доказательных документов, которые являются важным свидетельством в убийстве Кирова и тем не менее были полностью проигнорированы Кирилиной и Лено, хотя они знали или, по крайней мере, должны были знать о них.

В заключительной главе мы рассказываем в общих чертах то, что мы считаем главными выводами и следствиями нашего исследования – что версия об убийстве Кирова, постепенно раскрытая на процессах декабря 1934 г. – января 1935 г., на допросах по Кремлевскому делу (в этом случае у нас нет судебных протоколов) и досудебных и судебных материалах Московских «показательных судов» 1936, 1937 и 1938 гг., в основном правдива. Заговоры, на которые ссылались на этих процессах, действительно существовали, и убийство Кирова было одним из проявлений этих заговоров. Этот вывод диаметрально противоположен единодушному мнению ученых со времен хрущевской эпохи как внутри, так и за пределами СССР/России.

Мы сознаем, что этот вывод будет крайне неприятен, даже неприемлем для некоторых ученых в сильно политизированных областях Советской и коммунистической истории. Тем не менее при том документальном материале, который мы имеем, это единственно возможный объективный вывод.

Данное исследование убийства Кирова – одно из ряда недавних исследований, заключения которых стремятся опровергнуть «антисталинскую» систему взглядов исключительно на доказательной основе. Мы делаем вывод, что новая история Советского Союза в эпоху Сталина, разительно отличающаяся от версии, имеющей хождение с хрущевской эпохи, сейчас заменяет «антисталинскую» парадигму исключительно на основании фактических доказательств.

Глава 1
Книга Кирилиной

В своей вводной главе Лено заявляет, что он «больше всего обязан Алле Кирилиной, наиболее компетентному ученому в мире по вопросу убийства Кирова» (Лено, стр. 15 [далее в книге – Л 15]). Книга Кирилиной называлась «Рикошет» – этим названием она хотела сказать, что хотя Николаев был «убийцей-одиночкой», но пуля, которая убила Кирова, «срикошетила», убив многих других. Эта книга Кирилиной вошла как третья часть в ее более обширное исследование «Неизвестный Киров», опубликованное в 2001 г. (при цитировании мы будем ссылаться на это издание – как более свежее).

Для наших нынешних целей исследование Кирилиной убийства Кирова и его последствий важно, потому что Лено признает, что он много извлек из него. Мы рассмотрим «Рикошет» Кирилиной с двух точек зрения. Во-первых, мы продемонстрируем, что Кирилина не разрешила – более того, кажется, она даже не попыталась разрешить – вопрос об убийстве Кирова. Во-вторых, мы подчеркнем некоторые важные факты, которые приводит Кирилина и которые опустил или скрыл Лено, а также материалы, которые отсутствуют в гигантском исследовании Лено.

С хрущевской эпохи и особенно с более позднего горбачевского периода официальная точка зрения на убийство Кирова заключается в том, что убийца, Леонид Николаев, был «убийцей-одиночкой». Кирилина, Лено и практически все остальные «главные» ученые, работающие в области истории, приняли эту официозную точку зрения, из которой следует вывод, что Московские процессы были «подделками», а подсудимые – невиновными, несправедливо казненными Сталиным.

С. М. Киров

Складывается впечатление, что ученые-антикоммунисты приняли эту позицию лишь по идеологическим причинам. В настоящем исследовании мы показываем, что нет абсолютно никаких оснований для такого утверждения, и есть огромное количество улик, его опровергающих.

Кирилина начинает с допущения, едва ли не всеобщего среди большинства историков советского периода, что Московские процессы были судебными инсценировками, «фальсификациями» (К 205). Проблема с этим допущением заключается в том, что оно в основном предопределяет остальную часть исследования Кирилиной. Убийство Кирова играет очень заметную роль во всех трех публичных Московских «показательных» процессах 1936, 1937 и 1938 гг. Если предположить, что Московские процессы были инсценировками суда над невинными людьми, то не может существовать ни одного сообщника или соучастника преступления, совершенного Николаевым. Поскольку никто больше всерьез не верит, что Кирова велел убить Сталин, единственная остающаяся возможность, которую позволяет вышеупомянутое допущение того, что процессы были фальсификациями, состоит в том, что Николаев должен был действовать в одиночку.

Короче говоря, Кирилина «считает заранее решенным вопрос» об убийстве Кирова. Она не выдвигает гипотезу и не намеревается затем установить, подтверждают ли имеющиеся сведения эту гипотезу или какую-либо другую. Наоборот, она с самого начала допускает, что Николаев действовал в одиночку. Как мы продемонстрируем, Лено тоже поступает так. Подобно Лено, Кирилина цитирует множество документов, к которым она получила доступ первой из ученых. Эти документы очень интересны и важны. Более того, они вовсе не подтверждают ее предвзятый вывод.

Мы вкратце рассмотрим некоторые примеры того, что кажется проявлением некомпетентности в книге Кирилиной. Мы также укажем некоторые ложные утверждения, которые кажутся преднамеренными. Конечно, некая форма злоупотребления внутренне присуща такому труду, как труд Кирилиной, задачей которого декларируется рассказать читателям правду, «раскрыть преступление», но вместо этого приводятся пристрастные аргументы в пользу предвзятого вывода.

Более того, когда предвзятый вывод идет вразрез практически со всеми фактами, которые у нас есть, – а у нас огромное количество фактического материала о смерти Кирова – автор, преисполненная решимости отрицать этот факт и вместо этого поддержать версию событий, которая на каждом шагу противоречит доказательствам, вынуждена использовать любые способы в своей попытке исказить или скрыть истину. То, что кажется объективному читателю некомпетентностью, может также оказаться, как и намеренная ложь, скорее попыткой убедить и обмануть, нежели несомненной неспособностью, невежеством или чистейшей некомпетентностью.

Некомпетентность

Подобно Лено, труд которого мы рассмотрим позже, Кирилина делает ряд небрежных ошибок:

1. Она приводит газетное сообщение, где утверждается, что А. Я. Вышинский, обвинитель на Московских процессах и помощник обвинителя на процессе по делу об убийстве Кирова в декабре 1934 г., считал «признание царицей всех доказательств» (К 219).

Газета «Московский комсомолец в Питере» в номере за 6–13 декабря 2000 года опубликовала небольшую заметку, посвященную убийству Кирова. В ней подвергается сомнению, что убийство Кирова совершил Николаев, утверждается, что в основе тогдашнего признательного показания Николаева лежит неправильная концептуальная позиция генерального прокурора СССР А. Я. Вышинского, считавшего признание «царицей всех доказательств»…

Эта «утка» была опровергнута уже давно. Речь А. Я. Вышинского перед Пленумом Центрального Комитета в феврале-марте 1937 г., опубликованная в 1995 г., особенно критикует намерение полагаться на признания вместо других доказательств. В своей более поздней работе «Теория судебных показаний в советском суде» (Москва, 1941) Вышинский снова подвергает особой критике римско-католическую инквизицию. В одной из последних глав (раздел 3) Вышинский критикует то, что признание, даже когда оно получено под пыткой, считалось «царицей доказательств» в XV и XVI веках в Европе.

Способы «доказывания» были также чрезвычайно просты и своеобразны; наиболее надежным способом «доказывания» считалось применение физических страданий, пытки, под ударами которой легче всего было получить от обвиняемого собственное признание, почитавшееся «лучшим всего света доказательством», «царицей доказательств».

Хотя Кирилина критична в отношении других утверждений в этой статье, она никогда не подчеркивает ошибку автора (Бастрыкина) в ложном приписывании Вышинскому того, против чего сам Вышинский решительно возражал.

2. На с. 342 Кирилина заявляет:

Замечу, что эти слова впервые произнес Ягода на процессе право-троцкистского блока в 1938 году.

Протокол процесса не только демонстрирует, что Ягода никогда не произносил этих слов, но и что, напротив, Ягода определенно отрицал это. Ягода заявил на досудебных допросах, что его проинформировали об освобождении лишь после того, как это случилось. Мы еще подробно обсудим этот пункт в другой главе настоящего труда.

3. На с. 342–343 Кирилина снова настаивает:

Запорожец не имел никакого отношения к освобождению Николаева 15 октября, цитируя в качестве свидетельства свидетеля хрущевской эпохи Аншукова, который дал показания, что Запорожец (в то время) лежал в больнице в гипсе.

Однако Ягода никогда не заявлял, что Запорожец был в Ленинграде во время задержания Николаева 15 октября 1934 г. Напротив, в досудебном допросе от 19 мая 1937 г. Ягода заявил, что он «лично не давал никаких распоряжении о том, чтобы избавиться от Борисова. Запорожца в то время вообще не было в Ленинграде» (Генрих Ягода 184). На том же допросе Ягода показал, что он узнал о готовящейся попытке убийства Кирова от Енукидзе после конференции по поводу заговора право-троцкистско-зиновьевского блока летом 1934 г. Вот что отвечал тогда сам Ягода:

Ответ: Я вызвал из Ленинграда Запорожца (зам. ПП), сообщил ему о возможности покушения на Кирова и предложил ему не препятствовать этому.

Ответ: Об этом мне сообщил Запорожец спустя некоторое время после освобождения Николаева.

Вопрос: Что он Вам сообщил?

Ответ: Запорожец был в Москве, зашел ко мне и рассказал, что сотрудниками Оперода в Ленинграде был задержан некий Николаев, который вел наблюдение за машиной Кирова. Он был доставлен в ПП и у него после обыска у Губина были обнаружены материалы, свидетельствующие о террористических намерениях. Об этом доложил ему Губин, и Запорожец освободил Николаева (Генрих Ягода 181, 183).

Таким образом, Ягода никогда не заявлял, что Запорожец был в Ленинграде 15 октября, когда был задержан Николаев. Том «Генрих Ягода» был опубликован в 1997 г., книга Кирилиной «Неизвестный Киров» вышла четыре года спустя – в 2001 г. У Кирилиной было предостаточно времени ознакомиться с вышеупомянутым томом и понять, что заявление Аншукова не противоречит показаниям Ягоды. Она этого не сделала.

И. В. Запорожец

4. На с. 369 Кирилина замечает, что по закону от 1 декабря 1934 г. дела по террористам должны были рассматриваться без защитников и без права обжалования. Затем она отмечает, что на Московском процессе в августе 1936 г. защита была фактически разрешена, но права обжалования не предоставили.

По постановлению ЦКК от 1 декабря 1934 года предусматривалось вести дела террористов без защитников, при закрытых дверях, без права апелляции. На московском же процессе 1936 года есть и адвокаты, и публика. Возможно, это отступление от постановления и предоставление подсудимым права обжаловать приговор были «гарантией» Сталина в сговоре с обвиняемыми?

В таком случае воспользоваться этим правом им не дали. В ночь с 23 на 24 августа 1936 года суд объявил приговор, и в ту же ночь прямо из зала суда их увезли на расстрел (К 369).

Это неправда. После рассмотрения дела в суде апелляции ряда обвиняемых на процессе 1936 г., включая Зиновьева, Каменева, И. Н. Смирнова и Натана Лурье, были опубликованы на с. 3 газеты «Известия» от 2 сентября 1992 г., за несколько лет до выхода книги Кирилиной. У Кирилиной не было повода заявить, что этим обвиняемым отказали в праве апелляции. Либо Кирилина придумала этот «факт», либо слепо списала его из какого-то другого источника.

Ложные утверждения

Вдобавок к ошибкам таким, как вышеупомянутые, которые можно, вероятно, приписать некомпетентности или невнимательности, Кирилина делает много заявлений, которые точнее можно описать словами «намеренно вводящие в заблуждение» или «ложные утверждения». Все они являются попытками деакцентировать или игнорировать факты, которые подтверждают существование заговора, в который был вовлечен Николаев.

Кирилина отмечает, что на допросе 6 декабря 1934 г. Николаев

…впервые показал, что Котолынов и Шатский являются участниками «Террористического акта», но не привел в подтверждение ни одного конкретного доказательства.

В пользу (в подтверждение) этого она цитирует статью Ю. Седова «Безвинно казнённые» («Труд», 4 декабря 1990 г.). Но даже Седов не требовал «конкретных доказательств» от человека, дававшего признание в тюрьме (К 277).

Требование Кирилиной «конкретных доказательств» непорядочно. Ожидает ли она, в самом деле, что Николаев принес бы с собой лист бумажки, подписанный Котолыновым или Шатским, с их согласием участвовать в убийстве Кирова? Фраза «но не привел в подтверждение ни одного конкретного доказательства» – это «отговорка» – признак того, что Кирилина слишком хорошо сознает слабость своего доказательства, попытка отвергнуть факты, которые доказывают ложность ее предположения.

Через несколько страниц Кирилина ссылается на допрос Николаева 20 декабря 1934 г., во время которого Николаев заявил, что обращался к латвийскому консулу в Ленинграде как за деньгами, так и для того чтобы попросить его связаться с Троцким от имени их группы. Кирилина говорит, что это «не подтверждается документами». Это еще одна «отговорка» – словно у пребывающего в заключении Николаева могли быть либо при себе, либо где бы то ни было еще документы, свидетельствующие об этом (К 280). Однако это утверждение Николаева вызывает интерес и требует дальнейшего рассмотрения.

По словам Кирилиной, Николаев заявил в признании от 4 декабря 1934 г., что

«он был членом подпольной, контрреволюционной организации», что ее «участники стояли на платформе троцкистско-зиновьевского блока», «с Кировым у бывшей оппозиции имеются свои особые счеты в связи с той борьбой, которую он организовал против ленинградских оппозиционеров» (К 281).

Нам известно с начала 1980-х годов из собственных рукописей Троцкого, что действительно существовал самый настоящий «право-троцкистский блок», в который входили Зиновьев и Каменев.

Кирилина заявляет:

«Кстати, никто из тех, кто дал показания о «ленинградском центре», в числе его членов не назвали ни Николаева, ни Шатского» (К 283).

Это просто ложь. В протоколе допроса Звездова 12 декабря в книге Лено мы читаем:

«Вопрос: Расскажите нам о членах Центра и остальных филиалах Ленинградской организации.

Ответ: Членами являются следующие лица:

1. Ленинградский Центр:

а. Румянцев Владимир – глава организации.

б. Котолынов Иван.

в. Царьков Николай.

…

к. Николаев Леонид» (Л 310).

Возможно, это – случай небрежности или некомпетентности со стороны Кирилиной, а не намеренная ложь.

Трое из них, арестованных и осужденных наряду с Николаевым за убийство Кирова – Левин, Сосицкий и Мясников, были троцкистами (К 290). Именно это и признает Лено в своей трактовке события, даже подчеркивая, что есть какие-то свидетельства, что латвийский консул Бисениекс действительно давал деньги Николаеву. Бисениекс никогда не отрицал того, что встречался с Николаевым (Л 282–283). Более того, Николаев говорил как оппозиционер. Мы знаем, что некоторые другие, арестованные в связи с этим делом, такие, как Евдокимов и Горшенин, говорили так же. Было бы естественно для заговорщиков нижнего уровня искать связи с Троцким.

Как отмечает Кирилина, НКВД тоже на тот момент не рассматривало свидетельства о группе, связанной с Троцким (К 291). Но заявление Николаева о том, что он просил, чтобы его связали с Троцким, естественно, показалось бы им стоящим того, чтобы расследовать его. Следователи обучены доводить до конца каждую возможную линию следствия. А это, конечно, не свидетельство против существования заговора!

В отношении процесса Зиновьева и Каменева 1936 г. Кирилина утверждает, что не было никаких вещественных доказательств:

И вновь на процессе не было приведено ни одного документа, ни одного вещественного доказательства, не был вызван ни один свидетель со стороны. Все обвинение построено исключительно на самооговорах подсудимых… (К 367).

Затем на с. 368–369 Кирилина сопоставляет отрывки из январского процесса Зиновьева и Каменева 1935 г. с некоторыми отрывками из стенограммы августовского процесса 1936 г. Этот раздел книги Кирилиной взят непосредственно из «Бюллетеня Оппозиции» Троцкого № 52 за октябрь 1936 г. Кирилина даже копирует слово в слово заявление Троцкого о том, что

На… процессе не было приведено ни одного документа, ни одного вещественного доказательства.

Затем Троцкий признал, что гондурасский паспорт В. Ольберга, с которым он нелегально въехал в СССР и который, по его показаниям, был получен с помощью немецких троцкистов, стал одним из «вещественных доказательств». Кирилина скрывает эту часть заявления Троцкого от своих читателей, и таким образом лжет, ибо, по крайней мере, одно «вещественное доказательство» было представлено на процессе.

Кроме того, мы знаем, что сам Троцкий обманывал своих читателей в этой дискуссии об августовском Московском процессе 1936 г., как он сделал в обсуждении убийства Кирова в № 41 «Бюллетеня Оппозиции». Ведь Троцкий и его сын Лев Седов обсуждали друг с другом «блок» троцкистов, зиновьевцев и других. Этот блок был действительно образован в 1932 г., в точности так, как утверждается в свидетельских показаниях на Московском процессе 1936 г. Седов проинформировал отца, что Зиновьев и Каменев были частью блока.

Все это Троцкий и его сын публично отрицали. Это было вполне естественно, даже необходимо, ибо им нужно было сохранить подпольный заговор в СССР. Но эта информация о блоке была раскрыта и предана огласке историком Троцкого Пьером Бруэ в 1980 г.! Затем в 1991 г. это снова обсуждалось в статье в советском журнале «Вопросы истории КПСС» американским историком Арчем Гетги. Еще раз эта информация была опубликована в 1995 г. Вадимом Роговиным, который процитировал ее.

Книга Кирилиной была издана в 2001 г. Она все-таки знала либо должна была знать о блоке и проинформировать своих читателей.

В качестве последнего примера нечестности Кирилиной рассмотрим следующее:

В японском журнале «Киицо» в апреле 1939 года Люшков публикует материалы, в которых категорически отвергает причастность Ягоды к заговору против Кирова. Люшков находился на Литейном пр., д. 4, в НКВД – рядом с Аграновым, когда Сталин позвонил последнему и приказал направить Борисова для допроса в Смольный. Агранов сразу же отдал соответствующее распоряжение. С момента звонка Сталина до момента аварии машины с Борисовым, как указывал Люшков, прошло всего 30 минут. И можно согласиться с мнением Люшкова: этого времени просто недостаточно для организации убийства Борисова (К 353).

Это может быть только намеренно ложное утверждение.

Как на досудебных допросах, так и на процессе Ягода неоднократно настаивал на том, что он не имеет никакого отношения к смерти Борисова, в то же самое время настаивая также на том, что он действительно был вовлечен в заговор с целью убийства Кирова. Кирилина ссылается на отсутствие соучастия Ягоды в первом как доказательство против признания Ягоды во втором.

Кирилина, очевидно, никогда не читала статью Люшкова в журнале «Кайдзо» за апрель 1939 г. Если бы она читала, то она бы заметила, что Люшков настаивал на том, что Ягода был действительно вовлечен в заговор – чтобы заставить Зиновьева и Каменева ложно сознаться в убийстве Кирова на августовском процессе 1936 г. по их делу[7]. Люшков также заявлял, что Шатский был единственным соучастником Николаева в заговоре для убийства Кирова. Кирилина, несомненно, не опустила бы эти важные детали статьи Люшкова, если бы она действительно читала ее. Она сумела убедить читателей, будто она знакома со статьей Люшкова, в то время, как она ее и в глаза не видела.

Г. Г. Ягода

В своем исследовании Лено цитирует со всеми подробностями статью Люшкова в «Кайдзо», выдвигая ее в качестве самого веского доказательства, имеющегося на данный момент, что Николаев был «убийцей-одиночкой». В одной из дальнейших глав настоящего труда мы также рассмотрим статью в «Кайдзо» и продемонстрируем, что ее трактовка Лено неверна. Однако Лено явно читал статью Люшкова. Это так же ясно, как то, что Кирилина ее никогда не читала.

У Кирилиной и Лено одна и та же цель: представить Николаева убийцей-одиночкой. Вероятно, самый действенный способ поддержать предвзятую идею – это замолчать факты, которые не подтверждают ее. В деле убийства Кирова так много доказательств заговора, что, если бы все их просто скрыть, не осталось бы почти ничего. Поэтому вдобавок к умолчанию о доказательствах, мешающих предвзятому выводу, нужно применить другую методику направления мысли читателя по ложному пути.

Лено сообщил нам, что он считает Кирилину величайшим экспертом по убийству Кирова. Он много раз ссылается на книгу Кирилиной, и ему следовало бы сослаться на нее в некоторых местах, где он не сделал этого. Однако Лено также опустил некоторые доказательства, которые приводит Кирилина. Лено облек свои аргументы в несколько иную и, вероятно, более точную форму. Обычно, когда он пропускает доказательства Кирилиной, мы можем четко различать его метод.

Финансовое положение Николаева

Кирилина искренне признает факт, что Николаев не испытывал финансовых трудностей в 1934 г. Она ссылается на допрос матери Николаева, Марии Тихоновны, 11 декабря 1934 г.

В материальном положении семья моего сына Леонида Николаева не испытывала никаких затруднений… Дети были также полностью обеспечены всем необходимым, включая молоко, масло, яйца, одежду и обувь (К 238).

Кирилина цитирует этот отрывок из статьи «Следствие и судебные процессы…» Ю. Жукова, в которой он несколько полнее:

В материальном положении семья моего сына Леонида Николаева не испытывала никаких затруднений. Они занимали отдельную квартиру из трех комнат в кооперативном доме, полученную в порядке выплаты кооперативного пая. Дети были также полностью обеспечены всем необходимым, включая молоко, масло, яйца, одежду и обувь. Последние 3–4 месяца Леонид был безработным, что несколько ухудшило обеспеченность его семьи, однако даже тогда они не испытывали особой нужды[8].

Лено даже не упоминает этот допрос и отрывок, возможно, потому что он настаивает на том, что нужда была важнейшим фактором, побудившим Николаева стать «убийцей-одиночкой».

Лено пишет, что «Николаев отчаянно нуждался в деньгах осенью 1934 г.» (Л 299). Даже если так – а только что приведенные факты подвергают это утверждение серьезному сомнению – отчаянная нужда в деньгах не обязательно означает нищету. Лено также цитирует обвинительное заключение против Николаева:

Показаниями допрошенных по настоящему делу в качестве свидетелей ряда лиц и в том числе матери обвиняемого Л. Николаева – М. Т. Николаевой и его жены – Драуле Мильды следствие установило, что обвиняемый Николаев материальной нужды в этот период времени не терпел, как не терпела нужды и его семья (Л 350).

Любой, читавший только книгу Лено, не имел бы представления, откуда появилось это показание, и мог бы предположить, что оно сфабриковано НКВД, а не является свидетельским показанием его матери и фактически представляет точку зрения самой Кирилиной.

Кирилина продолжает:

Несомненными признаками благосостояния семьи являлось и то, что сам Л. В. Николаев имел велосипед (это служило признаком определенного достатка в те годы), а в 1933–1934 гг. Николаевы снимали частную дачу в таком престижном районе, как Сестрорецк (К 238).

Николаева даже оштрафовали на 25 рублей, а партия приказала заплатить еще 19 рублей сверху за то, что он сбил велосипедом прохожего (К 242–243). Кирилина приводит факты, что у Николаева всегда была хорошая, даже легкая работа, и он никогда не был безработным до его увольнения из Института истории партии в апреле 1934 г. Она предполагает, что у Николаева, наверное, были хорошие связи, чтобы его рекомендовать на такие работы (К 244–245). Ни Кирилина, ни Лено не пытаются объяснить эти «хорошие связи», что наверняка сделал бы любой следователь. Возможно, они не желают предполагать, что эти хорошие связи были через зиновьевцев, которых позднее судили и осудили с ним по убийству Кирова. Жена Николаева Мильда Драуле также имела сравнительно хорошо оплачиваемую работу (К 246).

Если Николаев действительно считал, что он нуждается в деньгах, то эта нужда была субъективной. Он с семьей все еще снимал частную дачу в течение лета, когда был безработным. Если бы они испытывали истинную нужду, они бы просто не поступали так. Ни один человек, которому грозит выселение или голод, не снимает летнюю дачу. Лено ни разу не сообщает своим читателям, что Кирилина признала, что Николаев не испытывал настоящей финансовой нужды.

Но более того: мы также знаем, что Николаев предпочел не идти на другую работу, пока готовился к убийству Кирова. О заявлении самого Николаева на эту тему сообщается в «Обвинительном заключении» (с. 20):

В одном из своих показаний обвиняемый Николаев прямо заявляет:

«Я поставил его (Котолынова) в известность, что решил не поступать на работу в период подготовки акта, чтобы иметь достаточное количество свободного для осуществления убийства Кирова времени. Котолынов одобрил мое решение» (т. 2, л. 85).

То же самое подтверждает жена обвиняемого Л. Николаева – Мильда Драуле, которая показывает:

«…С конца марта 1934 г. вплоть до его (т. е. Николаева Л.) ареста он нигде не работал. Это объяснялось не тем, что Николаев не мог получить работу, а его упорным нежеланием заняться какой-либо работой. Посвятив себя целиком подготовке террористического акта, я полагаю, что он не хотел связывать себя работой где-либо…» (т. 3, л. 201).

Кирилина ни разу не упоминает этого факта. Лено обширно цитирует обвинительное заключение, но пропускает эту его часть – пункт, который мы рассмотрим в другой главе настоящего труда.

Допрос Николаева «после 4 декабря»

Как уже отмечалось выше, Кирилина говорит, что Николаев сделал следующее признание «после 4 декабря»:

«он был членом подпольной, контрреволюционной организации», «участники стояли на платформе троцкистско-зиновьевского блока», «с Кировым у бывшей оппозиции имеются свои особые счеты в связи с той борьбой, которую он организовал против ленинградских оппозиционеров» (К 281).

Мы не знаем, в какой момент после 4 декабря Николаев сделал это заявление. Не приводя никакого доказательства или аргумента, Кирилина просто объявляет его «сфабрикованным» («Именно поэтому следствие неуклонно фабриковало версию заговора», с. 281) – как фактически поступают и она, и Лено со всеми доказательствами, которые не вписываются в их заранее определенную схему.

Однако Кирилина, по крайней мере, приводит его, позволяя читателям рассмотреть его в другом свете. Лено не разъясняет и даже не приводит эту важную цитату. Тем не менее он цитирует части допроса Николаева 13 декабря, в которых некоторые формулировки кажутся похожими на кое-что из того, что есть в цитате Кирилиной, но скрывает отрывок, в котором Николаев приводит предполагаемый мотив убийства Кирова со стороны ленинградской троцкистско-зиновьевской группы – что «бывшие оппозиционеры имели собственные счеты с Кировым в связи с борьбой, которую он организовал против ленинградской оппозиции».

Признание Николаева приблизительно 8 декабря

Кирилина цитирует следующие важные замечания Николаева без точной даты, но предполагая, что это было 8 декабря или вскоре после этого:

Группа Котолынова подготовляла террористический акт над Кировым, причем непосредственное его осуществление было возложено лично на меня. Мне известно от Шатского, что такое же задание было дано и его группе, причем эта работа велась ею независимо от нашей подготовки террористического акта.

…Шатского впервые я встретил в 1933 г. Следующая встреча у нас было летом 1934 г. на улице Красных Зорь, дом 28, где Шатский проводил наблюдение за квартирой, устанавливая все передвижения Кирова. Делал он это в целях подготовки террористического акта.

Котолынов сказал, что… устранение Кирова ослабит руководство ВКП(б) … Котолынов проработал непосредственно со мной технику совершения акта, одобрил эту технику, специально выяснял, насколько метко я стреляю; он является непосредственно моим руководителем по осуществлению акта. Соколов выяснил, насколько подходящим является тот или иной пункт обычного маршрута Кирова, облегчая тем самым мою работу… Юскин был осведомлен о подготовке акта над Кировым: он прорабатывал со мной вариант покушения в Смольном.

Звездов и Антонов знали о подготовке акта… Они были непосредственно связаны с Котолыновым… (К 281–282)

Лено не воспроизводит этот текст и не ссылается на него. Однако он резюмирует допрос от 6 декабря, который противоречит этому тексту в нескольких местах:

В конце концов Николаев «признался», что он привлек Шатского для наблюдения за квартирой Кирова для него и явно намекнул, что Котолынов руководил заговором с целью убийства Кирова. Более того, он сказал, что Котолынов планировал поехать в Москву, чтобы убить Сталина (Л 288).

Хотя Лено в большой степени полагается на книгу Кирилиной, он не проясняет связи между точными цитатами, приведенной Кирилиной, от 8 декабря или немного позднее, и своим собственным резюме части долгого допроса 6 декабря.

Более того, Лено позволяет себе любимую уловку: выделять кавычками любые слова или предложения, которые не вписываются в его предвзятые выводы – здесь это слово «признал». Поступая таким образом, он словно создает своего рода «доказательство», что данное признание не было подлинным! Это одно из проявлений ошибочности «порочного круга» – «принятия того, что нужно доказать», распространенная ошибка, которую часто допускает Лено. Мы рассмотрим, как Лено пользуется этой логической ошибкой «порочного круга в доказательстве» – подменяет посылку желательным для себя выводом и создает «доказательство с помощью кавычек» – в отдельной главе.

Образованность Кирова

На с. 325–326 Кирилина говорит о большой начитанности Кирова, особенно по философии, и сопричастности к образованию. Кирилина, кажется, испытывает уважение к Кирову! Ведь она как-никак была директором музея Кирова многие годы. Лено замалчивает все это во вступительных главах о жизни Кирова.

Напротив, Лено на каждом шагу пытается оскорбить Кирова. Он говорит, что Кирова «обычно воспринимают как одного из бандитских приспешников деспота» (Л 119). Но кто воспринимает Кирова таким образом? Лено ни разу никогда не информирует нас. Очевидно, он выдумал этот «факт». Однако Кирилина, важнейший источник Лено, не «воспринимает» Кирова таким образом, поэтому это «восприятие» не является «обычным». Лучшее, на что способен Лено, это процитировать британского консула в Ленинграде, который говорил, что Киров имел «жестокий[9] вид», что бы это ни значило. Британские империалисты «обычно» выглядели «убийцами» в глазах миллионов людей во всем мире. Возможно, потому Лено никогда не упоминает сведений об образованности Кирова, что это могло бы противоречить попытке Лено изобразить Кирова «убийцей» и «жестоким»[10].

Более ранняя попытка убийства Кирова?

Кирилина пишет:

На одном из допросов Л. В. Николаев показал, что первоначально он собирался убить С. М. Кирова 14 ноября 1934 г. И с этой целью он встречал его на Московском вокзале в Ленинграде. Но стрелять не стал, так как Сергея Мироновича встречало большое количество людей. И потому, смешавшись с толпой встречающих, затерялся (К 341).

Это событие также записано в его дневнике под датой 14 ноября, где Николаев, кажется, кроме того сообщает, что он лишь пытался встретиться с Кировым 15 октября.

Однако в одной из записей дневника за несколько дней до этого, 9 ноября, Николаев писал:

Если на 15/Х и на 5/ХI я не смог сделать этого… то теперь готов – иду под расстрел, пустяки – только сказать легко (К 259).

Эта выборка из дневника цитируется Лено на с. 242 вместе с последующим разделом, который, кажется, проясняет, что он вдобавок намеревался убить Кирова уже 5 ноября. Так как 5 ноября в прошлом, создается впечатление, что Николаев готов к еще одной попытке – возможно, к попытке 14 ноября, упомянутой выше.

Было бы целесообразно приложить этот отрывок из дневника Николаева к протоколу допроса без даты, приведенного Кирилиной. Из того, что мы видим, допрос, кажется, подтверждает записи в дневнике, что Николаев ранее совершил не одну, а несколько попыток убить Кирова. Лено замалчивает это.

В любом случае «Обвинительное заключение» (с. 18–19) содержит выдержку из признаний Николаева, в которых он просто заявляет, что записи в его дневнике были сфабрикованы:

Здесь же следует отметить, что в целях сокрытия следов преступления и своих соучастников, а также в целях маскировки подлинных мотивов убийства т. Кирова обвиняемый Николаев Л. заготовил ряд документов (дневник, заявления в адреса различных учреждений и т. п.), в которых старался изобразить свое преступление как акт личного отчаяния и неудовлетворенности, в силу якобы тяжелого своего материального положения, и как протест против «несправедливого отношения к живому человеку со стороны отдельных государственных лиц» (т. 1, л. 6).

Обвиняемый Николаев Л. сам признал лживость и вымышленность подобного рода версии, объяснив, что эту версию он создал по предварительному соглашению с членами террористической группы, решившей изобразить убийство т. Кирова как индивидуальный акт и тем самым скрыть подлинные мотивы этого преступления.

В показаниях от 13 декабря с. г. Николаев Л. так прямо и говорит:

«…Я должен был изобразить убийство Кирова как единоличный акт, чтобы скрыть участие в нем зиновьевской группы» (т. 1, л. 266).

Оппозиционная деятельность Зиновьева

Кирилина цитирует короткий отрывок из одного допроса Григория Евдокимова, зиновьевца и бывшего ленинградского чиновника, обвиненного как члена московского центра блока троцкистов, зиновьевцев и правых:

Г. Е. Евдокимов на допросе 24 декабря заявил: «В ноябре 1934 года он (Зиновьев) критиковал работу по созданию единого фронта (во Франции), обвиняя французскую компартию и тем самым руководство Коминтерна в том, что во Франции они идут не единым фронтом» (К 365).

Еще об одном арестованном зиновьевце, И. С. Горшенине, Кирилина пишет:

И. С. Горшенин шел в критике внешней политики СССР еще дальше. 25 декабря он утверждал на допросе: «т. Сталин сознательно не активизирует деятельность Коминтерна, переносит центр всего внимания на официальную наркоминдельскую дипломатию и по существу приносит в жертву идее построения социализма в одной стране интересы мировой революции» (К 365).

Кирилина объясняет эти заявления следующим образом:

Замечу, шел конец 1934 года. Оппозиция, точнее, ее лидеры на XVII съезде ВКП(б) фактически проголосовали за сталинский политический курс – построение социализма в одной стране, однако не были с ним согласны и продолжали линию на мировую пролетарскую революцию, ведя негласную борьбу против сталинского руководства… (К 365).

Кирилина считает самой собой разумеющимся, что оппозиционеры были виновны в двурушничестве, что они вновь присоединились к партии из бесчестных побуждений. Напротив, Лено обвиняет Сталина в подозрениях о двурушничестве оппозиционеров, предполагая, что он, Сталин, вообразил себе это из-за паранойи. Мы еще обсудим этот момент ниже, в соответствующем месте нашего исследования.

Лено никогда не упоминает этих заявлений. Напротив, он предпочитает воспроизводить большие фрагменты допроса Зиновьева от 22 октября 1934 г., в котором Зиновьев отрицает всякую оппозиционную деятельность и отрицает даже оппозиционные мысли после 1932 г. (Л 328–333). Это облегчает Лено представить Зиновьева невинной жертвой ложного обвинения – что было бы труднее, если бы он противопоставил заявления Евдокимова и Горшенина заверениям Зиновьева. Короче говоря, Кирилина допускает, что «негласная борьба» зиновьевцев и других против партийной линии фактически продолжалась, в то время как Лено игнорирует и, в сущности, отрицает ее.

В своем признании от 13 января 1935 г., на которое не ссылается ни Кирилина, ни Лено, Зиновьев пошел дальше и согласился, что московский центр бывших зиновьевцев, враждебный партийной линии, все еще существует. Мы еще обсудим этот документ, когда сами возьмемся за расследование убийства Кирова.

Таким образом, труд Кирилиной неискренен в целом так же, как и труд Лено. Они оба исходят из «идеи фикс», предвзятого вывода, что Николаев был «убийцей-одиночкой» и, следовательно, всех остальных «подставили». Но несмотря на признание Лено, что он очень обязан труду Кирилиной, он игнорирует ее доводы, когда это необходимо для его собственных аргументов.

Глава 2
Введение Лено

Лено организует свое «Введение» следующим образом:

– он кратко резюмирует убийство Кирова Николаевым в Смольном институте в Ленинграде 1 декабря 1934 г. – событие, расследование которого является темой его книги;

– он намечает в общих чертах тему своей книги;

– он кратко излагает исследования убийства и сообщения о нем в хрущевскую эпоху;

– он рассматривает проблемы со свидетельскими показаниями, которые были даны долгое время спустя после событий, и причины, из-за которых отчетам, основанным на воспоминаниях о событиях в прошлом, нельзя доверять;

– Лено признает, что он имел ограниченный доступ к бывшим советским архивам, поэтому он не видел всех существующих свидетельских показаний;

– он выражает благодарность предыдущим ученым, данные которых он использовал;

– он заявляет о приверженности антикоммунизму.

Многое из того, что Лено пишет в этой главе, может пригодиться. Например, он подчеркивает, что расследования убийства Кирова в хрущевскую эпоху имели скрытый мотив – попытаться обвинить Сталина. Это означало, что эти так называемые «исследования» на самом деле вовсе не были таковыми. Скорее хрущевские следователи, по всей видимости, под руководством Петра Поспелова и главы КГБ Ивана Серова делали вид, что проводят объективное исследование, избирательно отбирая документы, которые они предпочли представить «комиссии Молотова», которую сформировало Политбюро для повторного расследования репрессий. Лено также подчеркивает, что у Серова были и другие документы, которые были полностью уничтожены.

Рассмотрение Лено ненадежности отчетов, которые основываются на воспоминания о событиях в далеком прошлом, разумно. Хотя эти замечания сделаны в общем, фактически они являются критикой трудов Конквеста, Такера, Найта и всех писателей, которые сделали вывод, что Кирова велел убить Сталин. Все такие труды основываются на слухах и домыслах, так как нет абсолютно никаких свидетельств о причастности Сталина к убийству Кирова.

Лено открыто признает, что ему было отказано в полном доступе ко всем документам, которые еще существуют. Это на удивление честно – хотя было бы лучше, если бы он проанализировал, что в точности означает это утаивание документации: что документы, утаиваемые Российским правительством, должны противоречить официозной версии, что убийца Кирова – «убийца-одиночка». Но это является и версией Лено, что возможно объясняет, почему он не делает логического заключения из того факта, что многие доказательные документы утаены. Лено также пренебрегает подчеркиванием того факта, что Кирилина, труду которой Лено выражает «величайшую признательность», не призналась, как ей следовало, своим читателям, что тоже не имела доступа ко всей доказательной документации.

Не делает Лено и малейших намеков на очевидный вывод: если Хрущев был с самого начала преисполнен решительности доказать, что либо Киров был убит по указанию Сталина, либо Николаев был «убийцей-одиночкой» – то есть, что не существовало никакого заговора – то документы, которые позволили увидеть ему и Кирилиной, были «избирательно отобраны», чтобы подтвердить этот вывод, и, следовательно, что вывод этот настолько пристрастен, насколько его могли сделать таким соратники Хрущева. Это, в свою очередь, означает, что любой, кто на основании этих документов делает вывод, что не существовало никакого заговора, должен очень пристально проанализировать это умозаключение, так как имеющиеся в распоряжении доказательные документы очень тщательно подобраны, чтобы «вписаться» в этот вывод. И наоборот, если имеющиеся доказательства тем не менее явно свидетельствуют, что все-таки на самом деле существовал заговор, это само по себе – убедительный показатель того, что заговор, наверняка, существовал.

Введение Лено содержит ряд слабых мест, которые характеризуют остальную часть исследования Лено: ложные утверждения; намеренный обман; «порочный круг в доказательстве», т. е. признание истинными утверждений, которые нуждаются в доказательстве, или «подмена посылки желательным для себя выводом», и приверженность антикоммунизму. Любая из них оказалась бы фатальной для любого исторического исследования.

Фактические неточности и ложные утверждения

Лено описывает группу членов партии, в которую входил Леонид Николаев, убийца Кирова, следующим образом:

Чтобы ликвидировать различия между авангардом и массами, коммунистические руководители в 1920-е и в начале 1930-х годов набирали заводских рабочих в партию в больших количествах. Будучи коммунистами, эти «выдвиженцы» получали выгоду от работы в учреждениях, а также лучшие квартиры, лучшие пайки и превосходные возможности для получения образования… Сотни тысяч других получали образование и делали профессиональные и бюрократические карьеры, став основой Советского государства к 1940-м годам. Однако другие, которых заставили работать на должностях, к которым они были плохо подготовлены или не подготовлены вообще, потерпели неудачу…

Потом Лено описывает Николаева как «одного из этих неудачников»:

…безработный коммунист Леонид Николаев… был на дюжине работ с тех пор, как он вступил в партию в 1924 г., во время набора в партию, который последовал за смертью Ленина. Он был безработным с момента его последнего увольнения в апреле 1934 г. (Л 2).

Лено ошибается: Николаев был кем угодно кроме «неудачника». Николаеву удалось сбежать с обычной работы заводским рабочим. Он переходил с одной на другую более высокооплачиваемую работу в учреждениях, пока его не уволили в апреле 1934 г. Это предполагает, что у него наверняка были «высокопоставленные друзья», влиятельные люди, которые могли находить ему такие должности. Уволенный с непыльной работы с хорошим жалованьем из-за того, что он отказался уезжать из Ленинграда по партийному поручению, Николаев решил не искать другую работу. Это согласуется с его участием в зиновьевском заговоре, хотя, конечно, это не доказывает его. С 1917 по 1926 г. Зиновьев был Председателем Петроградского, а потом Ленинградского Совета – политическим лидером Ленинградской партии. Ему на смену пришел Киров.

Согласно свидетельским показаниям членов его семьи, он и его семья не испытывали материальных трудностей несмотря на то, что после апреля 1934 г. работала лишь его жена, Мильда Драуле. Записи в его дневнике свидетельствуют о финансовых проблемах. Но это можно было бы объяснить доказательствами, приведенными Лено и Кирилиной, которые предполагают, что Николаев использовал этот дневник для создания «легенды прикрытия», с помощью которой убийство выглядело бы актом индивидуального протеста. Николаев планировал застрелиться сразу же после убийства Кирова. После неудачного самоубийства и допроса следователями НКВД его версия об «индивидуальном протесте» быстро развалилась. Вскоре он признался, что его целью было защитить от подозрений остальных членов заговора.

М. Драуле и Л. Николаев

Лено пишет:

Для коммунистического руководства убийство в Смольном было потрясением, не только потому, что жертвой был один из них, но и потому, что убийца был коммунистом и рабочим. Что-то пошло совсем не так, ибо партии и пролетариату полагалось быть оплотом режима (Л 2–3).

Лено неоднократно возвращается к той точке зрения, что Сталин и партийные лидеры были бы особенно огорчены тем фактом, что Николаев был рабочим (Л 274, 344). Он не дает никаких доказательств в подтверждение этого повторяемого утверждения, которое бесспорно ошибочно. В 1920-е годы и в начале 30-х фактически все оппозиционные группы в большевистской партии имели членов из рабочего класса. Некоторые состояли главным образом из рабочих или, по крайней мере, имели рабочее происхождение. Это было особенно верно в отношении зиновьевцев, сторонников Григория Зиновьева, который был Первым секретарем Ленинградской партии до 1926 г. Ленинград был самым промышленно развитым городом, с наибольшим в стране числом рабочих и членов партии из рабочего класса.

После перечисления некоторых успехов большевиков в 1920-е годы и в начале 30-х Лено пишет:

Они также навели порядок с помощью полицейского террора, который значительно укрепился в конце 1920-х годов…

Лено не говорит, что значит «полицейский террор» и не дает примеров его. Я не могу отождествить его ни с чем, что в точности соответствовало бы с этим описанием в течение этого периода.

…подавили всякое открытое политическое несогласие…

Это неправда: «открытое политическое несогласие» было, несомненно, разрешено – только не организованное, массовое политическое несогласие. Фракции в партии большевиков не разрешались с 1921 г., запрет, предложенный Лениным. Оппозиционные политические партии не разрешались – но они не разрешались еще до 1920 г.

…конфисковали частную собственность, запретили большинство частных предприятий…

Коммунизм, конечно, против «частной собственности» и «частных предприятий» в принципе. Такие конфискации характеризовали большевистскую политику еще до революции 1917 г., когда они пропагандировали лозунг «землю крестьянам!», то есть конфискацию собственности помещиков и национализацию крупных производств. После распада Советского Союза власти «конфисковали общественную собственность», то есть приватизировали ее.

…и заставили крестьян, которые все еще составляли большинство населения работать за гроши в колхозах, управляемых партийным/государственным аппаратом (Л 3).

Это заблуждение, так как большинство крестьян всегда «работали за гроши». Лено, кажется, предполагает здесь, что большинство крестьян зарабатывали больше, чем «гроши». Реальное положение было совершенно иным. Большинство крестьян в России были бедными. Около четверти их, батраки или сельскохозяйственные работники, не имели земли вообще. Около половины остальных были бедняками.

Когда разражался голод, многие из батраков и бедняков и их семьи умирали от голода или от болезней, связанных с недоеданием. Значительное количество людей умирали от голода даже в годы, когда не было голода, но богатые крестьяне-«кулаки» или «середняки», которые продавали и перепродавали зерно, придерживали его и не продавали на рынке, ожидая более высоких цен. Лено пишет:

Прямым результатом насильственной коллективизации стала смерть более пяти миллионов сельских жителей от голода в 1932–1933 гг. (Л 3).

Лено не пытается предъявить какие-либо доказательства в защиту этого утверждения, а тем более доказать его. Он просто заявляет это как «факт». Но это ложь. Нет никаких доказательств, что коллективизация вызвала голод 1932–1933 гг. В действительности это произошло из-за неурожая. Например, российские демографы Борисенков и Пасецкий продемонстрировали, что голод поражал Россию, включая Украину, каждые 2–3 года, по крайней мере, на протяжении тысячелетия. Голод 1932–1933 гг. был еще одним в этой кажущейся бесконечной серии бедствий. Несомненно, если бы коллективизация происходила в урожайные годы, то умерло бы гораздо меньше людей. Однако этого нельзя было предвидеть. И благодаря коллективизации голод 1932–1933 гг. был последним голодом (кроме голода 1946–1947 гг., причиной которого была ужасная послевоенная разруха в сочетании с плохой погодой).

Каждому исследователю известны эти факты. Мы должны допустить, что Лено тоже знает о них. Но он не обсуждает их или доказательства для них и на них даже не ссылается. Следовательно, это утверждение в самом деле является заявлением о лояльности. В нем Лено сознательно помещает себя в то, что мы можем назвать «антикоммунистический лагерь холодной войны», одна из доктрин которого заключается в том, что коллективизация была чем-то неправильным. Он противопоставляет себя тем историкам, которые стремятся к объективности и стараются подавить свою собственную пристрастность.

Еще он пишет:

В месяцы, последовавшие за убийством, Сталин сделал все возможное, чтобы усилить атмосферу подозрительности и страха, которая сопровождала это убийство (Л 3).

Если, как пытается показать Лено, убийство Кирова действительно было актом «убийцы-одиночки», если не было подпольного террористического заговора, и Сталин это знал, тогда было бы больше правды в этом утверждении. Однако настоящее исследование показывает, что на основании представленных доказательств такой заговор все-таки существовал и зашел гораздо дальше – это был не только вопрос тех людей, которых осудили и казнили за заговор с целью убийства Кирова. В любом случае сейчас у нас есть огромное количество первоисточников того периода советской истории. Ни один из них не наводит на мысль, что Сталин и другие советские вожди не верили в существование заговора и лишь цинично распространяли эту мысль. Однако если они действительно верили, что такой подпольный террористический заговор существует, отсюда следовало бы, что возникшая «атмосфера подозрительности» была (вполне) понятна.

Он предупреждал о террористических заговорах с целью убийства всего советского руководства… (Л 3).

Лено подразумевает, что таких заговоров не существовало. Но есть множество доказательств, что они существовали – досудебные признания и признания на суде обвиняемых на Московских процессах – и никаких доказательств того, что эти признания были «сценарием», навязанным подсудимым под принуждением НКВД, или были сфабрикованы как-то иначе. Антикоммунист и антисталинист следователь В. Н. Хаустов, комментируя коллекцию резюме протоколов допросов 30-х гг., включая много о заговорах против советского руководства, пишет:

…Реакция Сталина свидетельствовала о том, что он воспринимал эти показания в полной мере серьезно.

Лено продолжает:

…и заявил, что никому нельзя верить, потому что «враги проникли в саму партию» (Л 3).

Лено не приводит никаких доказательств, что Сталин когда-либо говорил «никому нельзя верить», и я тоже не могу найти такой цитаты у Сталина. Он все-таки заявлял, что бывших оппозиционеров нельзя поймать на слове, то есть им просто поверили, когда они заявили, что прекратили оппозиционную деятельность, но это было просто подтверждением того, что заговорщики лгут, служа своему заговору.

Лено заявляет:

В Ленинграде тринадцать человек, главным образом бывшие сторонники левых, были ложно обвинены в заговоре с целью террористического нападения на Кирова и казнены вместе с фактическим убийцей, Леонидом Николаевым (Л 3–4).

Здесь Лено полагает доказанной центральную гипотезу своей книги. Настоящее исследование показывает, что эта гипотеза и утверждение Лено совершенно неверны. Лено не представляет абсолютно никаких доказательств, что эти люди были «ложно обвинены». Наоборот: все данные, которыми мы располагаем, указывают на их вину.

Он продолжает:

Двух самых известных бывших соперников Сталина, Григория Зиновьева и Льва Каменева, судили в январе 1935 г. за «моральное соучастие» в убийстве и приговорили к долгим тюремным срокам (Л 4).

Это заявление ложно. В официально объявленном приговоре в отношении Зиновьева, Каменева и других нет упоминания о «моральном соучастии».

Зиновьева приговорили к 10 годам лишения свободы за руководство подпольной заговорщической группой его сторонников, члены которой с его ведома не только распространяли ненависть к партийному руководству, но и ездили в Ленинград и встречались с руководством ленинградского центра, который осуществил убийство Кирова. Один фрагмент приговора гласит следующее:

В результате контрреволюционной деятельности «московского центра» в отдельных звеньях зиновьевского контрреволюционного подполья вырастали чисто фашистские методы борьбы, появились и крепли террористические настроения, направленные против руководителей партии и правительства, что и имело своим последствием убийство товарища С. М. Кирова, подготовленного и организованного «ленинградским центром» той же контрреволюционной трупы. Все подсудимые по данному делу полностью признали свою вину.

Как руководитель группы Зиновьев был приговорен к 10 годам заключения. Каменев получил самый легкий приговор, 5 лет, потому что суд признал следующее:

11. КАМЕНЕВА Льва Борисовича,

Являвшегося одним из руководящих членов «московского центра», но в последнее время не принимавшего в его деятельности активного участия (Л 8).

Мы займемся другими ложными утверждениями Лено в его Введении в главе, специально посвященной ложным высказываниям Лено.

«Порочный круг в доказательстве» – подмена посылки желательным для себя выводом

Лено ссылается на лживые отчеты об убийстве в Советской прессе в 1930-е годы (Л 10), и заявляет:

Они [следователи хрущевской эпохи] широко использовали слой фальсифицированных доказательств о Большом Терроре (Л 9).

В этих утверждениях можно увидеть логическую ошибку, известную как «порочный круг в доказательстве» – подмены посылки желательным выводом. Они «допускают то, что нужно доказать», – фактически они тотчас принимают доказательство проблемы, для решения которой (!) Лено предположительно затеял это исследование и написал свою книгу.

Это было бы не так, если бы далее в своей книге Лено удосужился доказать или даже привести какие-нибудь серьезные доказательства, что отчеты об убийстве Кирова, изложенные в свидетельских показаниях на Московских процессах (источник сообщений в Советской прессе), были фальшивыми. Однако Лено никогда этого не делает. Более того, он не рассматривает ни один из этих отчетов. Он даже не указывает их – скажем, в приложении или в сноске, чтобы проинформировать их (читателей), могут ли они найти эти документы, если они захотят рассмотреть их сами. Не доказывает он и того, что канонические версии убийства Кирова, по мере того как это постепенно раскрывалось на различных процессах с декабря 1934 г. по март 1938 г., были в каком-то отношении ложны. Лено скрывает существование этих отчетов от читателей.

Лено просто утверждает, что они были ложны безо всякого доказательства и даже без какой-либо аргументации вообще.

Это – центральный тезис его книги, и он терпит полный крах. Одна из главных целей данного исследования – продемонстрировать это читателю.

Пытки

В своем «Введении» Лено ссылается на пытки. Он пишет о:

…документах из реконструированного «расследования» лет Большого Террора (1936–1939), многие из которых являются свидетельскими показаниями, полученными под пытками или под угрозой таковых (Л 8).

Сотрудники НКВД пытали свидетелей, пока они не давали показания, подтверждающие выдуманные обвинения в заговоре против бывших партийных руководителей (Л 9).

…применение пыток Сталиным и его тайной полицией для добывания фальшивых, но политически полезных «признаний» о террористических заговорах (Л 17).

Лено не удается продемонстрировать ни одного примера пыток против свидетеля или обвиняемого ни на одном из процессов по убийству Кирова: в декабре 1934 г.; в январе 1935 г.; на Первом московском открытом или «показательном» процессе в августе 1936 г.; на Втором московском процессе в январе 1937 г.; на Третьем московском процессе в марте 1938 г. Он утверждает, хотя и не доказывает, что некоторые бывшие сотрудники НКВД, некогда замешанные в этом деле, были подвергнуты пыткам в конце 1930-х годов. Но даже если бы Лено и мог доказать, что этих людей действительно пытали, а их признания были частью «сценария» и фальшивы, это бы не повлияло на этот узловой вопрос. Их показания были в лучшем случае второстепенны по отношению к главному вопросу: «Существовал ли вообще заговор с целью убийства Кирова?».

Лено и не доказывает применения пыток ни в каких иных случаях. Он лишь приводит голословные утверждения, сделанные в 1950-е годы. Однако по его собственному признанию в 1950-е и 1960-е годы Хрущев и его сторонники были заняты уничтожением документов и фальсификацией обвинений против Сталина. Истинность этих или любых других утверждений нужно доказывать, а не принимать как само собой разумеющееся. Лено не пытается сделать это.

В любом случае «утверждения» – это не доказательство. То, что кто-то утверждает, что он или третья сторона подвергались пыткам, не означает, что это было действительно так – особенно, когда (как в хрущевские годы) на следователей давили, чтобы те постарались доказать, что процессы 1930-х годов были сфабрикованы и что применялись пытки.

Мы посвящаем одну главу настоящего исследования ложности ссылок на «пытки», которые использовались как риторический прием убеждения, чтобы скрыть отсутствие доказательств у Лено.

Даже если бы можно было это установить – а это не было установлено – что один или более из главных обвиняемых были действительно подвергнуты пыткам, это не означало бы, что его показания были ложными. Человека могут пытать, или чтобы вынудить его сказать, что он знает, или чтобы заставить его подписать фальшивое или признание по «сценарию». Люди под пытками либо лгут, либо говорят правду. Подобным образом обвиняемые, которых не пытают, могут либо лгать, либо говорит правду. Следовательно, даже если бы Лено мог установить, что один или более обвиняемых, которые давали показания об убийстве Кирова, были подвергнуты «пыткам» (что бы это ни значило), это не установило бы, что его показания были ложными.

Игнорируя свидетельства Московского процесса, Лено снова позиционирует себя по отношению к этому историческому вопросу. Все свидетельства Московских процессов подтверждают предположение, что Николаев, убийца Кирова, был частью сети подпольных террористических заговоров оппозиции. Прийти к выводу, что Московские процессы не были написаны по «сценарию» и что заговоры оппозиции существовали – хотя на основании имеющихся доказательств нет абсолютно никаких сомнений в том, что такие заговоры существовал на самом деле, – это считается неприемлемым некоторым людям в высоко политизированной области Советской истории.

Антикоммунизм

Ученый-исследователь должен быть как можно более объективным, чтобы его предвзятые идеи и пристрастия не нанесли фатальный ущерб его исследованию. Вопреки этому Лено старается выразить свои антикоммунистические пристрастия самым решительным образом. Он признает, что считает коммунизм «злом», «жестоким неудачным опытом с миллионами жертв» (Л 16). Утверждения такого рода не благоприятствуют целям исследования или расследования. Они годятся лишь на то, чтобы предупредить читателя, что автору, который так крикливо афиширует свои пристрастия, нельзя верить в том, что он будет объективен, когда будет собирать, рассматривать, толковать и делать выводы на основе имеющихся доказательств.

Представьте, что Лено вместо того, чтобы заявлять, что он считает коммунизм «злом» и «жестоким неудачным опытом с миллионами жертв», сделал то же самое утверждение, но о капитализме! Неуместность этого была бы очевидна даже самому антикоммунистическому читателю.

Лено называет Сталина «одним из величайших массовых убийц в новой современной мировой истории» (Л 3), как будто это – доказанный факт. В действительности ни одно исследование не доказало такого обвинения. Я никогда не видел ни одного доказательства, которое бы подтверждало это. Неудивительно, что Лено не приводит никаких доказательств в подтверждение этого высказывания.

Коллективизация скорее не убила миллионы, а вероятно спасла миллионы жизней, избавив СССР от будущих голодоморов. Но как насчет того, что, мол, в НКВД убили почти 700 000 человек в 1937–1938 гг.? Утверждают, что ответственность за это лежит на Сталине, хотя факты, по-видимому, доказывают, что на самом деле Николай Ежов делал это без ведома Сталина. Но Лено просто принимает без доказательств, что Сталин был «массовым убийцей». Такое серьезное обвинение требует веских доказательств в подтверждение. Лено не приводит вообще никаких доказательств.

Лено заявляет, что «в Ленинграде тринадцать человек, в основном бывшие сторонники левых, были ложно обвинены» (в убийстве Кирова) (Л 4). Читатели будут поражены, узнав – как мы продемонстрируем в настоящем исследовании – что Лено не имеет вообще никаких доказательств в поддержку своего тезиса, что он не может доказать невиновность ни одного из подсудимых. Это заявление Лено ставит его сразу в ряд защитников официозной позиции Советского / Российского правительства и сторонника единственной доминантной точки зрения, что Московские процессы были судебными инсценировками. Однако эта позиция ни в малейшей степени не подтверждается фактами.

Лено заявляет, что:

конец строительства коммунизма оправдал средства, которые включали массовое насилие, упрощенные суды и смерть миллионов от голода (Л 13).

Так как Лено не старается доказать ни одного из этих серьезных обвинений, можно сделать вывод, что он считает их «очевидными». Они являются обязательной, составной частью антикоммунистической пропаганды. Все революции вызывают «массовое насилие» – но ничего подобного по сравнению с Первой мировой войной, которую считали «оправданной» лидеры всех крупных стран Европы, Японии, США и Оттоманской империи. «Упрощенные суды» были характерны для всех сторон во время Мировой войны. «Смерти миллионов от голода» мы уже кратко касались выше.

Лено ссылается на «использование Сталиным убийства Кирова для оправдания террора» и заявляет, что Сталин «руководил казнью тысяч высокопоставленных партийных работников, на которых не было досье о связях с политической оппозицией» «в явной попытке ликвидировать любое возможное сопротивление его правлению» (Л 4). Оба эти высказывания не подтверждаются никакими доказательствами. Лено не дает даже ссылки на источники по этим высказываниям.

Здесь мы рассмотрим неуловимый язык, которым пользуется Лено. Что значит «руководил» в данном контексте? Это могло бы означать не более чем то, что Сталин был «де факто» лидером страны на тот момент. Например, уместно ли не историку говорить, что президент Франклин Д. Рузвельт «руководил» системой расовой дискриминации на юге США? Он, бесспорно, предпочел не ликвидировать ее и собрал урожай политических выгод от нее. Тем не менее историки никогда бы не сказали, что он «руководил» ею, хотя он носил титул президента – «председательствующего, руководящего, осуществляющего руководство».

Что касается «высокопоставленных партийных работников, на которых не было досье о связях с политической оппозицией», Лено вообще не может знать этого, поскольку даже он признает, что многие документы 1930-х годов остаются и сегодня под грифом «совершенно секретно» в России. Но суть, несомненно, в следующем: дело не в том, является ли человек «высокопоставленным партийным работником» или нет, было ли на него «досье о связях» (или нет), а в том – был ли он виновен в преступлениях, в которых его обвинили, то есть был осужден на основании достоверных доказательств. Поднял вопрос о казнях вне всякого контекста – это то, что сделал Хрущев. У Хрущева была причина полагать, что его аудитория 1956 г., в которой были исключительно «высокопоставленные партийные работники», согласится с ним. Но нам, ученым, необходимо иметь дело с доказательствами.

Лено заявляет, что Сталин «настаивал, чтобы следователи НКВД выстроили дело против бывших партийных оппозиционеров» (Л 9). Под «выстроили дело» Лено, должно быть, имеет в виду «сфабриковали дело», ибо иначе следователи действуют правильно, если они продолжают следствие в том направлении, куда их ведут факты. Повсюду работой прокуроров является «выстраивание дел». Но Лено не дает доказательств того, что Сталин приказал НКВД сфабриковать какие-либо дела против кого-либо. Насколько нам известно, таких доказательств не существует[11].

Некоторые из заявлений, которые делает Лено в своем «Введении», явно идеологические, а не исторические. Например, он пишет:

Коммунисты-обличители Сталина были правы, а дело десталинизации было справедливым (Л 11).

Через несколько страниц Лено более точен в отношении того, почему он считает, что должен провозглашать свою антикоммунистическую «добросовестность» пронзительным тоном.

Вероятно, у некоторых возникнет соблазн обвинить меня в извинениях перед Сталиным, потому что я не принимаю на веру общепринятую версию, что он приказал убить Кирова (Л 16).

Должно быть очевидно, что ни один историк никогда не обязан объяснять или обосновывать то, что он не принимает какой-то исторический вывод «на веру». Лено знает, что область Советской истории имеет свои собственные правила, ибо он переходит к созданию мнимого «кредо» честного и стойкого антикоммуниста:

Во избежание недоразумений я хочу прояснить мою позицию. Я испытываю безмерное личное презрение к деспотам и тиранам всех мастей от Сталина до Мао, от Гитлера до Франко, от Риоса Монта до Пиночета, Пол Пота и короля Леопольда II, бельгийского правителя «Свободного Государства Конго»…

Сталин был одним из самых беспощадных тиранов в мировой истории, а коммунизм, как система правления, была жестокой неудачей с миллионами жертв (Л 16).

Затем Лено критикует администрацию Буша за ее политику, ограничивающую гражданские свободы и применение пыток под предлогом событий 11 сентября 2001 года (Л 16–17).

Какое отношение имеет все это к тому, был убит Киров в результате заговора подпольщиков-оппозиционеров (как утверждало Советское правительство в то время), Сталиным или «убийцей-одиночкой», или нет? Возможно следующее: Лено знает, что Советская история, особенно история сталинского периода, – это дисциплина, в которой идеологический конформизм – подчинение идеологии – считается очень важным в влиятельных кругах. Чтобы прийти к выводу, что Сталин не совершал преступления, в котором его постоянно обвиняют знаменитые антикоммунистические историки, значит – подвергнуться риску получить клеймо «сталиниста», «прокоммуниста» или как минимум «антикоммуниста в недостаточной степени».

Тезис, который пытается доказать Лено на протяжении всей книги, в конце концов такой же, как и у советских антисталинистов. Несмотря на свои попытки «подставить» Сталина в убийстве Кирова, исследователи, спонсируемые правительствами как хрущевской, так и горбачевской эпох, были вынуждены сделать вывод, что доказательств, подтверждающих этот вывод, нет и никогда не существовало. Это мнение также поддерживает Алла Кирилина, главный российский специалист по теме убийства Кирова. Очень немногие из читателей Лено узнают это. Однако самые известные версии об убийстве Кирова за пределами России – это версии Роберта Конквеста и Эйми Найт – и обе утверждают, что Киров был убит по приказу Сталина!

Лено все-таки указывает, что российские власти все еще хранят под грифом «совершенно секретно» важные документы расследования об убийстве Кирова, недоступные ему как и другим исследователям (Л 14–15). Ему не приходит в голову спросить, почему бы это могло так быть. Одним из логических предположений было бы то, что все еще секретные документы противоречат общепринятой позиции сегодняшних Российских властей, что Николаев был «убийцей-одиночкой» и что в 1930-е годы на самом деле не существовало никаких подпольных оппозиционных заговоров.

Мы знаем, без каких-либо сомнений, что это последнее утверждение ложное. Мы обсудим то, что обмен письмами между Львом Троцким и его сыном Львом Седовым показал исследователям в 1980-е годы, что блок троцкистов, зиновьевцев, правых и других действительно существовал. Лено никогда не ссылается на этот блок, ни на последствия для его тезиса, которые имеет официальное отрицание официальной российской наукой факта существования этого блока.

Глава 3
Ошибки Лено

Чтобы продемонстрировать, что книга Лено содержит серьезные отклонения от объективности, вероятно, достаточно перечислить некоторые из большого количества откровенных фальсификаций, которые в ней есть. Данный раздел определит и проанализирует те из них, которые мы считаем наиболее примечательными. Мы не будем пытаться «рассмотреть с психологической точки зрения» Лено, как он пытается рассмотреть Сталина. В отличие от Лено мы признаем, что мы не можем знать, что происходило в его сознании, когда он писал эти лживые утверждения. Возможно, он на самом деле считает их правдой! Если так, то ему следовало исследовать их более внимательно, перед тем как опубликовывать их как факт.

В предыдущей главе мы уже прокомментировали утверждение Лено о том, что:

Прямым результатом насильственной коллективизации стала смерть более пяти миллионов сельских жителей от голода в 1932–1933 гг. (Л 3).

Это необоснованная ложь, которую опровергают более тщательные исследования (см. гл. 2).

Далее Лено утверждает, что Сталин был

одним из величайших массовых убийц в новой истории… (Л 3).

Ни разу не были доказаны НИКАКИЕ массовые убийства, совершенные Сталиным или за которые он был ответственен. Лено не говорит нам, какие события он имеет в виду. Возможно, следующие:

• «Большой террор». Несколько сот тысяч людей были ложно осуждены и просто расстреляны НКВД при Ежове. Сталин никогда не отдавал приказ на эти убийства и не потворствовал им. После того как Берия сменил Ежова как главу НКВД, сотни тысяч были освобождены из тюрем и лагерей, в то время как Ежова и его сообщников в НКВД подвергли следствию, арестовали, судили, осудили, приговорив многих к смертной казни;

• Московские процессы и дело Тухачевского. ВСЕ доказательства, какие у нас есть, – а сейчас опубликовано огромное количество доказательных документов – подтверждают вину этих людей;

• «Катынская бойня». Также существует много доказательств, что советские органы судили и расстреляли некоторых поляков – не только военных заключенных, но и других – а немцы позднее расстреляли гораздо больше.

Сталин

…настаивал на том, чтобы следователи НКВД выстроили дело против бывших партийных оппозиционеров в дни после убийства (Л 9).

Мы уже показали в другом месте данного эссе, что это утверждение ложно, пример «подмены посылки желательным для себя выводом» у Лено путем допущения того, что он должен был доказать. Подобным образом Лено ссылается на «лживые отчеты об убийстве Кирова в советской прессе в 1930-е годы (Л 10). Лено ни разу не доказывает факт «лживости» этих отчетов. Он не в состоянии сделать это, поскольку он не изучал свидетельские показания, представленные до Московских процессов 1936, 1937 и 1938 гг. и во время них.

Лено заявляет:

Я умышленно постарался включить все более или менее убедительные документы, противоречащие моим доводам (Л 16).

Как мы продемонстрируем, в действительности Лено игнорирует практически все доказательства, представленные после процесса ленинградских обвиняемых в декабре 1934 г. до конца мартовского Московского процесса в 1938 г. Это огромное количество доказательств – фактически, это большая часть доказательств, ныне доступных для нас. Лено никогда не изучает их. В настоящем исследовании мы делаем вывод, что все эти доказательства демонстрируют абсурдность предположения Лено, что Николаев был «убийцей-одиночкой».

Лено пишет о

…применении пыток Сталиным и его тайной полицией для добывания фальшивых, но политически полезных «признаний» от террористических заговорах (Л 17).

Нет абсолютно никаких доказательств применения Сталиным пыток для добывания признаний, и Лено также не приводит ни одного такого доказательства. Сотрудники НКВД, особенно под руководством Ежова в 1937–1938 гг., действительно широко применяли пытки и фальсифицированные признания. В 1939 г. Ежов и ряд его ближайших помощников были арестованы и признались в этом. Хотя еще многое остается в тайне в России, у нас сейчас есть достаточно этих признаний-заявлений, чтобы прояснить, что за эти фальшивые признания, основанные во многих случаях на пытках, был ответственен Ежов, а не Сталин.

Киров «держался» Сталина

…какими бы ни были его личные сомнения или страхи (Л 63).

Лено не представляет абсолютно никаких доказательств, что у Кирова были какие-то «личные сомнения». Это голословное утверждение кажется остатком более ранних пропагандистских отчетов об убийстве Кирова, в которых убийство приписывалось Сталину. Лено отвергает эти версии, но оставляет их составную часть – что Киров испытывал какие-то «сомнения» в Сталине или «страхи» перед ним.

Лено заявляет:

Молотов был массовым убийцей, одним из двух-трех человек, ближайших к Сталину в 1930-е годы (Л 266).

Нет никаких доказательств, что Молотов когда-нибудь кого-либо убивал или приказал убить. Несомненно, Лено мог бы привести какие-нибудь доказательства в подтверждение этого заявления. В конце концов, практически все высокопоставленные большевики сталинского периода (как, впрочем, и более ранних и поздних периодов советской истории) назывались «убийцами» кем-то в какое-то время. Такие утверждения ничего не значат, если они не сопровождаются доказательствами – ничего, за исключением доказательства, что автор таких заявлений настроен очень предвзято. Но Лено никоим образом не подтверждает это заявление.

В отношении дела Нахаева, о котором известно мало, Лено заявляет:

Он (Нахаев) был расстрелян немедленно.

Это утверждение представляется умышленной ложью. Примечание Лено 44 на странице 772 гласит следующее:

Хлевнюк, Сталин и Каганович. Переписка. С. 432, 459, 411–412. Агранов, телеграмма Сталину, Хаустов и др., Лубянка. Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД. Январь 1922 – декабрь 1936. Документы. С. 565.

Телеграмма Агранова Сталину вообще не ссылается на процесс или казнь Нахаева. Единственный из упомянутых людей, который говорит хоть что-нибудь о судьбе Нахаева – это Хлевнюк, который заявляет:

Скорее всего, Нахаев был расстрелян (Л 412).

По заявлению Хлевнюка видно, что он не знает даже о том, был ли Нахаев расстрелян, а уж тем более о том, что «немедленно». Лено превращает предположение Хлевнюка в констатацию факта. Следовательно, Лено очень неправильно истолковал свои первоисточники. Более того, этот пункт неуместен для доказательства довода Лено в отношении убийства Кирова.

Сталин зачитывает отчетный доклад на съезде

Лено заявляет следующее о признании Николаева от 5 декабря 1934 г.:

Во вполне правдоподобном заявлении Николаева Шатский выразил гнев по поводу речи Сталина на XVII съезде партии, призывавшей к увольнению бывших оппозиционеров… (Л 287).

Однако ни в одной из двух речей, которые произнес Сталин на XVII съезде партии, не говорится ничего, хотя бы отдаленно напоминающего это. Сталин не призывал к увольнению бывших оппозиционеров. Наоборот, ряд видных оппозиционеров, которые отреклись от оппозиции – как оказалось, на словах – и были повторно приняты в партию, были снова поставлены на высокие должности и выступали с речами перед съездом партии в январе 1934 г. – среди них Бухарин, Пятаков, Зиновьев и Каменев. Это не только знак единства, но и знак всем, что бывшие оппозиционеры будут восстановлены в партии, как только они отрекутся от оппозиции.

Возможно, Лено просто не удалось проверить речи Сталина на съезде, чтобы проверить, что Николаев говорил правду. Если это так, то это – серьезная ошибка со стороны Лено. Но следователи НКВД не преминули бы проверить это. Допущение, что Николаев действительно сделал такое заявление, было бы веским доказательством для следователей, что Николаев лгал. И это было бы предупреждением, что его версия начинает разваливаться. Это побудило бы их прижать еще сильнее Николаева на лживых утверждениях и нестыковках в его заявлениях. И действительно, уже на следующий день, 6 декабря, Николаев прежде всего заявил, что Котолынов и Шатский были вместе с ним участниками «террористического акта» (К 277).

На странице 289 Лено пишет:

Чтобы доставить его на допрос, охранникам пришлось надеть на него смирительную рубашку и нести его по коридору, в то время как он бился и кричал: «Это я, Николаев, меня пытают, запомните меня!»¹⁹

Примечание 19 к этому отрывку на с. 289 гласит следующее:

См. Кирилина, Неизвестный Киров, 277; «Ответ Яковлеву», с. 461 («Справка работников прокуратуры СССР и следственного отдела КГБ СССР по поводу записки А. Н. Яковлева «Некоторые соображения по итогам изучения обстоятельств убийства С. М. Кирова» II Реабилитация: Как Это Было. Середина 80-х годов – 1991. Документы. – М.: «Материк», 2004).

По ссылке Кирилина утверждает, что Николаев объявил голодовку, но не дает ни каких-либо доказательств, ни источника для этого утверждения. «Ответ Яковлеву» приводит заявление о пытках, но не указывает источник информации.

Фактическим источником является статья Юрия Седова «Безвинно казненные» («Труд», 4 декабря 1990 г.). Однако Седов тоже не указывает источник этого заявления! В другом месте нашей работы мы показывали, что сам Седов делал умышленные ложные заявления, включая таковые в данной статье. Недостаток документов явно наводит на мысль, что это утверждение не более чем слух – если только Седов или кто-то из его штата просто не выдумали это сами. В любом случае оно ничего не стоит. Едва ли нужно говорить, что слухи не являются доказательствами. Сам Лено никогда больше не ссылается на это голословное утверждение, что Николаева пытали. Ему не следовало включать его – по крайней мере, не установив его происхождение, как мы с легкостью сделали это здесь.

На с. 312–313 Лено заявляет:

Звездов дал следователям почти все, что им было нужно. Он поместил Николаева в умело организованную «контрреволюционную группу», которая намечала сместить Сталина. Группа была образована бывшими троцкистами и зиновьевцами. В ней были строгие правила секретности, чтобы можно было применить следующее умозаключение Алисы из страны Чудес – как раз недостаток улик об организации заговорщиков мог бы послужить доказательством того, насколько секретна, скрытна, коварна и широко распространена была на самом деле эта организация.

С одной стороны, это вздор. Не было «недостатка улик в организации заговора». Звездов признался, что действительно существовала тайная троцкистско-зиновьевская группа. Многие другие обвиняемые, включая Котолынова и Николаева, также сошлись в том, что такая группа была. Как мы покажем далее, в 7 главе настоящей книги, Троцкий и его сын Седов тоже соглашались, что она существовала.

С логической точки зрения, Лено мог лишь ссылаться на «недостаток улик об организации заговорщиков», если бы он честно заявил, что нет никаких признаний и допросов, которые можно «считать» доказательствами – если бы он встал на точку зрения, что лишь подписанный договор является доказательством существования заговора. Конечно, это было бы абсурдно. Весь смысл заговора в секретности: не оставить никаких улик. Заговор, который оставил письменные доказательства своего существования, едва ли был бы заговором вообще. Более того, документальные свидетельства можно сфабриковать так же легко, как и признания, если не легче.

Ни разу в своей книге Лено не доказывает, что любой из тех, кто признался, сделал это из-за пыток или угроз. Он предполагает, что такая возможность существует, но никогда, ни в одном случае он не утверждает, что такой факт имел место.

Предположительно, он поступил бы так, если бы у него были мало-мальские основания. Следовательно, ссылка Лено на «Алису в стране Чудес» лицемерна. Доказательств заговора хватает с избытком.

Лено так жаждет опровергнуть существование любой контрреволюционной организации, что делает абсурдные заявления типа следующего:

На суде… Котолынов дал показания, что он входил в состав «контрреволюционной организации зиновьевцев», но все, что делали члены, входившие в нее, это поддерживали связь друг с другом. У них не было особых тайных планов или разделения обязанностей (Л 314).

Лено не затрудняет себя рассмотрением этого заявления. И это невероятно! Во-первых, ряд других обвиняемых дал иные показания – что зиновьевцы действительно занимались политической деятельностью. Во-вторых, если Котолынов был бы прав, что «все, что делали члены, входившие в нее, это поддерживали связь друг с другом», тогда почему же он согласился с тем, что эта деятельность была «контрреволюционной»?

На с. 321 Лено пишет об «ускорении кампании по переписыванию советской истории… чтобы преувеличить роль Сталина». Его ссылка к этому отрывку (примечание 52 на с. 776) ссылается на книгу Лаврентия Берии о большевистском движении на Кавказе, и в частности на с. 54–62 книги Эми Найт о Берии. Однако Найт ничего не говорит ни о какой такой «кампании». Это – ложная ссылка, единственный результат которой, возможно, ввести читателя в заблуждение и заставить его поверить, что такая «кампания» существовала. На той же странице Лено пишет:

Одним важным упущением в деле было то, что Николаев не мог или не хотел дать убедительных доказательств того, что он действительно входил в состав организации зиновьевцев в какое-либо время в 1920-е годы (Л 321).

Как мы продемонстрируем далее, Царьков подтвердил, что Николаев был членом организации зиновьевцев в 1920-е годы. Какие еще «убедительные доказательства» Николаева или кого-либо еще нужны Лено – членский билет, датированный каким-то временем в 1920-е годы? Бесспорно, нелегальные законспирированные коммунистические организации не имеют членских билетов, списков и других атрибутов. Замечание такого рода – «отговорка» или «россказни», как мы объясним более подробно далее в настоящей книге.

В попытке дискредитировать следствие Лено пишет, что для того чтобы проинформировать партийных лидеров о результатах расследования,

чрезвычайно быстро руководители ЦК созвали пленарные сессии обкомов партии в Москве и Ленинграде на 15–16 декабря…

Лено полагает, что спустя 15–16 дней после убийства означало «чрезвычайно» быстро. Это, предположительно, навело бы читателя на мысль, что имело место «спешное судебное разбирательство», некая фальсифицированная процедура. Но это было не так. Например, в США в 1901 г. прошло всего 9 дней между смертью президента Мак-Кинли 14 сентября 1901 г. и началом суда над его убийцей, Леоном Чолгошом, 23 сентября. В деле Кирова от убийства до суда прошло 27 дней.

Лено заявляет:

Сталинистское руководство стимулировало массовые операции, направляя в местные организации НКВД обязательную квоту арестов и казней (Л 486).

Это ложь. Ежов действительно призывал к квотам на аресты и казни. Это было нарушением указаний, исходивших от Сталина и центрального руководства партии, которые всегда пользовались термином «потолка» на аресты и казни, запрашиваемые местным руководством партии и НКВД. «Потолок» означает «не больше, чем», но он может быть «меньше, чем», в то время как «квота» означает «не меньше, чем» – а это огромная разница. Ежова можно рассматривать как члена «сталинистского руководства», но, бесспорно, и Сталин был таковым. Применение Лено этого скользкого термина предполагает, что он, вероятно, понимает это противоречие и скрывает его от своих читателей. В любом случае нет вообще никакой ссылки или цитаты в подтверждение этого серьезного обвинения.

Лено заявляет:

Тухачевский и его соратники были подвергнуты пыткам и расстреляны (468).

Это ложное утверждение. Не было и нет никаких свидетельств, что Тухачевского пытали. Примечание Лено к этому утверждению (примечание 48 на с. 787) гласит следующее:

Это Getty and Naumov, Road to Terror, 437–453; Jansen and Petrov, Stalin’s Loyal Executioner, 69–78.

В тексте Гетти не утверждается, что Тухачевского пытали. Янсен и Петров на с. 69 заявляют: «Их (Тухачевского и других офицеров) пытали, пока они не признались». Первоисточник Янсена и Петрова (примечание 74 на с. 230) гласит:

Ушанов С. М., Стуналов А. А. Фронт военных прокуроров. – М., 2001. С. 71.

Это – предполагаемые мемуары прокурора Афанасьева, который заявляет, что он присутствовал, когда Ежов, Сталин, Молотов и другие обсуждали Тухачевского и решили отдать приказ его пытать. Но нет никаких доказательств того, что это заявление прокурора – правда. Нет никаких причин полагать, что Афанасьев присутствовал хотя бы на каком-то из этих обсуждений, которые он воспроизводит дословно. Ни один из биографов Тухачевского, включая Юлию Кантор с ее в высшей степени антисталинскими книгами, даже не упоминает рассказ Афанасьева.

Относительно Троцкого Лено заявляет с негодованием:

Не Троцкий сотрудничал с иностранными империалистическими державами…

не Троцкий приказал убить Кирова, но это вполне мог быть Сталин (Л 513).

У Лено нет доказательств по этим утверждениям. Тем не менее существует огромное количество доказательств в подтверждение обоих этих обвинений против Троцкого. В частности, есть множество доказательств того, что Троцкий был вовлечен в сотрудничество как с Германией, так и с Японией. Есть также огромное количество свидетельств, что Троцкий сыграл определенную роль в убийстве Кирова. Мы исследуем их в нашем рассмотрении Московских процессов. А сейчас следует напомнить, что группа, которую судили, осудили и казнили за убийство Кирова в декабре 1934 г. – Николаев, Котолынов и остальные – состояла в троцкистско-зиновьевском блоке, который, как мы знаем, существовал на самом деле и который, как мы знаем, действительно поддерживал связь с Троцким в изгнании.

Другие ложные утверждения

Берия… собирал в своем сейфе материалы, обличающие других партийных лидеров (Л 555).

Нет абсолютно никаких доказательств в подтверждение этого голословного утверждения. Берия был обвинен в чем-то подобном, но все писатели, включая Эмми Найт, которую Лено цитирует в другом месте, ясно дают понять, что обвинения против Берии были ненадежны и не подкреплялись никакими фактами.

Хрущев и многие из его сторонников искренне хотели покончить с массовым террором… (Л 555).

Это утверждение неверно в том, что в 1953 г. или на протяжении многих лет до того не было никакого «массового террора». Единственный период в советской истории, который можно было бы описать как период «массового террора», был в 1937–1938 гг. Хрущев сам был в самом центре его, одним из худших преступников, в то время как именно Сталин и Берия положили ему конец. В течение трех месяцев после смерти Сталина Министром объединенного МГБ и МВД был Берия, который проталкивал реформы судебной системы.

Иван Серов и Катынь

Лено пишет:

И. А. Серов… участвовал в казни приблизительно 15 000 польских военных заключенных в катынском лесу в 1940 г. (Л 560).

Это заявление – абсолютная фальшивка. Лено ссылается на статью Никиты Петрова, исследователя от правого общества «Мемориал» в российском журнале «Отечественная история» в 1997 г. Несомненно, немногие люди будут проверять эту статью. В ней Петров сообщает:

В 1940 г. Серов стал соучастником одного из самых отвратительных сталинских преступлений – массового расстрела поляков – военнопленных и гражданских лиц; позднее получившего название «Катынского дела» – по названию местности под Смоленском, где впервые были найдены останки расстрелянных.

Заметьте, Петров заявляет здесь, что Серов участвовал в Катынской бойне. Однако затем Петров продолжает:

Расстрелы происходили и на Украине. Отвечал за них Серов. В 40–50-х гг. вину за эти преступления неизменно возлагали на гитлеровцев. Серов, будучи тогда Председателем КГБ, разоблачил себя, высказав недовольство чекистами, не сумевшими скрыть следов преступления: «С такой малостью справиться не смогли, – в сердцах проговорился он. – У меня на Украине их (расстрелянных поляков. – Н.П.) куда больше было. А комар носа не подточил, никто и следа не нашел…».

Ниже мы проанализируем источник, который цитирует Петров. Здесь мы отметим несколько моментов.

• Серов вовсе не заявляет, что он «участвовал» в Катынской бойне. Наоборот, Серов ясно дает понять, что он не имел никакого отношения к Катыни. Он ссылается лишь на то время, когда он был на Украине. Согласно этому заявлению Петрова, Серов сказал, что те, кто участвовали в Катынской бойне, действовали некомпетентно, в то время как он сам был более осторожен, и никто не нашел следов тех, которых он казнил.

• Серов вообще не признавался в том, что расстреливал поляков. Он ссылается на своих жертв как на «них», слово, которое, кажется, просто означает «расстрелянных», – людей, которых казнили. Нет никакого намека, что оно значит «польские военные заключенные и гражданские лица» или даже просто «поляки». Это Петров, а не Серов вставил упоминание о «казненных поляках».

Первоисточник Петрова – с. 204 первого тома труда Сергея Хрущева «Никита Хрущев: кризисы и ракеты: взгляд изнутри». (М.: «Новости», 1994).

Со Сталиным поляки связывали немало горьких воспоминаний. Это и пакт Риббентропа-Молотова, подписанный в преддверии нападения на Польшу, и братские могилы Катыни… О Катыни я впервые услышал в те годы.

Меня поразила чудовищность выдвинутых обвинений, и, конечно, я в них не поверил… Однако вскоре убедился в их истинности.

Мне довелось услышать подтверждение столь яростно отвергаемых обвинений из авторитетного источника, от генерала Серова.

При отце он запретной темы не касался, а тут как-то заехал в его отсутствие по какому-то делу.

Катынь волновала в те дни всех. Аджубей, я уж не помню в связи с чем, спросил генерала, как же это они недосмотрели?

Иван Александрович отреагировал на вопрос зло, я бы сказал, даже болезненно. Он стал говорить какие-то колкости в адрес белорусских чекистов, допустивших непростительный, с его точки зрения, прокол.

– С такой малостью справиться не смогли, – в сердцах проговорился Серов. – У меня на Украине их куда больше было. А комар носа не подточил, никто и следа не нашел… (Хрущев 203–204).

Этот отрывок раскрывает еще более важные пункты:

• С. Хрущев не точно впомнил слова Серова – ибо невозможно, что Серов говорил о «белорусских чекистах» по отношении к Катыни.

• И невежество С. Хрущева, которому неизвестно было, что Катынь находится не в Белоруссии, а в России, недалеко от Смоленска. Если «Катынь волновала в те дни всех», как утверждал Хрущев, он вряд ли мог совершать такую элементарную ошибку.

• Двусмысленные слова Серова не подтверждают, что Советы осуществили Катынскую бойню или что он хотя бы знал о ней, не говоря уже о его участии в ней. Слова Серова – вспышка гнева на НКВД-эшников (и никак не «белорусских»), которые, если и расстреляли поляков в Катыни, то сделали это некомпетентно.

• Отрывок подтверждает, что сам Серов заявлял, что он не участвовал в том, что произошло в Катыни – его сферой деятельности была Украина.

На Украине было множество казней в конце 1930-х годов, включая казни украинских националистов. Серов, возможно, участвовал в них – сам Хрущев, бесспорно, был вовлечен в них, как Первый Секретарь Коммунистической партии Украины. Но, даже если Серов в действительности сказал что-то о Катыни, он не признал, что он принимал участия в этом деле.

История казней польских военнопленных и других поляков, названная «Катынской бойней», с успехом опровергается[12]. Убеждение, что Советы были преступниками, – это своего рода пережиток прошлого, приемлемый в определенных кругах, ориентированных на холодную войну, в которых считается непристойным допускать историческое расхождение во мнениях по этой теме. Есть версия, что Советы все-таки расстреляли всех поляков, как заявили нацисты в своем пропагандистском отчете 1943 г. Однако вышеуказанные слова Серова не подтверждают этого.

Здесь мы отмечаем, что переводчик английского варианта перевода, некая Ширли Бенсон, исказила русский текст. В русском оригинале Сергей Хрущев написал: «Серов в сердцах проговорился». Переводчик заменяет это фразой «in a fit of anger Serov let the cat out of the bag», то есть сознался в преступлении. Но в действительности, это как раз то, что не делал Серов!

Здесь есть более существенный момент. Этот анализ неявно допускает, что данный эпизод в книге Сергея Хрущева подлинный – не только в том, что Серов действительно сказал что-то в этом духе в присутствии С. Хрущева, но и то, что сын Хрущева в точности воспроизвел слова, которые произнес Серов в 1956 г. Но собственная книга Лено содержит прекрасное краткое резюме исследования:

…что человеческая память чрезвычайно покладиста, и устное изложение событий ненадежно (Л 9).

Никто больше не слышал, чтобы Серов произносил слова, которые Сергей Хрущев приписывает ему. Если руководствоваться принципом “testis unus testis nullus” (один свидетель – не свидетель), то лишь этот факт лишает это утверждение доказательной силы. Кроме того, Хрущев, очевидно, записал это лишь десятилетия спустя. Более того, к тому времени как он все-таки написал это, Горбачев и Ельцин уже заявили, что СССР действительно расстрелял поляков у Катыни, и этот факт был повсюду опубликован. Рассмотрение Лено вопроса о подверженности памяти ошибкам включает примеры воспоминаний, на которых повлияли утверждения, сделанные позже.

Наконец, никто не заявлял, что Алексей Аджубей, который, по словам Сергея Хрущева, также присутствовал, вспоминал эти слова Серова.

Лено следовало проверить это, как мы здесь и поступили: рассмотреть слова Петрова и сравнить их с первоисточником Петрова, рассказом Сергея Хрущева. Если бы он поступил так, он бы обнаружил один пункт, который мы подчеркивали: даже в сомнительном рассказе Сергея Хрущева совершенно ясно, что Серов не заявлял, что он «участвовал» в Катынской бойне.

Шатуновская

Шатуновская… снова обратилась к Микояну, а Микоян, предположительно, обратился к Сталину с просьбой о снисхождении. Сталин отказал (Л 563).

Нет никаких свидетельств в подтверждение заявления, что «Сталин отказался» освободить Шатуновскую. Лено ссылается на различные места сбивчивых воспоминаний Шатуновской – как он пишет “passim” (повсюду, в разных местах) – и ко второму тому «реабилитации» («Реабилитация. Как это было», т. 2, с. 904). В воспоминаниях Шатуновской спорный отрывок рассказан не самой Шатуновской, а ее дочерью. Безусловно, ни сама Шатуновская, ни ее дочь не могли знать, что хотел и чего не хотел делать Сталин. Микоян упоминает Шатуновскую несколько раз в своих собственных воспоминаниях, но там нет ничего подобного. Ее книга изобилует такими россказнями.

В любом случае Лено сам обнаружил, что она совершенно не заслуживает доверия. Очевидно, он включил эту сплетню просто потому, что она помогает создать «злой образ» Сталина. Ссылка на книгу «Реабилитация. Как это было» т. 2, с. 904 – чистейший блеф. На с. 904 содержится краткий биографический очерк Шатуновской. В нем ничего не говорится ни о каком-либо обращении, ни об отказе Сталина.

«Пытки»

Поспелов… предпочел положиться на «свидетельства», которые были добыты под пытками в процессе фабрикации дела против арестованного шефа НКВД Ягоды (Л 573).

Это заявление само по себе лживо. Любой, кто прочитает протокол мартовского Московского процесса 1938 г., поймет, что Ягода был осужден не на основании свидетельств других, а на основании своих собственных признаний. Другие обвиняемые тоже дали показания о деятельности Ягоды, но у нас нет абсолютно никаких свидетельств, что какие-то из этих показаний были «сфабрикованы», а тем более что кто-либо из тех, кто давал эти показания, подвергался «пыткам». Как мы покажем далее, Ягода сам признался в соучастии в убийстве Кирова, но решительно отверг другие обвинения против него. Это – веское доказательство того, что его не пытали. Более того, показания Ягоды на процессе совпадают с его досудебными показаниями на допросах, которые были опубликованы в 1997 г., которые мы также рассмотрим в настоящей книге.

Лено повторяет ту же самую ложь страницей позже:

Якушев был преступником, палачом и сообщником в фабрикации Сталиным фальшивых дел против Ягоды и десятков других (Л 574–575).

Лено избегает рассматривать Московские процессы в целом или Московский процесс 1938 г., на котором Ягода был подсудимым, поэтому у него нет совершенно никаких оснований заявлять, что дело против Ягоды является «фальшивкой». Лено не приводит никаких доказательств, что Якушев был палачом, поэтому он не имеет права заявлять, что он был таковым. Что касается обвинения Лено, что Якушев был «преступником», то это просто непонятно и непоследовательно: «преступником» в чем? Это звучит «негативно» – в том-то, несомненно, и все дело – но это совершенно ничего не значит.

Снова Серов

Еще одна записка существенно усилила образ убийцы-одиночки и сфабрикованного уголовного дела против зиновьевцев (Л 581).

Упомянутая записка (с. 582 и следующие за ней) дает «образ» – слово, которым здесь пользуется Лено, – но не дает никаких доказательств в подтверждении обвинения в фабрикации. Наоборот, записка является частью кампании (хрущевской эпохи), призванной доказать, что Киров был убит по приказу Сталина. Преследуя эту цель, авторы записки игнорируют любые доказательства, которые ведут к любым другим выводам. Это фактически веское доказательство того, что Серов и его люди, которые писали записку, не имели свидетельств, которые могли бы дискредитировать приговоры Московских процессов.

Заметьте разницу между этим заявлением и логическим противоречием, что «отсутствие доказательств – это не доказательство отсутствия», неким наивным аргументом. Мы не заявляем здесь, что именно «недостаточность доказательств» того, что Николаев был «убийцей-одиночкой», доказывает, что он таковым не был. Мы утверждаем, что подручные Хрущева привели бы любые свидетельства, которые они смогли бы найти, что Николаев был «убийцей-одиночкой», поскольку они очень хотели доказать, что он был таковым, а в дальнейшем заявить, что он был таковым в любом случае. То, что они не привели таких свидетельств, – самое веское возможное доказательство того, что таких свидетельств не существует.

Если бы люди Хрущева смогли найти доказательства, подтверждающие их выводы, они, бесспорно, привели бы их. Следовательно, мы можем быть уверены в том, что подручные Хрущева, Серов и Ко., не смогли найти таких доказательств. Однако они имели абсолютный доступ ко всему, включая свидетельства, которые они уничтожили (Л 592), и все свидетельства, которые не разрешили увидеть Лено, Кирилиной и другим. Это само по себе – лучшее возможное указание на то, что такие свидетельства существуют. Между тем у нас есть огромное количество доказательств, что Николаев был участником заговора.

Лено признает, что словам Серова нельзя доверять:

Серов был человеком Хрущева на протяжении всего этого периода (Л 591).

Время от времени Лено проявляет скептицизм к действиям Серова. Но весь анализ Лено фундаментально основан на материалах отчетов Серова об убийстве Кирова, все они были нацелены на то, чтобы ложно обвинить Сталина и опровергнуть любой намек на то, что Николаев участвовал в каком-либо заговоре. Лено не добавляет, что это окончательно компрометирует все, что пришлось сказать Серову, будь то об убийстве Кирова или о чем-либо еще. Это едва ли удивительно, так как Лено приходит к тому же предвзятому выводу, к которому пришли Серов и Ко. Фактически Лено признает, что это люди Хрущева в апреле 1956 г. придумали версию, что Николаев был «убийцей-одиночкой» (Л 578–579).

Следовательно, несмотря на его мудрые слова, предостерегающие его читателей о том, что Серов и Хрущев стремились не раскрыть правду, а втянуть Сталина в убийство Кирова, Лено оказывается очень доверчивым к тому, что говорит Серов.

Например, Серов является единственным источником версии хрущевской эпохи, поныне повторяемой официально и сегодня, что Берия и/или Сталин приказали убить Радека и Сокольникова в тюремном лагере. Нет никаких причин принимать эту версию. Даже если НКВД-шники, которых называл Серов, якобы признавшиеся в этих убийствах, сделали заявления, которые Серов приписывает им, – а у нас нет этих заявлений, лишь утверждение Серова – это вовсе не означало бы, что эти заявления правдивы. Как признает сам Лено, Серов и Хрущев сфабриковали множество фальшивок в этот период, чтобы попытаться реабилитировать всех тех, кто был репрессирован в 1930-е годы, и обвинить Сталина. Лено прекрасно рассматривает способы, с помощью которых можно восстановить воспоминания о прошлых событиях (Л 9–11).

Однако Лено все же принимает эту версию (Л 486). Нужна лишь небольшая проверка, чтобы доказать, что Серов здесь тоже лгал. Мы поместили доказательство в отдельном коротком приложении для заинтересованного читателя (см. Приложение 2). Лено мог бы так же легко выполнить эту проверку.

Поскольку Лено предпочел не проверять заявление Серова, ему следовало, по крайней мере, обосновать отсутствие подкрепления доказательства фактами, а при условии практики Лено, которую он все-таки подтверждает документами, дискредитации Сталина, когда только это возможно, доверие к Серову ничтожно. Возможно, неудача Лено проявить скептицизм в этом отдельном случае является отражением того, что Лено похож на Серова: прикипевший к предвзятой идее, что не было никаких заговоров и что, таким образом, Николаев был «убийцей-одиночкой».

Они (авторы отчета Серова, ниже) продемонстрировали, что обвиняемые, включая Ягоду, почти наверняка не были виновны ни в каком заговоре (Л 595).

Это заявление Лено тоже является ложным. Текст отчета, который следует далее (Л 595–599), содержит доказуемую ложь, которую опровергает сама книга Лено. Например, следующее высказывание из отчета Серова от 31 августа 1956 г. опровергает непосредственно сам Лено:

…следует заметить, что даже накануне процесса у следователей не было никаких доказательств интереса со стороны Николаева к кому-либо из бывших оппозиционеров, а тем более (тесных) связей между ним и Котолыновым, Румянцевым или другими из обвиняемых (Л 596).

Собственная книга Лено доказывает, что это заявление Серова – умышленная ложь, как мы покажем в других главах настоящего исследования. Николаев писал о Котолынове в своем дневнике, непосредственно упоминал его еще 4 декабря 1934 г. и далее описывал роль Котолынова в подготовке его (Николаева) к убийству. Сегодня у нас есть эти данные, и Лено приводит некоторые из них. Серов просто утаил их от комиссии Молотова. Лено также подчеркивает, что Серов утаил и другие материалы от комиссии Молотова (которой был направлен отчет в 1956 г.), а другие материалы были уничтожены по его распоряжению. Таким образом, если бы Молотов даже захотел сам изучить исходные документы по делу Кирова, Серов мог скрыть свидетельства от него.

Остальная часть отчета Серова рассматривает свидетельские показания после 1934 г., связанные с Кировым, которые мы рассмотрим в отдельной части данного исследования. Сейчас мы лишь заметим, что вышеприведенное примечание Лено неверно. Отчет Серова чрезвычайно бесчестный. Он содержит многочисленные умышленные фальсификации. Мы идентифицируем некоторые из более значительных образчиков лжи позже. Но в нем столько неправды, что идентифицировать ее всю – означало бы неоправданно и бесцельно растянуть данный анализ.

Наиболее важным для наших целей является тот факт, что отчет Серова не содержит совершенно никаких доказательств того, что Ягода и другие обвиняемые Московского процесса были невиновны в убийстве Кирова. Мы рассмотрим этот вопрос подробно в главах о Московских процессах. Они являются показательными, чтобы осознать весь размах нечестности Лено.

Лено заявляет:

Никто не «прикрывал» Сталина в этот момент – хрущевцы раскрыли многие из его самых гнусных преступлений (Л 604).

Это заявление ложно. Хрущев и его соратники не раскрыли ни одного «преступления» Сталина. До сего дня каждое отдельное предполагаемое «раскрытие» «преступлений», приписываемых Хрущевым и компанией Сталину, оказывалось фальшивкой.

Лено упоминает «…Жукова, очевидно, читавшего вслух архивные документы» на Пленуме Центрального Комитета 1957 г. Но Лено не сообщает своим читателям, что Жуков зачитывал сфальсифицированную копию письма Якира Сталину от 9 июня 1937 г., опуская откровенное признание Якира в том, что он виновен в предательстве. Лено ссылается на речь А. Н. Шелепина (Л 635) перед XXII съездом Партии в 1961 г. и цитирует также ссылку Хрущева на речь Шелепина (Л 636). Лено не указывает, что речь Шелепина состоит из фальсификаций от начала до конца.

Лено цитирует письмо Александра Яковлева 1990 г. об убийстве Кирова, включая следующую строку:

Ягоду ложно поместили среди членов несуществующего «право-троцкистского блока» (Л 639).

Лено должен был знать из исследований Гетти и Бруэ в 1980-е годы, что Право-троцкистский блок существовал на самом деле. Он никак не может не знать об этом труде, поскольку он заявляет, что он получал помощь от Гетти. Однако он не информирует читателей, что Яковлев либо лгал, либо просто был в этом некомпетентен.

Лено заявляет:

Для высокопоставленных большевистских деятелей было очень распространенной практикой называть партнеров «домохозяйками» – так делал Сталин в более поздние годы (Л 672).

Лено не дает никаких доказательств в поддержку этого заявления.

Мы могли бы дать еще примеры ложных утверждений в книге Лено. Но основная суть должна бьггь ясна уже сейчас. Лено часто высказывает утверждения без доказательств, когда эти утверждения либо явно лживые, либо когда нет никаких доказательств в их поддержку.

Еще ошибки

На протяжении своей длинной книги Лено высказывает ряд утверждений, которые ложны и не были доказаны научными исследованиями. Каждый ученый делает ошибки. Однако Лено не делает ошибки случайно. Каждое из этих ложных утверждений имеет одну и ту же политическую направленность. Всех их можно для удобства назвать термином «антисталинские». В этой объемной книге я не смог найти ни одного примера ошибочного утверждения, которое склонно показать Сталина «хорошим». Все ошибки Лено направлены на то, чтобы показать Сталина «плохим».

Это невозможно объяснить обычным возникновением заблуждений или ошибок, появление которых можно ожидать в любом большом и сложном научном труде. Случайно допускаемые ошибки имели бы разные политические тенденции. Нельзя их приписать и небрежности. Они являются доказательством отсутствия объективности у Лено, его антикоммунистической и антисталинской пристрастности априори.

Голод 1932–1933 гг.

Лено пишет:

Непосредственно в результате насильственной коллективизации в 1932–1933 гг. от голода умерло более пяти миллионов людей (Л 3).

Это ложное утверждение. Никакие научные данные о голоде 1932–1933 гг. не подтверждают ничего, даже отдаленно напоминающего это. Антикоммунисты ищут такие свидетельства уже многие годы. Факт в том, что голод случался в истории России каждые 2–4 года, имея такую тенденцию как минимум уже тысячу лет. Труд американского ученого Марка Тогера, который посвятил свою жизнь исследованию этих явлений голода, убедительно демонстрирует это.

Фактически коллективизация была необходима для того, чтобы остановить этот бесконечный цикл голода и повысить сельскохозяйственное производство, по крайней мере, до такой степени, при которой люди не умирают от голода или от болезней, связанных с голодом.

Благодаря именно коллективизации, голод 1932–1933 гг. был последним голодом в истории СССР за исключением голода 1946–1947 гг., вызванного стечением ужасной разрухи от войны и суровыми климатическими условиями. Спорный момент – хорошо или плохо управилось Советское правительство с голодом 1946–1947 гг., но никто не заявляет, что он был преднамеренным. После этого СССР никогда больше не страдал от голода.

Доктор Лидия Тимашук

Лено пишет:

Никита Хрущев вспоминал двух других «истеричных» женщин-обвинителей, поддерживаемых Сталиным, аспирантку-историка Николаенко в Киеве и комсомольского работника в Москве Мишакову… При судебном разбирательстве Заговора врачей как раз перед его смертью, Сталин снова использовал женщину, которой помыкали ее начальники-мужчины, доктора Лидию Тимашук, хотя Тимашук не была, возможно, психически больна в клиническом смысле этого слова так, как были больны Волкова и Николаенко.

Циничное использование Сталиным в своих интересах отчаянных, а иногда и психически больных женщин было особенно порочным примером основной практики советского руководства… (Л 278).

Все это совершенно не так. Хрущев откровенно лгал по поводу Тимашук и «Заговора врачей» в своем «Закрытом докладе». Лено очевидно не знает того, что Тимашук не имела никакого отношения к «Заговору Врачей». Она попыталась проинформировать партийных чиновников о неправильном лечении члена Политбюро Андрея Жданова в августе 1948 г. Тимашук была награждена орденом Ленина в январе 1953 г., но она была лишена его в апреле 1953 г., когда Лаврентий Берия рассмотрел обвинения «Заговора врачей», нашел их беспочвенными и убедил Президиум освободить всех арестованных врачей.

Все письма Тимашук к различным чиновникам по поводу этих событий были опубликованы с комментариями в Русском историческом журнале «Источник» в 1997 г., задолго до того как Лено начал писать свою книгу. Кажется, Лено «поверил» Джонатану Бренту и Владимиру Наумову, написавшим «Последнее преступление Сталина», ужасную, нечестную книгу, которая искажает подробности «Заговора врачей», намеренно замалчивая свидетельства, которые не подтверждают их тезисы, – нечто подобное тому, чем занимается и Лено. Эта книга получила потрясающе отрицательную рецензию со стороны сверх-антикоммунистического сионистского исследователя Геннадия Костырченко в российском сионистском журнале «Лекхайм» в октябре 2004 г.

Сталин не «использовал» Тимашук. В самом деле нет никаких доказательств, что у Сталина были хоть какие-то отношения с ней вообще. Однако главный вывод для наших целей заключается в следующем: Лено выступил с этим обвинением несмотря на то, что у него не было свидетельств в его подтверждение. И снова получается, что Лено высказывает любые утверждения, пока они представляют Сталина «плохим». Это и есть прием ошибочных суждений Лено.

Лено очевидно «верил» и рассказам Хрущева о Николаенко и Мишаковой. Тем не менее главная тема его книги – показать, как Хрущев и его соратники пытались «подставить» Сталина как убийцу Кирова, утаивая и уничтожая свидетельства, до того как им окончательно пришлось оставить эти попытки, как безнадежные. Тогда с какой стати Лено «поверил» Хрущеву по этому поводу? Очевидно, потому что это представляет собой хорошую «антисталинскую» байку.

Смерть Серго Орджоникидзе

Лено пишет:

…ряд специалистов и администраторов комиссариата Орджоникидзе был обвинен в саботаже, а некоторые были арестованы. Орджоникидзе сделал попытку защитить некоторых из этих людей, что завершилось личным конфликтом со Сталиным накануне февральского Пленума ЦК в 1937 г. и смертью Орджоникидзе, вероятно, самоубийством (Л 466).

И снова это полнейшая ложь. Орджоникидзе не сделал ни одной попытки «защитить» своих подчиненных. Более того, не было никакого «личного конфликта со Сталиным» – его просто-напросто никогда и не было. Нет никаких доказательств этого. Мало того – нет никаких доказательств и того, что Орджоникидзе покончил жизнь самоубийством! Здесь единственный источник Лено – книга Олега Хлевнюка «Сталин и Орджоникидзе» (1993 г. – есть и перевод на английский язык). Хлевнюк утверждает, что Орджоникидзе выступил против Сталина, поссорился с ним и застрелился. Однако у Хлевнюка нет доказательств ни по одному из этих пунктов. Он, очевидно, основал свою версию на введении хрущевской эпохи к биографии Орджоникидзе, в котором были сделаны эти заявления, тоже без доказательств. Когда эта биография была переиздана через несколько лет после снятия Хрущева, эта ничем не подтверждаемая информация была вырезана. Лено не имел права использовать вторичный источник в качестве доказательства. Ему следовало проверить его.

Чтение Жукова на июньском 1957 г. Пленуме ЦК

Лено заявляет:

Во второй половине дня 25 апреля (1957 г.) Президиум собрался для обсуждения реабилитации Тухачевского, Якира и Уборевича, трех главных генералов, казненных за предательство в 1937 г. … Хрущев бросил вызов: «Пусть старые члены Политбюро расскажут нам, как они решили вопрос о привлечении Якира к суду, как был подготовлен этот первый шаг». Маршал Жуков поддержал Хрущева словами: «Мы должны докопаться до сути этого» (Л 601).

На следующей странице Лено обсуждает июньский 1957 г. Пленум Центрального Комитета, на котором вновь возник этот вопрос:

Жуков и Шверник поставили в вину Молотову, Кагановичу и Маленкову ведущую роль в Терроре, при этом Жуков, по всей видимости, зачитывал вслух архивные документы (Л 602).

Лено цитирует протокол этого Пленума, опубликованный в 1999 г., в котором маршал Жуков прочитал текст письма Якира Сталину от 9 июня 1937 г. Относящийся к данному делу раздел протокола гласит следующее:

Вы Якира все знаете, он был известным растущим и крупнейшим работником. Он был не за что арестован. 29 июня 1937 года, накануне своей смерти, он написал письмо Сталину, в котором обращается:

«Родной, близкий товарищ Сталин! Я смею так к Вам обратиться, ибо все сказал, и мне кажется, что я честный и преданный партии, государству, народу боец, каким я был многие годы. Вся моя сознательная жизнь прошла в самоотверженной, честной работе на виду партии и ее руководителей. Я умираю со словами любви к Вам, партии, стране, с горячей верой в победу коммунизма» (Молотов, Маленков, Каганович. 1957. Стенограмма июльского Пленума ЦК КПСС и другие документы. М.: МДФ, 1999. С. 37).

В 1994 г. был опубликован текст «Отчета Шверника» от 1963–1964 гг. Хрущеву в отношении этих военных, который содержал более полный текст письма Якира. Вот этот текст:

«Родной близкий тов. Сталин. Я смею так к Вам обращаться, ибо я все сказал, все отдал и мне кажется, что я снова честный, преданный партии, государству, народу боец, каким я был многие годы. Вся моя сознательная жизнь прошла в самоотверженной честной работе на виду партии, ее руководителей – потом провал в кошмар, в непоправимый ужас предательства… Следствие закончено. Мне предъявлено обвинение в государственной измене, я признал свою вину, я полностью раскаялся. Я верю безгранично в правоту и целесообразность решения суда и правительства… Теперь я честен каждым своим словом, я умру со словами любви к Вам, партии и стране, с безграничной верой в победу коммунизма».

Этот более полный текст был опубликован в 1994 г. в сборнике «Военные Архивы России (1993)», с. 50; в «Трагедия РККА» («Военно-Исторический Архив», 1994, № 1. С. 194). Наконец, он был опубликован в авторитетной и известной книге «Реабилитация. Как Это Было». Т. 2 (2003), с. 688.

Этот документ является веским доказательством того, что Якир, а через некоторое время остальные командиры, которых судили и казнили с ним, были виновны. Их вина наводит на мысль, что признания Бухарина на мартовском 1938 г. Московском показательном процессе были правдивы, поскольку Бухарин обвинял Тухачевского. Они имеют важнейшее значение для темы, которую изучал Лено. Но нет никаких следов их в его книге.

Мы знаем, что Лено знаком с отчетом Шверника, так как он рассматривает часть его, касающуюся убийства Кирова, и делает вывод, что «ведущееся расследование, кажется, было беспристрастным» (Л 630–638). Конечно, возможно, что Лено не читал отчета целиком, а лишь ту часть, которая была связана с Кировым. Если так, то это был серьезный недочет со стороны Лено.

Этот отрывок тоже является еще одним доказательством того, что Хрущеву и его людям ни в коем случае нельзя доверять. Неясно, знал ли маршал Жуков, что он читает письмо, которое было сфальсифицировано путем изъятия некоторых мест. И такое случалось не раз. На XXII съезде партии в октябре 1961 г. Александр Шелепин, глава КГБ при Хрущеве (после Серова), прочитал то же самое письмо Якира в своем обращении к съезду и тоже утаил признание Якира в вине!

«Закрытый доклад» Хрущева

Лено обсуждает закрытый доклад Хрущева ХХ партсъезду от 25 февраля 1956 г. на с. 571 и последующих. Для его целей он важен, так как знаменует начало официального расследования убийства Кирова, документацию о котором содержит вторая половина объемной книги Лено. Тем не менее Лено никогда не упоминает того факта, что каждое «разоблачение», совершаемое Хрущевым о преступлениях и злодеяниях, приписываемых Сталину или Лаврентию Берии, было фальшивкой. Этот факт был хорошо известен, по крайней мере, с начала 2008 г., когда моя книга на эту тему стала сенсацией в России. Однако некоторые из этих образчиков лжи уже давно признаны. Но Лено принимает речь Хрущева за чистую монету.

Разоблачения «хрущевцев»

Позднее, в связи с июньским 1957 г. Пленумом Лено заявляет, что «хрущевцы раскрыли многие из его (Сталина) самых гнусных преступлений» (Л 604).

Но Лено не упоминает ни одного из них.

В президиуме

Трудно поверить, что это случайность, ибо фактически нет никаких доказательству что Хрущев «разоблачил» хотя бы одно «преступление» – не только на июньском 1957 г. Пленуме, но хотя бы когда-нибудь! Каждое отдельное голословное утверждение у которое сделал Хрущев о «преступлении» Сталина, на проверку оказывалось фальшивкой. Российское издание моей книги на эту тему («Антисталинская подлость») было опубликовано и широко разрекламировано в России задолго до того, как была закончена книга Лено. Но даже если б это было не так или если бы Лено не слышал о ней, ни Лено, ни любой другой историк не имеет право принимать слово Хрущева или кого-либо другого за «правду», не попытавшись найти доказательства. Так принято поступать со всеми фактами, о которых заявляет кто бы то ни было. Но это особенно касается Хрущева, так как Лено рассматривает мотивы Хрущева в попытке возложить вину за убийство Кирова на Сталина.

Пост генерального секретаря

В разделе под названием «Были ли действия (попытки) по замене Сталина Кировым?» Лено замечает, что в отчете за 1963 г. указано, что «ряд делегатов XVII съезда партии (проведенного в январе 1934 г. – Г.Ф.) хотел упразднить должность генерального секретаря и вернуть партию к «коллективному руководству»… (Л 614). Лено, очевидно, не знает, что сам Сталин уже пытался три раза уйти с поста генерального секретаря – 19 августа 1924 г., 27 декабря 1926 г. и 19 декабря 1927 г. В последний раз (в 1927 г.), когда его просьба о разрешении уйти с поста не была одобрена Центральным Комитетом, Сталин сделал предложение «уничтожить» пост генерального секретаря. Это предложение тоже было отвергнуто.

Однако после XVII съезда ВКП(б) термин «генеральный секретарь» больше не употреблялся. Сталин был избран просто в секретариат, а его имя было среди имен остальных секретарей. Например, в соответствующем разделе протокола XVIII партсъезда в марте 1939 г. все секретари приведены в списке по алфавиту, то есть как равные.

18 марта 1946 г. Пленум ЦК принял резолюцию о составе Политбюро, Секретариата и Оргбюро партии. Здесь Сталин действительно был приведен в списке перед остальными секретарями, не по алфавиту. Однако Георгий Маленков тоже был вписан не по алфавиту. И опять нет никаких упоминаний поста «генерального секретаря».

И снова Сталин был избран просто членом Секретариата на Пленуме Центрального Комитета после XIX съезда партии в октябре 1952 г. Даже официальное сообщение о смерти Сталина 5 марта 1953 г. просто заявляло, что его постами были Председатель Совета Министров СССР и Секретарь ЦК КПСС.

То есть Сталин не был генеральным секретарем Партии после 1934 г. Более того, он и ранее хотел уйти с этой должности и упразднить ее.

Лено либо не знает этих фактов, либо не делится ими со своими читателями.

Хрущев, однако, действовал иначе. На сентябрьском 1953 г. Пленуме ЦК Хрущев распорядился, чтобы его избрали «первым секретарем Центрального Комитета КПСС», т. е. на пост, которого не существовало прежде. В 1964 г. Леонид Брежнев стал преемником Хрущева на посту Первого секретаря, а в 1966 г. был избран на новый пост Генерального секретаря партии, что стало титулом всех советских руководителей до Михаила Горбачева включительно.

Глава 4
Ошибки и заблуждения в аргументации Лено

Лено пишет:

После арестов Антонова, Толмазова и Звездова люди Агранова стали накапливать существенные доказательства о продолжении поддержания дружеских связей среди сторонников Зиновьева. Их рассматривали как нити в расширившейся паутине политического заговора. Сталин и сотрудники центрального аппарата НКВД были чрезвычайно подозрительны в отношении «двурушничества» среди бывших зиновьевцев. В частности, их волновала директива, которую Зиновьев предположительно пустил в обращение среди своих последователей в 1928 г., чтобы они публично отреклись от своих убеждений и вновь вступили в партию. Сталин и Агранов предпочли рассматривать эту директиву как знак того, что Зиновьев пытался подорвать партию изнутри (Л 306).

Понятно, что о члене партии, который повторно вступал в партию не из-за приверженности ее линии, а по какой-то иной причине, будь это простой карьеризм или, как утверждается здесь, план «подточить ее изнутри» во взаимодействии с другими, использовать членство в партии для попытки получить привилегированный доступ к партийным постам и членам партии, говорили, что он виновен в «двурушничестве» – выражение, означаюшее «лживость, неискренность», которое существует и в английском языке. «Лицемерие» – это тоже подходящий эквивалент «двурушничества». Такой человек заявлял о верности партии, в то время как на самом деле он подрывал ее; клялся следовать партийной дисциплине, а в действительности подчинялся дисциплине своей собственной фракции. Если бывшие зиновьевцы были все еще верны Зиновьеву, то они были членами партийной фракции, а такие фракции были запрещены по настоянию Ленина на X съезде партии в 1921 г.[13]

Если связи между бывшими сторонниками Зиновьева были «дружескими», а не политическими, тогда они не являлись бы свидетельством о заговоре. Однако у Лено нет никаких доказательств, что эти связи были лишь «дружескими» или что это были лишь «бывшие» зиновьевцы, т. е. больше не были членами действующей фракции, нелегальной по правилам партии. Никаких доказательств, то есть никаких кроме первоначальных показаний этих людей после их ареста. Но это ненадежные доказательства. Во-первых, от всех подозреваемых как невиновных, так и виновных, можно ожидать, что они будут отрицать вину во время первого допроса. Во-вторых, подозреваемые вскоре изменили свои показания и признались, что все еще являются членами подпольной зиновьевской группы.

Таким образом, Лено не решает этот вопрос на основании имеющихся доказательств, а вместо этого просто заявляет, что эти подозреваемые являлись лишь «бывшими» зиновьевцами. Тезис Лено заключается в том, что Николаев был «убийцей-одиночкой». Для этого тезиса важно, чтобы эти люди не имели политического формирования, отдельного от формирования их партийных организаций.

Не было ничего необычного в опасениях Сталина насчет «двурушничества». Если вышеупомянутые люди были искренними сторонниками партийной линии, все было в порядке, и Николаев был действительно «убийцей-одиночкой». Если же нет, то Николаев был членом тайной террористической организации заговорщиков внутри партии.

Вопрос здесь касается не психологического состояния Сталина («чрезвычайно подозрительный»), а факта – существовал такой заговор или нет?

В 1928 г. Зиновьев писал своим сторонникам, настаивая на том, чтобы они снова вступили в партию, как поступил ранее он. 10 декабря 1934 г. Антонов сказал:

Румянцев был… неудовлетворен позицией, которую занял Зиновьев, рекомендовавший вернуться в партию на особых условиях (Л 307).

Единственным условием, допускаемым для человека, который хотел вступить или повторно вступить в партию, была клятва, что он поддерживает линию партии. «Особые условия» в словах Антонова подозрительны как раз потому, что они подразумевают, что Зиновьев имел в виду другие причины. 11 декабря, днем позже, Звездов признался, что он знал о подпольной антипартийной организации, которая действительно существовала:

Я знаю, что на протяжении 1933–1934 гг. бывшие лидеры зиновьевской оппозиции Бакаев, Харитонов, Гертик и сам Зиновьев возобновили усилия по восстановлению своей организации.

Бывшие лидеры зиновьевской оппозиции, которые были в Москве и были (тоже) тесно связаны с Ленинградом, надеялись втянуть нашу прежнюю комсомольскую группу из бывших зиновьевцев в борьбу с партией и партийным руководством. Антонов Николай, с которым я учусь в институте, рассказывал мне об этом… Антонов услышал об этом от Котолынова… (Антонов) сказал, что теперь активизируются прежние связи и готовится новая атака на партийное руководство (Л 309).

На следующих страницах своей книги Лено цитирует множество свидетельств того, что бывшие зиновьевцы действительно сформировали подпольную группу против руководства и, следовательно, вновь вступили в партию обманным путем или как «двурушники». Документ Лено под номером 55 – это признание Звездова от 12 декабря, в котором он подробно описывает членов Ленинградских групп. Он начинается с ссылки на допрос от 11 декабря, во время которого Звездов уже «доказал существование в Москве контрреволюционной организации, основанной на базе бывшего троцкистско-зиновьевского блока» (Л 310).

После многословной выдержки из признания Звездова от 12 декабря Лено спрашивает: «Почему признались Звездов и другие предполагаемые члены “Ленинградского центра”?». После чего Лено переходит к выдвижению всех причин – угроз, пыток, феномена «Рубашова» – кроме одного: что они все признались, потому что это была правда. Лено даже не выдвигает ее в качестве возможного варианта! Это бросающееся в глаза исключение показывает, что Лено, очевидно, просто изначально предполагает, что признания были ложными, фальшивыми и «написанными по сценарию». А то, что Лено считает себя обязанным сделать такое допущение, даже неявно демонстрирует другой факт: Лено не имеет абсолютно никаких доказательств в подтверждение своего допущения – потому что, если бы они у него были, хотя бы какие-нибудь, он, конечно, привел бы их.

Лено воспроизводит отрывки признания Толмазова от 12 декабря (Документ № 56, Л 314–316). Толмазов подтверждает существование подпольных московской и ленинградской групп зиновьевцев. Согласно переводу Лено Толмазов даже использовал слово «центр» для описания этих групп.

На с. 316 Лено соглашается с тем, что Котолынов признал, что зиновьевцы повторно вступили в партию нечестным путем и поддерживали свою организацию. Лено не предоставляет текст этого допроса и скрывает от читателей то, что этот текст был опубликован в другом месте. Мы обсудим этот документ в другой главе. В нем Котолынов признает, что письмо Зиновьева 1928 г. было «письменной инструкцией по обману партии». Лено не информирует своих читателей об этом заявлении Котолынова. Какой бы ни была причина, по которой он опустил его, это разрушает его доводы.

Подведем итог: существует огромное количество свидетельств из допросов, что зиновьевцы в Ленинграде и Москве действительно вступали повторно в партию, как «двурушники». Нет совершенно никаких доказательств, что эти признания были «написаны по сценарию»,

Покойный Пьер Бруэ был неистово враждебен по отношению к Сталину и был сторонником Троцкого. По его словам, сведущими людьми просто воспринималось как должное, что когда оппозиционеры обычно вновь вступали в партию, они поступали так «двурушнически».

Лев Седов называл группу Смирнова либо «бывшими капитулянтами», либо «троцкистскими капитулянтами». Все знали, начиная с 1929 г., что люди в группе Смирнова на самом деле не капитулировали, а пытались одурачить аппарат и были способны организоваться в виде оппозиции внутри партии. Этот факт был настолько общеизвестен, что Андрес Нин, испанец, депортированный из Советского Союза в августе 1930 г., объяснил это открыто своим немецким товарищам из «Die permanente Revolution» (перманентной революции), которая напечатала его заявление без видимых проблем.

«Молодые турки», «левые сталинисты», они (Я. Э. Стен и В. В. Ломинадзе) уже начали организовываться и действовать как оппозиция в 1929 г., были разоблачены в 1930 г. и продолжали свою оппозиционную деятельность несмотря на публичное признание в ошибках и самокритику, что побудило аппарат называть их «двурушниками».

Несмотря на такое наглое «двурушничество», Сталин был бы глупцом, если бы не заподозрил этого! Как бы там ни было, он правильно повел себя в этом случае. Компетентное, честное изучение доказательств должно привести к выводу, что подпольные зиновьевские группы существовали на самом деле.

Антикоммунистическая предвзятость

Долг ученого в том, чтобы развивать способность быть объективным в интерпретации фактов. Как ученые, мы не должны доверять нашим собственным предвзятым идеям более, чем мыслям других. В конце концов, это наши собственные идеи, которые, скорее всего, уведут нас по ложному пути.

В системе уголовного судопроизводства присяжные должны судить о виновности или невиновности обвиняемого лишь на основании фактов, правильно интерпретированных. Судьи и адвокаты осведомляются у присяжных обо всем, что могло бы помешать им решить дело исключительно на основании фактов. Если пристрастия или предвзятые идеи присяжного настолько сильны, что помешали бы ему принять решение исключительно на основании фактов, такой присяжный должен быть отстранен от этого дела. Его (или ее) пристрастия, предубеждения и/или предвзятые идеи помешают присяжному объективно изучить факты.

Все, включая историков, имеют пристрастия, предубеждения и предвзятые идеи. Ученый в любой области науки обязан отдавать себе отчет о них, не доверять им и должен принимать их во внимание. Это также истинно и важно как для историка, так и для физика или химика.

Явные, открытые, общепризнанные и очевидные пристрастия и предубеждения распознать легче всего. Однако, разумеется, можно симулировать объективность, а при этом на самом деле позволять своим предубеждениям и пристрастиям предопределять результаты своего исследования. Такой вид завуалированного пристрастия более коварен, его труднее распознать, и он, скорее всего, собьет с пути тех читателей, которые излишне доверчивы или которым не хватает знаний о предмете обсуждения.

Лено не делает попыток ни сдерживать, ни даже скрывать своих сильных антикоммунистических пристрастий. Он дает им полную волю. Невозможно не поразиться частому и страстному выражению Лено его антикоммунистических взглядов. Как будто Лено не осознает, что любое пристрастие неизбежно подрывает объективность и, таким образом, делает невозможным выявление истины.

Засим мы рассмотрим некоторые из наиболее вопиющих примеров явного изъявления пристрастий в книге Лено. Я не выдвигаю претензий по поводу компетентности, что было бы не нужно в любом случае, лишь перечень таких пристрастий. Дальнейшие примеры антикоммунистических пристрастий рассматриваются в других главах нашего исследования. Я также пропускаю обсуждение «Введения» Лено (с. 1–18) здесь, так как оно уже было рассмотрено отдельно.

В Главе 1 Лено называет Ленина «нетерпимым», а Сталина «мстительным». Он не дает доказательств ни по одному из этих утверждений. Этот недостаток доказательств низводит эти примечания до статуса чистейшего оскорбления, не более чем изъявления личных пристрастий Лено. Более того, он сам позднее приводит свидетельства против «мстительности» Сталина, подчеркивая, что Сталин «поддерживал или даже инициировал реабилитацию» бывших оппозиционеров, которые выступали на XVII съезде партии в январе 1934 г. (Л 127).

Лено говорит, что Киров «держался» Сталина, «какими бы ни были его личные сомнения или опасения» (Л 63), но не приводит никаких свидетельств того, что у Кирова были какие-нибудь «сомнения или опасения» вообще. Лено называет статью Сталина «Головокружение от успехов» от 2 марта 1930 г. «по всей видимости, преднамеренной попыткой сделать козлами отпущения чиновников на местах» (Л 108). Это хороший пример антикоммунистического двойного стандарта. Когда коммунист, не говоря уже о Сталине, бросает клич о сдержанности (и смягчении), предполагается, что у него на уме злые тайные помыслы. Обычно в случае с некоммунистом такого предположения не делалось бы – разумеется, если тому не было доказательств.

Лено называет Андрея Жданова «стойким сталинистом» (Л 111). Слово «стойкий» означает «несгибаемый в борьбе», но Лено не привел никаких случаев борьбы, в которых Жданов доказал свою несгибаемость. В том виде, как этот эпитет был употреблен здесь, он кажется обобщенным отрицательным комментарием, брошенным вскользь. И снова, по словам Лено, Киров «большинством воспринимался как один из приспешников-убийц деспота» (Л 119). Но его свидетелем этого восприятия «большинства» является Баллард, британский консул в Ленинграде, человек, который едва ли может представлять собой выразителя точки зрения «большинства». У Лено достаточно места, чтобы продемонстрировать, как действовал Киров в роли «убийцы», но он этого не делает. Что касается «приспешника» – слова, которое раньше имело положительный смысл, – Лено, очевидно, употребляет его лишь из-за его негативного подтекста. Как «стойкий», так и «приспешник» сообщает нам о приверженности Лено, но не дает никакой информации о Кирове.

Лено называет труд заключенных «рабским трудом» (Л 125). Заключенных американских или других тюрем, которые работают, никогда не называют «рабами». Правильный термин – это «пенитенциарный труд», который применялся и применяется в Соединенных Штатах и других капиталистических странах, где его никогда не называют «рабским трудом». Это еще один пример антикоммунистического «двойного стандарта».

А. А. Жданов

Лено заявляет, что «Сталин восхищался Заковским за его подход к поддержанию общественного порядка методом “выжженной земли”» (Л 145). Он не приводит никаких свидетельств этому заявлению. Как Лено может быть «медиумом» Сталина – знать его мысли? Что значит «подход к поддержанию общественного порядка методом “выжженной земли”»? Кажется, ответ будет таким: ничего. Еще раз, это всего лишь оскорбление.

При цитировании «Плана» Николаева по убийству Кирова Лено комментирует примечание Николаева «Мы и Они» следующим образом:

[обратите внимание на противопоставление обычного населения коммунистической элите] (Л 241).

Это пример того, что можно было назвать «чревовещанием». Лено хотел бы, чтобы мы поверили в то, что их «хотел сказать» Николаев. Лено хотел бы, чтобы Николаев сказал их – но он не сказал, поэтому Лено вкладывает эти слова ему в рот. В действительности нет никаких намеков, что Николаев хотел сказать нечто подобное.

Принимая во внимание остальные факты, под «нами» Николаев почти наверняка имел в виду «мы, подпольный троцкистско-зиновьевский блок», а под «ними» – сталинское руководство. Однако предвзятое мнение Лено, что Николаев был «убийцей-одиночкой», препятствует рассмотрению этой возможности. Лено страстно желает обнаружить доказательство антибольшевистских настроений среди рабочих вообще. Действительно, не может быть, чтобы Николаев имел в виду «население в целом».

Более того, в опубликованных отрывках из дневника, писем и допросов Николаева он вообще никогда не упоминает «население в целом». Рассуждения коммунистов в то время опирались на классовое сознание. Николаев никогда бы не предположил, что советское население – это одна группа людей, объединенных общими интересами, «в целом». Если бы он имел в виду «рабочий класс» или «крестьянство», он бы так и сказал.

Лено описывает специальный закон, принятый в начале декабря 1934 г., оговаривающий срочные и сокращенные суды и казни за терроризм следующим образом:

При реальном чрезвычайном положении (реальной необходимости) – Киров был первым высшим партийным руководителем, который получил пулю после Ленина в 1918 г., – партийные лидеры все-таки заявили о праве прибегнуть к государственному террору (Л 255).

Закон от 1 декабря 1934 г. описывает процедуру, подобную военному суду. Это не имеет ничего общего с «государственным террором», однако этот смутный термин понятен. Это опять антикоммунистический двойной стандарт. Во «Введении» Лено выражает критику «Патриотического акта» администрации Буша и бессрочное содержание под арестом без суда и следствия в бухте Гуантанамо на Кубе лиц, подозреваемых в террористической деятельности, – это нечто, в чем он не обвиняет даже СССР сталинской эпохи. Но Лено не называет действие американской администрации «государственным террором». Более того, эта ускоренная и упрощенная процедура суда не применялась ни на одном из трех публичных Московских процессов 1936, 1937 и 1938 гг., на которых обвиняемые имели право апелляции. Некоторые из этих апелляций были опубликованы.

Лено заявляет:

…истинная личность Николаева, коммуниста из рабочего класса, который восстал против режима, была потенциально разрушительной для официальных версий реальности. Ее нужно было замолчать (Л 274).

На с. 344 Лено повторяет мнение, что если бы Николаев оказался рабочим, это было бы «катастрофой для советской пропаганды». Но Лено нигде не приводит никаких доказательств в подтверждение этого утверждения. Неудивительно! Вряд ли они были. Многие оппозиционеры были рабочими или бывшими рабочими. В 1920-е годы была даже группа «Рабочая оппозиция». В том, что еще один оппозиционер был выходцем из рабочего класса, не было ничего нового и само по себе это не могло иметь особого значения.

Более того, хотя Николаев и был по происхождению выходцем из рабочего класса, он значительно удалился от рабочего класса на практике. Несколько лет у него была привилегированная работа «белого воротничка». Лено не проявляет любопытства в отношении того, как это могло произойти. Одной очевидной возможностью является то, что он получал эти привилегированные должности благодаря членству в подпольной зиновьевской группе. Некоторые из зиновьевцев занимали партийные должности среднего уровня и были в состоянии воспользоваться своим влиянием. Поэтому карьера Николаева значительно отличалась от карьер большинства других рабочих в Ленинграде и в СССР в целом.

Лено обвиняет Синельникова, биографа Кирова хрущевской эпохи, в незнании роли Кирова в том, что Лено называет «жестоким усмирением сельского населения Азербайджана» во время Гражданской войны (Л 524). Однако он не рассказывает нам, какая будто бы «жестокость» имела место и какое отношение будто бы имел к этому Киров. Краткое резюме самого Лено деятельности Кирова в Азербайджане во время Гражданской войны не содержит таких заявлений (Л 50–51, 57–63). Таким образом, как и Синельников, Лено «не знал», что произошло во время этого периода. Далее в книге Лено позволяет себе следующую тираду:

Автор этого отчета непреднамеренно раскрывает очень многое о природе «правды» в большевистской риторике к середине 1930-х годов. Чиновник рассматривает августовский показательный процесс 1936 г., которым управляли из центра, как установление «истинной» революционной версии, при этом отвергая альтернативную версию Енукидзе, как «контрреволюционную». Доказательства в пользу альтернативных версий не относятся к делу – единственный критерий правды – это теперь заявления центральных властей или сюжетные линии, представленные в массовых спектаклях, организованных ими. Более того, верящие в сталинскую «правду» гораздо меньше заботятся о том, соответствует ли она реальному миру, нежели о том, могут ли они продемонстрировать свою власть, принуждая других повторять ее догмы. Для Сталина и его верноподданных возможность заставить все население повторять их «истинную» версию событий как индексировала, так и восстанавливала их власть (Л 504–505).

И снова Лено не приводит никаких доказательств этого огульного обобщения. Эти антикоммунистические разглагольствования смахивают также на прикрытие, «дымовую завесу». Августовский Московский процесс 1936 г. фактически предоставил огромное количество свидетельств по убийству Кирова. Лено игнорирует их все, а потом говорит, что именно коммунисты сочли «свидетельства», не имеющими отношения к делу! Любой, кто озаботится прочтением этих досудебных материалов следствия, которые теперь доступны, – опубликованный протокол августовского Московского процесса 1936 г. и материалы из архива Троцкого в Гарварде, в которых «блок» троцкистов и зиновьевцев, включая его членов, признается самим Троцким, и это лишь немногие – увидит, что советские власти очень интересовались доказательствами.

Как раз для Лено, а не для автора отчета или для большевиков в целом, «свидетельства… не имеют отношения к делу». Мы посвятим часть настоящего исследования изучению досудебных допросов Г. Г. Ягоды, комиссара внутренних дел и таким образом главы НКВД до августа 1936 г., и обвиняемого на мартовском Московском процессе 1938 г. В этих признаниях Ягода называет непосредственно Енукидзе соучастником в убийстве Кирова. Эти признания приводятся без всяких сомнений в качестве свидетельства известными антикоммунистическими учеными. Вовлечение Енукидзе в убийство Кирова полностью объяснило бы его попытку ограничить убийство рамками личной мести, а не представить его политическим терроризмом. В этой главе мы продемонстрируем, что Лено знаком с этими материалами – было бы невозможно ему не знать их – но он скрывает их от своих читателей, потому что свидетельства, которые они содержат, полностью опровергают гипотезу Лено об «убийце-одиночке».

«Аргумент с помощью кавычек»

Лено часто обращается за помощью к так называемому «аргументу с помощью кавычек». Лено ставит в кавычки, выражающие сомнение, некоторые заявления и утверждения, не объясняя своим читателям, что это значит или почему он это делает. Очевидно, это высказывания, такие как признания, и утверждения, которые Лено считает ложными. Однако он никогда не объясняет, что приводит его к мысли об их ложности. Не приводит Лено и доказательств, что они ложны. Нас заставляют предполагать, подозревать, что кавычки предназначены для того, чтобы дать сигнал читателю, что ему следует относиться к этим высказываниям и утверждениям с подозрением или же с явным недоверием. Однако Лено не объясняет, как именно должны его читатели менять свое мнение в результате употребления кавычек, выражающих сомнение.

Ученые стараются объяснить факты, разрабатывая гипотезы. Вообще говоря, по делу об убийстве Кирова существенны две гипотезы:

Гипотеза № 1: В убийстве Кирова Николаев действовал как член подпольной оппозиционной группы.

Гипотеза № 2: Все свидетельства, которые указывают на существовании этой подпольной оппозиционной группы, были сфальсифицированы «Сталиным» – самим Сталиным, НКВД и/ или прокуратурой, действовавшей по их инструкциям, и т. д.

Далее в своей книге Лено исследует попытки хрущевской эпохи признать недействительными свидетельства 1930-х годов в отношении убийства Кирова. Далее мы кратко рассмотрим исследование Лено. Но Лено осознает, что Хрущев и его сторонники пытались навесить убийство Кирова на Сталина, а также пытались доказать, что не существовало абсолютно никаких заговоров. Лено признает, что хрущевцы прибегали к фальсификациям. В любом случае его исследование хрущевских махинаций не является оправданием того, что он сам не изучил имеющиеся свидетельства.

В применении Лено эта практика использования кавычек, выражающих сомнение, – еще одна форма «подмены посылки желаемым для себя выводом» – допущение ложности определенных заявлений и утверждений без доказательства их ложности. Как любой исследователь Лено обязан доказать, что эти утверждения ложны. Поскольку Лено никогда не объясняет применение кавычек, кажется, что он пытается сообщить своим читателям, что он доказал или опроверг какие-то данные, чего он никогда не делал. Мы приведем здесь некоторые примеры.

Если мы правильно понимаем, эта практика «аргумента с помощью кавычек» своего рода «россказни». Пользуясь кавычками, Лено неявно (и, несомненно, ненамеренно) признается своим внимательным читателям, что он не может доказать то, что, как он заявляет, доказал, но не хочет признать этого. Такой аргумент в этом случае является еще одним примером текстуальной или риторической стратегий, которые, как чувствует Лено, он должен применить, чтобы убедить читателей, что он доказал свое предположение, скрывая то, что на самом деле у него очень мало доказательств в подтверждение своей гипотезы. Ибо исследователь, у которого были бы доказательства, четко бы изложил их, а Лено не делает этого.

Лено пишет:

Со временем Николаев «сознался», что он привлек Шатского для наблюдения за квартирой Кирова и постоянно свидетельствовал, что Котолынов руководил заговором об убийстве Кирова (Л 288).

Все исследователи должны быть готовы к тому, что найдут данные, которые не подтверждают их гипотезы, и разобрать такие данные честно и объективно. Поскольку Лено не разъясняет здесь применение им кавычек, мы можем сделать вывод, что он сомневается в том, что это признание искреннее, потому что оно противоречит его гипотезе, что не существовало никакого заговора и Николаев действовал в одиночку. Лено обязан дать читателям объяснение кавычек и сомнений или подозрений, которые они предполагают.

Через две страницы Лено снова делает это:

В деле Николаева Агранов продвинулся за счет «признания» Петра Николаева о его участии в заговоре с целью убийства Кирова… Существовала предполагаемая «контрреволюционная группа», состоявшая из бывших оппозиционеров из комсомольцев Выборгского района и других знакомых Николаева…

В деле «контрреволюционной группы», которая со временем станет так называемым «ленинградским центром», Соколов оказался до сих пор единственным действительно результативным арестом (кроме самого Николаева) … Он назвал большое число бывших оппозиционеров, которые предположительно составляли группу, все еще противостоявшую партии, и он поместил Николаева в эту группу. Это было продвижением вперед к «доказательству» такого заговора, который Агранов должен был создать для Сталина (Л 290–291).

На с. 304 слова «ленинградский центр» и «московский центр» встречаются шесть раз, а «центр» один раз отдельно. Лено ставит их каждый раз в кавычки. Логика Лено, видимо, такова: если правильным является тезис о том, что Николаев действовал в одиночку, то не могло быть никакой группы, и, следовательно, ленинградского и московского центров. Следовательно, любое признание, в котором они появлялись, должно быть ложным, а любое доказательство или свидетельство сфабриковано.

Я. С. Агранов

Таким образом, Лено готовит основания для своего уже заготовленного вывода. Так, например, Лено заявляет:

9 декабря Владимир Румянцев, арестованный 6 декабря, обеспечил следователей первым «свидетельством» того, что можно истолковать как заговорщическая деятельность Зиновьева и Каменева (Л 304).

Почему «свидетельство» в кавычках?

Тезис Лено должен заключаться в том, что все за исключением Николаева были ложно обвинены и осуждены. Но если это было так, то всякое свидетельство, которое противоречит его предвзятым идеям, должно было быть фальсификацией – поэтому не на самом деле свидетельство, а «свидетельство».

На с. 308 Лено использует кавычки четыре раза, дважды выделяя «ленинградский центр». Остальные две пары относятся к признаниям Звездова:

Кажется, именно Василий Звездов обеспечил Агранова победоносным «свидетельством» о существовании хорошо организованного «ленинградского центра», замышлявшего заговор против партийного руководства… Два дня спустя… он все-таки «подтвердил» существование подпольной зиновьевской организации, посвятившей себя борьбе с партийным руководством.

На самом деле этот отрывок все-таки сообщает читателю полезную информацию, хоть и косвенно – а именно, что нет свидетельств, которые убедили бы Лено, что такая подпольная зиновьевская организация действительно существовала! Ибо в деле о тайной, заговорщической группе вряд ли может быть какое-нибудь другое доказательство ее существования кроме доказательства – свидетельства – со стороны ее членов. Те, кто подобно Лено, заранее относятся скептически ко всем таким доказательствам, должны быть откровенны и тотчас же признать, что они решили игнорировать все доказательства, которые существуют или, по здравому размышлению, могли бы существовать.

На следующей странице Лено заключает в кавычки «ленинградский центр», «московский центр», «группы» и «центры». Затем он заявляет:

Звездов следовал их сценарию.

Какому «сценарию»? Я намеренно пользуюсь здесь кавычками, так как Лено не представляет совершенно никаких доказательств, что такой «сценарий» существовал. Он приписывает какой-то «сценарий» следователям, но не сообщает нам, как они смогли заставить подозреваемых сделать признания, следуя этому так называемому «сценарию». При отсутствии каких-либо доказательств «сценарий» остается измышлением ума Лено – отчего я и пользуюсь здесь кавычками.

Предвзятость Лено навязывает повсюду его собственные выводы. На с. 313 он пишет:

Почему признались Звездов и другие предполагаемые члены «ленинградского центра»?

Затем Лено рассматривает «жестокое физическое обращение», «другие формы пыток» и другие предполагаемые причины того, что арестованные могли дать фальшивые признания. Однако он не приводит никаких доказательств, что в этом деле или в каком-либо следствии по делу (убийства) Кирова применялись какие-либо средства принуждения для получения фальшивых признаний.

Возможность того, что Звездова и/или других обвиняемых принуждали давать фальшивые признания, – это гипотеза. Как все гипотезы она должна исчезнуть, если недостаточно доказательств в ее поддержку. Гипотеза, которая не подтверждается никакими доказательствами, не нуждается в опровержении; она «разваливается под собственным весом». В случае с данной гипотезой Лено – по которой те, кто подобно Звездову признались, что был заговор и что в нем был замешан Николаев и т. п., потому что их убедили или принудили следовать некоему «сценарию», составленному следователями, Лено не приводит никаких доказательств вообще. Это вынуждает любого честного исследователя отказаться от нее в пользу гипотез, которые лучше объясняют существующие доказательства.

Лено никогда не рассматривает возможность того, что признания могли быть подлинными, несмотря на то, что они взаимно подтверждают друг друга, и что он не может найти абсолютно никаких доказательств, что они фальшивы. Любой компетентный и честный следователь рассматривает все возможные объяснения, которые удовлетворяют свидетельствам, включая те, которые противоречат его предварительной гипотезе. Лено так не поступает.

На с. 324 Лено пишет:

Кроме того, 13-го Генрих Люшков получил гибельное «признание» от Румянцева, который подробно описал предполагаемые связи между московским и ленинградским «центрами».

Далее на той же странице Лено ставит в кавычки «контрреволюционную группу», отмечая, что «Котолынов, очевидно, не опроверг такой ярлык». Единственный человек, «опровергающий такой ярлык», – это Лено, и он не указывает причин, по которым он поступает так.

Когда Лено рассматривает ранние признания Николаева, во время которых обвиняемый заявлял, что он действовал в одиночку, он не ставит в кавычки слово «признание». Несомненно, это можно объяснить тем, что собственная гипотеза Лено заключается в том, что Николаев действовал один. Следовательно, он не хочет сообщить своим читателям, что эти ранние признания могли быть фальшивыми.

Позже Николаев недвусмысленно признал, что часть его задания заключалась в том, чтобы разыграть из себя «убийцу-одиночку»:

«…я должен был характеризовать убийство Кирова как индивидуальный акт с целью сокрытия участия в нем зиновьевской группы» (т. 1, с. 266).

Этот отрывок взят из обвинительного акта прокурора. Этот документ перепечатан Лено в его книге, но с некоторыми значительными пропусками. Этот отрывок – один из тех, которые пропустил Лено. Мы рассмотрим его более подробно в последующей главе о документах, которые не включает Лено.

Секундного размышления достаточно, чтобы любой понял, что самые ранние признания обвиняемого обычно те, которые вероятнее всего содержат больше всего лжи. Николаев не мог отрицать собственной роли в убийстве Кирова – он был пойман с поличным. Однако он мог отрицать любую роль других, и этим он занимался по крайней мере пару дней.

На с. 327 Лено пишет:

Пришла пора прессе разоблачить «истинных» преступников, совершивших это преступление.

На с. 343 Лено пишет:

…сотрудники НКВД были заинтересованы в том, чтобы продемонстрировать на суде, что Николаев… был членом «контрреволюционной зиновьевско-троцкистской организации» в 1934 г.

В этом случае мы знаем, что Лено неправ. Более того, почти наверняка он намеренно вводит в заблуждение своих читателей. Мы знаем с середины 1980-х годов, что блок зиновьевцев и троцкистов существовал на самом деле. Седов и Троцкий писали друг другу об этом. Просто невозможно, чтобы Лено не знал этого факта, опубликованного в крупных журналах четверть века назад. Кроме того, Лено признает помощь Арча Гетто (Л 15), одного из двух исследователей, которые обнародовали переписку Седова и Троцкого о блоке (Getty & Naumov О. The Road to Terror (1999)).

Лено не хватило ответственности проинформировать своих читателей об этом факте. Вместо этого он пытается с помощью кавычек подвергнуть сомнению его существование.

Психологические методы

Одна старая история советует адвокатам в суде: «Когда у вас нет доказательств, нападайте на человека». Лено часто позволяет себе давать комментарии о личности Сталина. Эти комментарии всегда оскорбительные и никогда не сопровождаются доказательствами. Что только могло подвигнуть историка настолько отказаться от всяких притязаний на объективность? Возможно, Лено чувствует необходимость доказывать снова и снова, что он «на стороне справедливости» – что, хотя он и свидетельствует о том, что Сталин не потворствовал убийству Кирова, это не значит, что он «сталинист». Ведь в самом начале своей книги Лено считает для себя очень важным уверить своих читателей в своих безупречных антисталинских наклонностях (Л 16).

Какими бы ни были причины для этого, факт остается фактом, что аргументация ad hominem — это логический и риторический софизм. Более того, внимательный читатель понимает, что аргумент ad hominem – это подразумеваемое допущение, что у человека, пользующегося им, есть лишь слабые доказательства, которые подтверждают его довод, или нет вообще никаких доказательств. Какие бы ни были причины для Лено воспользоваться им (этим доводом), его просто нечем подтвердить. Мы дадим несколько примеров этого необоснованного психологического подхода в качестве дальнейших доказательств изначальной слабости аргументов Лено в этой книге.

Лено приводит свидетельства того, что Сталин вел скромный образ жизни, описывает дружбу Сталина с Кировым, пишет, что Киров останавливался в квартире Сталина во время поездок в Москву (Л 138–139). Возможно, вынужденный с большой неохотой описывать то, что можно было бы истолковать как положительное изображение Сталина, Лено продолжает:

На одном уровне вопрос о личной дружбе Кирова и Сталина не относится к делу. Многие люди, которые знали Сталина, давали комментарий, что он был великим актером, мастером скрывать свои истинные чувства и мысли. Он, несомненно, был способен тепло приветствовать кого-либо, в то же время замышляя заговор против этого человека (Л 140).

Лено не приводит никаких доказательств в подтверждение этого заявления. Не снисходит он также и до того, чтобы назвать хотя бы одного человека из тех «многих людей». Более того, он не задумывается о том, чтобы задаться вопросом, как они могли вообще «знать» это о Сталине или о ком-либо еще. Откуда им были известны «истинные чувства» Сталина, чтобы знать, что он «скрывает» их? И наоборот, если Сталин был таким «мастером скрывать свои истинные чувства», откуда эти люди «знали» их?

Это замечание кажется примером хорошо задокументированного антикоммунистического двойного стандарта. Когда некоммунист сердечен и дружелюбен, это демонстрирует его истинную натуру. Когда коммунист ведет себя так же, он двуличен, «скрывает свои истинные чувства и мысли», которые, конечно же, должны быть «нехорошими», потому что он коммунист…

Лено довершает эти суждения эпизодом, который должен проиллюстрировать двуличность, о которой он заявляет.

Кроме того, внешняя любезность среди высшего руководства и их семей в сталинистской элите часто скрывала жестокое политическое соперничество. В декабре 1934 г., например, муж Марии Сванидзе Александр донес в НКВД на Авеля Енукидзе, что он якобы замышлял заговор против советского руководства с целью государственного переворота⁹⁰. Сванидзе и Енукидзе регулярно навещали вместе Сталина в теплой домашней обстановке (Л 759).

Этот отрывок разоблачает, хотя и не так, как, по-видимому, предполагал Лено. Его сноска 90 относится к книге Юрия Жукова «Иной Сталин», объемом свыше 500 страниц, и тем не менее Лено не дает ссылку на страницу. Мы обнаружили ее на странице 176. Жуков, как ни странно, датирует донос Сванидзе на Енукидзе не декабрем 1934 г., а «первыми днями января 1935 г.». Лено забывает проинформировать своих читателей, что уже в следующем абзаце Жуков приводит признания как Енукидзе, так и Петерсона, сделанные через несколько минут после их ареста, что они действительно замышляли такой переворот.

Ни за что не догадаться ни по одной из многочисленных ссылок Лено на книгу Жукова или на его важную статью в «Вопросах истории» (2000 г.), что Жуков сделал вывод на основании фактов, что Енукидзе действительно замышлял заговор против Сталина, ни что Жуков смог привести огромное количество доказательств в подтверждение этому предположению, к которому он приходит лишь с большой неохотой и к концу своей статьи. Не информирует Лено своих читателей и о том, что если Жуков прав, то это опровергает собственную гипотезу Лено о том, что Николаев был «убийцей-одиночкой», ибо Енукидзе признался, что был главным игроком в заговоре правых, троцкистов и зиновьевцев с целью убийства Кирова.

Разумеется, Сванидзе был обязан сообщить информацию о таком заговоре, более того, организованном таким высокопоставленным и настолько доверенным лицом, каким был Енукидзе. Поэтому отрывок, который цитирует Лено, чтобы проиллюстрировать «жестокое политическое соперничество» среди «сталинистской элиты», выполняет свою задачу – но совсем иначе, нежели планировал Лено. Он в большой мере подкрепляет другие факты, что оппозиционные заговоры 1930-х годов были реальны и серьезны, таким образом косвенно помогая опровергнуть тезис Лено об убийстве Кирова.

После обрисовки в общих чертах попытки Сталина расследовать возможную фабрикацию дел ОГПУ (которое вот-вот преобразуют в НКВД) и побеспокоиться о том, чтобы получить квалифицированных прокуроров, Лено утверждает:

Для Сталина акцент на «революционную законность» имел отношение к установлению порядка и контролю над НКВД и необязательно с заботой об уменьшении насилия со стороны государства (Л 143).

Можно было бы возразить, что «контроль над НКВД» – это как раз и есть попытка «уменьшить насилие со стороны государства». Вдобавок нам нужно спросить: «Откуда Лено вообще может знать, каковы были мотивы Сталина?». Лено допускает, что у Сталина скорее были бюрократические мотивы, а не какие-то иные, к которым могли благожелательно отнестись читатели, такие как уменьшение насилия. Это демонстрирует, что снова задействован двойной антикоммунистический стандарт Лено. Политику некоммуниста, который бы проявил внимание к расследованию фальсификации дел полицией и привлечению квалифицированных прокуроров, по-видимому, похвалили бы.

Двумя страницами далее Лено снова «сканирует телепатически» Сталина. Упоминая, что Ягода хотел, чтобы Леонида Заковского назначили на должность в Ленинградский НКВД, Лено замечает, что

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Юрий Любимов: «Не доводите Россию до топора» // «Известия», 2006, 21 апреля, № 71 (27112). С. 10.

Вернуться

2

Жуков Ю.Н. Тайны «Кремлёвского дела» 1935 года и судьба Авеля Енукидзе // «Вопросы истории», 2000, № 9. С. 110–111.

Вернуться

3

Земсков В.Н. К вопросу о масштабах репрессий в СССР // «Социологические исследования», 1995, № 9. С. 121.

Вернуться

4

«Вестник Верховного Суда СССР», 1991, № 4.

Вернуться

5

Кирилина АЛ. Неизвестный Киров. – СПб.; М., 2001. С. 411.

Вернуться

6

Там же. С. 277.

Вернуться

7

Как мы продемонстрируем ниже, Люшков лгал в этой статье, которая была написана в пропагандистских целях.

Вернуться

8

«Вопросы истории», 2000, № 2. С. 40.

Вернуться

9

Brutal может также означать: бесчеловечный, зверский, ожесточенный, отвратительный, очень грубый, брутальный, лютый, жестокосердный, безжалостный и т. п.

Вернуться

10

Мы рассмотрим антикоммунистическую пристрастность Лено в другой главе.

Вернуться

11

Мы знаем, что Ежов сфабриковал дела против огромного количества людей в 1937–1938 гг., но нет никаких доказательств, которые связывают с ними Сталина. В «Заключении» В.Н. Хаустов пишет: «И самым страшным было то, что Сталин принимал решения, основываясь на показаниях, которые являлись результатом вымыслов конкретных сотрудников органов госбезопасности. Реакция Сталина свидетельствовала о том, что он воспринимал эти показания в полной мере серьезно». См.: Лубянка. Советская элита на сталинской Голгофе. 1937–1938. С. 6. (Кстати, у Хаустова совсем нет улик – «вымыслов конкретных сотрудников органов госбезопасности».)

Вернуться

12

Кроме того, далеко неясно, что Советы были действительно виновны в «Катынской бойне». См. материалы, которые я собрал на моей странице, посвященные этому вопросу: «Загадка Катынского леса», http://msuweb.montclair.edu/~ftirrg/pol/truthaboutkatyn.html; а также http://www.tinyurl.com/katyn-the-truth.

Вернуться

13

После усиления власти Коммунистической партией, которая последовала за Российской революцией 1917 г. и Гражданской войной в России, большевистское руководство, включая Ленина, ввело запрет на фракции внутри партии в виде резолюции № 12 Х съезда партии в 1921 г. Она была принята на утреннем заседании 16 марта 1921 г. (см.: Х съезд РКП(б) (8—16 марта 1921 года). Протоколы. – М.: Партиздат, 1933. С. 585–587). Сторонники Троцкого иногда заявляют, что это запрещение планировалось как временное. Однако в обсуждении на Х съезде партии не идет и речи о том, что оно планируется как временное (там же. С. 523–548).

Вернуться