# Лимбус. Том 1

Эон Линь

Битва между Повелителем Тысячи Вод Юань Фэнем и Владыкой Тьмы не только разрушила место единения трех миров, но и положила начало Сумеречной войне и древнему договору.
Через тысячу лет настала очередь принца Бреанейна стать жертвой кровавой сделки. Его жизнь и душа предназначены Верховному Жнецу взамен на защиту мира людей от демонов. Но мог ли он представить, что встреча с сумеречным созданием способна изменить саму судьбу, протянувшись красной нитью из прошлого в будущее?
Теперь от их союза зависит существование трех миров. Удастся ли им преодолеть пропасть, длинною в тысячу лет и вернуться в место, с которого все началось? Вернуться в Лимбус…

© Линь Эон, текст, 2024

© Stasyan Ostrov, художественное оформление, 2024

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2024

> Цикл «Лимбус» написан в жанре сюаньхуань (玄幻 xuánhuàn), который сочетает в себе элементы азиатского и европейского фэнтези. Поскольку мир и герои являются полностью авторской задумкой, то значения иероглифов в именах и названиях переведены, учитывая погрешности, но согласованы с носителем языка.


## Пролог


Записи о сотворении трех миров развеялись прахом по ветру, оставив после себя горькое осознание утерянной мудрости, и лишь старцы со священных заоблачных гор помнили Великое Начало и появление Лимбуса[1].

Три мира соткались из сумеречных теней, таящихся в углах, ослепительного солнечного света и кристальной воды. В каждом из них зародилась особенная жизнь, непохожая на остальные.

Экнориан[2], мир людей, отличался выдающимися правителями, сердца которых горели доблестью и отвагой. Благодатное солнце всегда светило над экнорианцами, а Великий Дух Земли[3] наградил их высшей ценностью – сильной душой.

Хэйдерес[4], мир демонов, считался самым опасным местом из всех существующих. Сумрак властвовал в царстве, плодя в тени мерзких красноглазых созданий, не знающих жалости и любви. Они напитывались болью, становясь сильнее и приобретая самую ужасающую форму, которую только можно было вообразить. Выше них по иерархии стояли высокоранговые демоны, обладающие силой, справиться с которой могли лишь лучшие воины, владеющие духовным оружием. Все порождения сумрака беспрекословно подчинялись могущественному Владыке Тьмы. До появления Лимбуса низшие демоны безжалостно врывались в Экнориан и пожирали людей, а верховные Семь Смертных Грехов[5] забавлялись и предпочитали совращать самые яркие души, чтобы забрать их потом в Хэйдерес в качестве своих рабов. Но после свержения прежнего властелина новый Владыка Тьмы прекратил зверства и установил порядок в царстве демонов. Результатом его правления стал союзный договор между мирами.

Тинсингуо[6], мир небожителей, блистал среди остальных, как ослепительная луна на ночном небе в окружении мириад звезд. Он делился на верхний – Юньхай[7] и нижний – Фэнчжихай[8]. В Юньхай золотоглазые боги обладали красотой тела и высокой духовной силой, а жители Фэнчжихай в поисках бессмертия и стремлении стать небожителями ступали на путь совершенствования. Самые сильные воины жили в Тинсингуо, не было им равных во всех трех мирах. Однако небожители предпочитали не вмешиваться в дела людей и демонов. Они чтили покой и выступали наблюдателями за судьбами всех живых существ. Но даже их коснулись создания Тьмы.

Устав от ожесточенных войн, великие правители пришли к согласию и заключили союз. Пролилась кровь на печати миров, и соединились они в одну, скрепляя договор. Так появился Лимбус – легендарное место силы, объединяющее все расы и дарующее гармонию и процветание. Он стал недостающим звеном между тремя мирами и связал судьбы их жителей прочной паутиной из нитей судьбы. Каждые сто лет скреплялся договор новой кровавой клятвой между великими правителями.

Но покой и порядок не могли длиться вечно. Десятая клятва была нарушена, и демоны ворвались в Экнориан. Кровавый дождь обагрил земли королевства Экнор, превращая их в кладбище. Люди без магической силы не могли противостоять порождениям Тьмы, а небожители предпочли не вмешиваться в войну и, покинув Лимбус, закрыли портал в свой мир.

Тогда король Энделлион заключил сделку с Верховным Жнецом – созданием вне трех миров, столь могущественным, что он был способен справиться и с демонами, и с небожителями. В обмен на защиту Экнориана Верховный Жнец потребовал каждые сто лет отдавать ему дань: юношу, в котором течет кровь короля Энделлиона.

Благодаря жертве правителя битва была выиграна, но Лимбус исчез.

Вместо него появилась Завеса – барьер, разделяющий три мира. Но и он не мог надолго сдержать демонов. Вскоре они нашли способ проделать бреши в тонкой материи и проникнуть в мир людей. Но жнецы стояли на страже Экнориана, сражаясь с порождениями Тьмы в бесконечной войне.

Даже спустя тысячу лет.


## Глава 1. Месяц хризантемы. (части 1–4)

### Часть 1

Тысячный день после сделки, королевство Экнор

О, хризантема, осени цветок,
Склоняешь сотни лепестков
К ногам немого короля…

Отрывок из стихотворения, посвященного правителю Энделлиону, никак не хотел выходить из головы. Он повторялся раз за разом, словно в красивых строках скрывался тайный смысл или подсказка. Говорили, что стих написал небожитель в память об утрате нашего великого короля. А теперь эти строки прилипли ко мне, как колючка репейника, и не давали покоя уставшему разуму.

Я поудобнее устроился на узком подоконнике и свесил ногу, болтая ею в воздухе. Взгляд скользнул вниз, на садовников, копошащихся в королевском розарии. Они срезали увядшие цветы и убирали пожелтевшие листья, готовясь к празднику. Девятый лунный месяц уже наступил[9]. Отец всегда называл его месяцем хризантемы. Иногда он бывал слишком одержим витиеватыми названиями, пришедшими к нам из страны Золотой Звезды, хотя никто из экнорианцев не видел живого золотоглазого небожителя и доподлинно не знал, что скрывает облачный мир Тинсингуо. Но что-то прочно укоренилось в Экноре с далеких времен благодаря королю Энделлиону. Насмешка ли судьбы, что день рождения знаменитого правителя и вторжение армии Тьмы пришлись на девятый лунный месяц и его любимые белоснежные хризантемы[10] обагрились кровью людей, превращаясь в цветы скорби и смерти?

Вероятно, судьба насмехалась не только над ним. Я родился в тот же месяц и день, чтобы стать жертвой древнего договора. Вот только вместо хризантем меня преследовали дрянные лилии[11].

И кто сказал, что цветы прекрасны? Они душили своим резким запахом, который забивался в ноздри, въедался в волосы и кожу. Я не мог избавиться от него даже при помощи самых стойких ароматических масел. Кроме них вся моя комната, в зависимости от сезона, была уставлена вазами с луговыми травами или еловыми ветками. Иногда казалось, что утроба матушки тоже состояла из одних лилий. Даже сейчас, когда они уже отцвели, их запах стоял в каждой комнате дворца, и в мое восемнадцатилетие торт тоже будет украшен кремовыми лилиями. Тошно.

– Бреанейн. – За спиной раздался звучный голос старшего брата.

Я нехотя оторвал взгляд от маленьких и потому смешных фигур садовников и повернулся.

– Что тебе нужно, мой любимый братец?

– Ты можешь хотя бы сегодня не быть таким засранцем? – Элмер сложил руки на груди и недовольно воззрился на меня.

Как и все действующие и будущие правители Экнора, брат гордо носил имя, начинающееся на букву «Э». Еще одна дань уважения деяниям Энделлиона, передающаяся из поколения в поколение. Интересно, если бы их можно было собрать в одной зале, то насколько быстро они запутались бы в именах друг друга? Радовало, что меня миновала участь быть одним из этой толпы.

– Приведи себя в порядок, ты не посмеешь пойти на церемонию в таком непристойном виде. Подумай о статусе нашей семьи и не смей портить празднество.

Вот он – наследник престола Экнора во всей красе. На каждом балу брат разбивал не одно женское сердце своей холодностью и неприступностью. Элмер был человеком высоких моральных качеств и строго следовал своим принципам – слишком хорош для обычного экнорианца и скучен, на мой скромный взгляд.

– А что тебя не устраивает в моей одежде, Эл? – Я выгнул спину и потянулся, отчего свободная шнуровка на рубашке разошлась, оголяя торс еще больше.

Мне нравилось его раздражать. Пока он был вынужден соответствовать статусу кронпринца, я с удовольствием танцевал на глазах у брата с прекрасными леди, пил вино и развлекался. Матушка часто упрекала меня в бессердечности по отношению к Элу, но что тут можно сделать, если из нас двоих только я был рожден жертвой для Верховного Жнеца и только я вынужден навсегда покинуть Экнор, а Элмер будет править им? Благородный король, затмевающий своим светом великое солнце! Где справедливость? Мне ведь даже не нужна корона, только спокойная жизнь во дворце, вечера в приятной компании, скучные дни в библиотеке, праздники на площади, балы, где вино льется рекой. Но нет, мою судьбу предрешили еще до рождения. Дрянные лилии! В такой момент начинаешь верить в их символизм.

Элмер в два шага пересек разделяющее нас расстояние и, схватив концы шнурка, резко затянул их. Тонкая ткань жалобно затрещала.

– Демонстрируй свое тело в другом месте, но не на церемонии, пока ты еще второй принц Экнора. Я не хочу, чтобы мой брат и сегодня опозорился. Слуги принесут тебе подобающую одежду.

– Надеюсь, она будет черной, словно тьма, – буркнул я и получил оплеуху.

– Если ты думаешь, что нам всем безразлична твоя жизнь, то ошибаешься. Матушка не смыкает глаз которую ночь и плачет. Отец мрачнее грозового неба, а я… – Он прикрыл глаза на мгновение и глубоко вздохнул, успокаиваясь. – Мне тоже нелегко. Нейн, ты моя семья, хоть и бываешь несносным. Боюсь, я даже представить не могу, какие страшные мысли переполняют твою голову, но поверь, нам тоже тяжело отпускать тебя.

Он потрепал меня по волосам, прямо как в детстве, и ушел, покачав головой.

– Ну вот, наговорил всякого и оставил в одиночестве.

Слова брата смутили меня и пробудили тонкий голосок совести, которая упорно подавлялась все эти годы моим отвратительным самолюбием. Оно долго помогало мне продержаться, особенно после многократного повторения слова «никчемный», в стенах этого дворца.

Сразу стало неуютно, и я взял шнурки и специально их снова растянул, просто из вредности. По оголенной коже пробежали мурашки – не то от холода, не то от тревоги. Смотреть на преображающийся сад больше не хотелось, и взгляд устремился к хмурому небу.

– Точно будет дождь. Оплакивают ли небеса меня или я прогневал их, удостоившись лишь темных туч?

Теперь уже строки из другого стиха всплыли в голове. Слишком много трагичной поэзии для одного дня. За дверью закопошились, словно кто-то не мог определиться, стоит ли ему тревожить меня или лучше не трогать взбалмошного второго принца, готового запустить канделябр даже в лорда. Забавный был случай. Один из тех, о которых хотелось сохранить воспоминание. Все восприняли возмутительный поступок как очередную выходку сумасбродного монаршего отпрыска, но я ликовал от маленькой мести этой статусной дряни, посмевшей распускать руки с юными служанками. И плевать я хотел, что на такие поступки высшее общество смотрит снисходительно. В моем справедливом мире мерзких людей ждало наказание, а вид подпорченного лица лорда – примерного семьянина с тремя детьми и прелестной женой – немного удовлетворил мою жажду правосудия.

– И долго его высочество будет ждать? – крикнул я насмешливо.

За моими словами последовал тихий стук, а потом в покои вошел мой старый и верный камердинер. Он всегда улыбался, отчего в уголках губ и глаз собирались глубокие морщинки.

– Его высочество может и подождать старика. Я уже не в том возрасте, чтобы бегать за вами, принц.

– Альдо, прекрати говорить о возрасте. – Я соскочил с подоконника и выдвинул для него кресло. – Ты точно переживешь меня.

Камердинер осуждающе покачал головой и взмахнул рукой в идеально белой перчатке. Следом за ним прислуга внесла праздничную одежду и шкатулки с драгоценностями. Не иначе как братец поторопил их, беспокоясь о моем надлежащем виде. Даже в последний день я не мог быть собой.

– Пора собираться. Его высочество желает, чтобы его одели?

Младшие служанки скромно опустили взгляд, но от меня не скрылись их многозначительные улыбки и покрасневшие щеки. Раньше их смущение в сочетании с неприкрытым вожделением в глазах вызывало во мне чувство удовлетворения и легкого превосходства. Я прекрасно осознавал свою привлекательность и беззастенчиво наслаждался вниманием к своей внешности. В отличие от того лорда у меня не было обязательств перед возлюбленной или женой, но переходить рамки дозволенного и приставать к служанкам противоречило моим принципам. А сейчас и вовсе не хотелось, чтобы меня трогали чужие руки, даже сквозь ткань.

– Не в этот раз, Альдо. – Голос прозвучал жалко, и я прикусил язык, ругая себя за несдержанные эмоции.

Явно расстроенные моим решением, служанки аккуратно положили одежду и, поставив древнюю шкатулку на стол вместе с остальными драгоценностями из королевской сокровищницы, ушли. Камердинер плотно закрыл за ними двери, а потом чуть подрагивающими руками откинул крышку резной коробочки с потускневшими золотыми вензелями по бокам. Альдо слабо улыбнулся и протянул шкатулку мне. На подушечке из темного бархата лежала пара драгоценных сережек-капелек с кроваво-красными камнями. Отчего-то они показались мне жутковатыми, и я тяжело сглотнул.

– Надеюсь, что это не какая-то тысячелетняя реликвия, которую обязаны носить все жертвы? – Шутка вышла неудачной.

– Я бы никогда не принес его высочеству украшение с настолько трагичной историей. – Альдо тепло посмотрел на серьги. – Они давно хранились в моей семье, передаваясь от отца к сыну, и теперь настало время попрощаться с ними. Ваше высочество, уважьте бестактную просьбу вашего слуги и наденьте их на церемонию.

Почему-то все сегодня пытались заглушить совесть, заставляя меня выслушивать свои эгоистичные слова. Но расстраивать Альдо не хотелось. Их род много столетий верой и правдой служил королевской семье. Старый камердинер был частью моей семьи, тем, кто всегда выслушивал мои жалобы о несправедливости жизни, выносил пьяные бредни и цитирование экнорианских поэтов по ночам до первых лучей солнца. Он терпел выходки непослушного принца и каждый раз защищал меня перед отцом. Похоже, вел себя эгоистично в данный момент точно не он. Да и какой вред мог быть от обычных драгоценных побрякушек? Я закрыл шкатулку и подмигнул дворецкому.

– Раз мой старый друг просит, я не вправе ему отказать.

Альдо облегченно улыбнулся и вытер слезящиеся глаза. Было немного странно до конца осознать, что он действительно меня переживет. Последний день в Экноре не задался с самого утра, а я мечтал встретить его в легком опьянении и уж точно не вести душещипательные беседы. План на сегодня – поддаться саможалению и страдать до последнего вздоха. Но еще ни одному моему плану не было суждено осуществиться.

### Часть 2


Королевство Экнор славилось своими мастерами и учеными мужами. Они годами улучшали жизнь людей и каждый день наполняли светом и благодатью. Не наделенные магией, мы находились под покровительством Духа Земли, отождествляемого с Богом, и первый собранный урожай всегда относили в его храмы. На втором месте по значимости стоял король Энделлион, чья огромная статуя возвышалась на центральной площади. Она служила символом нашего спасителя, который самоотверженно защитил весь Экнориан, заключив сделку с Верховным Жнецом. В течение девятого месяца к статуе возлагали букеты из белых хризантем, а день рождения Энделлиона праздновал весь мир людей. Великий и прекрасный король! О его красоте и уме слагали легенды и песни. Говорили, что люди, подобные ему, рождаются раз в тысячу лет, а некоторые утверждали, будто бы он был небожителем и скрывался среди смертных. Повезло же мне родиться в один день с таким могущественным человеком. Все возносили хвалу ему, а мой праздник ограничивался скупыми поздравлениями близких и тортом с противными лилиями. Но я не смел отрицать заслуг Энделлиона и, наоборот, восхищался им и своими предшественниками. Требовалось особое мужество, чтобы заключить сделку с сумеречными созданиями и пожертвовать собой ради мира. На такое способен лишь истинный герой. Не уверен, что смог бы повторить его подвиг. Каждый год я загадывал лишь одно ничтожное желание – прожить подольше. Какое тут геройство, если меня бросало на волнах жалости и злости, как маленькую лодочку.

Однажды я преисполнился решимости узнать все про договор и жнецов, чтобы обмануть всех и остаться в живых. В моем распоряжении были библиотеки Экнора и королевские архивы, но, перечитав все книги и даже обрывки писем, я не нашел ничего полезного, только всем известные легенды. Ни тайного оружия, способного победить жнецов, ни заклинания призыва какого-нибудь божества – ничего. После этого я долго бунтовал, отказывался есть, сбегал из дворца, но от предназначения не спрячешься. Меня находили и, постыдно взяв за ухо, приводили обратно во дворец. Дальше следовал строгий выговор отца и наказание в виде месяца домашнего ареста. Это время было невыносимым. Ко мне не допускали даже членов семьи и отбирали все книги. А суровый учитель, приставленный отцом, каждый день следил за тем, как я тысячу раз переписывал слова раскаяния. Потом настал период осознания и принятия неизбежной правды: меня родили на свет только для жертвоприношения Верховному Жнецу.

Серьга выскользнула из рук и с мягким стуком упала на ворсистый ковер. Пальцы слегка подрагивали: как бы я ни старался не показывать эмоций, но страх липкими холодными щупальцами пробирался изнутри, покрывая меня отвратительной слизью. Почти восемнадцать лет беззаботной жизни оборвутся сегодня. А дальше? Дальше лишь неизвестность и… смерть? Я поднял драгоценность с блестящим камнем, напоминающим каплю крови, и вставил в ухо, надеясь, что небо разверзнется или земля под ногами провалится. Ожидаемо ничего не произошло: в серьгах не было никакой древней магии, оставленной демонами или небожителями. Еще одна ложная надежда, которых накопилось на длинный список.

Я поправил рубашку и запонки, ругая себя за то, что отказался от помощи слуг, и, справившись со всеми застежками, облегченно выдохнул. Церемониальное облачение для жертвы было готово.

– Тебе не идет.

Стройная высокая девушка в длинном платье стояла, прислонившись к дверному косяку.

Она скрестила руки под грудью и, поджав губы, наблюдала за мной. Кому не шла праздничная одежда, так это Амабель. Белый цвет придавал излишнюю бледность коже, делая Ами пугающе похожей на мертвеца. Но сказать ей такое в лицо мог только умалишенный.

– Почему же? Мне кажется, превосходный наряд, Ами. – Я крутанулся на месте, и плащ вспорхнул вслед за мной алой волной.

В день рождения Энделлиона было принято носить белые, как хризантема, одежды – символ глубокой скорби. Только мне полагалось поверх белоснежного костюма надеть красный плащ и украшения с рубинами: они символизировали кровь невинных, пролитую на цветы во время битвы.

– Перестань кривляться, Нейн. – Ами нахмурилась и, пожевав губу, решилась подойти ко мне.

Не позволяя себе передумать, она заключила меня в крепкие объятия. И откуда только в худеньких ручках нашлось столько силы? На мгновение я замешкался, не зная, как лучше отреагировать на такое открытое проявление чувств. Ами всегда вела себя сдержанно и выступала голосом разума, останавливая самые опасные затеи. Благодаря ей отец наказывал меня не так часто. Я скользнул рукой по ее спине и легко прижал к себе. Но объятия все равно казались чужеродными для нас. Лучше бы она меня отругала, чем в последний день показывала свою слабость.

– Все хорошо, Ами. Мы же оба знали, что все закончится сегодня.

Я ненавидел выступать в роли взрослого и утешать других.

Она разжала руки и отстранилась от меня, избегая прямого взгляда, но кончик ее носа заметно покраснел.

– Знать – одно, а видеть тебя в ужасном безвкусном наряде – совершенно другое.

– Но признай, он мне идет.

Я добился того, что Ами посмотрела на меня и фыркнула.

– Твоей симпатичной мордашке подойдет даже мешок из конюшни. – Она запнулась и добавила тихим голосом: – Я без подарка.

На каждый день рождения, несмотря на традиции, она дарила мне какую-нибудь занимательную мелочь: старинную книгу, складной нож, живую бабочку, которую пришлось ловить по всему дворцу, чтобы выпустить в сад, или засушенный гербарий. Их даже настоящими подарками сложно было назвать, но для Ами они были способом проявить внимание и лишний раз напомнить, чей праздник действительно стоило отмечать.

В детстве, не понимая значения брака и считая его способом стать друзьями навсегда, мы хотели обручиться и обменялись кольцами, сплетенными из тонких стебельков. Родители посмеялись над нашей наивностью и посоветовали подрасти. Как же обидно и горько было от их слов! Только с годами пришло осознание причины их смеха: моя судьба пролегала слишком далеко от свадьбы и семьи. По этой же причине ни единого портрета принца Бреанейна не существовало. Сведения обо мне должны были остаться лишь в запечатанных документах королевской семьи, а из памяти людей стереться навсегда.

– Так мне и не положено их дарить. Ты же знаешь, что я ничего не могу забрать с собой, кроме одежды, в которой предстану перед жнецом.

Я дотянулся до вазы с фруктами и, подцепив яблоко, вгрызся в спелую мякоть. Кисло-сладкий сок приятно защипал горло.

– Ты невыносим, Нейн. Так легко относиться к… – Ами умолкла на полуслове и покачала головой.

– Да что вы сегодня все сами не свои? – Я недовольно скривился и кинул недоеденное яблоко на стол. – То брат пришел отчитывать и уверять в том, как им тяжело, следом Альдо со своими стариковскими просьбами, а теперь и ты. Вы точно хотите показать свое небезразличие или же просто успокоить проснувшуюся совесть?

Она сжала кулаки, бледное лицо пошло красными пятнами.

– Вот и иди теперь один на глупую церемонию, дурак! – Ами стремительно развернулась, и ее длинные черные волосы взметнулись вверх, чуть не задев меня по лицу.

Дверь с грохотом закрылась, а яблоко укоряюще смотрело на меня надкусанным боком. Пусть лучше все злятся, чем оплакивают жалкого принца.

Я в последний раз обвел взглядом свои покои, в которых провел восемнадцать лет. Любимый массивный книжный шкаф из темного дерева стоял в углу. Его полки прогибались под тяжестью разнообразных книг – от поэзии до детских сказок, – утянутых из экнорианских библиотек. Жаль, мне не дозволялось взять с собой ни одной из них.

На стенах висели любимые гобелены и картины с изображениями рыцарских турниров, бескрайних морей и горных вершин. Каждый рисовался королевскими художниками по личному заказу и представлял собой сцены из полюбившихся книг. Одной картиной я дорожил особо. Она пришла ко мне во сне. На тихой и спокойной реке в окружении раскидистых деревьев стоял небольшой дом причудливой архитектуры. Он скрывался за низкими ветвями с большими листьями, а туман, стелящийся по воде, нежно обнимал его, помогая спрятать от постороннего взгляда. Художнику не удалось отразить в точности то, что я видел, но результат его трудов был бесценен, ведь он сохранил частицу неведомого мне мира.

Я прошел по мягкому ковру, приглушающему звук шагов, к окну и всмотрелся вдаль, где виднелась статуя Энделлиона.

О, хризантема, осени цветок,
Склоняешь сотни лепестков
К ногам немого короля.
Проронишь слезы ты свои,
Сокрыв от мира ту печаль,
Что принесла нам смерть его.

Мурашки пробежали по коже. Нет, определенно не стоило в поисках забвения предаваться поэзии в последние дни: она нагоняла беспробудную тоску.

### Часть 3


Ежегодный праздник в честь спасителя Экнориана длился весь день и всю ночь. Торжественное шествие начиналось с мелодичного звона колоколов, который разносился по улицам, призывая весь народ собраться. Служитель храма Духа Земли вместе с действующим королем Экнора произносил речь, призванную напомнить каждому, благодаря кому наш мир процветает. Храмовые слуги раздавали корзины с хризантемами, и толпа начинала шествие к памятнику Энделлиона, чтобы возложить цветы к его ногам.

После официальной части на площади начинался праздник. Открывал его парад рыцарей в сверкающих доспехах, украшенных гербами Экнора, гордо гарцующих на лошадях. Перед ними шли люди, переодетые в демонов. Их заковывали в цепи и вели на привязи, как собак. Лютни и флейты наполняли площадь мелодиями, придающими величие моменту.

Лотки с едой и выпивкой встречались на каждом шагу, а вдоль зданий ставили длинные столы, за которыми можно было отдохнуть. Большая сцена освобождалась для ежегодного представления: последнего сражения, получившего название битвы под Кровавым Дождем. Толпа кричала и хлопала в ладоши от восторга, а на моменте смерти короля особо чувствительные пускали слезу. Талантливые музыканты и поэты целый год готовились к торжеству и сочиняли свои произведения, призванные увековечить в памяти спасителя.

Когда солнце окончательно скрывалось за горизонтом, а небо окрашивалось в нежные пурпурные оттенки, на площади загорались факелы. Музыка звучала громче и радостнее, наполняя всех счастьем. Экнорианцы кружились под нее до самого рассвета, танцевали, сбивая ноги в кровь. Сердца людей переполняла гордость и благодарность Энделлиону. Но никто не помнил обо всех последующих жертвах или не хотел допускать мыслей о том, что Сумеречная война длилась уже тысячу лет.

Сегодня праздник заканчивался раньше. К полуночи все должны были покинуть площадь, закрыть окна и двери и не открывать до первых солнечных лучей. Лишь королевская семья имела право лицезреть Верховного Жнеца. Охране предписывалось стоять лицом к стене и не издавать ни звука. Это время принадлежало сумеречному созданию.

Отец со старшим братом и матушкой отправились на площадь, чтобы возложить хризантемы к статуе, а я же предпочел избавиться от всех друзей и остаться в тронной зале. Сочувствующие взгляды и похлопывания по спине с фразами «держись, мы будем скучать» жутко утомляли, а к вечеру превратились в хождение по раскаленным углям на глазах у беснующейся толпы. Им никогда не понять моей боли.

Один раз сын разорившегося лорда заявил, что готов отдать себя жнецу, если все эти годы будет жить так же беспечно, как я. На моей памяти это была первая серьезная драка с разбитым носом и жуткими лиловыми синяками. Никто не ожидал, что второй принц, пренебрегающий уроками фехтования и военным делом, полезет с кулаками на сына лорда.

Развалившись в кресле, я предавался воспоминаниям и лениво ковырял вилкой кремовую лилию. Все мои дни рождения проходили одинаково тоскливо. Сегодня позволялось поздравлять и дарить подарки только Энделлиону. Обычно после обязательной церемонии возложения цветов Ами со своим братом Норманом вытаскивали меня из дворца на ночные гуляния, и мы кутили до утра. Бунтарский побег сложно было назвать празднованием, но настроение поневоле поднималось от заботы друзей. Поэтому вместо грусти мое лицо озаряла благодарная и искренняя улыбка.

Внезапно в голову пришла забавная мысль. Я взял кубок с вином и вылил его прямо на съедобный цветок. От вида белой лилии, которая размывалась под напором красной жидкости, болезненный смех вырвался сам собой. Вот сейчас мы идеально дополняли друг друга. Я набрал пальцем крем, смешанный с вином, и слизнул его.

– Фу, гадость.

– Видела бы тебя сейчас твоя мать, и ее сердце не выдержало бы такого непристойного поведения!

От строгого отцовского голоса я по привычке вскочил на ноги и поправил одежду. Все же вести себя нахально перед королем совсем не хотелось.

– Не беспокойся, сын, сегодня забудем о правилах. – Отец подошел к столу и сел напротив меня. – Думаю, слишком поздно спрашивать, что я могу для тебя сделать.

Я снова удобно устроился в кресле и усмехнулся.

– Не переживай, отец.

– Король Экнора вынужден принести такую жертву – оторвать от сердца собственного ребенка…

– Не желаю снова слушать подобные речи! – Я замахал руками. – Слова ничего не изменят, сожаления тоже. Меня родили с одной целью, и вот я здесь. Давай обойдемся без слезливых прощаний, отец. Мне сегодня хватило брата и Ами.

Впрочем, перед началом церемонии матушка удостоила меня лишь поцелуя в лоб без душевных излияний. Немного обидно, но между нами никогда не было теплых отношений. Возможно, так она хотела уберечь себя от лишних страданий и поэтому решила не сближаться со своим сыном настолько, чтобы сегодня убиваться.

– Как пожелаешь, сын.

Отец налил вино в два кубка и протянул один мне. Я взял его и, отсалютовав, залпом выпил напиток восемнадцатилетней выдержки. В Экноре существовал обычай: в год рождения принца лучшие виноделы королевства закатывали бочки с вином и хранили их в дворцовых погребах до достижения возраста духовной зрелости наследника[12]. У Эла напиток вышел чуть сладковатым, с легким цветочно-фруктовым послевкусием, а мое вино получилось водянистым, утратив благородные терпкие нотки. Даже оно меня сегодня подвело.

Отец слегка поморщился и пробормотал:

– Дождливый выдался тот год.

Он бросил взгляд на мой кубок, и я молча кивнул – не пропадать же вину. Через какое-то время, пока мы напивались в гнетущей тишине, появился брат. Эл выглядел в точности как подобает наследнику престола. Ни одна прядь волос не выбилась из его прически, ни одной складочки на одежде. Мое же церемониальное одеяние было измято так, как будто его кинули в реку, достали, хорошенько отжали, высушили и прямо так и надели.

Эл шумно выдвинул стул, скребя ножками по полу, и, сев рядом, плеснул себе вина. Обычно он сначала крутил кубок в руках, принюхивался, иногда проверяя цвет напитка на свет, и только потом делал маленький глоток, смакуя вкус на языке. Сейчас же брат осушил кубок одним глотком, а потом вытер рукавом губы, оставляя на белоснежной ткани красные разводы, и налил себе еще.

– Сегодня словно не мой день рождения, а похороны. Мне нужен резной одноместный гроб под цвет глаз. – Я второй раз за день попытался пошутить, но никто не оценил моего остроумия, а две пары глаз пригвоздили убийственным взглядом к мягкому сиденью.

Угнетающую тишину прервал далекий вой собаки. Вскоре к ней присоединились остальные, и ночь огласили протяжные жалобные звуки. Я заметил, как у Эла дернулся кадык, а отец встал, опершись на столешницу, и сказал:

– Пора.

> Знамение первое.

> Да не стихнет вой в округе, пока не уйдет носитель смерти с земли плодородной.

Совсем не вовремя вспомнились знаки приближения жнеца – один из немногих документов, что сохранились в королевских архивах. Поскольку Экнориан считался миром Великого Духа Земли, он отвергал сумеречных созданий по-своему: трава под их ногами желтела и высыхала, животные в страхе разбегались, а солнце скрывалось за тучами, словно цветущая природа не могла вынести сосущего мрака. Конечно же, никто не мог проверить, все ли написанное – правда.

– Шкатулка у тебя? – Отец посмотрел на брата, и тот достал из-под плаща продолговатый сверток из бархатной ткани.

– Я сходил за ней, как ты и велел, отец.

От сильного порыва ветра разноцветный витраж в окне задребезжал, грозя разбиться. Символично, что на нем был изображен Энделлион и нечеткая фигура в плаще, считающаяся жнецом.

> Знамение второе.

> И спутник его – ветер, способный осушить не только колодцы от воды, но и саму жизнь.

Я сглотнул: легкое опьянение быстро ушло и сменилось пробирающим до костей ужасом. Не зря жителям запрещалось покидать свои дома до самого рассвета. В древних свитках писалось, что даже одного взгляда на жнеца хватало, чтобы лишиться рассудка, и только те, в чьих венах текла кровь Энделлиона, могли избежать этой участи.

Ветер стих, но теперь послышался отчетливый противный скрежет, как от скверно смазанного колеса.

> Знамение третье.

> Доспехи его проржавели от пролитой крови демонов, и скрип их разносится по округе, знаменуя приближение жнеца.

Уж лучше бы я вспомнил стихи, чем жуткие строчки из вестника конца жизни одного неудачника-принца. Можно назвать целую книгу «Вестник Экнориана» и описать там все мое недолгое и бесполезное существование, закончив фразой: «Он умер от страха, так и не успев спасти свой мир».

Втроем мы вышли из тронной залы в длинный коридор. По обеим сторонам тянулись массивные колонны с изысканной резьбой, а в нишах прятались портреты и пейзажи. По краям картин свисал тяжелый бархат, подхваченный толстыми шнурами с кистями. Днем в глазах рябило от роскоши и величия, ночью же коридор превращался в жуткую дорогу, не сулящую счастливого конца.

От ветра часть свечей в люстрах и настенных канделябрах погасла, оставляя нас в призрачном полумраке. Стражники стояли лицом к стене на положенных местах. На каждом был шлем с опущенным забралом.

– Нужно встретить нашего гостя, – хрипло сказал отец.

По его чуть дрогнувшему голосу стало ясно, что ему тоже не по себе. Брат пытался выглядеть собранным, но его нервно подрагивающая рука выдавала волнение. Жнеца давно не считали спасителем в Экноре – его боялись, им пугали непослушных детей, позабыв истинное предназначение. Люди за тысячу лет стали сомневаться в существовании войны с демонами, принимая ее за красивые легенды. Но сумеречное создание исправно приходило каждые сто лет за своей жертвой, напоминая о жестокой реальности.

Мы неспешно двинулись через коридор к выходу из дворца. Стекла продолжали мелодично позвякивать. Вот-вот разлетятся вдребезги, обдав нас дождем из осколков.

В этот же момент входные двери открылись сами собой, и ветер, ворвавшись внутрь, погасил оставшиеся свечи. На короткое время коридор погрузился в непроглядную тьму, пока из-за туч не показалась яркая луна. Ее свет прорывался сквозь витражи и рассеивался разноцветными лучами, окрашивая пол и стены причудливыми узорами сражений. Коридор превратился в сказку, которой суждено было стать зловещей, ведь создание, стоявшее на пороге дворца, нещадно пожирало все цвета, сочась демонической тьмой.


Он казался огромным и несокрушимым, подобно айсбергу, о который разбиваются волны. Мощные доспехи полностью покрывали его тело. Они выглядели так, будто их выковал сам кузнец Тьмы: словно ночное небо, поглотившее мириады звезд. Забрало странного жуткого шлема с короткими шипами закрывало лицо. Создавалось ощущение, что просунь туда палец – и тьма безвозвратно засосет тебя в бездонные глубины.

– Девятый лунный месяц, сто лет, договор. – Низкий голос отдавался в ушах и мелкими мурашками опускался на кожу. – Я пришел забрать предназначенное мне.

Я шумно сглотнул, не смея отвести взгляда от Верховного Жнеца. Его пугающий вид отталкивал и завораживал одновременно. За манящим голосом хотелось следовать, забыв обо всем, отречься от семьи и просто слушать, как тихую мелодию флейты, заводящую тебя в глубокие топи. Неосознанно я сделал шаг вперед и вряд ли остановился бы, если б не брат, дернувший меня за рукав.

Отец снял с шеи тонкую цепочку с небольшим ключом и открыл им ту самую шкатулку. Внутри не было ни бархатной подушечки, ни каких-либо украшений – только древний на вид свиток.

– Экнорианцы соблюдают условия договора, Верховный Жнец, и отдают тебе юношу, в котором течет кровь короля Энделлиона. Бреанейн – ребенок, обещанный жнецам.

Он достал свиток и, сняв с него сургучную печать, развернул.

– Скрепим договор кровью.

На миг мне привиделось, что плечи жнеца приподнялись и опустились, как при тяжелом вздохе. Скрежеща доспехами, он легко, несмотря на свои внушительные размеры, подошел к отцу и протянул руку. Король достал из той же шкатулки небольшой кинжал – оказывается, он лежал под свитком – и передал его жнецу. Я по-прежнему не мог оторвать глаз от сумеречного создания и наблюдал за каждым движением. Почему-то мне казалось, что он должен двигаться резко и грубо, но, на удивление, жнецу была присуща плавность и изящество, словно не кинжал держали его пальцы, но флейту.

Жнец провел лезвием по руке там, где перчатки переходили в наручи и небольшой участок кожи оставался открытым. Сжав пальцы в кулак, он капнул на свиток своей крови. Тот, как живой, впитал в себя всю ее без остатка. Жнец ловко ухватил меня за руку и проделал то же самое. От неожиданности я успел только позорно пискнуть. Холодный металл больно обжег запястье, и вот на свиток уже пролилась моя кровь. Старый пергамент приглушенно засветился, и на нем проявились неизвестные символы, из которых сложился знак, напоминающий соединение печатей трех миров. Мне доводилось их видеть на рисунках в древних книгах, когда я искал способ обхитрить договор.

Печати представляли собой символы трех миров. Подобие крыльев, устремленных ввысь, – мир небожителей, Тинсингуо. Круг с острием, уходящим вниз, – мир людей, Экнориан. Клинок с каплей в основании, похожей на стекающую кровь, – мир демонов, Хэйдерес. Сейчас они объединились в одну замысловатую печать.

В дневнике одного старца, который покинул Экнориан, оставив после себя лишь записи, говорилось о единении трех миров. Тысячи лет назад благодаря союзу великих правителей появился Лимбус. В дневнике он описывался как огромный процветающий город с порталами, ведущими в три мира. В нем бок о бок жили люди, демоны и небожители.

Я посчитал все это стариковским бредом. Такое даже в сказке вообразить было сложно: чтобы гордые небожители снизошли до людей, а демоны не пытались нас сожрать. Но каждый раз я возвращался к этим строкам, перечитывая их вновь и вновь, грезя о чудесном месте, пока одержимость не довела меня до бреда. Я грезил Лимбусом наяву и во сне, считая его решением всех проблем, пока не понял, что эти записи – лишь пустые слова обезумевшего старика.

А теперь печать, угасающая на моих глазах, служила подтверждением правдивости того дневника. Так много вопросов жужжащим роем пронеслось в моей голове!

– Договор продлен.

Жнец положил кинжал в шкатулку и, больше не говоря ни слова, направился к дверям.

Я растерянно замер, ничего не понимая и боясь пошевелиться. На запястье щипал порез, а кровь впиталась в манжету рубашки. Возле дверей жнец остановился.

– Я не стану ждать тебя тысячу лет, принц Бреанейн.

От моего имени, произнесенного его низким голосом, по телу пробежала ледяная дрожь. Нестерпимо захотелось снова стать ребенком, чтобы топать ногами, как в первый раз, когда я узнал, для чего был рожден, и кричать: «Не хочу! Не буду! Не заставите!» Но выбора не оставалось: принц Бреанейн больше не принадлежал ни королевству, ни себе. Теперь моя жизнь находилась в руках сумеречного создания, и он вел меня на погибель этим голосом, лишающим желания сопротивляться. Так вот почему людям запрещалось выходить из своих домов до рассвета: они были обречены последовать за ним и умереть.

Я не стал смотреть на отца и брата, боясь увидеть жалость на их лицах, и даже слов прощальных не произнес. Не оглядываясь, шаг за шагом я пошел вперед, в новую и, возможно, очень короткую жизнь.

Второй принц Экнора умер, а юноша Нейн стал подношением для слуги Тьмы.

### Часть 4


Ветер не стихал, и я поплотнее запахнул полы плаща. Стоило одеться еще теплее для такой скверной погоды, но, пока меня согревало вино, правильных мыслей не возникало. Мы шли по пустой площади, усеянной белыми лепестками. Ночью они выглядели как нечто таинственное, прибывшее из другого мира. Особенно когда на них падал лунный свет.

Жнец шел, не оглядываясь на меня, как будто был уверен, что жертва никуда не убежит. Я опустил взгляд и с удивлением заметил, что, несмотря на громоздкие доспехи, определенно весящие немало, он ступал осторожно и каким-то чудом не помял ни одного лепестка.

Мы подошли к статуе, и внезапно жнец остановился, подняв голову к небу, словно хотел увидеть звезды, спрятавшиеся за тучи. Но мне показалось, что его взгляд был направлен на лицо Энделлиона. Жнец поднял один из уцелевших цветков и, с легкостью запрыгнув на постамент, положил хризантему к ногам статуи.

– К ногам немого короля.

Мне даже послышалось, что он произнес эти строчки вместе со мной. Порыв ветра взметнул полы плаща, и на мгновение алый цвет закрыл собой белые цветы. Так вот как это выглядело тысячу лет назад: кровь, пролитая на земли Экнора. Битва под Кровавым Дождем.

Жнец спрыгнул с постамента, гремя доспехами, и двинулся вперед, минуя пустые лавки и столы с забытой едой. Больше мы не останавливались, пока не покинули стен города через боковые ворота. Скрип опускаемой решетки за спиной оповестил о том, что дороги назад нет. Я покрутил головой в поисках лошадей, но их нигде не наблюдалось, а впереди нас ждал только крутой обрыв. Мне уже порядком надоела неизвестность и гнетущая тишина. Страх, опутавший тело липкой паутиной так, что было трудно дышать, прошел, оставляя прежнее раздражение ко всему происходящему.

– Господин Верховный Жнец, не знаю, как вас зовут…

– Шеол.

Я замер с приоткрытым ртом, не сумев сдержать удивления. Вот так просто, без пыток и упрашиваний, можно узнать его имя? Разве жнецам не полагается быть более таинственными и мрачными? Нервный смешок сорвался с губ.

– Шеол, замечательно, а я…

– Бреанейн, второй принц Экнора. Знаю.

Видимо, сумеречных созданий не учили хорошим манерам: не перебивать, когда другие говорят.

– Нейн, меня зовут Нейн. Не стоит называть меня полным именем, оно оста…

– Не имеет значения.

Да что с ним не так? Если мое имя не имеет значения, зачем тогда он назвал свое? Раздражение и холод все больше брали верх над голосом разума, так и хотелось подойти и треснуть жнеца чем-нибудь тяжелым по голове. «Книгами, к примеру», – усмехнулся я про себя, ведь мастерство владения мечом обошло меня стороной.

– А что, по-вашему, имеет значение, господин Шеол?

Он опустил голову, чуть скрипнув шлемом, как будто задумался или подбирал ответ.

– Покинуть земли Экнориана до рассвета.

Какой же неразговорчивый жнец попался! Они всегда такие или мне сегодня повезло больше остальных? Язвительность помогала не утратить рассудок и не дрожать от ужаса.

– Ты знаешь, что бурчишь вслух?

Я удивленно прижал ладонь ко рту, но быстро понял, что надо мной нагло пошутили.

– У тебя очень говорящее лицо, принц Бреанейн.

Он еще и на «ты» ко мне обращается, великолепно! Совсем не важно, что чуть ранее я сам велел называть меня Нейн. Шеол этим правом не воспользовался, а значит, его можно было справедливо попрекнуть.

– А жнецов не учат уважению по отношению к особам королевской крови? – Я вздернул подбородок и ткнул пальцем в его сторону. – Я к вам обращаюсь в соответствии с этикетом, и вы в ответ могли бы проявить почтение и обращаться ко мне «ваше высочество», раз ранее так нагло пренебрегли возможностью называть меня по имени.

– Я вижу, тебе совсем не страшно, принц Бреанейн, – с нажимом на слове «тебе» произнес жнец.

Да что же это такое? Почему все свелось к склокам, будто у детей, которые делят любимую ложку или спорят, чей отец имеет больше влияния в королевстве?

Зато благодаря нашему обмену любезностями страх действительно ушел.

– Как и куда мы направляемся, господин Верховный Жнец Шеол? – Я упрямо решил подыграть ему в манере общения, но по-своему.

– В запредельные земли, принц Бреанейн. К остальным жнецам.

Он стянул перчатку и запустил руку под нагрудник, что-то там выискивая. На удивление, пальцы у него были тонкие и изящные, как у музыканта или художника. Сложно представить, что он мог держать ими тяжелое оружие, притом что они явно не соответствовали размерам его доспеха.

Шеол вытащил круглый предмет и, поднеся его к забралу, прошептал несколько слов. Язык был мне незнаком, но звучал красиво и даже мелодично, словно журчание ручья в знойный день. Воздух над обрывом заколебался и покрылся рябью. Шеол провел по нему ребром ладони, будто разрезая мечом, и, убрав в доспехи круглую штуку, протянул мне руку. Вопреки ожиданиям, его пальцы оказались теплыми, а кожа мягкой, без мозолей от меча. Он сильнее сжал мою ладонь и потянул за собой. Я хотел заголосить, что слишком жестоко убивать меня, сбросив с такой высоты в море, но падения за шагом не последовало. Тело увязло в странной жиже сродни болотной. Она обхватила меня со всех сторон и сдавила, выбивая воздух из легких, но вскоре все прекратилось, и способность дышать вернулась.

# Примечания

1

Лимбус – точка соединения трех миров. Образовано от лат.limbus («рубеж», «край», «предел») – термин, использовавшийся в средневековом католическом богословии и обозначавший состояние или место пребывания не попавших в рай душ, не являющееся адом или чистилищем. Согласно представлениям о лимбе, в нем пребывают души тех, кто не заслужил ада и вечных мук, но не может попасть в рай по не зависящим от него причинам.

2

Экнориан – мир людей; назван в честь первых людей, ступивших на землю, – Экнора и Нориана.

3

Великий Дух Земли – в мире Экнориана представляет собой верховное божество для людей, которого они никогда не видели. Некоторые считают, что Великий Дух Земли (Бог) пришел из мира небожителей и отдал свою силу, чтобы создать мир людей.

4

Хэйдерес (от греч. Haidēs – «подземное царство», ивр. «глубины земли») – мир демонов.

5

Семь Смертных Грехов – во вселенной «Лимбуса» понятие о грехах образовалось из-за демонов, которые использовали человеческие слабости, чтобы развратить их души. Самые искусные получили титулы Семи Смертных Грехов.

6

Тинсингуо (金星国– «страна Золотой Звезды». Тинсин (金星 (jīnxīng) – «золотая звезда») и гуо (国 (guó) – «страна»)) – мир небожителей.

7

Юньхай (云海 (yúnhǎi) – «море облаков») – верхний мир Тинсингуо.

8

Фэнчжихай (风之海 (fēng zhī hǎi) – «море ветров») – нижний мир Тинсингуо.

9

Девятый лунный месяц (菊月 (júyuè)) – 23 сентября – 23 октября. Месяц хризантемы.

10

Хризантема – цветы, символизирующие осень и девятый лунный месяц. Благодаря своим целебным свойствам хризантема является символом долголетия. Люди даже пили хризантемовое вино на девятый день девятого лунного месяца, чтобы продлить свою жизнь. Из-за всего этого цветок часто носили на похоронах.

11

Лилия – считается, что цветок поможет появлению в семье сыновей, их дарят женщинам на свадьбу или в дни рождения. Королеву Экнора одаривали лилиями, веря, что на свет появится второй мальчик, который станет жертвой для Верховного Жнеца, и защита Экнориана продлится еще на сто лет. Для принца Бреанейна цветок был символом его всеми желанной смерти ради мира.

12

Возраст духовной зрелости – в Экноре по мере взросления существовало распределение духовного становления. Первая ступень (7 лет) – возраст духовного познания. Вторая ступень (14 лет) – возраст духовного расцвета. Третья ступень (18 лет) – возраст духовной зрелости. Считалось, что к восемнадцати годам юноши должны получить все необходимые знания и умения, которые способствуют укреплению духа.